Исправленному верить (сборник)

Бывает – явь страшнее сна,

Когда неважны цель и средства.

Но даже лучшие из нас

Заранее не могут знать,

Что нам достанется в наследство.

В ловушке светских паутин,

Как избавленью, рад Иуде.

Сдают империи в утиль,

Стремясь все бросить и уйти.

Пусть как сложилось, так и будет.

И что рискуй, что не рискуй,

Ведь кровь невинных – не водица…

Но с каждым днем сильней искус

Приставить пистолет к виску

И, наконец, освободиться.

Власть, словно черная вдова,

Сожрет того, с чьих рук кормилась.

Долги придется отдавать,

Но иногда заводит в ад

Желание добра и мира.

Осталась позади черта,

И смолкли звуки литургии.

К чему впустую причитать?

По непогашенным счетам

С лихвой расплатятся другие.

Когда в разгаре мор и глад,

Равны и нищий, и вельможа.

Несокрушимых нет преград —

Судьбу нельзя переиграть,

Но изменить ее возможно.

Поставить судно на прикол,

Дождавшись встречи с антиподом,

Кинжалы спрятать или «кольт»…

Признать: неправ был – нелегко,

Не признавать, по сути, подло.

И пусть там воют в унисон,

Что не искупится провинность,

Пункт новый в договор внесен.

Читай:

Исправить можно все,

И только смерть неисправима.

Татьяна Юрьевская

«Более соответствует свободе…»

«Это хуже, чем преступление, это – ошибка!» – возмутился один из наполеоновских министров. Кто именно – неизвестно, и сторонники каждой версии могут уличать друг друга в этой самой ошибке: Фуше! Нет, Талейран! Вы ошибаетесь! Нет, позвольте, это как раз вы ошибаетесь…

Впрочем, автор сего афоризма, какую бы фамилию он ни носил, духом своего высказывания не противоречит самому Наполеону. По записи адъютанта императора, тот, прочитав приписанные ему слова «Я не совершал преступлений», воскликнул: «Я совершал нечто худшее – я совершал ошибки!» – возможно, вторя Сенеке, сказавшему: «Тяжелая ошибка часто приобретает значение преступления».

Сколько великих умов, сколько афоризмов! Трудно найти мыслителя, ученого, полководца или писателя, который ни разу в жизни не сказал хоть пары фраз на эту вечную тему. Что же делать человеку, который, кажется, допустил промах? Послушать Александра Васильевича Суворова: «Нет стыда признаться человеку в своей ошибке»? Несомненно! Вооружиться советом Марка Аврелия: «Помни, что изменить свое мнение и следовать тому, что исправляет ошибку, более соответствует свободе, чем настойчивость в своей ошибке». И быстренько приняться за работу над ошибками, пока не попался на глаза вредному Аристотелю: «Каждому человеку свойственно ошибаться, но никому, кроме глупца, несвойственно упорствовать в ошибке».

Хорошо звучит и спорить не с чем, не правда ли? А если цена ошибки – человеческая жизнь? А если не одна? Как бы ни хотелось, чтоб подобное не случалось, полностью избежать промашек еще никому не удавалось. Так, может быть, и не стоит слишком уж акцентировать столь неприятные моменты? В конце концов, есть такая вещь, как «допустимая погрешность», они даже нормированы: на линейку такой-то длины столько-то миллиметров ошибки – норма. И какова же эта норма не в миллиметрах, а в людях? В пациентах на одного врача, в подсудимых на одного судью, в убитых и раненых на одного полководца?

Есть такая концепция – мол, лучше отпустить сто виновных, чем покарать одного невиновного. Звучит красиво, благородно, гуманно… пока остается теорией, ибо крайне сомнительно, что сотня отпущенных с миром преступников будет столь потрясена незаслуженной милостью, что незамедлительно встанет на праведный путь. Выходит, чтобы избежать своей ошибки, можно платить чужим благополучием? Не прав ли тот, кто назовет подобные рассуждения чистоплюйством? А десять преступников отпустить можно? А одного? Где граница?

Но допустим, ошибка уже совершена. Невиновный казнен. Виновный тоже хоть и поздно, но найден, наказан, дело закрыто. А дальше? Человека не вернешь, так стоит ли подрывать престиж правосудия, признавая – запоздало – ошибку? Или пресловутый престиж сильней подорвет сама попытка сокрытия? Ведь как пришлось убедиться мальчику Дениске, «все тайное всегда становится явным». Другой вопрос – ну, допустим, признали ошибку, и что? Стало ли легче родным и близким ошибочно казненного? Видимо, стало: вернуть доброе имя, пусть и посмертно, уже половина дела, ну а со второй что делать? Какое дерево посадить, какой дом построить? А может, не строить и сажать, а рушить и рубить? Если на некогда отобранной земле успели посадить сады и построить города и живут там нынче люди, пальцем никого не тронувшие.

Ошибки в отношениях не столь заметны, хотя бывают не менее фатальными. С чего-то же начинаются всяческие вендетты. Кто знает, почему первый Капулетти сцепился с первым Монтекки? Может, причина была не важней той, из-за которой поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем? Иногда для того, чтобы признать свою неправоту, а не упираться, превращая ерунду в casus belli, требуется побольше мужества, чем для дуэли.

Не дать по морде подлецу, похвалить дурака, склочника, карьериста – пусть идет куда хочет, лишь бы спокойной жизни не мешал… Сколько их, посланных на повышение, сплавленных в соседние отделы с отличной характеристикой, направленных чрезвычайными и полномочными послами в банановые республики, превращаются в источники проблем, а то и бед. Кто-то же утверждал диссертацию профессора Выбегалло!

Нотариус может написать: «Исправленному верить», поставить подпись, приложить печать – и вот документ пригоден к использованию. Как говорится, «росчерком пера» исправлена описка, опечатка, мелкая ошибка. Удобно, если речь идет о доверенности или заявлении. А если речь идет о человеке? Верить ли ему? Верить ли ему безусловно или требовать доказательств искренности намерений, глубины раскаяния, полноты понимания?

С одной стороны, риск оттолкнуть недоверием, с другой – оказаться вновь обманутыми. Что лучше, да и есть ли тут какое-нибудь «лучше», ведь так поступишь – ошибка, этак поступишь – ошибка? В частной жизни можно посоветоваться с мудрым другом, положиться на внутренний голос, в конце концов, подбросить монетку…

А если речь идет не об отношениях с соседом или приятелем, а о судьбе страны и дате начала войны? Что актуальный «союзник» рано или поздно предаст, сомнению не подлежит. Каждый день отсрочки увеличивает шансы отразить удар. Каждый день на вес золота. Разведчики, аналитики, дипломаты, военные бьются над одним вопросом: КОГДА? Данные поступают, но они противоречивы, а любое, самое надежное, из глубин вражеского штаба, из мыслей вражеского военачальника добытое число может оказаться фальшивкой. Провокацией. Будущий враг тоже ведет свою игру, пытаясь обмануть, скрыть дату нападения, нанести внезапный эффективный удар. А еще он может колебаться, раз за разом меняя дату из-за неготовности, неуверенности, боязни ошибиться, в конце концов.

Сколько их, бед, порожденных как раз желанием избежать ошибки, а результатом становятся месяцы и годы тяжелейших кровопролитных боев, десятки, сотни тысяч погибших под нежданными бомбами. И тянется, тянется за подобными просчетами хвост «послезнания». Те, кто никогда не бывал в подобной шкуре, разбирают роковой прыжок Акелы по миллиметру и выносят обвинительный вердикт, полагая себя умней, дальновидней, одаренней и… совершая ошибку. Довольно-таки некрасивую, к слову сказать.

Бывают ошибки и совсем другого рода. Двадцать шесть лет назад случилась Чернобыльская авария. Пять лет понадобилось специалистам, чтобы назвать ее причины – ошибки проектировщиков, ошибки в конструкции, ошибки персонала, проводившего экспериментальное изменение режима работы. Любому нормальному человеку ясно, что подобные ошибки не совершаются ни нарочно, ни даже по халатности – только непреднамеренно. Но что сказать о тех, кто, дабы «избежать паники», скрывал от населения правду, среди прочего не отменив празднование Первомая?

Преступники? Карьеристы? Пресловутые беспощадные большевики, только и думающие о геноциде собственного народа? Но на той самой киевской демонстрации Первый секретарь ЦК КП Украины не только сам присутствовал, но и внуков привел! Жестокость? Безграмотность? Готовность выполнить приказ любой ценой? Теперь уже не понять, о какой цене шла речь, какой уровень информированности был у приказавших делать вид, что «все хорошо, прекрасная маркиза», и у тех, кто этот приказ выполнял. А вред здоровью множества людей нанесен, а репутация КПСС очередной, и как бы ни роковой, раз подпорчена.

11 марта 2011 года, Япония, Фукусима. Другой век, другой строй, другой менталитет, только вот «совершенно очевидно, – считает парламентская комиссия по расследованию, – что причиной аварии стало не стихийное бедствие как таковое, но ошибки, допущенные человеком». Увы, ни компания-оператор, ни государственные институты, призванные следить за деятельностью энергокомпаний в атомной области, не были готовы «к ущербу от землетрясения и цунами, к серьезной техногенной аварии, к необходимости обеспечить и гарантировать безопасность населения», а ведь АЭС «была в уязвимом положении и не было никаких гарантий, что она могла выдержать землетрясения и цунами».

Из-за ошибок в программировании теряются космические корабли и взрываются дорогостоящие ракеты. Сам по себе компьютер ошибаться не может, но трудами программиста и его можно «научить». Подавляющее большинство аварий случается не по злому умыслу, технологические камикадзе и вредители – редкость. Куда чаще беда приходит из-за разгильдяйства, самонадеянности, малых знаний и, как следствие, непросчитанных последствий. Ну ошибся человек, с кем не бывает! Недоработал, не рассчитал, проморгал, да просто покурить вышел, отвернулся…

Так и хочется развести руками и сказать: «Где люди, там и ошибки». «Ошибаться можно различно, верно поступать можно лишь одним путем, поэтому-то первое легко, а второе трудно; легко промахнуться, трудно попасть в цель» (Аристотель). Но и промахи имеют разные причины. В спешке, по невнимательности, по лени или от усталости, по недостатку опыта или избытку самоуверенности или просто потому, что нельзя было и предполагать ошибку – плывешь в Южную Америку, как умеешь, по компасу, а под компасом-то топор, и вот оказываешься в Африке. Как говорится, «приплыли»!

Описывая денежную реформу 1993 года, тогдашний премьер-министр РФ Черномырдин обогатил мировую библиотеку афоризмов бессмертным: «Хотели как лучше, а получилось, как всегда». Уже немногие могут вспомнить, в чем состояла та реформа, а фраза жива – и, наверное, будет жить вечно, ибо неистребима подобная ситуация. В 2000 году панамским ученым захотелось усовершенствовать программу для планирования радиационной терапии, и они нашли способ «обхитрить» ее. Обхитрили. В результате устройство выдавало двойную дозу радиации. Как минимум восемь человек погибли, а еще двадцать получили переоблучение. Вот уж эталонное «как всегда»!

«Я не хотел…», «Я думал…», «Я не думал…», «Я не посмотрел…», «Я посмотрел и…», «Мне казалось…», «Я был уверен…».

И пошла гулять карронада по палубе «Клеймора». А дальше? А дальше уже нужны герои. Слишком часто подвиг рождается из ошибки. Иногда ошибаются и исправляют одни и те же люди, иногда – другие, порой ошибавшихся и в глаза не видевшие. Мало того, ошибка может заявить о себе десять, сто, тысячу лет спустя.

Впрочем, случается, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Взять хотя бы историю знакомства героев всенародно любимой «Иронии судьбы, или С легким паром!». Нелепая, почти невероятная ошибка, совершенная, говоря языком протокола, «в состоянии алкогольного опьянения», оборачивается шансом встретить настоящую любовь. Судьба – дама с юмором. Вроде бы промахи могут стать буквально «золотыми» и лечь в основу многомиллионного состояния. И не в кино, и не в художественной литературе, а в самой что ни на есть реальности: как признается один из самых преуспевающих биржевых трейдеров Льюис Борселино, стартовый капитал он заработал по очень своевременной ошибке, о которой сам он так и говорит: «Эта ошибка стала огромной удачей». «Свой родимый покидая берег, капитан не ведал наперед, что богатство золотых Америк, направляясь в Индию, найдет…» Нашел. Позже умные географы ошибку обнаружили, найденные земли переименовали, только аборигены так и остались индейцами, а исконные американские птицы – индюками. Им, впрочем, все равно, забавно только, что с индюком связана еще одна поговорка о фатальной ошибке: «Индюк думал-думал, да в суп попал!»

Увы! На одну счастливую ошибку приходится – сколько? миллион? – множество роковых. Что делать, если вы плохо закрепили ту самую карронаду? Прятаться? Молиться? Останавливать и закреплять? А если из-за вашей, именно вашей ошибки корабль оказался там, куда его направил беглый преступник? Или, того веселее, вы так или иначе порвали с прежними заблуждениями, вернее, думали, что порвали, только ваш бывший приятель осуществил ваш замысел и поднял черный флаг?

Что делать правителю, который шел на все, чтобы не спровоцировать противника, а тот все равно напал? Ученым, изобретшим отличное лекарство, ставшее причиной рождения детей-инвалидов? Людям, чьи предки построили город на вулкане, а он возьми и проснись? Или освоили планету, не обратив внимания на какие-то «проплешины»? Или повернули реки? Истребили «вредных» воробьев? Запустили «полезных» жаб и кроликов? Загнали «нехороших» соседей в леса и болота? Втащили в город непонятный, напоминающий коня объект?

Что делать, встав не под то знамя или встав под то, но обнаружив, что ведущие колонну сворачивают к пропасти? Приняв венец или звание и поняв, что не тянешь… Или, не приняв, увидеть, что творят те, кто принял? Оттолкнуть приличного человека, протянуть руку мерзавцу, не поверить другу, закрыть глаза на сделанную другом пакость… Как часто это считают в порядке вещей, пока не аукнется. А бывает и так, что правильное в девяти случаях на десятом оборачивается ошибкой. Чудовищной или ерундовой? Это покажет время – но можно ли уповать лишь на него, на то, что «пронесет», «образуется», прилетит МЧС или вернутся боги?

Ошибки нужно исправлять – это аксиома. Желательно побыстрее, и желательно самим. Именно исправлять, а не переваливать на других, не делить на все человечество, не бежать из зоны поражения и уж точно не рушить одни памятники, чтобы тут же воздвигнуть другие, и не вышвыривать из могил кости собственных предков.

Сколько ни рыдай над сожженным домом, сколько ни проклинай хоть молнию и отсутствующий громоотвод, хоть неисправную электропроводку, хоть собственную сигарету, табачную фабрику и Колумба, кирпичи на пепелище сами друг к другу не поползут. Нужны руки, ум, характер и желание исправить.

Нелегкая тема – и бесконечная. Жизнь идет, и люди ошибаются. Нельзя объять необъятное, но можно задуматься о конкретных ошибках на конкретных примерах. Ведь там, где нет общего решения, должны быть частные. Им и посвящен очередной, уже четвертый, сборник, подготовленный издательством ЭКСМО по итогам постоянного литературного конкурса «Наше дело правое». Правы те, кто здесь и сейчас закрывает собой пробоину, а уж по чьей вине хлещет вода, разберутся потом. Если заткнут, если выживут.

Без колебания входит в чумной дом благородная Валерия Минора, государственный врач в ранге прима, заведующая временным полевым госпиталем V Легиона («Vita» Анастасии Парфеновой). Ей, прозванной «Вита» – Жизнь, – предстоит распутать клубок чудовищных промахов: магических, политических, военных, но врач думает, что имеет дело всего лишь с заразой. Как же она ошибается! А вот коллега Валерии («Дуракам везет!») усомнился в себе, в своем открытии и позорно бежал в глушь, где и сидел, пока его не извлек оттуда сын загубленной пациентки. Чтобы спасти умирающую сейчас, чтобы вернуть людям найденное и тут же отринутое средство от смертельной болезни. Медики, как никто, знают цену жизни, но как спасать, когда магия, тысячелетиями питавшая медицину, неудержимо иссякает? («Прикладная некромантия») Нужна замена – действенная, срочная, и тут уже не до принципов, тут вступишь в союз с тем, что почиталось страшнейшим из зол, а оказалось злом меньшим, да и злом ли?

Болеют не только люди, но и державы, только кто будет лечить болезнь – власти или революционеры? Ясно одно: само не рассосется, и вот уже стоят на главной площади мятежные полки, а против них их же товарищи, верные новому василевсу, пока еще верные… Кто перетянет чашу весов? Какой ценой? («Сентябрьское пламя» Ника Перумова) И насколько же легче вызвать огонь на себя, прикрыть собой, чем бить по своим. Вторых помнят, то проклиная, то превознося, первых же… Порой забывают. Одни от недостатка информации, другие – из политических соображений («Верный»). Не всякий подвиг одинаково полезен для актуального агитпропа, особенно если герой – чужак, но находятся те, кто помнит, воздает должное, исправляет давнюю несправедливость и вместе с ней что-то очень-очень важное в дне сегодняшнем.

Каждый герой где-то родился, где-то рос, обретал себя, понимая, что не мир ему должен по факту жизни, это он должен закрыть собой тех, кто слабее. Наделенную особым даром крестьянскую девочку забирают от родителей, чтобы вырастить из нее офицера космического флота («Возращение Евдокии Горбуновой»). Уже взрослой она возвращается в свою деревню и понимает, что дома-то у нее и нет. Для родителей она теперь барышня, «ее благородие», даже письма ее зачитывают на площади во избежание крамолы. Неудивительно, что девушка в шоке бежит, но ее хватает на то, чтобы понять: никто не виноват, так вышло, ее же долг защищать в том числе и этих людей, а письма… Что ж, местная учительница говорит, что детишки, слушая их, становятся грамотнее. И Евдокия пишет, пока не начинается война, к которой ее и готовили.

Героям истории о том, «Как подполковник Каддз собирался расстрелять капрала Че Гевару», достались другая эпоха и другая война, вернее, конфликт. С космическими пиратами доблестные космогвардейцы справились бы, шаля, но судьба послала им начальничка. Эта-то ходячая ошибка с амбициями и стала основной проблемой, пока лишь для одной бригады, но подполковник Каддз останавливаться на этом не собирался. Такие сами не останавливаются, и таких, увы, хватает в любой армии любой эпохи, но это еще не самое страшное. Куда хуже, когда общество ополчается на собственных защитников.

«Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую», да и то если вражеское руководство не решит, что зачистка захваченной территории предпочтительней. И хватаются за голову в час Х пацифисты, почитатели «культурных наций» и прагматики, сэкономившие на демилитаризации миллиард и теряющие всё и жизнь. Разве что помешают те самые недобитые общими усилиями государства и общества вояки («Там, где мы нужны»).

Странные эти люди, оказывающиеся там, где нужно, когда горит, и не способные отстоять своих прав. Да что там права, они позаботиться о себе порой и то не в состоянии («Старик»). И соседи не так уж и виноваты, ведь они не представляют, кто живет… жил рядом, и при этом виноваты, потому что о подвигах можно не знать, но человечность еще никто не отменял.

Не отменял, говорите? А как же брошенные струсившим персоналом старики («Дежурные по планете» Алены Дашук)? Молодые и здоровые хотят жить, а пенсионерам, большинство из которых тихо и счастливо угасает, и так осталось немного, только старики начинают бороться; не все, конечно, но начинают. За совсем беспомощных соседей, за свое право чувствовать себя людьми, за удравших, ведь именно списанные в утиль, но не сдавшиеся находят средство против общей беды.

«Дежурные по планете» – один из последних рассказов Алены Дашук, талантливого, светлого, доброго человека. Алена ушла от нас прошлой осенью, остались рассказы и повести, осталась память, остался вот этот ее посыл – бороться до конца и верить если не в свою победу, то в тех, кто остается. Стать «дежурным по планете» может любой. Если не сломается, если захочет.

Можно уступить достойному свою жизнь, свое дело, свою любовь («Погружение в небо»), можно волевым решением прекратить почти начавшуюся войну («Голова над холмами»), а можно… всего лишь попытаться спасти диковинных зверей («Видели ли вы пятнистого клювокрыла»?). Ну что значат какие-то страшилы в сравнении с мировой революцией?! Смех один! Однако попер же молодой олигарх ради тварей против своих, и теперь люмпенскому комиссару надо решать, что со всем этим хозяйством делать. Комиссар – он такой, он разберется и не заметит, что одного зверя он все-таки убил. В себе. Человеком выйдет из этой передряги товарищ Булкин и сына таким же вырастит.

Ненависть убить вообще непросто, а порой без ненависти не выжить и не победить. Ненависть к вторгшемуся врагу священна, пока человек остается человеком; ненависть эгоистичная, замешанная на зависти, ревности, амбициях разрушает, как и ненависть «по разнарядке». Не понять, кто был изначально прав в конфликте Федерации и Империи и был ли («От перемены мест слагаемых»), но пока армии дерутся, в тылах лепят образ кровожадного врага. Если же реальность вступает в противоречие с идеологией, то тем хуже для реальности, на покраску которой в нужный цвет брошены не только журналисты, но и педагоги. Это с одной стороны, а с другой – всего лишь кукла и две девочки из двух воюющих держав. Ну и военные, которым вроде бы положено ненавидеть.

О генах федератов и имперцев мы не знаем ничего, но в другой далекой-далекой галактике в генах людей обнаружили огрские маркеры («Ogres Robustus»). Забавный такой фактик, на полчасика поболтать в Сети, пожалуй, хватит, только, не перешагни в незапамятные времена один-единственный огр через ненависть, болтать бы было некому.

Людям цивилизованным отказаться от ненависти не проще, чем диким ограм, но случается и такое. Александр Сергеевич расстался со своим Германном в сумасшедшем доме, где охотник за выигрышем в беспамятстве твердил: «Тройка, семерка, туз». Чтобы подхватить историю у «нашего всего», нужно быть очень смелым человеком, но Платон Сурин вернул пушкинскому герою свободу («Трефовый валет»). Одержимый местью Германн взялся за тех, кого винил в своем фиаско, и… на сей раз пиковая дама осталась ни с чем.

Отступила ненависть и перед котятами, чьим отцом был страшный красноглазый монстр («Котиша»). Страх, впрочем, жил лишь в душах на него смотрящих, а сам то ли зверь, то ли демон нападал лишь по необходимости, а потом и вовсе ушел. Устал, наверное, от людского непонимания и агрессии, уж слишком распространена ERROR: hatred. Именно ее и взялся исправлять заведшийся в компьютерных сетях юный Кракен («ERROR: hatred»). Ну не нравится ему, доброму, веселому, привязчивому, когда потенциальные друзья норовят сделать друг другу больно. Зато некоей утонченной, пришедшей из прошлого особе («Злое серебро») чужая жадность и порожденные ей ссоры – прямо-таки малина. Не первый век загадочная аристократка сбивает нестойких духом с пути истинного, но сколь веревочке ни виться… Нарываются и грабители, залезшие к одинокому пенсионеру («Дождешься!»). Бывший участник вьетнамской войны оказывается отнюдь не беззащитен, хотя, спасая жителей горящей деревушки, он меньше всего думал об обретении всесильной покровительницы.

Помогают своим и наши города, не все, конечно, а достигшие почтенного 427-летнего возраста («Потеряшка»). Симпатичные урбаниды-потеряшки исправляют мелкие наши промахи, пока те не обернулись где несчастьем, где невстречей со счастьем. Кто-то, забыв дома нитроглицерин, находит спасительное лекарство, кто-то – ручку, чтобы записать судьбоносный адрес, кто-то – деньги, кто-то – яркий осенний лист…

А вот Петербург до урбанид пока не дожил, в нем обитают иные силы («Белые ночи Гекаты» Веры Камши). Оказавший услугу незнакомой девушке историк и помыслить не мог, что столкнется с чередой на первый взгляд ничем не связанных смертей, найдет ответ в собственной диссертации и сквозь один город увидит три. Страшно играть с богами и лицами, к ним приравненными, еще страшнее, когда твою собственную, неповторимую жизнь живешь не ты, а тот, кто тебе ее дал. И не столь уж и важно, боги это или родные, ведь тебя, по сути, и нет, есть подсадная утка, магнит, притягивающий беды к другим. Порвать порочный круг непросто, разве что придет помощь… Те, кого мы знаем как древнеиндийских богов, решили дать человечеству еще один шанс («Батарейка Сурьи»). Если люди – не абстрактные, безликие, а конкретные изобретатели – откажутся от дела всей своей жизни. Не просто так, разумеется, а увидев будущее, к которому приведут их открытия. Не сейчас, через несколько поколений.

А вот до аналитика Андрея Кернёва дотянулось не будущее, но прошлое («Идущие обратно» Владимира Свержина). Потомок наполеоновского адъютанта, хоть и гражданин РФ, встретил в Интернете… дух Наполеона и загорелся идеей вернуть императора в реальный мир. Интересно же, и потом, хуже точно не будет! Разумеется, в проект вступили самые разные силы с самыми разными целями. Сам Бонапарт собирался исправить то, что полагал ошибками, Дьявол при сем присутствовал, большой Босс и боссы поменьше играли свою игру, а ФСБ… Будем исходить из того, что ФСБ действует исключительно к пользе Отечества и при этом не ошибается, хотя Наполеон и в XXI веке Наполеон, и ухо с ним надо держать востро.

Вот кот-телепат из Зоны («Ёлки зеленые!»), тот точно не навредит. Скольких забравшихся куда не надо двуногих балбесов он выручил, он и сам не помнит, а вот то, что хотелось бы забыть, так и стоит перед глазами, то ли звериными, то ли человеческими. Странная семейка из странного, но очень симпатичного мира («Сумангат», или Портрет неизвестной») тоже спешит на помощь заблудшим в зоне поражения, только поражены спасаемые любовью и ведут себя, прямо скажем, по-дурацки. Психолога бы им! Хороший психолог никому не помешает. Будь ты хоть темный властелин, хоть дракон, хоть сам Дарт Вейдер, нет-нет да и взвоешь от тоски («Психолог для Темного Мира»), и вот тут-то тебе и покажут картинки и спросят, что есть любовь. И задумаются великие и ужасные, и поймут, что жили как-то не так и нужно что-то менять, причем немедленно.

«Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает», – гласит народная мудрость. «Кто на многое отваживается, тот неизбежно во многом и ошибается», – предупреждает Менандр, а Гёте иронизирует: «Есть люди, которые никогда не заблуждаются, потому что никогда не задаются никакими разумными мыслями». Мудрая Агата Кристи высказывается еще более радикально: «В жизни каждый должен совершать свои собственные ошибки». Что тут можно добавить? Разве что перефразировать любимый тост подводников: «Пусть количество погружений равняется количеству всплытий. Пусть число ошибок равняется числу исправлений». Не может такого быть? Само собой, не может. А если… попробовать? Только начинать надо с себя.

Vita[1]

Горел огонь. Кипело масло.

Еще не замер крик в палатке.

В рассветном небе звезды гасли.

Последний шов – и отдых краткий.

Вчера победу протрубили,

А здесь война еще в разгаре.

Те, кто недавно победили,

Не сразу разберут в угаре:

Кто – не жилец, а кто – калека.

На звезды щурясь близоруко,

Сидел армейский старый лекарь,

С колен устало свесив руки.

Данила Филимонов

Анастасия Парфенова

Vita

I

Над дверью повесили шарф желтого шелка. Рядом поставили ветви кипариса, дерева мертвых. А еще чья-то угасающая магия начертила в воздухе знак. Литеры дрожали и расплывались, словно сотрясаемые лихорадкой. Но все же упрямо теснились друг к другу, складывались в обреченное:

«Чума над домом этим».

Вита приказала:

– Вскрывайте!

Проверила, плотно ли маска прилегает к ее лицу.

Удар ручного тарана вышиб дверь вместе с едва теплющимся защитным барьером. Изнутри дохнуло гнилью, болью и чем-то кисловато-сладким. Легионеры в пропитанных соком кау хламидах проворно подались назад, отступая за очерченную магией линию. Вита осторожно переступила через остатки двери и шагнула в проем.

В доме было темно, очень душно – кто-то явно пытался поставить воздушную изоляцию. Скорее усердно, нежели успешно, но попытка налицо. Пахло… пахло терпимо. Учитывая температуру, процесс разложения шел не так давно. И еще пару суток назад кто-то пытался поддерживать здесь порядок. Отсутствие гниющего мусора, чистые амфоры, полы и мебель обработаны раствором аленды. Здесь сражались до самого конца.

Вита поудобнее перехватила рабочую табличку и стилос. Подняла на поверхность воска страницу с чистой формой.

Номер. Дата. Время.

Дом семейства Руфинов, что построен на улице Блазия, в поселении Тир.

Осмотр проводит: Валерия Минора Вита, государственный врач в ранге прима, заведующая временным полевым госпиталем V Легиона.

Свидетели… Тут, по идее, требовалась подпись несущего штандарт. А то и командира центурии сопровождения. Идея также предполагала, что легионерам, действующим в очаге эпидемии, будет своевременно и в достаточном количестве доставлено защитное снаряжение.

Иногда ей казалось, что бюрократы от медицины жили в какой-то другой империи. Или даже в другом мире. Там, где заразные болезни были не столь уж заразными.

В той реальности, где обитала Вита, все имело свою цену. И право гулять по зачумленным домам – не исключение. За четыре десятка лет медицинской практики Валерия Минора заплатила полной атрофией эмпатической чувствительности, хроническими нарушениями сна, букетом дичайших аллергий, половиной правого легкого и способностью вы́носить здоровых детей. Она не видела смысла спрашивать такую цену с офицеров когорты. Не ради галочки в протоколе.

Медик прошла в глубь дома, тщательно выбирая, куда ставить ноги. Выложенный плиткой пол, светлая штукатурка стен, свисающие с потолка лампады. Дверные проемы закрыты ярко вытканными покрывалами. Вита сняла с пояса удлиненный медицинский нож, отодвинула тяжелую ткань.

В лицо дохнуло тленом, благовониями и почти развеявшимися заклинаниями сохранения. Атриум, центральное и самое просторное помещение в доме, был затемнен. Проем в потолке, обычно открывающий сердце поместья свободному небу, затенили плотным навесом. Высаженные здесь цветы и пряные травы поникли. Воздух стыл безнадежной, какой-то кощунственной неподвижностью.

Через раздвижные сегменты навеса прорывалось несколько узких полосок света. Лучи резали воздух, точно стилеты. Очерчивали укрытые белым полотном коконы.

Вита внимательно осмотрела мощные балки, висячие светильники. Кушетки впопыхах отодвинуты в сторону, кругом расставлены свечи и благовония. Лишь затем медик сосредоточилась на массивном каменном столе, что подобно императорскому трону доминировал над помещением. Над всем этим домом, если подумать. Над всем поселением.

Столешница установлена была на тяжелой мраморной плите. По углам ее поддерживали крылатые чудища с мощными львиными лапами, центр украшен был традиционным растительным орнаментом. Сверху на стол уложили три свертка и бережно укрыли покрывалами.

Вита отвела в сторону домотканое, выбеленное полотно. Повеяло алендой – покров явно пропитали раствором, хотя с тех пор он успел высохнуть. Ткань была жесткой и хрусткой, под давлением раскрывалась неохотно, точно безвременно увядший цветок.

Под таким покровом яркие, огненно-рыжие волосы и фарфоровой тонкости черты казались особенно неуместными. Запах кедрового масла, вложенная в губы монетка, официальное одеяние, в складках которого ребенок почти утонул. Медик отвела ткань в сторону, подцепила кончиком ножа цепочку, охватывающую детское горло. Подняла повыше – так, чтоб выгравированные на медальоне литеры попали в узкую полоску света.

– Руфина Секунда, из рода Корнелиев, сословия всадников, – вслух прочла она, подсчитывая, сколько прошло с указанной даты, – рожденная одиннадцать лет назад…

Открыв два других покрывала, медик обнаружила Руфину Терцию и Руфину Кварту, семи и пяти лет от роду соответственно.

Так. Где же тогда старшая? Вита огляделась.

В алькове ларов, на почетном месте среди прочих подношений духам предков, расправила крылья Богиня Мэйэрана: стремительный бронзовый силуэт, из тех, что в конце года вручают за выдающиеся достижения лучшим ученицам. Прошло более полувека с тех пор, как Вита возложила такую же на алтарь рода Валериев. Вряд ли порядки в храмовой школе сильно изменились. Скорее всего, девочка привезла свой трофей на каникулах. Учитывая, что сейчас у нас снова середина учебного цикла…

Вита подняла на воске лист «Выжившие», внесла в него имя Руфины Маджоры. Предположительное местонахождение: школа при храме, что над водопадами Мэй. В момент вспышки находилась вне области заражения. Пометка: направить в школу официальное извещение.

К делу.

Вита отвела с потолка навес, открывая тела косым лучам солнца. Выложила на стол набор скальпелей, восковую табличку, стилос. Предполагаемое время смерти… Вскрытие проводила… Нарывы на теле почернели, при пальпации ощущаются твердыми, инородными телами. Ороговение кожных покровов в областях поражения, ткани с трудом поддаются разрезу. Состояние внутренних органов…

Час спустя Вита оставила за спиной три завернутых в полотно детских тела и полудюжину слуг, чьи останки обнаружились в боковой комнате. Проход в хозяйские покои закрывала настоящая деревянная дверь. Створка легко подалась под нажимом, скользнула в сторону. Вита вошла в просторную спальню.

Все те же тщательно занавешенные окна. Светобоязнь как возможный симптом? Медик сдернула на пол покрывало, открывая путь рассеянному вечернему свету.

Здесь было отнюдь не так чисто, как в остальном доме. Опрокинутая амфора, осколки глиняных чашек, скомканные полотенца. Широкая кровать. Запах.

Вита подошла к ложу. Чтобы узнать хозяина дома, не нужно было приглядываться к кольцу на распухшем пальце. Тронутые сединой огненно-рыжие волосы не могли принадлежать никому, кроме отца семейства.

При жизни Тит Руфин был массивен, широкоплеч и высок. Впечатление силы не оставило его даже сейчас. Мужчина обнимал завернутую в белое полотно женскую фигуру. Жест был одновременно защищающим и безмерно усталым.

Вита нахмурилась. Отодвинула ткань, осматривая кожные покровы. Приподняла веко. Матрона Руфина была мертва уже достаточно давно. Но вот отец семейства сделал последний вздох не более суток назад. Этот человек погибал, когда медицинская когорта уже входила в зону карантина.

И, если она еще не совсем ослепла, болезнь хозяина дома протекала нетипично. Вита коснулась шеи, обтянутыми кау-пленкой пальцами надавила на область под подбородком. Отвердение кожных покровов. Скорее напоминает наполовину сформировавшуюся… чешую?

Вот оно как!

Вита выпрямилась. В ладонь лег скальпель с ланитовым лезвием. Медик поднесла острие к кожным покровам… и поняла, что пальцы, сжимающие нож, весьма ощутимо дрожат.

Недопустимо.

С момента, когда стало окончательно ясно, сколь силен в ней дар исцеления, жизнь Валерии Миноры была скована рамками жесточайшего кода. Мантра, повторяемая наставницами школы Мэй: будь спокойна, будь ровна, будь уверена. Посреди выходящих из-под любого контроля эмоций пациентов и страха их родичей ты должна быть недвижимой опорой. Целительница в слезах неуместна, как и целительница смеющаяся. И нет ничего более жалкого, ничего более бесполезного и в то же время разрушительного, нежели целительница испуганная.

С полминуты Вита стояла неподвижно. Считала биение пульса в сжимающих нож пальцах. Вслушивалась, как с каждым вздохом поднимается и опускается ее грудь. «Будь спокойна, будь ровна, будь уверена, прима. Делай свою работу».

В скальпеле, когда он вновь коснулся тела, не было и следа дрожи. Ланитовое лезвие без труда резало продубленные кожи и шелк из нитей стальных пауков. Однако затвердевшее чешуйками новообразование поддавалось ему с трудом.

– И кто теперь просоленный пессимист? Случайное совпадение, да, Авл? Естественные, в море их утопить, причины.

Если рыжий умер не от осложнений на сердце, никак не связанных с первичной инфекцией, она подарит своему доверчивому коллеге амфору золотого ришийского. И извинится. Прилюдно.

Впрочем, сакральная неприкосновенность винных погребов подтвердилась довольно быстро. Вита выругалась сквозь зубы. Пора было заканчивать.

Чтобы снять с пальца родовое кольцо, пришлось вновь пустить в дело скальпель. Вита накрыла даже в смерти не разомкнувших объятия супругов одеялом. Теперь остались лишь документы – за ними даже не пришлось идти в примыкающий к атриуму кабинет хозяина. Аккуратно сложенные в стопку, восковые таблички ждали своего часа на прикроватном столике. Тит Руфин, твои разум и сердце воистину были точно из железа выкованы.

Медик с невольным уважением качнула головой. Коснулась верхней таблички. Печати на воске не было, даже самой базовой. Последняя из оставленных записей послушно поднялась на поверхность:

«…подтверждаю, что наследницей всего движимого и недвижимого имущества является моя дочь Руфина Старшая. Опекуном ее назначен мой брат Марк Руфин по прозвищу Блазий, военный трибун крепости Тир. В случае, если он не сможет принять на себя сии обязанности, объявляю Руфину Маджору совершеннолетней и независимой в поступках и суждениях. Ни при каких обстоятельствах не могут члены старших ветвей рода Корнелиев быть названы опекунами Руфины Маджоры. В противном случае падет на них мое посмертное проклятье…»

Ого! А в благородном семействе, выходит, приключился изрядный скандал. Как-то очень основательно рассорились Руфины со своими родичами. Полная эмансипация женщины вообще случай нечастый. Благородной Валерии Миноре в свое время пришлось изрядно постараться, чтобы добиться подобной независимости. Однако бесплодная и разведенная младшая дочь – это одно. А вот лишить поддержки рода наследницу, слишком юную, чтоб всерьез задуматься о замужестве… Жестко. Пожалуй, даже жестоко.

Вита подхватила таблички, окинула помещение последним цепким взглядом. Направилась к выходу.

Шагнув на волю из переполненных воспоминаниями помещений, она замерла. Несколько раз глубоко вздохнула. Солнце начало уже клониться к закату, и медик слепо сощурилась на окрасившиеся багрянцем стены. В глаза будто насыпали песка. Вита привычно подавила желание протереть их. Маску снимать было рано.

От соседних ворот подошел один из сопровождавших ее легионеров. Протянул ведро, наполненное очищающим настоем. Вита без слов бросила туда вынесенные из дома восковые таблички. Вслед за ними отправились женские именные медальоны, массивный мужской перстень, содержание ювелирной шкатулки матери семейства.

Отчет центуриону медик представила на вытянутой руке. Свою подпись в графе «свидетель» благоразумный воитель нацарапал, стараясь держаться от таблички как можно дальше. После этого отчет полетел во второе ведро, вместе с поясом врача, ее наручами, набором ножей. Стоявший рядом медик-инструментарий пристально проследил за траекторией дорогущего ланитового скальпеля: за сохранность снаряжения он отвечал не только головой, но и кошельком.

Вита привычными аккуратными движениями сняла сандалии и тунику.

Ее тело было покрыто сизо-зеленой пленкой из подсохшего сока кау. При всех своих защитных качествах такой наряд не оставлял ни малейшего простора воображению. Тем не менее легионеры, укладывающие вдоль стен бруски с горючей смесью, удостоили медика лишь парой косых взглядов. И это тоже служило мерой усталости и ужаса, что выплеснулись за стены крепости Тир. В шестьдесят с лишним лет фигура Виты почти не изменилась по сравнению с тем, какой она была в двадцать с хвостиком. Не то чтобы благородная Валерия и в двадцать могла похвастаться красой, затмевающей долг и останавливающей легионы на марше. Но все-таки.

Подошел несущий сигну. Одним коротким жестом отослал легионеров прочь от стен дома. Преклонив колено, кончиком ножа завершил начерченные перед дверьми знаки и закрыл круг.

Кеол Ингвар, риши-полукровка и один из сильнейших магов V Легиона, встал перед зачумленным домом. Поднял древко копья, которое обвивали две отлитые из белого золота змеи. С низким раскатистым речитативом уронил знак медицинской когорты вниз.

Древко ударило перед рисунком. Воздух дрогнул. По земле покатились короткие, злые волны. Пойманные кругом, они плеснули, отразились, побежали обратно в сторону стен. И сложенный из песчаного камня дом полыхнул, будто пропитанный маслом фитиль. Взрыв был беззвучным и оттого еще более жутким. Столб огня, дыма и жара взмыл к небесам. Яркое белое пламя в считаные секунды накрыло потолки и балки, в пепел обратило утварь, тела, воспоминания.

Семейное гнездо Тита Руфина горело, сгорали останки его дочерей, затихало эхо их голосов. Когда пламя схлынет, сложенные из песчаника стены станут прочнее и жестче. Но все, что составляло душу этого дома, обратится в пепел.

Вита отвернулась. С неба падали серые и черные хлопья, закрывали город, оседали на накидках густым слоем сажи. Разглядеть что-то вдали было сложно, дышать без маски она была бы не в состоянии. Если судить по финальному результату, деятельность карантинных команд можно было спутать с извержением очень аккуратного и очень придирчивого вулкана.

Вита швырнула в огонь тунику и обувь. Привычно сощурилась от жары, дожидаясь, пока несущий змей обратит на нее внимание. Сигнифер убедился, что даже тень заразы не выживет в очищающем пламени. Повернулся к медику. Она отрывисто кивнула.

Офицер плавным движением направил сверкающее наконечником копье, и змеиные головы развернулись в сторону Виты. Медик подняла руки в жесте восхваления и беззащитности. Взгляд ее ни на секунду не отпускал лицо смотрящего поверх змеиных голов мужчины. Его волосы были черными с проседью, кожа смугла, а глаза по-ришийски зелены.

К очищению невозможно привыкнуть. Десятки лет службы, тысячи повторений, но в каждую церемонию она шагала точно впервые. Глаза в глаза. Одна ошибка мага, один его просчет, и пепел младшей Валерии смешается с пылью улиц.

Язык пламени отделился от пылающего за спиной костра, обвился вокруг Виты. Огонь сжимался все более тугой спиралью, играл оттенками белого золота. Медик запрокинула лицо, позволяя очищающему пламени окатить ее с головой. Приятное глубинное тепло сменилось жжением, а затем почти болью. Крик был бесполезен и невозможен. Вита сжала зубы, и в этот момент пламя схлынуло, удовлетворенным белым змеем свернулось у ее ног.

Медик протянула руки, еще раз окуная ладони в очищающий жар, затем аккуратно через него перешагнула. Ее кивок сигниферу был одновременно благодарностью и подтверждением, что прима не поджарена сверх необходимого. До следующего раза. Несущий сигну коротко отсалютовал. И, не тратя время на разговоры, поспешил дальше. У него сегодня было еще слишком много работы.

Медик, в свою очередь, устало побрела к телеге снабжения, что гордо высилась посреди улицы. Подле уже топталась аристократично-долговязая фигура. Авл Корнелий был целителем в ранге секундус, другом и упрямым ослом, не желающим признавать очевидное. Вита окинула его обеспокоенным взглядом.

Поджарое тело коллеги было заковано в подрумяненный сок кау и в закатных лучах переливалось всеми оттенками синего. Плотная маска на его лице смотрелась намеком на последнюю ришийскую моду. Четкая осанка в сочетании с расслабленностью позы были бы уместны среди поэтических дебатов, но не в центре опустошенного мором поселения. Вита вздохнула. Благородный Авл Корнелий из рода Корнелиев вообще обладал даром не вписываться и не подходить. Это объясняло, почему он находился сейчас не в столичном госпитале, а под стенами зачумленной крепости. Однако самопровозглашенный алчный циник был хорошим врачом, и с точки зрения благородной Валерии из рода Валериев одно это достоинство перевешивало все прочие недостатки.

– Что? – поинтересовался коллега, когда она подошла поближе.

Вита потерла запястье, проверяя, насколько эластична покрывающая тело пленка.

– Еще одно, максимум два очищения. Потом нужно будет смывать раствор и наносить заново, иначе он пойдет трещинами.

– Что ты нашла в доме коменданта? – Судя по нетерпеливому тону, защищенность любимой начальницы волновала Авла в последнюю очередь.

– Трибун Блазий жил не здесь. Это дом его брата.

– И?

Старый легионер-логист перегнулся через перила телеги, протягивая им чистые туники. Вита кивнула признательно, надевая грубую неокрашенную ткань.

– Благодарю. – Вновь повернулась к Авлу: – В кладовых были следы поспешных сборов. Думаю, Руфины получили предупреждение, скорее всего из крепости. Они явно собирались покинуть город. Не успели. Когда заболела младшая дочь, Тит Руфин закрыл ворота и запечатал дом. Его жена и слуги либо были безмерно верны, либо главы семейства боялись сильнее любой заразы.

– Они остались в очаге эпидемии, чтобы ухаживать за детьми.

– Да.

Авл резким движением одернул тунику. Даже самая дешевая ткань, видом своим подозрительно напоминающая потрепанный мешок, на его фигуре смотрелась почти шикарно. Вита в схожем «одеянии» просто утонула.

Логист выдал обувь. На простенькой одноразовой сандалии оказалось сломано крепление, и вместо него ухмыляющийся легионер вручил Вите ветхий ремешок.

Старший медик балансировала на одной ноге, пытаясь завязать проклятый узел. Утони оно все… Авл подхватил начальницу под локоть, вернул ее в вертикальное положение.

– Заботливый отец не попытался добраться до приписанного к крепости врача?

Иными словами: что именно комендант вышеуказанной крепости сообщил своему брату? Почему тот предпочел превратить дом в живую могилу, но не искать помощи в военном госпитале?

– У него было три порции яда жизни, приготовленного на крови младших Руфин.

– Когда?

– Чуть меньше года назад. Прекрасная работа.

На глиняных ампулах, которые Вита нашла в доме, красовалось клеймо храма Мэй и имя одной из старших жриц-наставниц. Знак высшего качества, какого только можно добиться, готовя лекарство заранее из чистой, незараженной крови. Интересно, что семья, живущая скромно, почти на грани допустимого для их сословия аскетизма, сумела позволить себе подобные расходы.

– Когда стало ясно, что болезнь уже в доме, Руфин дал детям зелье. Оно не могло подарить защиту против той чумы, что тут всех выкосила, – кстати, что это за чума? Из столичной библиотеки не было сообщения? Никого еще не осенило?

Авл отрицательно дернул подбородком.

– Что-то новое.

– Оно всегда новое. Каждый раз новое! Пока не доберемся до архивов и не обнаружим очередной сундук хорошо забытого старого. А заодно и лекарство к оному.

Вита затянула на бедрах пояс, закрепила на нем набор чистых инструментов и аптечку с полудюжиной базовых средств. Логист протянул ей наручи.

– Яд жизни… – напомнил Корнелий.

– …не мог дать иммунитета против этой дряни. – Прима более резко, чем нужно, затянула ремень на запястье. Поморщилась от боли. – Но общую защиту организма зелье вздернуло на дыбы. Дети хорошо держались. Они боролись, пока болела мать и умирали слуги. Но потом сгорели очень быстро. Буквально за один день.

Медики в последний раз проверили снаряжение и слаженно развернулись. Зашагали в сторону домов, последних из тех, что некогда прижимались к крепостному холму. Пару мгновений Авл молчал, глядя перед собой.

– А их отец?

– Отец, – ласково сообщила Вита, – не принимал никаких лекарств. И в целом показал себя типичным «еослом» в отставке. Железное здоровье, железные нервы – и железные же мозги. Он заболел последним.

– Еще-Один-Спятивший-Легионер, – пробормотал себе под нос медик. Это было еще не худшим вариантом расшифровки их профессионального ругательства. – Может, в этом и дело? Легионерские вакцины? Пусть и ограниченно эффективные.

Оба медика посмотрели в сторону безмолвных и безлюдных стен. На мгновение Вите показалось, что на бастионах угловой башни кто-то мелькнул – но нет. Просто пепел, падающий перед глазами.

– Три недели назад в крепости Тир было полно людей, регулярно получавших легионерские зелья. Им это не помогло.

– Вакцины, бывшие в употреблении более десяти лет назад? – уточнил Корнелий.

– Возможно, – Вита говорила тихо, но очень, очень четко. – Он был ветераном. И умер сегодня ночью. Не от болезни. Сердце не выдержало.

Взгляд, которым коллега наградил начальницу, обжигал даже сквозь маску.

– Не ты ли вечно твердишь, как глупо видеть руку Ланки в каждом новом чихе?

– Я вижу Ланку не в том, что произошла вспышка. А в том, что она чудесным образом прекратилась. Недели карантина, у легата трясутся поджилки, к императору летит прошение обрушить на долину огненные дожди. И вдруг посреди ночи нас направляют в эпицентр? С напутствием: «Вы там приберитесь»?

– Теория стройная. Но факты не сходятся.

– Авл…

– Болезнь исчезла вместе с носителями. Стопроцентная смертность, Вита. Если бы здесь наследили Ланка… были бы выжившие.

– Да. Были бы.

Тишина упала между ними, как брошенная на палубу глубоководная медуза. Беспомощная, нежизнеспособная, лишенная естественной своей формы – и естественной своей красоты.

Авл сдался. Попробовал зайти с другого конца:

– В когорте принимают ставки один к четырем, что у нас с тобой жаркий роман. – Могло показаться, что коллега сменил тему. Но старый друг был единственной на свете душой, осведомленной о том, что представляла собой ее личная жизнь. Если путаный кошмар последних лет можно было так обозвать.

– Чушь, – подумав, решила Валерия. – И спросила: – С чего такой вывод?

– Мы заканчиваем фразы друг друга. Двигаемся, как близнецы. А еще ты отчитываешь меня, точно сварливая жена. Мол, зачем притащил в лагерь столько вина? Зачем взял с собой змею белого бреда?

Вита фыркнула:

– Не переживай. Любой, у кого есть глаза, поймет…

– …что мы просто очень долго вместе работаем!

Коллега выдержал паузу. Спросил:

– Зачем глаза тем, кто живет глубоко под водой?

На этот вопрос ответа у нее не нашлось.

Медики подошли к последней паре домов – богатых купеческих поместий, расположенных ближе всего к крепостному холму. Вита прищурилась на коричнево-красные разводы, что пятнали каменную кладку. Тела из-под стен уже убрали.

– Так откуда столь пристальное внимание к Руфинам, друг мой?

Авл пожал плечами:

– Мы в родстве.

Вита хмыкнула:

– Корнелии со всеми в родстве.

И со всеми у Корнелиев чисто родственные денежные интересы. Впору задаться вопросом, что за «движимое и недвижимое» поминал в своем завещании Тит Руфин.

По крайней мере, ясно, зачем Авл настоял на осмотре дома старшим медиком. Если гибель Руфинов повлечет за собой клубок скандалов и судебных разбирательств, Корнелии останутся в стороне. Протокол же создаст впечатление должной объективности. Профессиональная репутация благородной Валерии была весьма внушительна.

Под покровом маски Вита устало поморщилась. Рано или поздно Руфина Маджора доберется до этих документов. Если рыжая отличница столь хороша, как предполагает привезенный из школы трофей, то точно так же она доберется до проводившего осмотр врача. То-то радостный у них выйдет разговор. А уж насколько искренний…

Субтрибун, за неведомые грехи назначенный координировать зачистку, ожидал их перед воротами. Движения молодого офицера за день утратили уверенность, в жестах читалась усталость, помноженная на исполнение – немедленное и одновременное – слишком многих приказов сразу. Ему не сразу удалось извлечь из охапки восковых дощечек нужную. Читал молодой человек быстро:

– Дом Гая Ашата. – Вита едва успела поймать брошенные ей записи. – Семья плебейского сословия, входит в золотую тысячу торговых домов. Им принадлежит солидная доля в уходящих в степь караванах. По слухам, в поместье Ашатов денег можно найти больше, чем в крепостной казне, – и глазом не успеем моргнуть, как начнут вопить об удобных кострах и вороватых легионерах. Надо найти приходно-расходные списки. И описи!

Вита сузила глаза:

– С каких пор «медик» стало еще одним синонимом «судебного прислужника»?

Ее не слушали, той же командирской скороговоркой очерчивая задачу Авла:

– …надо закончить до темноты. – Молодой офицер завершил свою речь. Торопливо кивнув, бросился к полыхнувшему заревом очередному пожару.

Медики за его спиной обменялись выразительными взглядами. Подобная спешка стала в этот день удручающе привычной. Легионеры носились по улицам, точно мыши, над которыми занес лапу разъяренный кот. Карантин длился долгие недели, и с каждым днем характер трибуна, командующего когортой, становился все невыносимее. Прямо пропорционально возрастала резвость, с которой выполнялись его приказы.

Медики отсалютовали друг другу табличками. Пропели циничным хором:

– Служу империи!

Они слаженно развернулись спина к спине. Так же слаженно, не давая себе перевести дух, направились к домам, что расположены были по разные стороны дороги.

Ворота купеческого поместья кто-то предусмотрительно выбил. Причем задолго до прибытия легиона. Вита в последний раз окинула взглядом трещины и язвы на стенах, засохшую поверх них причудливыми разводами кровь. Если к жертве не хотят подходить близко, ее можно забить камнями… Медик отогнала давнее, режущее красками и криком воспоминание. Шагнула внутрь.

Дом Ашатов не предназначен был для взращивания семьи. Он вообще не имел ничего общего с приличным имперским домом. Поместье задумывалось как купеческое подворье – и строилось соответственно. Это был торговый бастион на границе между имперским порядком и степной дикостью. Высокие стены выглядели бы внушительно, если б не стояли в тени настоящих крепостных укреплений.

Вряд ли число постоянных обитателей поместья превышало полдюжины, но когда в поселении Тир останавливались караваны, это число легко могло возрасти и до сотни. Слева возвышались укрепленные помещения складов, справа – что-то, более всего напоминающее казармы. Между их боками было зажато помещение, очень четко показывающее: купеческую лавку не сделаешь дворцом, прилепив к ней портик и пару колонн.

Просторный, вымощенный камнем и укрытый навесами двор явно предназначался, чтобы размещать людей, животных, повозки. Сейчас здесь не было ни одного, ни другого, ни третьего. Сейчас купеческий двор выглядел полем давней, безжалостной бойни.

Понимание пришло вместе с волной сладкой вони и было похоже на удар. Вита остановилась. Сделала один выверенный шаг назад. Привалилась лопатками к стене, отвернула лицо. Смутно порадовалась, что проводит осмотр одна, потому что при свидетелях никогда не позволила бы себе подобной слабости. В этом доме смотреть на младшую дочь благородного рода Валериев было некому. Некому…

Она не хотела идти внутрь. Просто не хотела. И без того понятно, что произошло в доме Ашатов. Ничего нового там не найти.

Давление в груди. Она, оказывается, задержала дыхание.

«Никуда не годится, Валерия. Никуда».

Сделала вдох – и вновь застыла. Запах…

Вита поймала ощущение пульса на своем запястье, зачастившее биение в висках, над ключицей. Расслабила диафрагму, живот, плечи. Привычно замедлила сердце до размеренных четких ударов. В глазах прояснилось. Вонь не стала меньше, но будто поблекла, отодвинулась. Ушла под поверхность ее внимания, как рисунок погружается в воск.

Лопатками оттолкнув стену, медик выпрямилась. Брезгливо передернула плечами.

По запятнанным кровью камням Вита прошла медленно и спокойно. Она не останавливалась рядом с телами, но давала себе время внимательно все рассмотреть. Для определения причины смерти вскрытия проводить не требовалось. Из торса коренастого громилы в степном халате торчало под разными углами сразу четыре стрелы. Второго, защищенного не только легким панцирем, но и щитом, достали выстрелом в глаз. Третий перед смертью скрюченными пальцами пытался извлечь из горла древко дротика.

Судя по всему, стреляли сверху, со второго этажа. Четко и метко. Среди забаррикадировавшихся в доме явно нашелся по крайней мере один стрелок-мастер. Купеческая охрана?

У крыльца обнаружились следы поспешной баррикады, а также следы совершенно безумной попытки устроить поджог. Похоже, оборонявшиеся вынуждены были отложить луки и взяться за оружие ближнего боя. Широкие светлые ступени были залиты кровью – и не только. Вита обошла скрюченное тело. Перешагнула через второе. Затем через вывалившийся из вспоротого живота комок. Нападавший, что лежал между дверных створок, был обезглавлен. Вита оглянулась, движимая мрачным любопытством. Заметила голову, то ли отброшенную точным пинком, то ли просто скатившуюся со ступеней.

Войдя в помещение, первым, что она увидела, было еще одно тело. Воина пришпилили к стене коротким копьем. Это явно был караванный охранник: кожаные доспехи со стальными пластинами, удобные степные сапоги, степной же пояс с оружием. К нему крепились ножны для длинной кавалерийской сабли. Медик остановилась рядом. Характерные черты лица и жесткие черные волосы говорили о примеси крови кочевников. И, быть может, очень дальнем родстве с дэвир. Прекрасно развитые мышцы рук, чуть деформированные ноги. Хороший стрелок, в седло сел даже раньше, чем научился ходить. Но сражаясь в узких коридорах, да еще совершенно не приспособленным для того оружием, он чувствовал себя менее уверенно. За что и поплатился.

После смерти прошло довольно много времени, но ни на одном из тел медику пока не удалось заметить признаков болезни. Она сделала пометки на восковой табличке. Направила свои шаги в глубь дома.

Стены усадьбы Ашатов носили в себе следы резни. Следы пожара, следы погрома, следы насилия. И со всех сторон Виту обступали запахи смерти. Язык не поворачивался назвать то, что здесь произошло, битвой. Или хотя бы схваткой за выживание. Эти люди словно пали жертвами охватившего всех безумия.

В примыкающем к кухне временном лазарете Вита нашла одну из причин. Худощавый старик, с длинными белыми волосами и с белой же, слипшейся от крови бородой. На лице и ребрах виднелись следы побоев. На обмотанной грязными бинтами левой руке недоставало трех пальцев. В ухе болталась серьга – переплетенные клубком змеи. Знак медика.

А она, признаться, решила, что дело и правда в пресловутой казне Ашатов. Но кто в разгар чумы устроит войну за деньги? Нет. Только за исцеление. За шанс, пусть самый призрачный. Шанс выжить.

Вита медленно обошла помещение. Нашла черную обезглавленную змею. Нашла чашу, в которую выдавили яд, неумело смешали с кровью. Нашла труп того, кто осушил эту чашу. Он умирал долго.

В принципе, с этого момента все было ясно и дополнительного расследования уже не требовалось. Когда вспыхнула эпидемия, дом Ашатов оказался обладателем бесценного в такой ситуации сокровища: медика, имеющего в своем распоряжении не только аптеку, но и небольшой серпентарий. Старик, конечно, пытался лечить. Безуспешно – если б болезнь поддавалась стандартным методам, госпиталь крепости Тир справился бы с напастью. Но он был медиком, и он был за закрытыми воротами поместья Ашатов. Этого оказалось достаточно.

Смерть ломилась в дом приливными волнами. Они отстреливались от нее из луков, отпихивали копьями, рубили короткими мечами и саблями. Не позволяли себе замечать, что убивают своих же обезумевших от страха соседей. Зелья не помогали, старик знал, что попытка лечить напрямую, делясь своей жизненной силой, закончится для него гибелью. Но для окружающих логика была уже бессильна. Начались побои. Потом пытки. Нужно дойти до особой стадии бездумного ужаса, чтобы искалечить единственные руки, что способны еще принести спасение. Медик, конечно, сломался. Попытался вытащить хоть одного больного…

(Вита коснулась спутанных кудрей молодого парнишки. Повернула его голову, изучая покрытую нарывами шею. Юноше не было еще и двадцати.)

…и целитель, будучи на грани истощения, предсказуемо угробил и себя, и пациента. После чего выжившим не оставалось ничего другого, кроме как взять последние запасы и заняться самолечением. С результатом не менее предсказуемым.

Безумие чумы, наложившееся на безумие войны. Вита закрыла за собой дверь лазарета. Вокруг было слишком сумрачно. Медик достала из аптечки серебряную монету с профилем императора. Зажала ее между сложенных лодочкой ладоней. Поднесла к губам, произнесла четко: «Сияй!»

Лучистое зарево растеклось сквозь пальцы, просвечивая плоть красным, позволяя увидеть силуэты костей. Магическая сфера поднялась меж ее ладоней, очертила над головой ленивую восьмерку. Куда дальше? Где здесь, в этом варварском, превращенном в огромный могильник поместье, искать пресловутый архив?

II

Наружу медик выбралась, когда уже почти стемнело. По двору шла, сгибаясь под тяжестью набитых дощечками узлов. Потом плюнула, брякнула груз на впитавшую кровь землю. Из усадьбы вытащила свою ношу волоком, ругаясь, как умеют только жрецы и хирурги. На выходе ее уже поджидал субтрибун с полудюжиной свидетелей и целой бочкой очищающего раствора. Вита вывалила перед ними архив, а также сундук монет и ценимых степняками золотых украшений – пусть очищают. Высказала все, что думает о родной армии и не менее родных судейских чинах, и нырнула в белый огонь.

Провожать старшего медика до лагеря отправили мальчишку-легионера в тяжелой, пропитанной соком кау хламиде. Вита жестом попросила доблестного воителя опустить копье, повесила на наконечник свою световую сферу.

Идти было недалеко. Мягкий серебряный свет упал на углубленный магией ров, ощетинившийся кольями вал, на вышедших из тени ворот часовых. Перед тем как пустить в лагерь, Вите на голову вылили ушат благоухающего травами раствора. Юного провожатого заставили снять испачканную защитную накидку.

Едва они шагнули внутрь палисада, нос бравого воина безошибочно повернулся в сторону кухни.

– К купальням! – отрезала медик. – Как тебя зовут, легионер?

– Летий, госпожа.

– Летий, мы в зоне вспышки. Опасности сейчас уже нет, но это не значит, что можно забыть о простейшей осторожности. Перед тем как идти к кухонным кострам, вылей на себя пару ведер воды, настоянной на аленде. И вымой руки.

Видимо, тон вышел в должной степени приказным. Легионер бездумно попытался отдать салют – копье и окружающая его световая сфера дернулись. Воитель вспомнил, что в правой руке все еще сжимает оружие. Затем вспомнил, что гражданский медик не является его командиром. И все равно отсалютовал – левой рукой. Мальчишка… Чуть вьющиеся черные волосы и чистый профиль перед ее взглядом дрогнули. Сменились картиной, неожиданно яркой: похожее лицо, но принадлежащее одному из погибших. Вита не помнила, в каком из домов она осматривала тело, кому оно принадлежало, как он погиб. Но медик будто заново почувствовала холод смерти под своими пальцами. На какое-то мгновение мертвый юноша был для нее ощутимей живого.

– Ступай, Летий.

Легионер поспешно развернулся. Серебряный свет сорвался с кончика его копья, облетел вокруг Виты, начал медленно дрейфовать на вечернем воздухе.

Неподалеку от входа в купальни собралась группа целителей. Долговязая фигура Авла возвышалась над уставшими коллегами взъерошенной цаплей. Вита сняла маску, потерла отчаянно чешущийся нос и решительно направилась в их сторону.

Должность опциона валетудинарии – заведующей временным госпиталем – давала Валерии Вите лишь формальную власть. Поспешно завербованных на двойной и полуторный оклад гражданских медиков ее назначение устраивало. А вот военные врачи не были особенно впечатлены ни репутацией, ни регалиями, ни высоким магическим рангом. Все они, не исключая экономов и санитаров, не торопились оделять начальницу уважением. Вита насаждать свои порядки пока не лезла, опиралась на военную дисциплину и организаторские таланты Авла.

Сейчас она провела перекличку. Проверила, не получил ли кто травм и не нарушил ли непроницаемость защиты. Коллеги коротко отчитались о прошедшем дне, один за другим ныряя в наполненный ароматами трав проем. Спонтанный мозговой штурм установил, что никто не знает, что же на самом деле произошло в крепости Тир. Врачей за стены не приглашали, но над укреплениями замечены были столбы дыма и вспышки пламени. А еще опцион второй центурии затребовал несколько дополнительных амфор концентрированной аленды. Зачистка, похоже, велась, и весьма активно. Но что именно чистили? Высказанные предположения, от банальных до самых фееричных, все в той или иной мере танцевали вокруг одного подозрения. От ситуации отчетливо тянуло запахом йода и соли. Но никто так напрямую и не произнес трижды проклятое: «Здесь была Ланка».

Когда очередь в походные бани наконец рассосалась, Авл, застыв на мгновение на пороге, спросил:

– Ты не идешь?

Вита потерла запястье. Пленка сока кау скользнула над кожей, затем эластично вернулась в прежнее положение. Еще одно очищение защита выдержит. Наверное.

– Я пока повременю, – отвела взгляд. – Хочу для начала поговорить с командующим.

Пару секунд Авл стоял неподвижно. В мягком свете его профиль казался памятником какому-то древнему нобилю, навеки запечатленному в камне. Такой характерный имперский нос. И не менее характерное сумрачное выражение на породистом лице.

– Не делай глупостей, – сказал наконец. И скрылся в проеме.

Вита направилась в центр лагеря.

Преторий, где располагался штаб командующего операцией, был сравнительно невелик. Но при всей военной простоте в обстановке чувствовалась неброская, строго функциональная роскошь, что стоила дороже пышных ковров и золотых блюд. Палатка сшита из самой лучшей кожи. Обставлена самой качественной походной мебелью. На столе лежат самые подробные карты. Инструменты, которые, не кривя душой, можно было назвать произведениями искусства.

– Командующий ждет вас.

Вита коротко кивнула стражу и нырнула под приоткрытый для нее навес. Полог тяжелыми складками упал за спиной. Лучистая сфера покрутилась рядом с головой медика, а затем присоединилась к светлякам, что танцевали вокруг причудливой бронзовой подставки.

В просторной палатке ожидали двое. Гай Аврелий, самый молодой из трибунов V Легиона и командующий их экспедицией, сидел за столом. Коротко стриженная голова склонилась над официального вида свитками. Если судить по свежевскрытой печати, только что доставленными от легата. Воздух был тяжел от невысказанного напряжения. Похоже, указания начальства трибуна не радовали.

Кеол Ингвар, старший маг и несущий сигну когорты, присел в дальнем углу, неподалеку от жаровни. Зеленоглазый полукровка что-то поспешно царапал на восковой табличке. Рядом с ним на расстоянии вытянутой руки покоилось не только обвитое змеями копье – сигна «медицинской» когорты, – но и жезл, увенчанный имперским орлом. Под распахнутыми серебряными крыльями без труда можно было разглядеть цифру «V». Вита прищурилась: золотой орел V Легиона находился в столице провинции, где стояли основные войска. А серебряный… серебряный, вплоть до сегодняшнего дня, пребывал в крепости Тир.

Вот и окончательный ответ на вопрос, заходил ли кто в зачумленную твердыню. Нельзя исключать, что орел легендарного легиона вылетел за ворота на металлических крыльях. Но куда вероятней, что из Тира его просто вынесли.

Вита отсалютовала – рука без труда вспомнила выученное в молодости движение. Застыла. Многое зависело от того, спросят ли с нее доклад о проделанной медиками за день работе.

Не спросили.

– Благородная Валерия Минора, у вас что-то срочное? – трибун поднял взгляд от свитка. Глаза его были необычного светло-карего оттенка, золотистая кожа и золотые же волосы отчетливо намекали, что кто-то из прадедов рода Аврелиев взял в жены фею-нелюдя. Ставленник сената, весьма молодой для занимаемой должности, трибун тем не менее выглядел скорее не экзотично, но хищно. Суровая выправка, военная стрижка, шрам на левой щеке, жесткий, несгибаемый взгляд. Нобиль и воин – и не обязательно именно в этом порядке.

– Трибун, я должна знать, что здесь произошло. И да, это срочно.

Вместо нейтральной вежливости на его лице промелькнуло, подобно приближающейся буре, раздражение.

– Все, что нужно знать, вам сообщат.

– Да, – кивнула Вита. – Но поскольку сообщение запаздывает, а решение нужно принимать прямо сейчас, я взяла на себя смелость поторопить события.

Черты трибуна окаменели, раздражение в золотом взгляде сменилось нешуточным гневом.

– Вы явились сюда, чтобы играть в придворные игры?

– Игры тут совершенно излишни, – поспешила заверить его благородная Валерия. – Достаточно того, что вы в данный момент не пытаетесь вытрясти из медицинской команды все, что нам удалось понять во время осмотров.

– Прима, вы забываетесь!

– Прошу прощения. – Вита отбросила улыбку. Целительница стояла теперь, облаченная в профессионально отстраненное спокойствие. – Трибун, выказывая уважение, вы обращаетесь ко мне согласно сословному рангу. Пытаясь же поставить на место, вспоминаете о звании, которое имеет более высокий статус, нежели «младшая дочь младшей ветви рода всадников». И налагает большие обязанности. Придворным играм действительно не место посреди эпидемии. Я – старший медик этого госпиталя. Я должна понимать, что нам на самом деле угрожает.

– Ну а я – ваш командующий. На этом разговор закончен.

На увольнение она уже наговорила. Но теперь на горизонте замаячило неподчинение прямому приказу. Протекция легата могла защитить лишь до определенного предела.

Вита сделала шаг вперед, склонилась, ладонями упершись в поверхность стола. Хищные глаза были так близко, что она почти могла разглядеть в них свое отражение: щуплая фигура, обмазанная лазурным кау и в слишком просторной небеленой тунике. Не очень внушительно. Пришлось компенсировать непреклонной линией плеч и закаменевшим выражением лица. Ну и слова тоже требовалось подобрать соответствующие. Хватит уже танцевать босиком вокруг раскаленных углей.

– Вспышку остановила Ланка. Знаки вполне очевидны: здесь сработали темные керы. Возможно, даже ракшасы. То, как быстро и четко болезнь взяли под контроль, наводит на подозрения о лабораториях лана Амин. Кто-то в крепости продал свободу, судьбу и душу, чтобы прекратить распространение этой заразы. А Ланка была настолько заинтересована в покупке, что приняла назначенную цену.

Трибун Аврелий медленно поднялся на ноги. Ударил ладонями по столу: в оглушительной тишине хлопок был подобен грому. Командующий навалился на руки, подался вперед, зеркально копируя позу Виты, но выглядя при этом куда массивней, опасней, злее.

«Значит, не любит придворные игры, да?»

– Я. Отдал. Вам. Приказ.

Его голос был низок и тих и вызывал в груди дрожь, как если бы слова сопровождались беззвучным рычанием.

– Что произошло с выжившими? – так же тихо спросила Вита.

На мгновение хищник в его глазах дрогнул и тут же вновь оскалился раскаленным металлом. Трибун набрал в грудь воздуха, и она отчетливо поняла, что его следующими словами будет: «Взять ее под арест!» Мышцы свело напряжением. Вита осознала, что сейчас сделает что-то оглушительно глупое, открыла рот…

– Трибун Аврелий!

На покрытое доспехами плечо легла смуглая рука.

Она даже не заметила, когда несущий сигну поднялся со своего низкого табурета и подошел к спорящим. Ингвар стоял рядом с командующим, одним легким прикосновением останавливая готовый взорваться праведной яростью вулкан. Вторая его рука столь же обманчиво небрежно удерживала символ когорты. Змея лениво пошевелилась, попробовала воздух раздвоенным языком, плотнее обвила древко.

– Она – Вита, та, что означает «жизнь». И она заслужила свое имя. Во всей провинции нет человека, кто бы лучше разбирался в болезнях. А также в тех, кто их насылает. – Маг первого ранга замолчал, медленно убрал руку. Добавил тихо: – Командующий, это не та битва, на которую стоит отправляться вслепую.

Ингвар отступил на полшага, и тяжесть его силы перестала давить на плечи. Вита незаметно перевела дух. На мгновение поймала зеленый взгляд мага и поспешила сосредоточиться на угрозе более близкой.

Пауза грозила затянуться. Аврелий выпрямился:

– Итак, вы считаете, что болезнь вызвали керы?

– Нет, – сразу и очень уверенно ответила медик. – Они ее прекратили.

Золотая бровь иронично приподнялась.

– И одно непременно исключает другое?

Вита также выпрямилась. Руки ее привычно сцепились за спиной, плечи расправились, а подбородок поднялся. Поза лектора. Слушатели, пропускающие все самое важное мимо ушей, прилагаются.

– Керы не видят ничего дурного в том, чтобы создать угрозу, а затем потребовать выкуп за ее устранение. Но здесь речь идет о вмешательстве на уровне князя лана Амин. Они не просто купили пару-тройку младенцев, чтобы перекусить их жизненной энергией. Это вербовка.

– Вы мне еще спойте о темной чести и нерушимости слова Ланки! – Трибун, не находя слов, чтобы выразить свое презрение, отмел наивную чушь резким взмахом руки.

– Это вербовка, – более настойчиво произнесла Вита. Проглотила едкое замечание о методах, при помощи которых императорские легионы привлекали на службу почтенных врачей. – Им нужен был только один, конкретный человек. Выдающийся человек: чтобы так заинтересовать керов, это должна быть личность масштаба Ромэла Дэввийского или императрицы Ирены.

Военачальник, взявший приступом Дэвгард. Женщина, в семнадцать лет спасшая человеческую расу от вымирания. Планка, равняемая по их достижениям, была весьма высока.

Аврелий прикрыл глаза. Выругался. Среди глухих эпитетов Вита уловила «нарвался» и «наглый заика». Медик делала вид, что не слышит.

– Они выслеживали его или ее годами. Оценивали, анализировали. Ожидали подходящего случая. Им нужна не смерть, не боль, не покорность. Им нужно все без остатка. Весь нераскрытый потенциал. Вся жизнь. Вся верность.

– Зачем?

– Чтобы служить Ланке, разумеется.

Она пожала плечами, стараясь выглядеть более уверенной, чем чувствовала себя на самом деле. Точных данных о происходящем в подводных городах-ланах не существовало по определению. Самые свежие источники были вековой давности, и в большинстве своем они друг другу дружно противоречили. Но собственное мнение у Виты имелось. Как имелись и причины оное составить.

– Керы отправляют продавших себя на подводные рубежи, посылают их в битвы вне нашего мира. На службе у новых хозяев пленники получают силу и вечность. Ланке совершенно не нужно, чтобы верность ее легионов пошатнулась. Тьма, может, и нарушает свое слово, но только не в этом вопросе.

– Ха!

– Любое сомнение в законности контракта означает, что его можно оспорить. Не зафиксировано ни одного случая, когда керы допустили бы подобное. Ни одного. Если цена заплачена, она заплачена честно и сполна. У продавших свою судьбу нет дороги назад.

Тишина, опустившаяся после этих слов, была отчетливо… задумчивой. Вита обеспокоилась мимолетно, не подала ли она своему командующему лишних идей. Но нет. Сомнительно, чтобы тьма заинтересовалась Аврелием. Не тот у командующего интеллект. И дух не тот.

Трибун медленно сел. Откинулся на спинку стула.

– Значит, если в качестве платы Блазий потребовал прекращения эпидемии, болезни можно больше не опасаться?

Руфин Блазий! Ну конечно. Комендант Тира. Крепость являлась центральным звеном в цепи приграничных дозорных башен. Вита полагала, что именно поэтому, при сравнительно небольшом гарнизоне, командовать здесь поставили одного из семи трибунов V Легиона. А может, дело было не только в необходимости следить за границей, но и в желании убрать подальше чересчур активного нобиля.

Провались оно все в темное море, она ведь действительно угадала. Почти угадала. Но мозаика все равно не сходится. Слишком много недостающих камней…

– Медик, вам задали простой вопрос. И он точно в вашей компетенции!

– Я не могу ответить, – сухо признала Вита. – И это действительно не та битва, на которую стоит отправляться вслепую. Мы слишком мало знаем. А потому упускаем что-то очевидное. Выздоравливающие все еще в крепости? Мне нужно их осмотреть.

Трибун прищурился. Кожа его и волосы в живом сиянии магических сфер переливались сотнями оттенков. Удивительно, как озолоченный волшебными красками Аврелий умудрялся столь демонстративно казаться человеком. Дело в строении костей. Массивная фигура, жесткий подбородок и скулы, очень человеческие черты лица. И не допускающий и тени сомнения хищный взгляд. Тоже совершенно человеческий.

Кеол Ингвар пошевелился в дальнем углу. Прошуршало по полу древко копья, зашипела побеспокоенная змея. Трибун бросил взгляд в сторону своего несущего сигну:

– Пропустите ее в крепость, но только ее одну. Пусть окажет помощь выжившим. Как закончит, ко мне на доклад. Говорить о происходящем с кем-либо еще запрещаю.

Командующий вновь взял в руки свиток, показывая, что разговор закончен. Ингвар поудобней перехватил сигну, небрежным движением ладони поймал плавающую в светильнике магическую сферу, подошел к выходу. А Вита… Вита застыла, не сжимая кулаки и зубы, ни единым вздохом не выдавая внезапно нахлынувшей ярости.

Выжившие. В Тире все же были выжившие – и медиков к ним не пустили. В крепости явно требовалась помощь целителя, а Вита, вместо того чтобы спасать жизни, рылась в приходно-расходных книгах и сочиняла бесконечные судебные описи.

Если раньше у нее еще были сомнения по поводу того, что стало причиной эпидемии, то теперь их почти не осталось.

Медик отвесила командующему вместо военного салюта низкий поклон. Развернувшись, в два шага достигла выхода из палатки. Несущий змей без слов поднял полог, пропуская ее вперед. Пока Вита стояла, до боли выпрямив спину и ловя губами холодный воздух, Ингвар отдавал приказы начальнику караула. Над долиной опустилась ночь, безлунная и глухая.

– Медик?

– Для начала необходимо зайти в госпиталь. Я должна взять припасы.

– Не лучше ли подождать утра? У вас явно был сложный день.

– И день этот, к сожалению, потерян. Время в таких случаях очень дорого. Я пойду сейчас.

Маг поймал ее за предплечье. У него были изящные тонкие пальцы истинного риши, они не удерживали и не стесняли. Совсем. Вита застыла.

– Попытайтесь понять трибуна. Мы знаем, что быть здесь не входило в ваши планы, и мы благодарны, что заведовать полевым госпиталем назначили целителя в ранге примы. Однако то, что защите V Легиона доверили саму Валерию Виту, налагает на плечи трибуна груз особой ответственности. Если с вами что-то случится, легат обещал – я цитирую дословно – переплавить Аврелия на степные монисты.

«В самом деле?»

Последняя встреча с легатом не произвела на Виту впечатления столь трогательной заботы. Скорее, тот пытался создать видимость решительных и серьезных мер. При этом не желая и на недельный переход приближаться к заразе. Или подпускать к ней ядро своих войск.

Кеол Ингвар тем временем продолжил:

– Для империи жизнь медика драгоценна. Жизнь великого медика не имеет цены. Прошу, не сердитесь на Гая за попытку вас защитить. Он выполняет свой долг.

Только вот представления о долге у них были разные.

«Суди трезво, – твердо сказала себе Вита. – Аврелий хороший командир».

Чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть вокруг. Лагерь начали разбивать лишь прошлой ночью, но он уже работал, точно отлаженная боевая машина. Зачистка долины проводилась стремительно и предельно четко.

Гай Аврелий был предан империи, верен долгу, имел опыт участия в череде удачных сражений. Однако достоинства, необходимые для поля битвы, не обязательно те, что помогут тебе посреди зачумленного города. Эти вызовы требуют разной смелости, разных решений, разных лидеров. Вите уже доводилось видеть, как карьеры рушились не от ударов противника, а размываемые следующей за обозами заразой. Последние недели трибуну дались крайне тяжело. Обнаруженное в стенах крепости, похоже, стало последней каплей.

Вита понимала, почему командующим назначили именно этого офицера. Организация карантина была событием, мягко говоря, спонтанным. Легат ухватился за центурии V Легиона, оказавшиеся ближе всего к вспышке. Назвал их медицинскими когортами и приказал перекрыть дороги в долину. За три недели к заслону подтянулись подкрепления, обозы с припасами. И поспешно призванные на службу целители.

Но, по достоинству оценивая способность управляться со столь разношерстным сборищем, медик все больше приходила к мнению: легат поставил перед Аврелием задачу, которая тому не по плечу. И дело здесь не в тяжести ноши, а в ее форме.

Маг выпустил ее руку. Седые пряди в его иссиня-черных волосах мягко светились.

– Ваш эскорт встретит вас у выхода из лагеря. И да будет к нам всем благосклонна божественная Мэйэрана. Ступайте.

III

Лагерь был разбит по стандартному плану, и Вита без труда нашла расположенный чуть в стороне навес госпиталя. Умаявшись за день, коллеги разбрелись по палаткам. Даже дежурные медики спали: один, уронив голову на скрещенные руки, другой – свернувшись клубочком на свободном матрасе.

Вита покосилась на котелок с капустой и жареным мясом. Вздохнула, повернулась к еде, рекомендованной при длительном ношении кау-пленки. Альтийская галета, пара кружек густого наваристого бульона, травяной отвар.

Затем она прошла в специально оборудованную уборную: отправление естественных потребностей, не нарушавшее защитного покрова, было делом сложным и требовало определенных инструментов. Разобравшись с базовыми нуждами, растолкала медика-инструментария, ответственного за запас лекарств.

На свет был извлечен большой короб с переносной аптекой. Вита проверила, как он укомплектован. Подумав и прикинув симптомы болезни, попросила несколько дополнительных пакетов с травами. Вспомнив бойню в доме Ашатов, добавила еще перевязочных листьев.

Беззвучно отворив дверь, медики прошли в серпентарий. Вита выбрала пузатую корзину и населила ее тремя сонными змеями: черными, крупными, с заметно различающимся рисунком на глянцевых шеях. Тщательно проверила, надежно ли закрыта крышка.

Плотная накидка для защиты от ночной прохлады. Тяжелый короб-аптека на левое плечо. Корзина со змеями – на правое. Сотканный из серебряной монеты свет над головой. Маска на лицо. Вот и все приготовления.

Благородная Валерия решительно подошла к выходу из лагеря. Ее и в самом деле ждали.

Рядом с часовыми бряцал оружием хмурый сонный десяток. Вита узнала легионеров, сопровождавших ее во время последних осмотров. То, что их до сих пор не сменили, отчетливей любых цифр говорило: людей для выполнения поставленных перед когортой задач не хватает. Воины всем видом своим показывали, что не желают тащиться в непроглядную тьму, когда в лагере их ожидает жаркий костер и теплые одеяла.

– Медик, – с прочувственной, нежной ненавистью приветствовал ее декан.

Вита ответила ему салютом, кивнула несчастному Летию и безжалостно направилась в сторону крепости.

Еще совсем недавно, когда они в утренних сумерках этим же путем выходили из лагеря, их встретило небольшое, но богатое поселение. Каменные поместья, более бедные хижины. Просторный рынок для тех случаев, когда из империи приходили торговцы, а из степи навстречу им выезжали дальние караваны. Теперь по обе стороны дороги свет выхватывал лишь иссушенные пламенем пустые стены. Под ногами скрипело, на доспехах оседал потревоженный шагами серый пепел. Городка, что вырос под защитой твердыни Тир, больше не существовало.

Сама крепость возвышалась посреди звездного неба провалом абсолютной черноты. Свет сферы упал на огромные каменные плиты, подогнанные друг к другу так плотно, что почти не оставляли щелей. Валерия повернулась было в сторону главных ворот, но декан прочистил горло:

– Сюда, медик.

Какое-то время они шли вдоль стены. Вита запрокинула голову, пытаясь разглядеть, насколько высоко поднимается кладка, но так далеко ее сфера не освещала. Наконец декан подвел отряд к угловой башне, в основании которой скрыта была неприметная дверь. Здесь стояла охрана. Серьезная охрана: из-за прикрытия легионерских щитов навстречу им шагнул пожилой воин, чье копье было украшено символами имперской власти. Фауст, несущий сигну центурии, доживал уже второе столетие и считался самым опытным магом V Легиона. Возраст не столько состарил его, сколько заставил заматереть: по-медвежьи опущенная голова, набыченные плечи. Массивный, с толстой шеей, мощным торсом. Руки сигнифера бугрились мускулами, что заметны были даже под бесформенной защитной накидкой. Воздух вокруг него давил охранной магией. Фауст был боевым магом в ранге квартус, и хотя формально Вита считалась более сильной, если дойдет до настоящей схватки, он ее просто раздавит.

После короткого обмена паролями щиты раздались в стороны. Виту пропустили внутрь. За скрытой камнем дверью начинался узкий коридор. Чтобы протиснуться по нему с корзиной и огромным коробом, пришлось извернуться чуть ли не по-змеиному. Следующий за ней маг широкими плечами задевал стены. Типичная ришийская архитектура: укрепления, созданные защищать прежде всего от магических атак, ворота там, где ни одному имперскому архитектору не придет в голову их строить, проходы, рассчитанные на хрупкие габариты старшей расы.

Внешняя стена башни была довольно толстой: Вита сделала четыре шага, прежде чем попала в караульное помещение. Если здесь и присутствовала когда-то мебель или деревянные балки, то сейчас они обратились в пепел. Стены были вылизаны яростным пламенем.

– Медик, вы уверены? – Несущий сигну прошел вслед за ней в башню и теперь массивной горой возвышался за спиной.

Вита ответила взглядом патологоанатома, прикидывающего объем будущих работ.

– Наверх по ступеням, потом направо, – указал сингифер. – Внутренние помещения крепости сегодня вычистили огнем и светом. Раненых собрали в одном помещении, остальные в основном дворе, под навесами. Вас проводят.

Раненых?

Вита ускорила шаги, резвой девой взлетев по недавно лишившейся перил лестнице.

Ее ждали. Высокий человек в глубоко надвинутом на лицо капюшоне поймал ее магический свет на кончик своего факела.

– Медик! Хвала Мэйэране! Пойдемте, скорее.

Она послушно ускорила шаги, вслед за провожатым спеша по выгоревшим коридорам. На ходу спросила:

– Что случилось?

– Удар мечом пришелся в плечо, получен два дня назад. Мы остановили кровь и очистили рану, все было в порядке. Сегодня вдруг начался отек, постепенно дошел до горла. Она задыхается!

Это не подходило под симптомы болезни, что поразила крепость. Но если Вита была права, та болезнь уже не имела значения. По описанию картина больше всего напоминала отсроченную реакцию отторжения.

– Чем было смазано лезвие?

– Яда мы не нашли. Оно было просто грязным.

– У пациентки есть примеси нечеловеческой крови?

– У кого их здесь, на окраинах, нет? Но не в последние два-три поколения.

– Дэвир? Альты? Вии? Риши?

– Риши. Если у нее и был кто-то в предках, то риши.

Ришийская кровь, оружие холодного металла, загрязненная рана на фоне болезни и общей слабости.

– Пациентке давали дышать свет-травой?

– Откуда ее здесь взять?

Они почти вбежали под низкие своды длинного, просторного зала. На полу, на тонких матрасах, в два ряда спали люди. Кое-где из натянутых простыней были сооружены перегородки, создавая иллюзию уединения. За одной из таких ширм горел свет, метались тени и звенели паникой голоса. Вита без колебаний повернулась к знакомому хаосу медицинской тревоги.

– Жаровня и раскаленные угли, – приказала она, роняя на пол короб, откидывая в сторону крышку. – Быстро!

Медик прислонила корзину со змеями к стене, где о них никто не споткнется. Нетерпеливой рукой отбросила в сторону ширму и… застыла.

На расстеленном прямо на полу одеяле лежала молодая женщина, бледная и неподвижная. Плечо ее было туго перевязано, от ключицы вниз по руке и вверх к шее расползлось припухшее пятно раздражения. Пациентка была обнажена по пояс. В ярком свете отчетливо были видны серебряные чешуйки, защищающие мягкость живота, поднимающиеся по ребрам, охватывающие снизу грудь. У седовласой матроны, что пыталась надавить раненой на ребра, ровные ряды чешуи покрывали внешнюю поверхность рук, от запястья до локтя. Шея мужчины, который склонился, чтобы вдохнуть воздух в посиневшие губы, была до самого подбородка охвачена золотыми чешуйчатыми кольцами.

Вита повернулась к своему провожатому так резко, что шея ее отозвалась болью. Во время бега капюшон упал с его головы. В сиянии магического факела можно было рассмотреть каждую чешуйку из тех, что поднимались вдоль скул, складывались в блестящие тонкие полоски, рассекали лицо. Загорелая кожа, темная чешуя, черные волосы – и яркие светло-голубые глаза. Этот образ буквально выжег себя на ее сетчатке.

– Медик, – хрипло выдохнул он, побелевшими пальцами сжимая факел. – Медик, пожалуйста.

– Раскаленную жаровню, – точно со стороны услышала Вита свой голос. – Ну же!

Она подошла к пациентке. Опустилась рядом с покрытым чешуей чудищем. Руки, защищенные синей пленкой кау, поднялись. Застыли, не решаясь коснуться.

– Она задыхается. – Мужчина, из-под туники которого поднимался золотой ошейник, бережно удерживал в ладонях бледное лицо. – Она почти уже не дышит!

Вите протянули горшочек с раскаленными углями. Медик посмотрела в ясные, серые, обвиняющие, умоляющие глаза. И очнулась. Воспоминания отступили. Окружающий мир вновь обрел цель и резкость. Перед ней стояло не выползшее из океанских глубин могучее чудище, а пациент, находящийся на последнем пределе. У него был взгляд матери, едва оправившейся после жара и отказывающейся выпускать из рук чудом выжившего младенца. Взгляд легионера, семью которого скосило чумой, в то время как сам он, единственный, так и не заболел. Взгляд ребенка, глядящего, как горит родной дом, и не понимающего, куда ушли знакомые ему взрослые.

Этот взгляд Вита видела тысячи раз. В шрамах, в язвах, с пожелтевшей кожей или с темной чешуей, этот взгляд принадлежал ее пациенту. Прочее не имело значения.

Медик подтянула поближе короб, достала из него бутылочку, наполненную мутно-зеленой настойкой. Вынула пробку. Капнула на угли одну жирную каплю.

Горшок взорвался шипением и запахом. Вита отбросила маску, наклонилась, полной грудью вдыхая приторный аромат.

Губы, горло и легкие пронзило сиянием. Одни боги ведают, что именно свет-трава делала с телом и почему ее присутствие ощущалось кожей как немыслимая яркость. Обычно лишь глаза способны были различать свет и тьму. Однако, если умыть руки в соке, выжатом из листьев этого растения, человек начинал видеть ладонями и различать цвета кожей. И это не было самым главным.

Переполненная светом, Вита повернулась к пациентке. Склонилась над ней, запрокинула ее голову, зажала нос. Поймав своими губами синеющие губы, изо всех сил выдохнула целительное сияние в ее опухшее горло.

Тело девушки выгнулось дугой. В тишине отчетливо слышно было хриплый, судорожный вздох. Пациентка упала обратно на одеяло, на заботливо принявшие ее руки. Отчаянно закашлялась. Медик прикоснулась к ее шее, ощущая, как под пальцами опадает, рассасываясь, отек.

– Свет? – спросил, принюхиваясь, окованный золотым ошейником муж. – Оно пахнет… светом?

Вита откашлялась, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Уныло посмотрела на брошенную на пол маску. Ладно. Чего уж там. Это молоко, судя по всему, было пролито еще до того, как медицинская когорта вошла в поселение.

– Теперь все должно быть в порядке, – сказала медик, убирая пузырек с настойкой на место. – Но давайте я все же ее осмотрю.

Чуткими ладонями провела над телом девушки. Предсказуемо, в ране обнаружился почти невидимый кусочек металла. Осколок с кромки меча вызвал бурную аллергическую реакцию. Вита усыпила впавшего на радостях в истерику мужа пациентки, затем саму пациентку, сняла повязку, извлекла чужеродную пластинку. После этого оставалось лишь еще раз обработать рану. Она достала из короба перевязочные листья. Отделила пленку, покрывающую их с внешней стороны, обнажила рыхлую мякоть. Растение обладало действием одновременно обезболивающим, обеззараживающим и заживляющим. Достаточно было прижать его к ране, чтобы лист плотно закрепился на коже, позволяя ей дышать, но в то же время защищая от внешних воздействий.

Медик удовлетворенно откинулась на пятки.

Сероглазый смотрел на нее молча, на окрашенные в лазурь руки и открытое лицо, будто не веря, что она действительно здесь. Чешуя на его смуглой щеке казалась мазками масляной краски.

– Действия командования в последние дни неожиданно обретают смысл, – вслух подумала Вита. Поморщилась, начиная понимать, в сколь мерзкую ситуацию она на самом деле ввязалась.

Легионер тряхнул головой, словно прогоняя наваждение.

– Полагаю, она – не единственный пациент, – Вита кивнула в сторону мирно спящей в объятьях друг друга пары. – Кто следующий?

– У нас два серьезных колотых ранения. Десяток более мелких ран, полученных, когда люди пытались срезать с себя чешую, – последовал четкий доклад. – Одно повреждение внутренних органов, два перелома, набор ушибов, удар по голове – нанесен брошенным камнем, череп не поврежден, пациент в сознании. Полсотни легких ожогов, полученных при очищении крепости. Но для начала я хочу, чтобы вы осмотрели тех, кто болен.

– Болен?

– Они, как и все, пошли на поправку. – Загорелая рука поднялась, коснулась перечеркивающей щеку темной полосы. – Но затем начался кашель, вновь поднялся жар.

Он кивнул в сторону, куда отошла пожилая женщина с чешуйками на запястьях. Представившаяся как Лия Ливия, она была прислужницей в крепостном госпитале, но после гибели старших медиков вынуждена была взять на себя обязанности врача.

– Да, – заледенела Вита. – Этих нужно посмотреть в первую очередь.

Поскольку на горизонте вновь возник призрак заразного заболевания, да еще с кашлем, медик надела маску. Поднялась на ноги, вешая на плечо короб. Поспешила перехватить корзину у потянувшегося к ней легионера.

– Это лучше не трогать.

Корзина согласно зашипела. Сероглазый с похвальным опасением покосился на мелко переплетенные прутья, что скрывали неведомых гадов.

– Она ваша. Со всем содержимым! – последовал спешный отказ от ядовитой ноши. – Я – Луций Метелл Баяр, несущий серебряного орла V Легиона.

Вита удивилась. Имя «Баяр», что можно было примерно перевести как «Радость», явно пришло из степи. Похоже, имперца так называли в кочующих мимо крепости племенах. Что было довольно необычно. Дать имя по их обычаю означало принять в род. Это не являлось формальным имперским усыновлением. Не совсем. Но Вита знала, что всегда сможет найти приют в кибитке, где ее впервые назвали «Приносящей жизнь».

– Как старший из оставшихся в крепости Тир офицеров, я принял на себя командование гарнизоном. А также над выжившими из гражданского населения.

Медик, за неимением возможности отсалютовать, кивнула:

– Валерия Минора Вита.

– Вита? Меткое имя. Где же вы были три недели назад, о Приносящая жизнь?

– Наслаждалась прелестями частной жизни и не ждала вербовки в когорту, которая тогда еще не была медицинской, – честно ответила благородная Валерия. – Вы не стали организовывать карантин для повторно заболевших?

Под полосками чешуи заиграли желваки.

– Мы вернули их в помещения, где был старый госпиталь. Сюда.

Дальний угол зала был занавешен пропитанными алендой покрывалами. За ним последовала дверь, коридор, спуск, еще одна дверь.

Несущий орла отодвинул занавесь, пропуская Виту вперед. Это помещение было выжжено даже в большей степени, чем все прочие. Запах аленды казался невыносимо резок: пепел и сажу вымывали концентрированным раствором. Мощный защитный барьер поддерживали начерченные на стенах и потолке знаки. Работа Фауста.

В закутке на матрасах лежали трое: пара легионеров, которые, судя по запавшим глазам и обвисшей коже, недавно слишком много и слишком резко потеряли в весе. И мальчишка лет одиннадцати. Его летящие брови были очерчены дугами белой чешуи, и столь же белой сединой отливали разметавшиеся по подушке пряди.

– Волосы и кожа мальчика всегда были такими светлыми?

– Нет. Он поседел, когда трибун Блазий… – Темная от загара рука вновь поднялась, коснулась щеки. – Перед самым концом.

Вита кивнула. Подошла к сотрясаемому кашлем ребенку, которому Лия Ливия помогала сесть. В принципе, едва медик услышала этот надрывный, раздирающий легкие звук, все стало понятно. На всякий случай она прощупала пульс, осмотрела кожу под горлом, положила ладони на грудь.

– Я тоже умру? – спросил мальчик. С его белого лица на целительницу смотрели раскосые, угольно-черные глаза кочевника.

– Нет. – Хотя лица ее под маской было не видно, Вита улыбнулась и позволила этой улыбке прозвучать в своем голосе. Вряд ли он настолько знал имперский, чтобы понять объяснения медика, но тон был важен. – Хорошая новость заключается в том, что чума не вернется. У тебя вторичная легочная инфекция. К первой болезни она не имеет ни малейшего отношения.

– А плохая новость? – не замедлил спросить из-за плеча несущий орла.

– Плохая новость очевидна: ребенок крайне ослаблен. В подобном состоянии его держать нельзя даже посреди закрытой, очищенной пламенем крепости. Придется принимать крайние меры.

Мальчик смотрел на нее с безнадежным подозрением.

– Как тебя зовут, сын племен?

– Нерги, – ответил он без малейшего колебания.

Прошла целая жизнь с тех пор, как Вита, тогда еще юная и непоправимо глупая, преследовала среди дальних кочевий свою мечту. Медик империи наполовину забыла язык племен, но она пока еще способна была заметить неприкрытую ложь. Нерги дословно переводилось как «Не-имя» или даже «Нет имени». Так называли ребенка, которого пытались защитить от злых духов. Или скрыть от враждебного колдовства.

Медик требовательно взглянула на Лию Ливию.

– Бат-Эрдэнэ, – подсказал несущий орла, – из рода Боржгон.

Мальчишка посмотрел на него, словно не в силах поверить в это последнее предательство. Вита наклонилась вперед:

– Я буду готовить яд жизни, Бат-Эрдэнэ. Для этого потребуется взять немного твоей крови.

Ребенок не стал тратить силы на ответ. Он молча попытался вцепиться ей в горло. Вита смогла перехватить атаку еще в начале движения, направила на пациента насыщенный импульс спокойствия. После этого степняк сдался. Даже не моргнул, когда ему вскрыли вену, когда набирали кровь. Каменная покорность обеспокоила медика больше, чем любые крики и метания.

Она поставила на пол серебряный кубок, наполовину наполненный кровью. К корзине рядом с ремнями крепилась палка, увенчанная ловчим захватом. Вита привычно вооружилась, распутала фиксировавшие крышку завязки. Оценивающим взглядом окинула содержимое корзины. Ползучие твари переплелись так, что понять, у которой из них какой рисунок, было сложно.

– Метелл, мне нужен свет! – приказала все еще сжимающему факел аквилиферу.

Медики, конечно, с годами вырабатывали иммунитет ко многим ядам, но укус одной из этих красавиц мог создать проблемы даже для Виты. Она умело расшевелила палкой шипящий комок, поймала за основание шеи нужную змею, вынула ее из корзины, перехватила пальцами. Лия Ливия, явно знакомая с ритуалом, поспешно захлопнула крышку. Подала кубок.

Левой рукой взять сосуд. Правой поднести к нему удерживаемую за основание шеи змею. Гибкое тело, конечно, тут же в несколько колец обвило ее запястье и руку, сдавило. Валерия Минора Вита начала низким голосом зачитывать литанию храма Мэй. Чтобы выдоить нужное количество яда, ей понадобилось меньше минуты. Еще минуту сцеживала яд в отдельную склянку, чтобы позже приготовить зелье другим пациентам. Проснувшиеся легионеры завороженно наблюдали за действом.

Возмущенная змея отправилась обратно в корзину, а медик взяла чашу двумя руками. Теперь предстояло самое сложное. Она закрыла глаза, ища в себе центр сосредоточения. С глубоким вздохом позволила магии подняться из глубины души, наполнить жилы, стечь с кончиков пальцев. Смешаться с кровью, с ядом, с серебром.

И застыла. Что-то в запахе, в сухом привкусе крови и жара казалось неправильным. Медик уверена была, что понимает ситуацию. Но что понятного может быть в пациенте, вдруг побелевшем, поседевшем и обросшем чешуей?

Вита плотнее сжала ладони, пытаясь прямо сквозь металл вчувствоваться в горячую жидкость. Вопреки состоянию ребенка, кровь его была полна силы. Молодая, жаждущая роста, полная нерастраченного потенциала. В жилах сына славного рода Боржгон гуляла дикая магия. От кожи его поднимался запах ветра и ковыля, тонкий, как сеть табунной паутины. И дальше, под ней, – черное, вьющееся, липкое…

Глаза медика потрясенно расширились.

…проклятье?

Нет. Имперский маг, глядя на вязкую черную кляксу, назвал бы ее дикарской порчей. Но Вита знала лучше. В попытках исцелить бесплодие Валерия Минора испробовала многое. Ей доводилось ощущать, как под ритм шаманского бубна сплетается благословение плодородия. Как сила тонкими ручейками течет по коже, лозами прорастает в поры, вливается в ритмы тела. Раз познав ее, перепутать эту магию с чем-то еще невозможно.

На ребенке лежало благословение редкой силы. Но как же оно было изуродовано! Вывернуто, искажено, сжато в нечто почти смертельное. Похоже, чума изменила не только тело больного. Что же это за зараза такая, чтоб корежить древнюю магию?

Медик приняла решение. Она слишком хорошо знала, сколь разрушительна была благая сила, обращенная против носителя. До чего может дойти тело, подстегиваемое колдовством. Пытающееся исцеляться, расти, воспроизводить себя – и не способное к этому.

Шаманская сила слишком глубоко пустила корни. Убрать ее полностью Вита не взялась бы, она вообще не была уверена, что на данном этапе такое возможно. Оставалось попытаться вернуть эту пакость в изначальный, менее агрессивный вид. Если использовать яд жизни как медиум, а образцом взять ее собственное, давнее благословение, то медику-приме задача вполне по силам.

Чаша в ее ладонях раскалилась, зелье вскипело, меняя цвет. С губ Виты текла низкая песня с глухим шаманским ритмом. Переполнявшая врачевательницу сила грозила выплеснуться за пределы кожи белым, обжигающим пламенем.

«Исцели, исцели, исцели… Исцели его, юного Бат-Эрдэнэ из рода Боржгон».

Она выдохнула. Медленно открыла глаза. Зелье в чаше было густым и вязким, цвета расплавленного золота. Вита бережно поднесла его к губам ребенка.

На мгновение показалось, что сейчас ей швырнут кубок прямо в закрытое маской лицо. Но Баяр сжал узкое плечо мальчишки, сказал что-то на рокочущем кочевом наречии. Бат-Эрдэнэ – нет, Нерги, нужно уважать его волю – выпил.

Почти мгновенно на лице его появился румянец, взгляд прояснился, приступы кашля заметно утихли. Ребенок смачно зевнул. Свернулся, точно измученный седой котенок. Вита в последний раз провела руками над его телом, проверяя, как действует зелье.

– Спи, Нерги.

– Он?..

– Утром будет уже полностью здоров.

Пару секунд взрослые созерцали посапывающего исцеленного. Вита вдруг поняла, что с какого-то момента перестала замечать посеребрившую его брови и плечи чешую.

Один из легионеров согнулся в приступе кашля.

– А нам… Медик, нам вы дадите этого зелья?

– А куда же вы денетесь? – Вита потянулась к склянке с ядом. – Травить так травить!

До рассвета Валерия Минора обошла раненых и даже успела пару часов вздремнуть. Наутро она настояла на том, чтобы осмотреть всех выживших. Даже тех, кто так и не удосужился заболеть. Их – особенно.

Всего после эпидемии в крепости Тир осталось чуть более двух сотен душ. Более половины из них составляли легионеры гарнизона (Авл оказался прав: закаляющие организм служебные зелья все-таки помогали, особенно на первых, самых острых этапах болезни). Под защитой угрюмых чешуйчатых воинов находились гражданские: обитатели города и окрестных поместий, а также путешественники, оказавшиеся во время вспышки в долине.

Все они – и те, кто на момент исчезновения коменданта Блазия метался в бреду, и те, кто на протяжении всей эпидемии так ни разу и не чихнул, – в настоящий момент были более-менее здоровы физически. И при этом балансировали на краю полного нервного и духовного коллапса. Они провели недели среди боли, смерти и охватившего город безумия. А затем, поднимаясь после чудесного исцеления, обнаружили, что жар и язвы оставили на телах неистребимый след тьмы.

Пленники Тира были на грани. Но на грани чего? Медик отбросила свои предвзятые эмоции и еще более предвзятые мнения. Занялась сбором данных.

Удар молоточком. Колено было покрыто настоящей броней, но нога все равно резво дернулась. Чешуя не мешала рефлексам. Скорее, наоборот.

Медик выпрямилась. Бесстрастно оглядела легионера, сидящего перед ней в одной набедренной повязке. Молодой человек являл собой дивный образец мужской красоты: соразмерное сложение, мускулистый торс, широкие плечи. Хоть сейчас лепи статую бога войны. Если, конечно, не замечать покрывающие грудь чешуйчатые пластины. А также сизые наручи и поножи, выросший прямо поверх кожи доспех.

Вместо насмешливой самоуверенности, которой можно было ожидать от такого красавца при просьбе «разденьтесь», юноша съежился, избегая ее взгляда. Обхватил себя руками, опустил голову, стараясь казаться как можно меньше. Он выглядел куда моложе, чем предполагал названный возраст. И это тоже было интересным.

– Поднимите подбородок. Спасибо. – Вита пробежала пальцами по его горлу. Нашла пульс, слушая ритмы тела.

Вместе с биением сердца перед ее мысленным взором встал лабиринт сосудов и тканей, гармоничная головоломка, которую представлял собой живой организм. Впечатление оказалось верным: тело явно прошло обновление. Урон внешних и внутренних травм был будто вымыт вместе с износом от слишком сильной нагрузки. Мускульные волокна стали чуть более эластичны, связки более крепки, а органы эффективны. На самой верхней границе человеческой нормы. А может, и выходя за нее.

Наиболее ярко выражены были изменения в костных тканях. Ну и, конечно, в кожных покровах. Почти неразличимыми, тонкими и куда более серьезными медику показались изменения нервных волокон. На грани того, что способна была воспринять даже прима со всем ее опытом. Нервный импульс проходил быстрее, надежнее, четче. И были еще все эти дополнительные утолщения, почти узлы вдоль позвоночника, возле суставов… ближе к поверхности тела, под прикрытием чешуи.

Физические изменения – это одно. Но если выжившие не могут называться людьми в том, как они воспринимают, чувствуют, думают, то вопрос приобретал оттенок откровенно зловещий. Клятвы медика обязали хранить верность своим пациентам. Клятвы примы требовали защищать интересы людей, а заодно и родной империи. Совесть пока молчала, и безмолвие ее было более чем многозначительно.

– Медик? – хрипло спросил легионер. Даже с учетом реальных своих лет, он казался безнадежно юным. – Это можно как-то исправить?

Взгляд невольно скользнул к полузажившим ранам в тех местах, где кожа переходила в ровные ряды чешуи. Наросты пытались срезать. Судя по всему – легионерским кинжалом.

Воин прочел ответ по ее лицу. Тело под ее руками закаменело.

– Я не могу вернуть все, как было, не убивая вас. С другой стороны, – медик костяшками пальцев постучала по прикрывающим сердце пластинам, – тот, кто попытается ударить мечом в грудь, убить вас не сможет тоже. Поверьте мне: могло быть и хуже.

На лицо легионера набежало то странное выражение, которое сопровождало его попытки разобраться в новых ощущениях. Прикосновение к чешуе измененные явно воспринимали как-то иначе, по-особенному. Медик уже выяснила, что, сохраняя полную чувствительность, этот покров был мало подвластен боли. Еще она подозревала, что движение, тепло и энергию через него можно было чувствовать на расстоянии. По крайней мере, истинные керы чувствовали, у Виты набралось достаточно тому подтверждений. Однако разум отказывался понимать, как «тактильное» и «на дистанции» сочетались в едином целом. Наверное, это очень пугает: без всякого предупреждения начать видеть мир вот так… странно.

Точно иллюстрируя ее мысли, голова легионера вдруг повернулась. Резко и плавно, вслед за чем-то, что ощутил он один. Стоя рядом, Вита успела заметить, как зрачки сузились в злые черные точки. Молодой человек сорвался с табурета, прямо в набедренной повязке метнулся прочь из огороженного тканью навеса.

«Быстро. Слишком быстро для обычного чистокровного имперца», – поняла медик. Опрометью бросилась вслед.

Лишь выскочив на открытое пространство двора, Вита заметила первые признаки неприятностей. Группа безоружных чешуйчатых легионеров обсуждала что-то со своими бывшими сослуживцами. Те, в защитных хламидах поверх доспехов, с мечами, щитами и шлемами, сомкнулись угрюмо вокруг сигнифера Фауста. Офицер начал уже повышать голос, но что?..

Нерги выметнулся из-за спин взрослых встрепанной белой молнией. Бледный, тощий, едва достающий до пояса дюжим воителям. Бросок, который – любой мог это видеть! – был слишком быстр для человека. В последний момент мальчишка рванулся в сторону, меняя траекторию. Упал на землю, всей инерцией своего тела ударил под щит, сбил с ног куда более массивного легионера. Тот грохнулся на землю, по дороге сшибая одного из товарищей. Нерги успел угрем вывернуться прочь. Бросок в образовавшийся проем, прыжок – каждое движение юного степняка было похоже на строку из песни, на порыв ветра, по ошибке заключенного в детскую плоть.

Он взвился в воздух, ногой безошибочно находя чей-то неприкрытый бок, оттолкнулся. Поворот, толчок от земли, от щита, в руках блеснул выхваченный из чужих ножен кинжал. До того абсолютно бесшумный, Нерги издал первый свой крик. Улюлюкающий боевой клич пробирал до самых костей. В исполнении по-мальчишески высокого, пронзительного голоса он в буквальном смысле резал по нервам.

Легионеры Тира четким клином врезались в наметившуюся меж щитов брешь. Они, похоже, и сами не знали, хотят ли остановить беловолосого степняка или помочь ему. Руки подчиненных Фауста легли на рукояти мечей, воздух задрожал от ругани, со всех сторон подтягивались новые подкрепления. Маг вскинул копье. Ситуация из прелюдии к драке грозила обернуться чем-то по-настоящему кровавым.

Нерги выпущенным из пращи камнем летел к горлу отвлекшегося сигнифера. И вдруг… Вита даже не поняла, откуда там взялся Баяр. Только что его вообще не было поблизости. И вдруг высокая темная фигура выросла в самом центре свалки. Беззвучным взрывом столкнувшихся расшвыряло в разные стороны. Воины смешанной кучей упали на землю. По странному, просто-таки магическому совпадению, никто не напоролся ни на обитый броней кулак, ни на случайное лезвие.

Рука, охваченная черной чешуей точно браслетом, выхватила Нерги прямо из воздуха. Баяр парой движений вытряхнул из мальчишки разочарованный вой, боевой дух, а заодно и украденный кинжал. Беловолосого ухватили поперек спины, точно нашкодившего кота, да так и оставили болтаться в воздухе. Тот упорно пытался извернуться и пнуть обидчика. Но выглядело это уже скорее забавно, а не жутко.

– Встать! – не обращая внимания на трепыхания, рявкнул аквилифер Тира. – Смирно!

– Мечи в ножны! – тем же тоном, но почти на октаву ниже отрезал Фауст. – Стройтесь!

Луций Метел Баяр выражением многообещающего недовольства оглядел своих подчиненных:

– Разойтись.

Приказ был отдан так, что Вита и сама невольно попятилась. Легионеры Тира тут же нашли тысячу мест, в которые им срочно нужно успеть, и тысячу дел, которые, кроме них, никто выполнить не в силах.

Несущий орла тихо заговорил о чем-то с сигнифером Фаустом. Тот с заметной неохотой кивнул. Маги разошлись, точно императорские галеры, чудом избежавшие столкновения.

Когда Нерги попытался впиться зубами в удерживающую его руку, Баяр отвесил подзатыльник, вроде бы рассеянно-ленивый. Однако Вита заметила, как светлые глаза аквилифера обежали заполненный народом двор. Словно ища, куда спрятать малолетнего пленника. Медик сдвинулась с места. Приглашающим движением откинула навес, за которым проводила осмотры.

Взгляд Баяра нашел ее мгновенно. Несущий орла повернулся – небрежно, будто с самого начала собирался идти именно в этом направлении.

Вита нырнула под полог. Попыталась собрать воедино мысли и наблюдения. В драке измененные каждый момент знали, где находятся их товарищи. Они двигались как единое целое. На мгновение на медика повеяло чем-то знакомым. Давнее воспоминание, точно ветер с восточных равнин.

И еще. Отмеченные чешуей выступили в защиту детеныша мгновенно. Без малейшего колебания, без сомнений, инстинктивно. Будто и быть такого не могло, чтобы взрослые оставили без поддержки ребенка. Чужого, по сути. Ничейного.

И это тоже не было поведением обычных чистокровных имперцев. С какой стороны ни взгляни.

Аквилифер Баяр стремительно ворвался под навес. Прошел мимо Виты, гневно печатая шаг. Размашисто усадил на единственный стул разом притихшего Нерги. И разразился тирадой на степном диалекте. Речь его была столь стремительна, что Вита едва понимала одно слово из трех. Общий смысл она тем не менее уловила:

«Позор на мою голову!»

И еще:

«Сиди тихо и не высовывайся!»

Нерги совершенно по-детски надулся. Опустил голову, сверкая глазами из-под спутанных седых прядей. Теперь, когда имперский маг и юный степняк оказались бок о бок, ощущение чего-то знакомого стало невыносимым.

– Моя помощь пострадавшим не требуется? – спросила медик, пытаясь поймать ускользающее воспоминание.

– Они в порядке, – ответил Баяр, даже не обернувшись.

И эта его полная уверенность, неосознанное знание того, как чувствуют себя все члены «племени» и какой урон они нанесли противнику, стали последней деталью головоломки. Картинка сложилась, и имя ей было «табунная магия». Все это время Вита ощущала древнее колдовство, каким-то образом накрывшее весь гарнизон. Точно запах дыма и ковыля, поднимающийся над кожей ее пациентов.

Некоторые ханы, не обязательно даже наделенные шаманским даром, способны были словно накидывать на своих людей «сеть». Связывать их в одно целое, в единый боевой организм. Такое войско обладало чем-то вроде общего надсознания и при этом не стесняло свободу отдельных воинов.

То, что связало выживших Тира, выросло именно из табунного плетения. Но, как и человеческие тела, магия эта изменилась в горниле болезни. Это была уже не сеть, создаваемая и распадающаяся по воле вождя. Связь стала более глубокой, обширной, четкой. И, похоже, почти не осознавалась носителями.

Где-то среди ужаса последних дней обитатели Тира сбились в нерушимое, сплоченное «мы». Насколько Вита могла судить, своих «я» они при этом не потеряли. Но медик не знала этих людей до болезни. Не могла сравнивать.

Легионер, сбежавший во время осмотра, проскользнул назад за своими вещами. На скуле его расцветал сизыми тонами синяк. Будет очень гармонировать с чешуей. Медик двумя пальцами повернула к себе побитое лицо, посмотрела в глаза.

– Жить будете, – заключила она. – Можно одеваться. Мы закончили.

Раненый поспешно подхватил одежду. Скрыл свои новые доспехи под складками ткани. Баяр посмотрел на подчиненного:

– Нерги явно не готов отвечать на вопросы о своем клане. Значит, в дальнейшем он не должен бродить среди тех, кто такие вопросы задает.

Легионер отсалютовал. Он уже не казался юным. И неуверенным не казался тем более. Строевым шагом подошел к мальчишке, сгреб его за шиворот. Выволок за полог, с явным намерением спрятать где-нибудь в дальнем углу.

Оставшись наедине с медиком, аквилифер устало вздохнул. Плечи его поникли. Вита склонна была оценивать демонстративную уязвимость критически. Баяр не мог не понимать, сколь многое зависит от того, какую позицию займет Валерия Минора.

– Мальчику придется трудно, – ровным голосом сказала она. – Особенно без защиты родителей.

Степь была менее терпима ко тьме, нежели славная «развращенными» нравами империя. Вековые соседи Дэввии, ханы были связаны со «стражами света» торговыми, культурными и даже родственными союзами. Для тех, кто в предках своих числил дэвир, ненависть к Ланке в буквальном смысле была в крови. Керов они не выносили физически. И истребляли без всякой жалости.

Отправить сверкающего белой чешуей ребенка к кочевым родичам было равносильно убийству. Но по закону, что имперскому, что степному, иного выхода просто не было.

– Я усыновлю его.

– Что? – Вите показалась, будто она ослышалась.

Луций из старой и славной семьи Метеллов пожал плечами:

– Усыновление – давняя имперская традиция. А с точки зрения кочевников, я вообще наполовину принадлежу к роду Боржгон. Хан Гэрэл своими устами подарил мне имя. Тот, кого он назвал Баяром из крепости Тир, вправе взять под защиту осиротевшего родича. Формально говоря, Нерги по-прежнему будет принадлежать и Боржгон. Он просто перейдет к другой ветви рода. Логично?

– Очень логично, – кивнула Вита.

И поняла, что на копья бросится, дойдет до сената и до самого императора. Но этих людей убить не позволит.

Медик отвернулась, зазвенела склянками.

– Направьте мне, пожалуйста, следующего пациента. До вечера нужно осмотреть всех.

Пару ударов сердца за спиной висела тишина.

– Да, медик, – сухо ответил несущий орла. Выскользнул за полог.

Вита решительно придвинула к себе восковую дощечку. Ей очень многое нужно было успеть.

IV

К вечеру у примы набралось столько фактов, догадок и логических построений, что они в буквальном смысле не помещались в голове.

– Еще раз. Восстановим хронологию. В Тире остановился торговый караван рода Боржгон. Несколько семей обратились за помощью к имперским медикам.

Вита сидела, скрестив ноги под установленным в крепостном дворе навесом. Зажатый в ее пальцах стилос нетерпеливо постукивал по дощечке. Луций Метелл Баяр, лишенный орла аквилифер и самопровозглашенный комендант Тира, расхаживал перед ней взад-вперед хмурой грозовой тучей:

– Они болели серьезно, но не смертельно. Это совершенно точно была не та чума, что обрушилась на нас после.

– Я поняла вас. – Вита сделала на воске соответствующую отметку. – Заведующий госпиталем согласился их осмотреть.

– Верно.

– Он сказал, что дело в степной магии. Что семьи кто-то проклял.

– Верно.

– Х-мм…

Странно. Такие вещи до конца не исчезают, но Вита не почувствовала в Нерги изначально враждебного колдовства.

– Идем дальше. Медики провели лечение. Пациенты оправились, караван ушел в степь. Но две семьи остались в крепости, потому что в отдельных случаях, – в числе которых, если Вита правильно поняла, была и мать Нерги, – больным стало заметно хуже. Именно они и стали первыми из сраженных «той самой» чумой.

Баяр устало потер лицо.

– Из тех, о которых нам известно, – уточнил он. – Вполне возможно, что в городе были другие случаи. Но их не наблюдали в военном госпитале. Это объясняет… Степень опасности могли недооценить. А потом стало поздно.

– Комендант Блазий масштаб беды понял после первого же трупа. Приказал закрыть ворота крепости и послал легату сообщение о карантине.

– Верно.

Вита попыталась обрисовать картину распространения заразы. Ответы Баяра стали куда менее уверенными: уже к концу первой недели несущий орла валялся в бреду и потому дальнейшие события представлял себе смутно.

– Три дня назад комендант, который всю эпидемию держал дисциплину гарнизона своей волей и своим присутствием, заперся во внутренней башне. Так?

– Так.

– Следующей ночью из ниоткуда прилетела страшная буря, которой совершенно нечего здесь было делать в это время года, и едва не затопила все окрестные холмы и степи.

– В Тире лило действительно знатно, но за окрестности я ручаться не могу.

– Я стояла во внешнем карантине, так что могу свидетельствовать: долиной Тира дело не обошлось. Дальше.

– Трибун собрал тех, кто еще был на ногах, прочесал город и окрестные поместья. Всех выживших доставили в крепость.

– У вас не сложилось впечатления, что он знал, где нужно искать, а где уже бесполезно?

– Я не думаю… Да, Блазий действовал крайне целеустремленно. Он словно был одержим. Точно знал, что и как делать. Не терпел ни малейших задержек. Не принимал отговорок. – Баяр беспокойно хмурился, вспоминая. – Командир буквально сметал со своего пути любое сопротивление. Он очень торопился.

– Ему оставили не так много времени. – Вита зло отчеркнула последний пункт, вызвала в воске новую страницу. – Трибун не пытался забрать в крепость своего брата?

– Благородный Тит Руфин отказался покинуть дом. Его семья… Руфин Старший переехал в долину Тир после того, как трибуна Блазия назначили комендантом крепости. У них были какие-то несогласия со старшей ветвью рода. Семья оказалась в сложном финансовом положении. А здесь – бурно развивающийся караванный маршрут. Если держать руку на пульсе, можно просто озолотиться. Имея статус благородного сословия, связи со жречеством и покровительство коменданта, они должны были быть в безопасности.

Да. Должны… были. Судя по всему, трибун Марк Руфин Блазий тоже так полагал. И остро чувствовал свою ответственность. Гибель племянниц для него стала последней каплей.

– Дальше. Когда вы поняли, что люди стали выздоравливать?

– На следующий же день. Я сам тогда встал на ноги, впервые за последние недели. Но все еще были очень слабы, и массовое «воскрешение из мертвых» было не столь заметно. – Баяр невесело усмехнулся. В который раз поднял руку, но так и не коснулся щеки. – Ночью спал жар даже у самых тяжелых больных. А на рассвете в Тир зашли первые отряды карантинной когорты. Коменданта в крепости уже не было.

– Когда он исчез?

– Мы не знаем.

Отрицание прозвучало безапелляционно. Судя по всему, этот вопрос выжившим Тира задавали уже не один раз, и ответ «я был занят и не следил за своим командиром» благородный трибун Аврелий правдоподобным не считал.

– Когда вы заметили появление чешуек? – Вита постаралась, чтобы в голосе ее прозвучала лишь профессиональная отстраненность. После двух сотен осмотров и дюжины экспериментов медик склонна была считать чешую отнюдь не самым важным из изменений. Но она определенно была самым очевидным. Быть может, единственным, на что пребывающие в шоке люди обратили внимание.

Плечи собеседника окаменели, но на губах осталась прежняя легкая улыбка.

– Болезнь вызывала сыпь и язвы. Заживая, они покрывались коростой, которая, шелушась, открывала чешую. – Серые глаза блеснули. – Открытие вышло поистине оглушительным.

Угу. Вроде обваливающегося под сапогами моста или надвигающейся из степи орды. Только мосты и кочевья замечаешь сразу, а чешую, если медик правильно читала своих пациентов, некоторые умудрялись игнорировать до победного конца.

Вита коротко кивнула. Баяр, созерцая медика с высоты своего роста, вздохнул. Опустился рядом с ней на одно колено.

– Командованию такие открытия тоже не нужны, верно? – Это не было на самом деле вопросом. – Если мы вдруг исчезнем, это здорово облегчит им жизнь.

Отрицать очевидное Вита не собиралась.

– Если бы речь шла о чем-то другом, – медик говорила тихо, не отводя взгляд от его лица. Черные чешуйки на вечернем солнце переливались синими, зелеными, платиновыми отблесками. Это было на удивление красиво. – О чем угодно: шрамах, перьях, хвостах. Даже щупальца были бы предпочтительней! Это не первый, даже не сотый случай, когда изначальная суть болезни смешивается с человеческой кровью и меняет ее. Если верить архивам, до того, как начались эпидемии радужной ошмы, наши предки жили не дольше века, магическое чутье у них практически отсутствовало, а температура тел была заметно ниже. Вызванные болезнью изменения неизбежны, нормальны, порой даже желательны. Но только не чешуя. Чешуя – это…

– Ланка.

– В данном случае это сочетание степной магии, неизвестной чумы и того способа, при помощи которого Ланка упомянутую чуму прекратила. Но обыватель, встретив вас на улице, не будет разбираться в тонкостях. Он схватит ближайший камень. Или, напротив, бросится к вам, пытаясь продать своего первенца.

– И с точки зрения жрецов и власти, первое еще можно стерпеть, а вот второе уже недопустимо.

– В этом я со жрецами и властью согласна.

Баяр опустил голову. Напряженные плечи его казались выточенными из острой скалы бастионами.

– Они сделали это нарочно? – спросил глухо. – Заставили его подписать контракт. Пожертвовать собой ради нас. А затем исполнили договор так, что нам теперь в любом случае не жить?

– Боюсь, все еще хуже. Они решили облегчить себе задачу. Вместо того чтобы разрабатывать лекарство специально против новой болезни, керы взяли что-то из обоймы стандартных средств, используемых в их армиях. Убрали лишнее, что-то подправили. И вылили, вместе с бурей, на окружающие холмы. Они, скорее всего, и сами не ожидали, что зелье вступит с телами зараженных в столь непредсказуемую реакцию. Результат…

Она, не касаясь, повела рукой над его щекой.

– Почему хуже? – несущий орла безошибочно уловил самое важное.

– Потому что это не расчет. Это ошибка. А ошибки… – Вита отвернулась, поднимая глаза к вечернему солнцу, к крепостным стенам, окрашенным в багрянец и золото, – ошибки исправляют. Так или иначе.

На угол двора, где они сидели, опустилась тишина. Вита медленно отвела руку, опустила на колени.

– Аквилифер! Несущий орла! – подошел, резко печатая шаг, один из легионеров крепости Тир. Был он бледен, худ, вместо формы одет в не по росту подобранную грубую тунику. Предплечья и икры его сверкали сине-зелеными оттенками морской волны.

Воин отсалютовал. Оружия при нем не было, но Вита не сомневалась: эти жилистые руки и без того способны сломать противнику хребет. И что-то в движениях легионера подсказывало: причинение всяческих переломов было сейчас весьма созвучно его душевному настрою.

– Несущий орла, из лагеря доставили продовольствие. Даже если урезать паек, нам хватит лишь на три дня.

Повисла короткая пауза.

– Ясно. – Баяр плавным, тщательно выверенным движением встал на ноги. – Медик, я должен вас покинуть.

– Метелл, постарайтесь удержать здесь порядок. – Вита тоже поднялась. Поняла, что так просто уходить нельзя. Пора было как-то обозначить свое решение. – Я попробую поговорить с трибуном Аврелием. Если не выйдет – пойду через его голову. Ситуация не безнадежна.

– По сравнению с тем, что было неделю назад, ситуация просто пестрит вариантами! – Баяр блеснул зубами в острой улыбке. – Вы найдете дорогу?

– Да, – тихо пообещала медик вслед удаляющейся спине, и говорила она отнюдь не о выходе из крепости. – Найду.

Через час, стоя перед молча выслушавшим доклад хищноглазым Аврелием, Вита была отнюдь не так в этом уверена.

– Они здоровы, они не заразны, их воля не подвергалась внешнему вмешательству. Как медик в ранге прима и заведующая полевым госпиталем, я не вижу смысла в дальнейшем поддержании карантина.

– Вот как?

Вита почувствовала, что спина ее выпрямляется. Тело вытянулось по стойке «смирно», глаза смотрели в точку где-то за спиной Аврелия:

– Командующий, моя рекомендация, конечно, не может повлиять на ваше решение. Но она приобретет немалый вес, когда случившееся будут разбирать в коллегиях. Или в сенате.

Если, конечно, заведующая госпиталем проживет достаточно долго, чтоб упомянутую рекомендацию сенату представить.

Трибун откинулся на стуле, разглядывая вытянувшегося перед ним медика, словно редкое экзотическое существо. Он был облачен в полный боевой доспех, на столе на расстоянии вытянутой руки лежал шлем.

Кеол Ингвар остановился рядом, вклиниваясь в разговор:

– Вы ведь не только специалист по травам и ядам, не так ли, благородная Валерия? Я знаю, у вас была серия работ по психологии эпидемий. Увлекательное чтение. Что там был за термин? «Безумие чумы».

Вита повернулась к нему, чуть подняла брови:

– В таком случае позвольте со всей своей профессиональной уверенностью свидетельствовать: эти люди безумием не страдают. Напротив, в большинстве своем они на удивление верно понимают ситуацию, в которой оказались. Действия гарнизона Тира демонстрируют редкую степень логики и ответственности.

– Действия гарнизона Тира привели к тому, что на них стоит печать Ланки! – отрезал трибун.

С фактами спорить было сложно. Вита и пытаться не стала:

– В случившемся нет вины аквилифера Метелла и его людей. Они по-прежнему подданные императора.

– У граждан есть не только права, но и долг перед империей. – Ноздри командующего дрогнули, лежащая на столе рука сжалась в кулак. Аврелий видимым усилием заставил себя говорить спокойно. – Они сами предпочтут уйти с честью, а не влачить жалкую полужизнь. А если нет… Опцион валетудинарии, не говорите, что я вам должен читать лекцию по психологии чумы.

«Да, лучше уж не позорьтесь», – отстраненно подумала Вита.

Вновь вмешался Кеол Ингвар:

– Люди не виноваты, что оказались в эпицентре вспышки. Никто этого не отрицает. Но они заражены: не только болезнью, но и тьмой. Вы сами пишете о том, что, когда враг поселяется в его крови и плоти, человеку нельзя доверять. Нельзя игнорировать в нем источник опасности.

Если под «тьмой» полуриши имел в виду состряпанное керами лекарство, то и сам он, и Вита, и большая часть провинции были «заражены» в равной мере. Дождь, в конце концов, пролился не над одной только долиной. Сказать об этом? Нет, не стоит. Слишком часто маги, обнаружив предательство в собственном теле, реагировали как-то совсем уж неадекватно.

Ингвар подался вперед, пригвоздив ее взглядом:

– Когда возникает осознание своей обреченности, зараженный выпадает из мира живых. Разум отступает. Запреты общества стираются. Люди лгут, убивают, взывают к тьме.

Какая память! Написанные Витой слова цитировались почти дословно. Только вот избирательно. Она продолжила, озвучивая то, что собеседник пропустил:

– Люди жертвуют собой, отдают последнее лекарство, уходят в добровольный карантин.

– Да бросьте! – взорвался Аврелий. – Какой еще «добровольный»! Все эти недели они пытались просочиться за заслон, точно крысы, разбегающиеся с галеры. Вы стояли во внешнем карантине и не видели всего, что тут творилось.

Перед глазами Виты встала перечеркнутая знаками дверь, желтый шарф, качающийся на ветру. Три рыжие девочки, укрытые белым полотном, тряпичная игрушка, которую вложили в руки младшей. Тит Руфин, и в смерти не выпустивший из объятий свою супругу.

Да кто он такой, чтоб судить?

– Крепость Тир закрыла ворота, когда в госпитале погиб первый заболевший. За три недели из-за этих стен не вышел ни один человек. Давайте называть вещи своими именами. Вы считаете, что люди, столь явно отмеченные Ланкой, опасны. Медики могут сколько угодно повторять, что их чешуя не более страшна, чем затвердевшая татуировка. Они иные, и они пугают, и они принесут с собой раздор и смуту.

– Вот видите, медик? Вы сами все понимаете.

– Трибун, вы не того боитесь, – сухо отрезала благородная Валерия Минора. – Опасны не следы, оставленные Ланкой. Опасна она сама.

Повисла пауза. Ингвар вздохнул нетерпеливо:

– Медик, договаривайте уж до конца. Если вам есть что сказать.

– Посланцы темных богов заключили сделку: жизнь гарнизона в обмен на свободу Марка Руфина Блазия. Если из-за их просчета с людьми трибуна что-то случится, условия сделки окажутся нарушены. Бюрократия Ланки может быть сколь угодно темной – это все равно бюрократия. Для начала керы примутся искать, на кого бы спихнуть вину. Затем – с кого бы взыскать ущерб. Как вы думаете, кто самым первым подвернется им под руку?

V

Выходя из палатки, Вита не чувствовала под собой ног. В самом буквальном смысле: она словно плыла над землей, отстраненно думая, что падать пока нельзя.

«Кажется, я стала слишком стара для подобных подвигов». Две бессонные ночи, два дня, истощивших разум и душу. Медик действительно держалась на последнем пределе.

По виа претория – улице, ведущей к преторским воротам, – промчался всадник на запыленном коне. Спешился перед палаткой трибуна, нырнул внутрь. Похоже, конные дозоры что-то обнаружили. Неужели еще выжившие? В глубине долины? А может, жители заброшенных ферм поднялись по горным склонам, забились в скалистую глушь? Благородная Валерия покачала головой. На сегодня она сделала все, что могла. Сейчас надо отступить.

Ноги сами вынесли к купальням. Вита взглядом осадила ветеранов-триариев, попытавшихся было ввалиться в банный комплекс вперед нее. Нырнула под низкий полог.

– Декау-терму, немедленно.

– Старший медик! Вас все потеряли, – массивный прислужник застыл в проходе аллегорией имперского неодобрения. Неодобрение вышло весьма внушительным: легионер, исполнявший банный наряд, был высок, широк и огромен. Проход он загораживал не хуже, чем выстроенная из сомкнутых щитов стена.

– Терма свободна, но камню понадобится несколько минут, чтобы раскалиться.

– Чего же мы ждем?

Чувствуя близкое освобождение, кожа ее отчаянно зачесалась.

Вита сбросила накидку, тунику, маску. Декау-терма по конструкции и назначению отличалась от традиционной имперской бани. Медик прошла в низкую каморку, созданную из натянутой на жерди теплоустойчивой ткани. В центре стояла круглая походная печь, обложенная камнями. Жар, от нее исходивший, ощущался и сквозь покров кау.

Прислужник водрузил на угли блестящую глыбу, внешне напоминающую черный обсидиан. Положил на одну из поставленных вдоль стен лавок флягу с питьевой водой. А также ушат, губку и острую деревянную дощечку-скребок. От души плеснул и на угли приторной травяной настойкой.

Вита отвернула лицо от волны обжигающего пара. Позволила коленям наконец подкоситься и сползла на скамью.

Пару минут она просто сидела, запрокинув голову и костями впитывая благословенное тепло. Глотнула из фляги. Неожиданно осознав, что горло сводит от жажды, выпила все до капли.

Немного придя в себя, медик коснулась запястья. После стольких очищений защитная пленка истончилась, стала суха и малоподвижна, в любой момент грозя пойти трещинами. И хорошо. Долго ждать не придется.

Вулканический осколок постепенно нагревался. Основание его наливалось темно-красным, огненные прожилки поднимались к поверхности, светом пробивались наружу. Волны излучаемой камнем магии стали столь отчетливы, что у Виты заложило уши.

Пленка кау, до того плотно прилегавшая к коже, пошла пузырями, затем начала облезать неровными хлопьями. Вита заставила себя взять скребок, привычными движениями принялась соскабливать и смывать застывший древесный сок, а с ним и отмершие кожные клетки и волосы. Не для медиков длинные косы и сложные прически. Благородная Валерия провела ладонью по безупречно гладкой коже головы. Хоть брови на этот раз удалось сохранить, уже хорошо.

Вита слишком устала, чтобы долго нежиться в бане, хотя воды на сей раз хватало: при установке лагеря Кеол Ингвар лично выбрал место и пробил скважину. Вода поднималась из глубин, безопасность ее проверили всеми возможными способами, начиная от испытания змеиным ядом и заканчивая прямым обращением к богам. А потом все равно добавили очищающих травяных настоев.

Закончив омовение, Вита взяла наполненный заново чан, подняла над головой. И опрокинула. Губы жадно поймали несколько струек. Вода была неописуемо вкусна, ее не портила даже легкая, едва различимая горечь аленды.

«Целитель, кто исцелит тебя самого?»

В последние дни она явно давала организму недостаточно влаги. При работе в полной защите это часто становилось проблемой, особенно когда речь шла о столь опасной болезни. Сложности и неизбежный риск, связанные с нарушением покрова, заставляли игнорировать нужды тела. Но право слово, в ее возрасте Вита должна бы уже поумнеть. Медик, свалившийся в самый важный момент, бесполезен. Это еще в лучшем случае.

Когда с омовением было покончено, для благородной Валерии уже доставили одежду. Квинт, старый слуга дома Корнелиев, принес ее собственные одеяния, хорошего качества и нормального размера. Вита спрятала под ткань именной медальон, оправила складки столы. Поблагодарила прислужника, накрыла голову шалью и выскользнула из купален.

Усталость сковала мысли и движения. Вита едва не упала под ноги старшему центуриону, спешившему в сторону претория. Не видя уже ничего вокруг, добрела до отведенных врачам палаток. Где, во имя светлых богов, поселили старшего медика? После прибытия к стенам Тира Вита еще ни разу не видела отведенной ей койки. Может, прилечь в госпитале?

Перед благородной Валерией возникла мужская грудь, жилистые плечи. Добротная походная накидка была заколота фибулой в виде черной змеи. Вита подняла взгляд, пару секунд недоуменно разглядывала нахмуренное лицо Авла. Какие у Корнелиев все-таки выдающиеся носы!

Сильные руки взяли ее за плечи, развернули, куда-то повели. Уверенная ладонь легла на затылок, заставляя пригнуться и нырнуть под откинутый полог. В палатке было сумрачно и тепло. Толчок в спину, давление на плечо, и Вита неуклюже села.

В голове царила пустота. В руки ей вложили пузатую плошку, желудок заурчал, почуяв аромат густой легионерской похлебки. Когда начальница прикончила первую порцию, Авл без слов протянул ей вторую. Горячая еда словно стала центром, вокруг которого тело и разум обрели подобие равновесия. Вита почувствовала себя почти разумным существом.

Авл все еще хмурился. С его резкими фамильными бровями и угольно-черными глазами это выглядело весьма внушительно.

– Бессмысленно тебя сейчас расспрашивать. Поговорим завтра.

Благородный Корнелий помог ей снять сандалии и накидку, ничуть не гнушаясь ролью слуги. Мэйэрана свидетель, Вита не раз делала для него то же самое, хотя в случае Авла причиной конфуза обычно оказывалась амфора коллекционного вина. Друг завернул ее в покрывало. На мгновение положил ладонь на лишенную волос голову. Руки целителя излучали тепло и покой.

– Спи.

Уходя, он бросил что-то на холодную жаровню и плотно закрыл за собой полог, погружая палатку во тьму.

Усталость Виты была сродни боли. Благородная Валерия вытянулась на узком матрасе, зарылась в покрывало, расслабилась…

И, конечно, именно в этот момент медика-приму настигли бессонные мысли.

Донесение от внешних дозоров. Трибун, в полном доспехе, при оружии, явно готовый к бою… Есть ли у нее время на отдых?

Не то чтобы тут наличествовал выбор, но да, время пока есть. Если б Аврелий склонен был под влиянием момента рубить сплеча, все было бы уже кончено.

Вита перевернулась с живота на бок. Сжала пальцы, сминая одеяло.

От всего расклада на пол-империи несло политической падалью.

Император вынужден сохранять лицо перед нетерпимыми к любой скверне старшими расами. Он и рад бы впасть в декадентство и веротерпимость, но договор с Дэввией, но послы Альты, но украшающие двор своей мудростью риши… Легат, ветеран сенатских интриг, от ответственности попытается увернуться. А исполнители? Каково бы ни было решение, принявших его смешают с грязью.

Что никоим образом не отменяло их долга перед империей.

«Забудь о глазах и лицах. Попытайся смотреть отстраненно».

Опасны ли измененные? Сами по себе – нет. За это Вита готова была ручаться всем своим опытом медика. Всем, что ей удалось узнать и понять о Ланке. Угроза шла не из обросшего чешуей гарнизона. Но он мог стать поводом.

Стоило ли сохранение обманчивого придворного спокойствия того, чтобы заплатить жизнями Тира? Уничтожить все, чем они могли стать? Все, что они могли сделать для империи?

Нет. Валерия Вита была уверена, что нет. Но Гай Аврелий смотрел на проблему под другим углом. Он, похоже, неплохо понимал политический расклад. Мог знать что-то, неизвестное гражданскому медику.

И все равно отчаянно тянул время.

Быть поставленным в такое положение для трибуна, должно быть, невыносимо. Во-первых, его явно подводили под удар. Во-вторых… Что бы Вита о нем ни думала, она не могла отрицать: за последние годы Гай Аврелий стал настоящим боевым офицером. Дерзким, удачливым. Легионеры были верны навязанному сенатом командиру потому, что он был верен в ответ. Эта связь выковывалась в схватках, где сама жизнь зависит от надежности стоящего рядом. Мысль об убийстве братьев по легиону должна вызывать в командующем чуть ли не физическое отвращение.

Похоже, чтобы выполнять то, что он в этой ситуации считал долгом гражданина и воина, Аврелий заставил себя не видеть в измененных людей. Поверил, что гарнизон крепости мертв, а покрытые чешуей порождения тьмы – обращенное против империи оружие.

К тому же заразное.

Вита в бессильной злобе ударила кулаком по подушке. Медиков и жрецов, которые могли бы разобраться в происходящем, трибун к крепости не допускал! Не собирал недостающие сведения, не пытался понять подоплеку. Впору решить, что Аврелий просто-напросто отказался от способности мыслить критически. Разум он вынужден был делегировать. Кеол Ингвар сейчас, похоже, думал за двоих сразу. А командующий доверял сигниферу в достаточной мере, чтобы это позволить.

Валерия Минора Вита четко дала понять, что не позволит своим пациентам тихо исчезнуть. Ее прощальный намек на возмездие Ланки должен был вогнать в дрожь любого сведущего мага. Ингвар осторожен. Ингвар расчетлив. Он не будет пороть горячку. И трибуну своему не позволит. Нет, с их стороны глупостей можно не опасаться. Какое-то время.

Медик беспокойно повернулась, легла на спину.

Проблема в том, что Аврелий и Ингвар не единственные, от кого в этой ситуации что-то зависит. Оставалась другая сторона уравнения: люди, запертые в крепости. Будут ли они покорно ждать, пока командование примет решение?

Вита подняла ладонь, уронила на лицо, пряча от богов усталые глаза.

«Выжили. Они – выжили. Прошли через три недели кошмара, сохранили разум, организованность и дисциплину. Отталкиваться нужно от этого».

За десятилетия медицинской практики Валерия Минора пришла к крамольному выводу: даже в самых страшных испытаниях судьбу человека определяет не только посланная богами удача, но прежде всего он сам. Раз за разом, наблюдая за теми, кто побеждал, когда и выжить казалось невозможным, она находила в них одни и те же общие черты.

Способность принять реальность. Качество это встречалось гораздо реже, чем принято думать. Когда обнаруживается, что перевал перекрыт карантинными войсками, слишком многие отказывались понимать: да, сыпь на шее соседа означает, что легионеры в масках будут стрелять и в тебя тоже. Вита вспомнила загорелое лицо, перечеркнутое темной чешуей, внимательный серый взгляд. «Они исполнили договор так, что нам теперь в любом случае не жить?» С пониманием реального положения вещей в крепости Тир проблем не было.

Способность думать и планировать. Казалось бы, неотъемлемая привилегия каждого разумного существа. Просто по определению. Когда есть возможность присесть, успокоить пульс, поразмыслить пару минут, любой может проанализировать ситуацию и принять решение. Но что, если от берегов посылают стрелу за стрелой, тебя тащит течением, нога застряла меж подводных камней, а единственная мысль, которая бьется в голове, это: «Дышать!» Не у каждого хватит самообладания не биться пойманной рыбой, а застыть, собраться, освободить лодыжку. И по дну, по дну, тихо и незаметно добраться до места, где река повернет. «Для начала я хочу, чтобы вы осмотрели тех, кто болен». Напротив пункта «планирование вперед» можно смело ставить галочку.

Способность сбиться в отряд. Многие считали, что из самой глубокой ямы можно выбраться, идя по головам и плечам соседей. Но на деле выходило наоборот. Эгоизм и желание выжить могли вести лишь до определенного предела. Наступает момент, когда силы закончились, идеи исчерпаны, вода тянет на дно. И тогда, чтобы сделать еще хоть одно движение, нужно что-то еще. Знать, что тебя ждут домой. Знать, что другие жизни неразрывно связаны с твоей и ты не можешь их подвести. Выбирается тот, кто, вопреки здравому смыслу, вытаскивает из воды остальных. И кого, если упадет перед самыми воротами крепости, есть кому дотащить до спасительной черты. «Я принял на себя командование гарнизоном». А заодно взял под защиту всех, кто случился рядом, будь то швея, жившая под стенами крепости, или случайно оказавшийся в долине чужой ребенок.

Способность сохранить чувство юмора. Этот сомнительный навык в самой жуткой, самой безысходной ситуации сделать мысленный шаг назад, заметить в гобелене рока нити абсурда. Умение посмеяться если не над окружающим, то над самим собой. «Купание в реке под градом стрел? Закаляет здоровье. Последнее время забота о нем стала весьма модной. Должно быть, веяния из столицы…» Чем помогало такое зубоскальство? Веселило богов, даря их благосклонность? Позволяло сохранить разум? Вита знала лишь, что, когда тают в душе надежда и вера, остается ирония. И отпускать ее нельзя ни в коем случае. «По сравнению с тем, что было неделю назад? Ситуация просто пестрит вариантами!» Да. Именно так.

Вита глубоко вздохнула. Марк Руфин Блазий потерян для человеческой расы. Но мерилом человека является то, что он оставит после себя. Военный трибун покинул крепость, его люди прочитали роспись тьмы на своей коже. Со стороны тех, кто должен был стать спасением, они увидели лишь страх и угрозы.

И вместо того, чтобы рассыпаться под новыми ударами, выжившие сплотились вокруг своего аквилифера. Трезвость оценок. Планирование на завтрашний день. Действия сообща. Юмор, сдержанный и в то же время неуловимо агрессивный.

Трибун Аврелий забрал из крепости их серебряного орла, но несущий – это не приложение к штандартам и регалиям. Символ силен лишь настолько, насколько сильна рука, поднимающая его.

С орлом или без, Луций Метелл Баяр являлся одним из сильнейших магов провинции – и явно принадлежал к породе тех, кто выживает. Люди его после всего перенесенного превратились в легион в изначальном значении этого слова. Они действовали как единое целое, представляли собой много больше, нежели сумму подгоняемых кнутом слагаемых.

Если дойдет до столкновения между разоруженными, ослабленными, лишенными провианта пленниками Тира и карантинными войсками, со всеми их центуриями, сигнами и дополнительными подразделениями… Вита знала, на кого она бы поставила. И это был отнюдь не Гай «Я-отдал-вам-приказ!» Аврелий.

Медик с глухим стоном перевернулась на бок. Попыталась представить себе такого человека, как Баяр, покорно ожидающим приговора. Тихо сидящим взаперти. Смирившимся с тем, что для безмятежной Лии Ливии и яростного мальчишки Нерги надежды уже не будет.

Да ни за что на свете! Ни за что во всей необъятной, безжалостной тьме. С несущим орла проблемы будут. Он сам будет одной большой проблемой! Вите, когда наступит ее черед действовать, придется это учитывать.

Но для того, чтобы какие-то действия в принципе стали возможны, ей нужно сначала отдохнуть!

«Спать, спать, спать…» – звучал в висках безмолвный речитатив. Медик перекатилась на другой бок. На левый. Вспомнила, что на нем лежать вредно, это нагрузка для сердца. Перевернулась обратно на правый.

Перед глазами рельефно, в ярком цвете и в четких контрастных тонах, встал образ. Рыжеволосый мужчина, и в смерти не разомкнувший объятий, прижимал к сердцу останки жены.

Вита плотнее сжала веки. Кочевник-полукровка пришпилен к стене, короткое копье вырастает из-под ребер, точно ветвь жадного дерева. Ручьи засохшей крови, черные среди теней…

Она чуть приподняла голову, уронила, пытаясь вытряхнуть накатившие воспоминания.

Мертвый ребенок на мраморе, белая кожа, посиневшие губы, рыжие волосы рассыпались огненным ореолом…

«Все. Хватит. Медик я или нет? Немедленно спать!»

Вита нашла удобную позу. Застыла в ней, не позволяя себе шевелиться. Замедлила дыхание, расслабила живот, диафрагму, успокоила пульс. Начиная с затылка, одну за другой начала расслаблять группы мышц. Лицо… Шея… Плечи…

Спать.

Она представила, что рядом кто-то лежит. Сосредоточила на этом весь фокус тренированного разума. Базовые техники исцеления требовали превратить эмоции и воображение в отточенный инструмент, и сейчас медик без зазрения совести им воспользовалась. Кто-то рядом, за ее спиной, вытянулся, лежа на боку. Не касаясь, но так близко, что кожей ощущаешь жар тела. Она вчувствовалась в это тепло. В ощущение присутствия.

Мужчина. Крупнее ее, массивней, сильнее. Вита намеренно не стала представлять какие-то конкретные черты (и особенно решительно не стала представлять черты бывшего мужа). Не друг, не коллега. Никто из тех, кого встретила случайно в суматохе дня (потому что тогда существовала бы опасность перепутать фантазию и реальность). Она запретила себе вспоминать цвет его глаз и мягкость волос. Просто присутствие. Островок живого тепла в темноте.

Вита кожей ощутила движение: тот, кто был рядом, поднял руку. На спину ей легла тяжелая горячая ладонь. Скользнула на плечо. Чуть сжалась. Ноющие усталостью мышцы, наконец, расслабились.

От прикосновения по телу расходились вязкие теплые волны. Они качали ее, уносили вдаль. Ночь плеснула и вздыбилась. Поднявшаяся из глубин темнота затопила с головой. Увлекла на дно.

VI

Надрывный визг ударил по нервам. Сигнальный рог! Вита села, не успев еще толком проснуться. Он резкого движения вдоль спины и шеи будто резануло пилой. Потянула мышцы…

Она скатилась с кровати прямо на пол (на так и не растопленной жаровне вспыхнула брошенная Авлом мелкая монетка, нельзя создавать силуэт, нельзя делать из себя мишень), первым делом схватила калиги на толстой подошве.

Тревога?

Что происходит?

Тишина за пологом разбилась криками, топотом, тревожными призывами рога-корны. С момента ее службы в легионах прошло уже не одно десятилетие, но некоторые вещи забыть невозможно. Ухо без труда различило сигналы «Подъем» и «Сбор». Кто-то взревел: «Нападение!», «Прорыв периметра!» и, почему-то, «Засада!». Точно подчеркивая невероятность происходящего, ночь разорвало жутким улюлюкающим многоголосьем. Боевой клич кочевников! Рядом! Мэйэрана Легкокрылая, как?..

Разум все еще пытался справиться с невозможностью нападения, а руки уже натягивали тунику, а поверх – обшитый многочисленными карманами пояс.

– Дым, дым, дым… – твердили губы, пока пальцы судорожно шарили в сундуке.

Где?.. Ошма и холера! Именно поэтому свой багаж нужно распаковывать самой! Медик заставила себя остановиться, забыть о маске. Схватила тонкий ришийский шарф, опрокинула на него пузырек с пахучей жидкостью, повязала поверх лица. На запястье – браслет. Через плечо – пузатая сумка.

В последний момент Вита подхватила бесформенную накидку, пропитанную соком кау (нельзя, чтобы женский силуэт выделялся среди прочих обитателей лагеря). Зажала в кулаке монетку-светильник, приглушая сияние. На мгновение застыла, пытаясь по хаотичным звукам восстановить картину происходящего. Контроль дыхания. Контроль пульса.

«Самое главное – не терять голову. В любом смысле слова. Двигайся!»

Медик выскользнула из палатки. Споткнулась о лежащее поперек выхода тело, заметила лишь, что ему уже не помочь (одна стрела под ребра, вторая пробила насквозь череп), перешагнула. Постаралась охватить все происходящее вокруг одним стремительным цепким взглядом.

Четкий дисциплинированный лагерь трибуна Аврелия погрузился в хаос. Часть палаток была сбита на землю. Мысли словно придавило чем-то тяжелым, восприятие пропорций и перспективы исказилось. Дорога, что должна была рассекать лагерь ровной линией, расплывалась перед глазами.

Тут и там начинали заниматься пожары. Ткань, кожи и дерево в легионах были обработаны, чтобы сделать их менее уязвимыми для огня. Вместо открытого пламени палатки лишь тлели, наполняя воздух горькой вонью. Вита плотнее прижала к носу шарф. Главным врагом этой ночью будет дым. Даже при поднятых во время нападения щитах ветра лагерь хорошо продувался. Здоровый человек мог не опасаться удушья. Однако для Виты царапающая бронхи едкость грозила обернуться серьезной проблемой. Во время подхваченной от пациента болезни ее легкие были повреждены настолько, что часть тканей пришлось удалить. Оставшееся было ослаблено, периодически радовало ее приступами, а каждую зиму грозило вспыхнуть затяжным воспалением. Если будут условия, при которых могут не выдержать легкие, они, скорее всего, действительно не выдержат. Нужно уходить.

Хотя явных пожаров вокруг не занялось, ночь буквально сияла. Даже слишком ярко – будто каждый проснувшийся в первую очередь поспешил бросить в небо свой месячный заработок. Они что, пытаются улучшить нападающим условия для обстрела?

Кочевников рядом видно не было, но их крики когтями выцарапывали из души стойкость и уверенность. Успокоить пульс. Этот клич звучит так, будто испускающие его уже на расстоянии вытянутой руки, но впечатление обманчиво. Звуки своих голосов и сигнальных флейт кочевники способны вплетать в воздушные потоки. Враг может быть и совсем рядом, а может – на другом конце лагеря.

Легионеры организованно сбивались в десятки и спешили на север, к преторским воротам. Но их было мало – слишком мало. Лагерь казался почти пустым. Пока Вита спала, большая часть войск куда-то ушла.

Пара военных врачей в сопровождении дюжего санитара целенаправленно устремились к госпиталю – центральному и предположительно самому защищенному месту лагеря. Из палатки, отведенной гражданским медикам, выскочили полуодетые ученики, заметались в поисках наставников, точно обезглавленные курицы.

«Это потому, что их голова – ты!»

Вита решительно направилась к желторотым коллегам. И в этот момент меж палатками точно из воздуха соткались пятеро диких стремительных всадников. Локоть Виты пронзило болью: ушибла, падая на землю.

«В сторону, в тень, уйти из зоны видимости… Не ползи – катись!»

– Куоннггг! – слитно пропели тетивы.

Стрелы в полете растворились, превратились в вихри режущего воздуха. Стандартные пластинчатые доспехи они прошили, точно бумагу. Трое легионеров из десятка, бежавшего на звуки битвы, упали на землю выбитыми из строя куклами. Еще двое пошатнулись, поймав стрелы на щит.

– Стройся! – взревел декан. – Сомкнуть щиты! Перекрыть улицу!

– Урурарарарарарара! – звуковой волной ударил по выжившим степной клич. Жуть его и неожиданность атаки дали нападающим ту секунду замешательства, что позволила выхватить из колчана по второй стреле. Снова слитная смертельная песня, на сей раз встретившая глухую стену. Лишь одна стрела нашла щель меж щитами. Молодой легионер, слишком замешкавшийся с построением, отшатнулся, с криком упал на землю.

Всадники стремительно развернулись, не собираясь мериться силами с ощетинившимся копьями построением. Метнулись прочь. В последний момент один из них заставил коня совершить резкий скачок вбок. Кочевник левой рукой выхватил саблю и едиными движением снес голову пожилой целительнице, что застыла на его пути в немом ужасе. Тело женщины стало медленно оседать. Лишенная волос голова покатилась, подпрыгивая, а кочевник все так же стремительно уклонился от брошенного в спину метательного копья. Скрылся из виду, оставив за собой смерть и крики.

Земля содрогнулась – Вита вдавленной в пыль грудью ощутила ее стон. С севера разлилось холодное сияние. Все вокруг оказалось расчерчено длинными режущими тенями. Благородная Валерия отвернула лицо. Поднялась на вытянутых руках, заставила себя встать на ноги. Повернулась.

Там, за лагерем, поднимала огромную голову змея очищающего белого пламени. Гадюка плавно повернулась, на миг застыла. Молниеносным движением бросилась на невидимого отсюда противника. В бой вступил символ когорты и несущий его, Кеол Ингвар.

Вита прищурилась на свет. Змея билась к северу от ограждающего вала. Если Ингвар там, то Аврелий тоже с ним, в такой ситуации он не отпустил бы от себя несущего сигну. Трибун вместе с ядром боеспособных центурий вне территории лагеря, он атакует, атакует предельно жестко. И даже не пытается защитить подвергнувшийся нападению госпиталь. Значит, угроза такова, что по сравнению с ней потеря всех оставшихся здесь признана приемлемой. Значит…

«Авл», – медик сосредоточила все свое существо на образе Корнелия, чертах его характера и раздражающих привычках. Она не способна была почувствовать, принято ли сообщение, оставалось лишь прокричать свои слова со всей доступной силой и точностью.

И силы, и точности мысленному голосу Валерии Миноры хватало.

«Авл, собери всех, кого сможешь, отступай на запад, к левым главным воротам. Отступай в сторону крепости, Авл! Встретимся у ворот».

Медик резко развернулась. На способность ее воспринимать окружающий мир будто набросили завесу, сужающую поле зрения. Все виделось через линзы медицинской оценки: степень повреждений и шансы на выживание. Анализ этот был абсолютно лишен эмоций. И беспощаден.

Человек, мужчина, около ста тридцати лет, стрела в глазнице, мертв.

Человек (возможно, легкая примесь крови дэвир?), мужчина, около сорока, сослуживцы прикрывают щитами и пытаются стянуть рану. Стрела вошла над ключицей, потеря крови слишком велика. Без экстренной помощи и донорского вливания сердце остановится через полминуты. Мертв.

Человек, мужчина, нет и двадцати, стрела в бедро, артерия не задета, жизнь вне опасности, но без посторонней помощи идти не способен. В одиночку мне его не донести. С тем же успехом может быть мертв. Медик, не оглядываясь, прошла мимо мальчишки. Какой-то бессловесной и бесправной частью сознания вспомнив его имя. Летий.

Когда взгляд ее упал на одетую лишь в тонкую тунику целительницу, прямо на земле пытающуюся оказать помощь раненому, разум точно так же отметил: человек, женщина, семнадцать лет, в хорошей физической форме, не ранена. И ее пациент: человек, мужчина, за пятьдесят, стрела в области груди справа, коллапс легкого, кровотечение. Если бы она проводила сортировку при поступлении раненых в госпиталь, этот отправился бы к врачам в первую очередь. Опытный медик, пятнадцать-двадцать минут спокойного сосредоточения, и умирающий был бы стабилизирован, с перспективой полного выздоровления. Ни лазарета, ни сосредоточенности, ни тем более двадцати минут у Виты не было. Мертв.

Старший медик впилась пальцами в плечо девушки, посылая вдоль кожи эмпатическую волну и разрывая ее связь с пациентом. Юная целительница резко развернулась: скованное неестественным спокойствием лицо, огромные серые глаза, бесцветные брови. Толстая пшеничная коса говорила о том, что ей пока не доверяли работу в зачумленной территории. Старший медик вспомнила имя: Ария. Ария из Мероны, неожиданное сокровище, родившееся в небогатой плебейской семье.

– Что? – попробовала вырваться Ария. – Почему? Я дышу за него!

– И если тебя тут заметят, то дышать вы не сможете уже вдвоем. – Вита рывком подняла девчонку на ноги, проволокла пару шагов. Второй молодой медик стоял на коленях над обезглавленным телом наставницы. Этот, по крайней мере, сообразил надеть обувь, но умирающих в двух шагах пациентов он, похоже, не замечал. Эмпатический шок. Вита залепила профилактическую пощечину.

– Это убийство! – шипела девица.

– Она убита! – вторил парень.

– Вас убьют, – пообещала Вита, – если не будете делать, что скажу.

Подтащила их к Летию. Глаза его были огромными, черными, совершенно сухими. Медик-прима наклонилась, пальцы ее обхватили древко стрелы. Перед взглядом тут же встала карта ранения: белый изгиб кости, повреждения мышц и сосудов. Перекрыть ток крови, рывок, нанесший больше вреда, чем изначальное ранение, стянуть. На все ушла буквально пара секунд.

Вита вздернула почти бессознательного Летия на ноги и повесила его на плечи пошатнувшихся от такого груза учеников. Схватила руку Арии, прижала ее ладонь поверх раны.

– Не сможешь исцелять на ходу, хотя бы останови кровь. Идите за мной. Не отставайте. Остановится один – погибнут все трое.

Мысленно начала прокладывать дорогу. До ворот проще всего дойти по виа принципалис – широкой улице, рассекавшей лагерь из конца в конец. Но враги появились и исчезли, точно скрытые мороком, прямая дорога двоилась перед глазами, и Вита ей не доверяла.

Она резко повернулась и, точно на обнаженное лезвие, напоролась на бешеный взгляд декана. Какую-то долю секунды медик была уверена, что сейчас ей раскроят череп и оставят рядом с обреченным легионером.

– Опцион валетудинарии, – хрипло, полным званием обратился к ней ветеран. – Вы заберете раненых?

– Да.

Командир десятка подошел к задыхающемуся в собственной крови подчиненному. Короткий взмах меча, обмякшее тело, хриплый приказ:

– Что застыли? Сомкнуть щиты! Шевелитесь!

Больше не задерживаясь, Вита зашагала прочь. Качнуться в сторону, нагнуться, поднять с земли еще одну раненую. Вита перекинула через свое плечо руку бессвязно стонущей женщины-прислужницы из госпиталя, приняла на себя часть ее веса, без паузы и без слов продолжила путь.

В сторону от виа принципалис, вокруг пустых палаток. По пути их процессия собрала еще с полдюжины раненых. Вите также удалось перехватить группу медиков, пытавшихся пройти к госпиталю. Санитары, не выпуская оружия, взвалили на плечи тех, кто уже не мог идти самостоятельно. Инструментарий тащил на себе щит, короб с мазями, а также пребывавшего в шоке врача. Для тех, кто еще не потерял истинной чувствительности, эмоции, затопившие сейчас все вокруг, были подобны методичному избиению. Целители содрогались, словно от ударов, но сжимали зубы и продолжали шагать и даже на ходу оказывать помощь.

Время, время, время!.. В груди ее словно опрокинули песчаные часы, и каждый шаг отмечен был шорохом ускользающих секунд. Вита старалась дышать ровно и размеренно, но спина и плечи ее уже болели от навалившейся на них тяжести. В легких при глубоких вдохах появлялось мерзкое щекочущее ощущение – предвестник будущего кашля.

«Быстрее, – медик-прима мыслью ударила свою группу. – Еще быстрей!»

О приближающейся опасности ее предупредил хриплый крик атакующих легионеров. Командный голос ревел: «Щиты поднять!» и «Где лучники? Достаньте его стрелами!». Дрались совсем рядом, за ближайшей палаткой. А если есть сражение, значит, есть и противник. Которому нужно куда-то отступать.

– В сторону!

Вита буквально впихнула свою ношу в руки идущего рядом. Голова дюжего легионера была залита кровью и наскоро перевязана, неуверенность движений заставляла предположить, что возможны проблемы со зрением. Вита безжалостно вырвала у него копье.

Кожа, из которой была сделана палатка, содрогнулась, просела. Будто опрокинулась в глубь самой себя. Всадник двумя совершенно дикими, невозможными для имперских коней скачками преодолел препятствие. Как-то умудрился не запутаться в веревках и не сломать своему скакуну ноги. Вылетел на дорогу прямо перед ними. Каждое движение его пело дерзостью и упоением от собственной удали.

Кочевник развернулся – яростный, похожий на изображение мстящего кера. Шлем его в суматохе боя был потерян, черные косы крыльями били по плечам, лицо перечеркнуто окровавленной полосой. Зубы степняка оскалились в улыбке, стывшей торжеством и страхом. Из оружия у воина осталась лишь окровавленная сабля. Этого было довольно.

Вита шагнула вперед, опуская перед собой копье. Пальцы ее сжались на древке. Мысли провалились на узкую тропу полированного дерева. Устремились, набирая скорость, вперед. К наконечнику, созданному из многочисленных спрессованных слоев металла, острому, абсолютно смертоносному. Сорвались с него сконцентрированным ударом.

Медик полностью сосредоточилась на одном-единственном образе: она сама, угрожающая копьем летящему навстречу всаднику. Тощая фигура в балахоне. Жесткое лицо, наполовину скрытое шарфом, четкая линия скул, юная кожа, какая бывает лишь при регулярном использовании масел кау. Разрез глаз, их яркий карий оттенок, блик отраженного света на лишенной волос голове. Руки неуклюже упирают в землю копье, стараясь держать его между собой и неизбежной смертью.

Кочевник одними ногами послал своего скакуна в бок, изящным перестуком копыт уходя от дрожащего острия. Оказался внутри зоны, где ее слишком длинное оружие становилось бесполезным. Ударил саблей наискось… и лезвие прошло сквозь пустой воздух.

Вита, отошедшая на два шага в сторону от того места, куда проецировалась ее иллюзия, нанесла удар. Одно спокойное, выверенное, обманчиво медленное движение. Она не могла позволить себе промахнуться мимо цели, и не позволила: острие на половину ладони утонуло в опрометчиво открытом горле. Кочевник не смог даже захрипеть. Изо рта его хлынула кровь, спина выгнулась. Занесенная было сабля выскользнула из пальцев, что судорожно царапали воздух. Конь, хрипя, подался назад, и всадник медленно вывалился из седла.

Его товарищи почувствуют эту смерть. Если они еще живы, то примчатся так быстро, как только смогут. Скорее, скорее…

Медик снова сжала пальцы на древке, всю свою сфокусированную эмпатию направляя на степного скакуна. «Все хорошо, хозяин рядом, иди ко мне, мы положим на твою спину раненых…» Но длинноногий бегун лишь захрипел, отчаянно тряся гривой. Степные лошади славны были своим умом, отвагой и беззаветной преданностью. Конь не понимал, что именно случилось и почему из седла его пропало родное присутствие. Но он чуял, что произошло непоправимое, буквально сотрясался бессловесным горем и ужасом. Следующим должен был прийти гнев, удары копытами и яростные свечки. Вита выдохнула и ментальным толчком направила беднягу прочь. Туда, откуда его привели в это страшное, шумное, пахнущее дымом место. Туда, где остался родной табун.

Конь умчался, а Вита резким движением приказала своему отряду продолжать путь. Лишь сейчас она ощутила резкое жжение в плечах – нанесенный удар был слишком резок для не привыкших к нагрузке мышц. Дрожащими пальцами медик сорвала с запястья браслет в виде змеи. Обернула его вокруг копья, прижала к древку у самого основания наконечника. Полированное дерево, золотой гад и пальцы целительницы равно измазались в горячей красной жидкости. Кровь поверженного противника – последний компонент, что свяжет собой все прочие.

Символ силен лишь настолько, насколько сильна рука, его поднимающая. Да, это не созданный коллегией безупречный инструмент, его не благословляли жрецы и не вкладывал ей в руки сам император. Но знак целителя сопровождал медика десятки лет, а оружие, что сжимали ее пальцы, лишь минуту назад даровало жизнь и победу. Оно было надежно. И оно принадлежало ей.

Вита подняла над головой новую сигну. Когда, обогнув палатки, на улицу перед ними вылетело еще трое вражеских воинов, она спокойно направила им в лица волну иллюзий. Второй раз мысли ее прошли сквозь древко куда быстрее, словно по проложенной колее. Фокусирующий эффект был четче, а общая сила внушения на выходе умножилась на порядок. Кочевники, глядя сквозь отступающий под самым их носом отряд, замешкались, остановились, принялись рыскать вокруг. И не успели ускользнуть от преследователей. Вита скрыла бегущих вдоль улицы легионеров иллюзиями. Всадники так и не поняли, откуда прилетели стрелы и дротики. Они просто умерли.

Медик выдохнула, опуская копье. И тут же согнулась в кашле. Заставила ноги все так же упрямо сделать следующий шаг. И еще один.

В небо взвился огненный метеор. Затем еще один и еще. Расчертив ночь по пологой дуге, они оставляли за собой огненные хвосты. Вита проследила направление полета, поняла, что пролился пламенный дождь прямо над палатками госпиталя. Общий щит, который должен был прикрывать лагерь от подобных атак, буквально растерзало ветром. Она представила себе, как легко зачарованное пламя проходит сквозь стены палаток, что оно творит с телами оказавшихся внутри. «Авл, не дай боги, ты меня не послушал. Убью своими руками!»

– Кочевники отходят, – раненный в голову легионер говорил нечетко, точно в подпитии. Стонущую женщину он взвалил на плечо, кажется, совсем не замечая лишнего веса. Однако лицо его отворачивалось от света, глаза подслеповато щурились. Под засохшей кровью Вита узнала верзилу, что выполнял этой ночью банный наряд. – Сигнал. Флейты. Слышите?

– Они уводят своих, чтобы можно было перебить нас с дистанции, – прохрипела медик. Повернулась к опциону, что командовал спасшим их отрядом: – Лагерь уже горит, ветер служит противнику. Мы задохнемся тут, как жуки в морилке. Нужно уходить.

Дальнейший путь она запомнила смутно. Идти до ворот было от силы минуту. Но лагерь действительно горел, волны жара и дыма разрывали легкие. Они бежали, подбирали выживших, раненых, оглушенных. Дважды Вита закрывала разросшийся отряд от боевых пятерок, рыщущих подобно стаям. Нетерпеливо ждала, пока с ними будет покончено. Каждый следующий вздох и каждый следующий шаг давались все тяжелее.

Наконец они вышли к опоясывающей лагерь полосе чистого пространства и к возвышающемуся за ней валу. Вдоль земляной стены добрались до ворот. Массивные створки были закрыты, рядом с ними виднелись две недостроенные башни, наполовину отсыпанный скат, на который так и не успели поднять метательные машины. Однако изрядный кусок земляных укреплений у ворот просто-напросто отсутствовал. Видимо, хотя основная битва развернулась на севере, часть резвящихся в лагере диверсионных пятерок совершила обход.

– Нам не перетащить раненых через ров. Нужно открыть ворота. Я проверю, нет ли ловушек-иллюзий. Прикройте. – Вита устремилась вперед.

У недостроенной башни стоял отряд, прикрываемый двумя почти полными десятками. Из-за щитов навстречу ей шагнула вооруженная фигура, перемазанная сажей, кровью и керы знают чем еще. Но даже слой грязи не мог скрыть приметных черт: выдающийся фамильный нос, резкие брови, разрез глаз, когда внутренние уголки подняты к переносице в выражении вечной меланхолии…

– Авл! – выдохнула Вита. Неожиданно обнаружила, что бежит. Ноги сами понесли ее вперед, свободная от копья рука обвила его за шею, нос уткнулся в доспехи, явно снятые с чужого плеча. От него пахло потом и гарью. Вита задержала дыхание, пытаясь остановить приступ кашля. Если ее сейчас скрутит, остановиться будет уже невозможно.

Они отстранились, и медик лишь сейчас заметила, что коллега сжимает окровавленный меч. Корнелий владел оружием весьма неплохо, но сейчас держал рукоять неуклюже, отставив острие в сторону и пытаясь не задеть коллегу. Сама она точно так же сжимала самодельную сигну.

– Нужно уходить.

– Куда? – нетерпеливо, словно продолжая спор, до того ведшийся без слов (и в отсутствие несогласной стороны), спросил Авл.

Вита не стала удостаивать ответом нечто, столь очевидное. Обернулась, нетерпеливым жестом призывая своих людей двигаться.

– Скольких тебе удалось вывести?

– Всех, кто был в госпитале. Но, Вита…

– Всех? Военных и гражданских? Ты смог спасти госпиталь?

Авл против воли взглянул туда, где за ее спиной пролился на палатки огненный дождь.

– Ты сказала, уводить всех. Но…

– Отлично!

Вита чуть согнула колени, уперлась понадежней ступнями в землю. Подняла копье, направляя его острием к запертым воротам.

«…насколько сильны сжимающие его руки…»

– Открыть! – медик-прима осажденного лагеря изо всех сил дернула створки на себя.

Золотой браслет на древке сжал кольца. Приказ зазвенел, словно отраженный сотнями линз, впился в ворота. Створки разлетелись в стороны.

– Керово семя! – воскликнул Авл. Повнимательней пригляделся к опоясанному змеей древку. – Самодельный фокус? Ты спятила? Это слишком опасно!

– Стрела между глаз опасна. Уходим.

Цепочка поддерживающих друг друга раненых потянулась прочь. Глаза Виты беспокойно обшаривали озаряемую вспышками тьму. Где-то за спиной вновь раздался рокот и рев сражающихся центурий.

– Твои люди у башен? Выводи их за ворота. Я прикрою отход иллюзиями, но придется бежать.

– Куда бежать, Вита? – Напряжение в голосе друга заставила ее обернуться. Судя по выражению лица Авла, он не сдвинется с места, пока не получит ответ.

– В крепость, Тир, – и, предупреждая возражения: – Я была там. Болезнь погашена керами. Заразы нет. Уводи людей, Корнелий, пока их не превратили в мишени для отработки дальней стрельбы.

Он простонал что-то вроде клокочущего ругательства и, развернувшись на пятках, поспешил выполнить приказ.

Соединившись, два отряда насчитывали более сотни душ. Это была бы впечатляющая цифра, если б к ней не прилагалась сотня ранений различной степени тяжести. Эвакуацию госпиталя Авл провел грамотно. Он как-то умудрился наложить лапу на сокровище логистов: две огромные низкие платформы, что скользили без полозьев и без колес в паре ладоней над поверхностью земли. Вместо ухоженных волов в них впрягли многострадального ослика, а также пару безусых новобранцев. Впрочем, груз был им по силам. Оборудование, которое обычно перевозили на платформах, Авл приказал сбросить, а на освободившееся место плотными рядами уложил раненых. Двое медиков забрались к ним наверх и прямо в движении пытались оказать помощь легионеру, получившему сильные ожоги. Доставали из склянки жирных слизней, одним движением вскрывали их, накладывали на очищенные раны. Если соединение проведено грамотно, то пульсирующая, еще живая плоть срасталась с телом пациента. Тонкая кожица слизняка заменяла потерянную человеческую кожу. По крайней мере на то время, пока под защитным покровом не вырастет новая.

Вита, глядя на слаженную работу коллег, вспомнила тех, кого оставила за спиной. И жестко приказала себе не отвлекаться. До безопасности было еще бежать и бежать.

Вопреки всем попыткам подгонять движение, скорость их была далека от желаемой. Если бы не возможность всех неходячих посадить на платформы, она вообще была бы черепашьей. Тем не менее в дыхании Виты появился нехороший, сиплый свист.

В голове двоилось от необходимости поддерживать иллюзии. Полное отсутствие эмпатической чувствительности не давало почуять, не выскочит ли на них в следующий момент вражеская конница. Постоянное напряжение и неуверенность вытягивали энергию даже больше, нежели само магическое усилие.

Ария из Мероны, бежавшая рядом со старшим медиком, в очередной раз споткнулась, чуть не упала. Сквозь сжатые зубы девушки пробился короткий вскрик. Вита подхватила ее под руку, подняла на ноги. Пригляделась: босые ступни целительницы были сбиты камнями. Даже в относительной темноте можно было различить, что она оставляет за собой окровавленные следы. Замечательно надежный способ подхватить заразу. Даже если чума погашена керами, это ведь не единственная смертельная болезнь в округе. Не тратя дыхание на ругательства, Вита заставила девчонку забраться на перегруженную платформу. Они почти пришли.

По обе стороны дороги встали оставшиеся от города руины. Впереди темной тучей возвышалась крепость. Единственное надежное укрепление в округе. Оплот Луция Метелла по прозвищу Баяр. С орлом или без, в его способность защитить Вита верила больше, нежели в извергающего за спиной волны пламени золотого трибуна. И на весы этой веры она готова была бросить сотню жизней.

Обладатели упомянутых жизней уверенности старшего медика, увы, не разделяли. Когда стало невозможно притворяться, что, быть может, отряд идет совсем не в зачумленную ловушку, один за другим стали раздаваться неуверенные и вопрошающие голоса. Опцион, едва ли не хором с ней отдавший приказ, несколько ударов тупым концом копья и общая на всех всепоглощающая усталость позволили подавить восстание в зародыше.

Измученные беженцы подошли к воротам, и Вита с отчаянием думала о том, что нужно еще идти вдоль стены, до следующего угла, до секретной калитки. Но огромные створки дрогнули. Крепость Тир распахнула двери перед выжившими медицинской когорты.

Вита прошла внутрь, точно в темное горло сказочного чудовища. Тоннель, ведущий сквозь крепостную стену, все длился и длился. Пройдя его, они оказались отнюдь не во внутреннем дворе, а в прямом каменном коридоре. Еще один уровень защиты. Здесь удобно было запирать ворвавшихся захватчиков и бросать им на головы что-нибудь особенно раскаленное.

Последний поворот и крепость раскрылась перед ними, точно гранитный цветок. Навстречу уже бежали легионеры: те, кто оставлен был охранять выживших вперемешку со своими прячущими под одеждой чешую пленниками. Платформы с ранеными медленно скользнули в центр двора. Над суматохой поднялся голос Авла, собирающего медиков и направляющих их к наиболее тяжелым пациентам.

Вита качнулась было к ним… и в этот момент ее согнуло, наконец, приступом. Началось все с кашля, разрывающего грудь, бросающего на колени, заставляющего содрогаться все тело. На глаза навернулись слезы, она пыталась, пыталась выдохнуть, но воздух не проходил через иссушенное горло, легкие отказывались подчиняться. Вита судорожно сдернула с лица ставший более чем бесполезным шарф, постаралась сосредоточиться, постаралась направить свой дар вовнутрь…

– Свет-траву! – взревел над головой Авл. – У кого аптечка? Свет-траву! Жаровню, быстро!

Горячие ладони опустились на спину, тепло начало растекаться по мышцам, но медленно, слишком медленно. Легкие жгло расплавленной болью, в глазах темнело. В сознании всплыло вдруг воспоминание о ветеране, от которого она силой оттащила юную Арию. Божественная справедливость…

– Здесь, медик, – под нос ей сунули горшок с углями. – Вдохните!

Губы и язык окатило светом. Свет залил горло, скользнул внутрь, наполнил легкие пузырящимся сиянием и позволил им, наконец, расслабиться. Вита сделала несколько глубоких, судорожных вдохов. И ощутила, как все тело ее наполняется танцующими светлячками. Отвернулась, показывая, что горшок можно закрыть. Моргая, попыталась прогнать застилавшие взгляд слезы.

Над ней склонилась Лия Ливия. На плечах до боли сжал пальцы Авл – внимание коллеги захвачено было серебряными ручейками чешуи на коже спасительницы. Вита передернула лопатками, пытаясь напомнить другу, что сейчас не время впадать в религиозную нетерпимость.

– Хорошо, – прохрипела Валерия. – Вы хорошо сделали, что принесли сюда свет-траву. Дайте подышать всем, кто наглотался дыма, даже если симптомы не будут заметны.

– Да, медик, – кивнула пожилая женщина.

Вита прочистила горло, пытаясь вернуть голосу командную уверенность:

– Авл, это прислужница госпиталя крепости. В последние недели Лия Ливия выполняла в Тире обязанности старшего врача. Работай с ней, чтобы помочь раненым. Я вчера оставила здесь полную аптечку, трех змей и все свои записи. Этого должно хватить хотя бы для самого неотложного.

Коллега, наконец, отвлекся от изучения серебристых чешуек, чтобы зловеще нахмуриться в ее сторону.

– А ты?

– От меня сейчас в лазарете толку не будет. – Вита нашарила выпавшее из рук копье, опираясь на него, встала на ноги. Со второй попытки. – Попробую найти командующего гарнизоном. До крепости мы добрались. Кто-то должен придумать, как теперь отсюда выбраться.

– Лучше ты, чем я, – покладисто согласился благородный Корнелий.

– Несущий орла и сигнифер Фауст наблюдают за битвой с угловой башни, – Лия Ливия, не глядя, ухватила за рукав проносившегося мимо Нерги. Поставила его перед шатающимся медиком. – Вас проводят.

Из-под взъерошенной белой шевелюры черно хмурились степные глаза. Лия была права. Ребенка надо убрать подальше от наводнивших двор чужаков. Вита бледно улыбнулась неодобрительно взирающему на нее снизу вверх провожатому.

Мальчишка скорчил гримасу, но стремительно развернулся и направился в глубь крепости. Вита коснулась напоследок руки Авла и захромала вслед за ним.

VII

Чтобы подняться на крепостную башню, пришлось преодолеть каскад крутых лестниц. Одна ступенька сменялась другой, и череда эта, казалось, уходила в бесконечность. Вита цеплялась за стены и то и дело останавливалась передохнуть. Нерги, напротив, забегал вперед, затем сломя голову несся обратно вниз. С мученическим видом пинал ни в чем не повинные стены.

Точно и не он прошлой ночью лежал при смерти, честное слово. Откуда в детях берется столько энергии?

Дверь, на которую мальчишка навалился узким плечом, наконец распахнулась не на очередной лестничный проем, а в яростные степные небеса. Вита наклонила копье, чтобы не задеть косяк, осторожно выскользнула на смотровую площадку. Нерги, сверкая пятками, подбежал к фигурам, что застыли над разворачивающимся в долине столкновением. Словно мрачные, выжидающие своего часа вороны, подумала Вита. Неохотно захромала вдоль каменного парапета.

Юный степняк остановился, наполовину прячась за спиной аквилифера. Впился взглядом в далекую битву. Кулаки его сжались, спина дрогнула, как от удара. Ребенок степей видел то же, что и беспощадные имперские взрослые. Но перспектива, открывающаяся с его невеликого роста, была иной. Во всех значениях слова.

Баяр, не открывая взгляда от разворачивающейся внизу панорамы, протянул руку к мальчишке, взъерошил и без того стоявшие дыбом волосы. Белые пряди отражали вспышки далекой битвы, почти светились в темноте. Нерги увернулся от прикосновения, точно хмурая аллегория ершистого подросткового достоинства, но плечи его неуловимо расслабились. Аквилифер наклонился, спросил что-то на степном наречии. Ребенок замер на миг. Зло, отрывисто кивнул.

Окаменевшие спины наблюдателей позволили Вите внутренне подготовиться. Она подошла к смотровой площадке. Опустила взгляд туда, где еще не так давно был разбит карантинный лагерь. И лишь усилием воли смогла заставить себя не отшатнуться.

«Мэйэрана Крылатая! Сюда что, собрались все кочевья Великой степи?»

Впервые она поняла, почему племенные войска называли словом «тьма». В сиянии взошедших лун ночь казалось прозрачной, темнота дышала и танцевала в такт военным маневрам. В стороне звездное небо застилало столбами дыма, что поднимались от тлеющего лагеря. А перед ним…

Это обман зрения, конечно, обман. Но казалось, что весь простор вокруг заполонили быстрые конные ряды. Дело было не столько в их количестве, а в том, что они пребывали в стремительном и целенаправленном движении. На долину словно опрокинули огромный муравейник. Одинокие всадники складывались в пятерки, движущиеся слаженно, точно пальцы одной руки. Затем в десятки и сотни, направляемые табунной магией. Отряды сливались в одну бурлящую реку. Потоком, исполинским водоворотом закручивались вокруг центра.

И в этом центре… В центре текли живыми спиралями две белопламенные змеи. Огромные, быстрые, яркие. В их кольцах укрылись выжившие. Ощетинились построением центурии: непроницаемые ряды щитов, искрящиееся магией острия копий, развернутые защитным покровом штандарты.

Пока одна змея удерживала центр, вторая сделала резкий дугообразный бросок. В стремительных изгибах ее белого пламени прикрывала фланг тяжелая имперская кавалерия. По прикидкам Виты, там было от силы четыре турмы, по десять всадников в каждой. Где остальные? Потеряны?

– Почему трибун вышел из лагеря? – Старый сигнифер, что прошлой ночью пропустил ее в крепость, резким движением повернулся к медику: – На подготовленных позициях, на укрепленном магией вале обороняться было бы проще.

– Я не знаю, – честно ответила Вита, не в силах оторвать взгляд от сотрясающего дух противостояния. – Но центурии покинули лагерь еще до нападения. Думаю, нас и атаковали в основном для того, чтобы им некуда было отступать.

– Как противник смог подойти незамеченным? Куда смотрели дозоры?

Действительно, куда? Медик сглотнула. Сжала пальцы на древке копья.

– Возможно, дозорным отвели глаза? – Она прищурилась, вспоминая подлетевшего к палатке взмыленного всадника. – Или показали что-то такое, что заставило трибуна подорваться с места и броситься наперехват.

«Выживших Тира, которые пытаются под покровом ночи сбежать из долины? – Вита заставила себя не смотреть вопросительно в сторону Баяра. – В любом случае это было что-то убедительное. Ханы тоже осведомлены о преимуществе укрепленных позиций. И составили план так, чтобы их не пришлось штурмовать».

– Обманный маневр, – неожиданно сказал несущий орла.

– Что?

– Это – войско рода Боржгон, значит, ведет его, скорее всего, сам Гэрэлбей, – Аквилифер защитным и, похоже, неосознанным движением спрятал Нерги за своей спиной. – Хан любит свои обманные маневры. Ложные отступления. Невозможные засады. Если там Гэрэл, то он выманил противника, а теперь выбирает момент, не желая жертвовать людьми в лобовой атаке.

Сигнифер Фауст с рычанием повернулся обратно к безнадежной битве. Медик лишь сейчас сообразила, что там, внизу, сражались и умирали люди его центурии.

– Сколько их здесь? Десять тысяч? Полная тьма? – На взгляд Виты, вокруг белопламенных змей вились бессчетные орды. Но ее оценку нельзя было назвать профессиональной.

– Пять сотен изматывают врага, столько же в резерве, еще столько же хан Гэрэл прячет где-нибудь на случай неожиданностей. Род Боржгон, конечно, сотрясает небо копытами своих табунов, но и они не в силах за пару недель поднять полноценную тьму. Это всего лишь летучий отряд, вроде вашей когорты. Боевые тумены подтянутся позже.

То, что никаких непокорных крепостей на своем пути они не оставят, несущий орла не счел достойным упоминания. Всем и так все было ясно.

– Если трибун продержится до утра… – сжал зубы Фауст. – Если вызовет центурии, стоящие во внешнем карантине…

– Чтобы их тоже выманили на живца? – не менее гневно перебил Баяр. – Ну нет. Второй раз в одну и ту же западню Аврелий не попадет. Спорить готов, Ингвар уже передал приказ. Внешний карантин вцепится в перевал и носа не высунет из-за укреплений. Чем бы их ни выманивали.

Вита не знала, будет ли этого достаточно:

– Оборону лагеря смели – в буквальном смысле слова. Ловушки и заслоны на подходах не сработали. Защитный вал шаманы сровняли с землей, рва будто и не заметили, прикрывающие с воздуха щиты ветра сдули, точно семена одуванчика. У меня в глазах двоилось, опытные легионеры стыли в панике, забывая о сжимаемом в руках оружии. Не возьмусь судить, сколько у степняков воинов. Но у них серьезная магическая поддержка. Очень. Похоже на полный шаманский круг.

Несущий орла согласно кивнул. Повернулся к сослуживцу:

– Ингвар не вытянет. Как только колдуны меж собой договорятся, ему конец. Трибуну нужно отходить в крепость, причем немедленно.

– Крепость зачумлена.

– И желтые полотна на стенах – единственная причина, по которой нас до сих не тронули. – Баяр поднял лицо, и лунный свет соскользнул с пересекающих его скулы полос. – Аврелий не идиот. Но он должен принять решение, а не пытаться и дальше тянуть время. Такому противнику, как Гэрэлбей, нельзя дарить ни одной лишней минуты.

Вита неуверенно перевела взгляд с одного мага на другого. Чувствуя, как что-то изменяется в давлении ночного воздуха, вновь повернулась к битве. В ушах у нее чуть зазвенело, как в термах, при нагревании разрушающего кау обсидиана.

– Гэрэл отводит сотни. Собирает силы в кулак. Сейчас начнется.

Медик даже не поняла, что именно произошло. В ушах бесшумно хлопнуло. И белопламенные змеи, вспыхнув напоследок агонией, рассыпались облаком беспомощных светлячков.

Даже на стенах крепости Вита отшатнулась от леденящего воя, с которым бросились в атаку кочевники.

– Ошма и холера!

Центурии лишь плотнее сомкнули строй. Щиты выстроились в упрямую стену.

Луций Метелл Баяр встал поустойчивей. Поднял руку над лежащей перед ним панорамой.

– Один шанс, – пообещал тихо. – Гай, не дури.

Аквилифер резко сжал кулак. На его смуглых костяшках предательски блеснула чешуя. А под ногами готовящиеся схлестнуться ряды разорвало нечеловечески высоким криком.

Из самого сердца обреченных центурий взвилась в ночь расплавленная ярость. Птица живого металла, перья ее точно лезвия, глаза как неугасимое алтарное пламя, клекот ее подобен грому. Крылья заслонили небо, затмили луны, осветили землю. Огромный орел застыл на миг в точке наивысшего взлета и воплощенным возмездием упал вниз.

Лезвия-перья обрушились на атакующую конницу, точно дождь из мечей. Сопровождавшие Гэрэлбея шаманы действительно были сильны: стальные снаряды скользили мимо всадников, не касаясь ни конской, ни человеческой плоти. Но земля перед ними точно взошедшей травой оказалась усеяна серебряными клинками. Несколько всадников, летевших в первом ряду, кубарем покатились по заточенному смертью лугу. Атака, и без того замедлившаяся, совсем остановилась: кочевники, пуще душ своих берегшие коней, осторожно выводили их из ловушки.

Вита выдохнула. Неверяще уставилась на Баяра. Керова кровь! Несущий не только не держал своего орла в руках, он находился на другом конце долины. Что, похоже, ему совершенно не мешало. Аквилифер сделал еще одно резкое, повелительное движение. Гигантская птица описала над имперцами бдительный круг.

– Аврелий отступает.

Центурии действительно начали организованно и на удивление быстро перемещаться: не напрямую к крепости, но явно в ее направлении. То, что осталось от тяжелой конницы, собралось в хвосте в единый отряд, готовый прикрывать отход.

Несущий орла выдохнул. Положил руку на макушку бессильно наблюдающего за происходящим Нерги. Мальчишка молча тряхнул головой. Зло провел по глазам тыльной стороной ладони.

– А теперь посмотрим, как долго я смогу занимать старую Наран и ее друзей, – диковато усмехнулся Баяр.

– Всегда знал, что рано или поздно ты сцепишься с целым шаманским кругом. Оскорбленного ришийского мудреца и разъяренных жрецов Норанны было мало?

– Звонкая выйдет эпитафия, да? Спустись к воротам. Если потребуется поддержать их вылазкой, ты знаешь, что делать. И если меня тут все-таки ощиплют – тоже…

– Понял.

Фауст развернулся по направлению к выходу. Затем замешкался, холодно оглянулся на замершего рядом с аквилифером Нерги. Ход его мыслей легко можно было прочитать по окаменевшему лицу: степняков сейчас от победы отделял один удар в неосмотрительно подставленную спину. Чтобы вонзить нож в почку Баяра, роста в мальчишке хватило бы в самый раз.

Все чувства и мысли несущего орла были, казалось, поглощены сражающейся в небе птицей. Тело его само сделало шаг в сторону, становясь между имперцем и зло нахмурившимся на него ребенком. Вита прочистила горло, ловя взгляд сигнифера, чуть кивнула. Ухватила Нерги за шиворот, оттащила в сторону, точно растопырившего лапы молодого кота. Старый офицер кивнул в ответ, явно доверяя медику-приме проследить и за чешуйчатым детенышем, и за позабывшим себя магом. Стремительно, почти переходя на бег, покинул смотровую площадку.

Дальнейший бой со стороны был почти невидим. Центурии Аврелия пятились к крепости. Кочевники продолжали кружить рядом, время от времени словно выпадая из поля зрения, однако на массированный удар так и не решались. Настоящая битва развернулась в небе, где гигантский орел парил среди все сгущавшихся туч. Ветер трепал серебряные перья, бросал птицу из стороны в сторону, грозил ударить о землю. Звезды и луны скрыло непогодой, ночная чернота поднялась из углов, растеклась густым маслом. Пляшущий в небе магический свет располосовал ее резким контрастом.

Черепаха когорты подползла уже почти к укреплениям. Сверху она напоминала скорее полысевшего ежа: сомкнутые щиты, утыканные редкими иголками стрел. Но, несмотря на столь весомые аргументы, у ворот движение замедлилось. Рев столкнувшегося с неподчинением центуриона было слышно даже с угловой башни. Судя по всему, его гнев оказался страшнее любой чумы. Когорта начала вползать в зачумленную крепость.

Баяр резко выдохнул, покачнулся. Вита положила руку ему на запястье. Сердце частит, давление такое, что в глазах, того и гляди, начнут лопаться сосуды. Физическое и нервное истощение…

«Не касайся колдующего мага» было одним из самых базовых правил безопасности. Вита не позволила бы себе его нарушить, не будь она абсолютно глуха эмпатически. Способность видеть чужими глазами и проживать чувства других медик утратила давным-давно. Она знала, что не провалится случайно в чужое восприятие и не помешает магии. И потому могла помочь.

Вита выровняла его дыхание и пульс, через кончики пальцев направила в тело тонкую струйку энергии. Маг встряхнулся, выпрямился, бросил мысли вперед.

Серебряный орел встревоженной наседкой бил крыльями над кавалерийским отрядом. Турмам все никак не удавалось завершить маневр и достичь укрытия. Ветер волнами пронесся над дальними степями, поднял в воздух пригоршни пепла, растрепал белые пряди Нерги. В небе над птицей начинало закручиваться что-то черное и недоброе. Аквилифер оскалился:

– Это серьезно? Они меня собираются связать грозой?

Баяр резко выдохнул, мышцы его под прикосновением медика окаменели, уровни энергии резко взвились вверх. Меж серебряными перьями полыхнули ветвистые молнии. Гром грянул так близко, что звуковую волну они ощутили как удар, всем телом.

Орел вскинулся, разрывая невидимые сети, грозовыми порывами расчистил дорогу к крепости. Потрепанные турмы устремились к воротам. Кони и всадники были измотаны, каждый второй взял в седло раненого.

– Аврелий с телохранителями уже в крепости, – едва удерживаясь на ногах, пробормотал маг.

«Это хорошо или плохо?» – подумала Вита. Отступила в сторону.

Повинуясь движению мага, грозовой орел взмыл над стенами. Завис, сбивая крыльями тяжелые тучи. Затем, когда ворота крепости глухо хлопнули, начал снижаться. Медик даже не сразу сообразила, что, теряя высоту, птица уменьшается и в размере. Когда символ легиона пронесся рядом, едва не задев по щеке кончиком крыльев, был он не крупнее обычного горного хищника и вполне уместился бы на подставленной руке. Баяр, однако, покосился на копье, которое удерживала Вита.

– Прима, вы позволите?

Она без слов передала магу оружие. Тот сжал на древке загорелые пальцы, прикрыл глаза. Короткие темные пряди танцевали вокруг лица, не столько повинуясь ветру, сколько вопреки ему. Нерги с шипением отступил на пару шагов.

Орел нырнул к ним, с хлопком распахнул крылья. Птица опустилась на протянутый насест, по-хозяйски обхватывая когтями острие копья. И, конечно, первым делом попыталась склевать обвившуюся вокруг древка золотую змею.

– Аквилифер! – возмутилась Вита. – Это моя профессиональная сигна!

Губы мага дрогнули в поспешно спрятанной усмешке:

– Прошу прощения, медик.

Баяр пару раз взмахнул свободной рукой, точно шугая нацелившуюся на червяка курицу. Птица возмущенно раскинула крылья, да так и застыла, с взъерошенными перьями и выражением оскорбленного достоинства в каждой линии клюва. Серебряный орел V Легиона венчал теперь обычное солдатское копье, в ногах у него извивалось женское украшение, а посылающая его в бой рука была украшена чешуей. Вита прикусила губу, чтобы удержать рвущийся наружу смех.

Башня под их ногами содрогнулась, и это заставило вмиг посерьезнеть. Медик едва удержалась на ногах, но следующий толчок швырнул тело в сторону парапета. Аквилифер перехватил ее, отступил от края. Нерги мягколапым грациозным котом протанцевал над бездной, без видимого труда удерживая равновесие.

Сквозь подошвы ступнями можно было почувствовать поднимающееся от земли напряжение. Камень, из которого сложены были крепостные башни и стены, налился силой. На поверхности его огненной вязью проступили ришийские письмена. Узор четкими колоннами рассекали выбитые на камне доимперские руны. Часть охранных знаков оторвалась, поднимаясь в небо многослойным защитным ожерельем.

Темноту разбил крик сигнальной флейты. Штурмовые отряды, под покровом иллюзий подобравшиеся к самым стенам, дисциплинированно отхлынули прочь. Где-то далеко, невидимые, низко рокотали барабаны.

– Гэрэлбей пробует укрепления на зуб, – сказал несущий орла, перебрасывая копье в другую руку и разминая сведенные судорогой пальцы. – Не обращайте внимания. До рассвета настоящей атаки не будет.

– А после рассвета? – Вита заставила себя выпрямиться. Ноги под ней предательски подгибались, но голос был тверд.

– Нужно спуститься вниз, – маг великодушно проигнорировал вопрос. Не оглядываясь на таящиеся в темноте орды, зашагал к лестнице. – Мне надо поговорить с трибуном.

«Больше всего тебе сейчас надо впечатать обитый чешуей кулак в его породистый нос. Но мы не можем позволить себе раскол. Не теряйте головы, несущий орла. Пожалуйста».

Держа при себе готовые сорваться с языка вопросы и страхи, Вита начала спуск. При взгляде сверху пролеты и лестницы казались еще более крутыми, а перспективы – более безнадежными, чем виделось при подъеме.

VIII

Внутренний двор крепости был заполнен одетыми в доспехи легионерами когорты и закованным в чешую гарнизоном Тира. И те и другие были V Легионом, и этого пока хватало, чтобы не тянуться к оружию. Но напряжение в воздухе можно было попробовать на вкус, точно разлитый над камнями дым.

Вита первым делом окинула происходящее пристальным взглядом медика. И была приятно удивлена. Центурионы не спешили уводить людей внутрь крепости – что бы там ни говорили маги, у легионеров полные пепла и сажи помещения доверия не вызывали. Десятки организованно размещали во дворе, создавая на нем привычный узор лагерной стоянки. Легкораненым оказывалась помощь прямо под открытым небом, а вот всех более серьезно пострадавших все же унесли в глубь укреплений. Судя по тому, что ни единого врача во дворе не осталось, Авл уже наладил работу временного госпиталя.

Баяр взрезал вооруженные ряды, как нос корабля разрезает беспокойное море. Древко увенчанного серебряным орлом копья постукивало по каменным плитам. Препятствия исчезали с дороги целенаправленно шагающего аквилифера незаметно и без лишней суеты. Вита в его фарватере плыла, словно увенчанная парусами яхта. Она успела заметить, как рука мага вдруг ухватила за шиворот наступающего ему на пятки Нерги. Прицельный толчок – и мальчишка кувырком полетел в чьи-то объятия. На сомкнувшихся вокруг детских плеч руках блеснула чешуя, и беловолосый степняк растворился в столпотворении.

Под навесом, где не так давно Вита проводила осмотры, собрались офицеры. Гай Аврелий отдал приказ седеющему опциону. Повернулся к Фаусту, кивком приглашая того завершить доклад.

Рядом с командующим прислонен был потрепанный штандарт. И немым укором возвышались три осиротевших копья. Одно было украшено императорскими медальонами, второе пусто, и несложно было догадаться, что именно на нем еще недавно красовался серебряный орел.

Третье древко было обвито змеями белого золота. Кеол Игнвар исчез с привычного места на шаг позади трибуна. Отсутствие его ощущалось, как открытая рана.

– …вода не иссякнет, но запасы продовольствия при очищении крепости были обращены в пепел. Гарнизон Тира сумел скрыть кладовую с оружием, которое вы сейчас видите в их руках…

– Я лично обработал эту сталь, на ней нет заразы, – вмешался самовольный командующий означенного гарнизона. Особого раскаяния в нем заметно не было.

На мгновение все застыло в равновесии. Затем Луций Метелл Баяр четко, по уставу отсалютовал. Вита вновь вспомнила о ломающем патрицианский нос кулаке.

– Трибун.

– Аквилифер.

– Ваше мнение?

– Гэлэрбею нет необходимости всерьез готовиться к осаде и морить нас голодом. Шаманский круг ведет сама Наранцэцэг, Цветок Солнца рода Боржгон. Перепутать ее силу с чем-то еще невозможно. Если Наран будет верна себе, то просто дождется полудня и соткет из лучей покров-линзу. Остальное светило сделает само. Нас поджарят, точно угрей на сковородке.

Трибун кивнул без тени удивления.

– Несущий орла, займите место старшего мага.

Еще один салют. «Нет. Этот будет бить не раньше, чем все закончится. И скорее всего не Аврелия».

Трибун, чье золото несколько поблекло под потеками крови, повернулся к Вите. Взгляд светло-карих глаз был страшен.

– Прима! Мне доложили о том, как вы вывели людей из лагеря. Вероятно, и в дальнейшем потребуется… мне придется просить вас о помощи. – Даже командующий легионом не имел права бросить целителей в бой. Он мог лишь просить.

Вита поклонилась, не связывая себя, впрочем, никакими обещаниями. Пара брошенных вслепую иллюзий не станут выходом из этой западни. Благородная Валерия прекрасно понимала, сколько она стоит против тысячи конников и полного шаманского круга с легендарной колдуньей во главе. Место медика там, где она полезна более всего: в госпитале.

Она боялась, что ни у кого здесь нет стоящего плана, как нет и особой надежды. Разве что Баяр придумает что-нибудь. Он еще не утратил эту способность – думать.

Медик незаметно выскользнула из круга готовящихся к последней обороне. Направилась в сторону, где в прошлый раз был организован лазарет. Когда Вита шагнула под ставшие уже знакомыми низкие своды, ее встретили крики, запахи смерти, стоны. На сей раз ранеными заполнен был не один лишь зал, а вся уходящая вдаль галерея. Меж покрывал слаженно работали медики когорты. У них на подхвате было изрядное число чешуйчатых помощников.

– Вита! – перехватил ее у входа Авл. Благородный Корнелий царил над упорядоченным хаосом, точно лишенный жалости судия. – Наконец-то! Ты нужна.

– У тебя здесь, похоже, все под контролем, – что впечатляло, учитывая, в каком состоянии медики добрались до крепости.

– Гарнизон помог. Они здорово поднаторели в уходе и простейшей помощи.

– Ну, еще бы.

Благородный Корнелий втолкнул ее в затемненное помещение, куда после первичной сортировки приносили умирать безнадежных. Медики лишили их способности ощущать боль и оставили в надежде, что рано или поздно появится лишнее время. Или лишний целитель, искусный настолько, чтоб взяться за подобные раны.

Авл, понизив голос, спросил:

– Насколько все плохо?

– В историю мы войдем героями. Заслоном, погибшим на пути орды. Поэты восславят оборону Тира в веках.

– Вот лживые мыши! – высказал свое мнение потомственный всадник. Вековая слава его не прельщала. – Ты была права, моя прима. Не надо было тащить за собой Квинта.

Валерия Минора, когда ее подняли посреди ночи и попросили направиться в эпицентр эпидемии, запретила кому бы то ни было за собой следовать. Благородный Корнелий, напротив, к когорте присоединился в окружении должной свиты. Авла сопровождали: трое учеников, стареющий слуга по имени Квинт (в медицине разбиравшийся лучше, нежели те трое, вместе взятые), личный серпентарий, гора поклажи и прилагающийся к оной грузовой ослик. Всех их, что характерно, коллега сумел вытащить из пылающего лагеря. Даже змеи с ослом были как бы между делом доставлены в крепость и пристроены в безопасном месте.

Вита вежливо отвела взгляд, давая коллеге возможность вновь нацепить на лицо циничную маску.

– Надо было требовать тройной оклад, – мрачно подытожил Авл, надевая свою профессиональную роль, как воины надевают доспехи. Коснулся ее плеча, направил к длинному ряду умирающих:

– Начать нужно с него.

У Виты перехватило дыхание. Первым среди безнадежных угасал перед ней Кеол Ингвар.

Его завернули в окровавленный штандарт, да так, судя по всему, и вынесли с поля боя. Медик опустилась на колени перед несущим змей, осторожно отвела пропитанную болью и магией ткань. Смуглая кожа пациента еще больше потемнела от синяков, изящное телосложение полуриши обернулось вдруг впечатлением детской хрупкости. Доспехи не давали понять, сколь сильный урон нанесен скрываемому ими телу. Волосы слиплись от крови настолько, что невозможно было различить, где там седые пряди, а где – иссиня-черные. Но самые серьезные раны глазами все равно не увидишь. Чтобы вывести из строя мага империи, шаманы прежде всего атаковали бы его разум.

Вита кончиками пальцев нашла нетронутую вену на шее, коснулась. И к собственному изумлению поняла, что тут еще можно что-то сделать.

Медик глубоко вздохнула, успокаивая разум и чувства, поднимая из глубин тела новые силы. И приступила к работе.

IX

Ночь слилась для нее в вереницу ранений и травм, с которыми следовало разобраться. Команды, сколоченные из медиков когорты и направляемых Лией Ливией добровольцев, работали вполне слаженно. Вита отдавала приказы, распределяла операции и пациентов, ругалась из-за скудных запасов. У них закончились перевязочные листья, показали дно склянки с противоожоговыми слизняками. От запаха свет-травы по бронхам гуляли быстрые светлячки.

Своды наполнены были звуками четкого сосредоточенного хаоса. Пару раз Вита слышала также рокот и крики битвы и, приложив ладонь к стене, ощущала сжимающее камни напряжение. Но, судя по тому, что ее так и не попросили подняться на укрепления, Баяр оказался прав: ночью настоящего штурма не будет.

Когда небо в бойницах начало светлеть, а над башнями забрезжили первые отблески зари, Вита поняла, что начинает путать диагнозы. Голова ее была звеняще легкой. Следующий пациент этой легкости мог и не пережить.

Медик с трудом поднялась с затекших коленей. Сказала, что отправляется на отдых. С минуту она стояла над свободным матрасом, созерцая открывающиеся перспективы. Затем бесшумно выскользнула из лазарета.

Колени ныли. Как и шея, спина, ягодицы. Медик прошлась по двору, пытаясь размять мышцы. Обнаружила, что ноги сами несут ее к череде знакомых лестниц.

Дозорных поставили над воротами, на стенах, а также на центральной, самой высокой из обзорных площадок. Здесь же, на угловой башне, было тихо и безветренно. Вита запрокинула голову к почти уже невидимым звездам. Медленно опустила взгляд к наливающемуся светом горизонту.

Степь раскинулась вдалеке, насколько хватало глаз. Она похожа была на серебристо-сизый, туманный океан. Мягкие линии, пастельные тона, хрустальная утренняя нежность. Сложно было представить себе вид более обманчивый и предательский, нежели расстилался на север от пограничной крепости.

Вита обернулась, посмотрела на высившиеся за спиной горы. Долина Тира вырезана была в их склонах подобно чаше, один бок которой отломился. В самой западной точке этого слома во времена риши-дэвирских войн возвели крепость. С ее стен можно было увидеть и самую восточную точку: скалу, на которой чернел обгоревший остов наблюдательной башни. Чтобы перекрыть такое расстояние войсками, нужно много людей и серьезные укрепления. Однако при поддержке крепостных заклинаний по-настоящему сильный маг способен был накрыть атакой любого, попавшего в поле его зрения. Что, скорее всего, и стало причиной назначения сюда Баяра. Стиль аквилифера прекрасно подходил для обороны подобной позиции.

Благородная Валерия обежала взглядом чашу долины. С горных склонов спускались ручьи, образовывали небольшое озеро. Было заметно, что за последние недели оно здорово обмелело: дорога шла в стороне от воды. Рядом можно было разглядеть то, что осталось от небольшой усадьбы. Когда карантинные войска дошли до нее, выживших там не нашли.

На дальнем берегу виднелись пожарища, оставшиеся на месте редких ферм. Тир всегда был сравнительно безлюден, но кто-то пытался высадить на этих склонах рощи. Даже разбил молодые виноградники.

Над ними можно было различить вал и заставы внутреннего карантина, откуда три дня назад спустилась когорта Аврелия. Там, вдали, долина резко сужалась и поворачивала на запад. Дальше с крепостных стен дорогу было уже не разглядеть. Вита знала, что какое-то время путь еще следовал вдоль речного русла, пока, где-то на расстоянии дневного перехода, не взбирался к укрепленному перевалу и лагерю внешнего карантина. Блокада Тира была весьма плотной. Ни одному зараженному не позволили проскользнуть в сторону метрополии.

А вот те, кто бежал в степь, судя по всему, проблемой империи уже не считались. Медик до боли сжала зубы. Заставила себя найти взглядом результат, в который вылилось подобное отношение.

Кочевники остановились на им одним ведомой границе между степью и имперской территорией. В сумерках еще можно было различить красные отблески их костров. Точно кто-то зачерпнул углей и швырнул на фреску, в ожидании, пока все вокруг вспыхнет яростным пламенем.

Чуть в стороне, над дорогой, землю будто прижгли клеймом. Поверх холма, где разбит был лагерь когорты, чернела темная, уродливая рана. Вита отвернулась, опуская взгляд, к иссушенным костям мертвого города.

Дальние кварталы, более бедные и построенные из менее прочных материалов, были развеяны в пыль. Об их существовании напоминали лишь редкие фундаменты да ограда, некогда охватывавшая рынок. Чем ближе к крепости, тем больше сохранилось домов. В крупных поместьях выгорела лишь обстановка. Сами же здания так и стояли, точно выброшенные на берег раковины. Для того чтобы возродить эти владения, новым обитателям не потребуется сильно тратиться: привезти мебель, предметы роскоши. Научиться не обращать внимания на призраков.

Глаза сами нашли дом Руфинов. Массивный прямоугольник основного здания, затененный внутренний дворик в обрамлении тонких колонн. Там, в центре, атриум, где она осматривала тела детей. Личные покои чуть дальше. Спальня, где рыжеволосый хозяин навсегда остался рядом со своей супругой.

Плечи Виты поникли, уголки ее губ опустились в горьком изгибе. Здесь, глядя на расцвеченный восходом степной горизонт, слишком легко позабыть обо всем остальном мире. Боль и смерть за спиной, смерть и пепел у ног. И осаждающая армия, что оцепила стены. По сравнению с этим все прочее кажется столь незначительным…

Возможно, на этой самой башне стоял комендант Блазий. Смотрел на дом своего брата, на пустую, бескрайнюю степь. Ощущал тяжесть вверенных ему жизней. Принимал решение.

И совершал ошибку.

Сколь бы одинокой, сколь бы изолированной она себя ни чувствовала, за пустотой этого горизонта остался целый мир. Нельзя упускать из виду общую картину. Блазий остановил эпидемию. И подставил под удар тех, кого пытался спасти.

Вита нахмурилась, глядя на руины. Вспомнила об алтаре семейных духов, о возложенной на него крылатой статуе. Какова теперь будет судьба старшей Руфины? Благородного рода, одаренная умом, волей, магией. Племянница Коменданта-который-заключил-сделку-с-тьмой.

Все, кто хоть что-то понимал в этой жизни, будут знать, чем обязаны Блазию. Мор не чтит границ. Зараза могла просочиться через степь, опустошить империю, ударить и по праведным дэвир, и по ришам, этим самопровозглашенным служителям добра и света. Но угроза не имела значения. Цена не имела значения. Тот, кто продался врагу, сам становился врагом.

Могущественным. Непостижимым. Наводящим ужас.

Завещание Тита Руфина вдруг обрело новый смысл. «Да падет на них мое посмертное проклятье». Последняя воля становится куда более весомой, когда за исполнением ее может проследить терзаемый виной младший брат.

Руфину Маджору не тронут. Просто не посмеют. Потому что в любой момент – через год, десятилетие, через сотни лет – дядя ее, беспощадный темный кер, может подняться со своих подводных рубежей. Заглянет на пару дней домой, разомнет ноги на твердой земле, проведает родичей… и их обидчиков. Прецеденты в прошлом были. Проверенные, задокументированные случаи можно пересчитать по пальцам. Однако ужас и непостижимая, нечеловеческая справедливость подобных историй легли в основу бессчетных легенд. А также песен, поэм, сказаний, притч и законов. Красота и беспощадность тьмы вплетены были в ткань бытия не менее прочно, нежели воля сотворивших мир светлых богов.

Последней в семье Руфинов с этого момента грозила жизнь прокаженной. Среди гремучей смеси из страха и благодарности, когда и то и другое оборачивается враждой. Под внимательными взглядами, что отслеживали любую активность Ланки. Одни увидят в девушке рычаг, через который тьму можно использовать для своих целей. Другие – кто знает, как тщательно керы выбирают своих новобранцев, – станут искать в племяннице те качества, что отличали ее дядю. Третьи…

Вита подняла руку, разглядывая в неверном свете свои тонкие пальцы.

Рыжеволосой отличнице придется очень сложно. Отец сделал для нее все, что мог – дал независимость и лишил любых иллюзий относительно семейной поддержки. Остальное – в ее собственных руках.

Медик сжала ладонь в кулак. Посмотрела тоскливо на просыпающийся лагерь кочевников. В ее руках. Ее решение. Ее судьба.

– Только скажи слово, Приносящая жизнь. – Голос за ее спиной был богат обертонами, точно песнь моря. – Эти славные воины вдруг вспомнят о деле, совершенно неотложном. И далеком. Где-нибудь на другом конце великих равнин.

Благородная Валерия обреченно закрыла глаза.

Его присутствие она чувствовала спиной. Не касаясь, но так близко, что кожей ощущаешь живое тепло. Сосредоточие силы, власти, бессчетных возможностей. И легкий, едва ощутимый запах соли. Запах океана, столь неуместный в глубине континентальных массивов.

– Ради праздного любопытства, – ей удалось найти интонации почти безмятежные, – почему вы тянули недели, прежде чем вмешаться? Ждали, пока они сами попросят о помощи?

Собеседник фыркнул. Горячий от чужого дыхания воздух мимолетно поцеловал ей затылок.

– Чтобы дождаться от смертных мольбы о спасении, особого терпения не требуется. Эпидемия еще и не разгорелась, а каждый второй уже готов был взывать к бездонной тьме.

– И что же?

– Каков прок от балласта, что ждет, будто мы разрешим все их беды? У Ланки и своих хватает. Нам нужны те, кто поможет с ними разобраться. Блазий ни о чем не просил. Он действовал, как считал нужным. Мы посмотрели на коменданта Тира в ситуации безвыходного отчаяния. И, когда увидели достаточно, ему было сделано предложение.

Вита кожей ощутила: тот, кто был рядом, поднял руку. На спину ей легла теплая ладонь. Медленным, ласкающим движением поднялась к основанию шеи. От прикосновения по телу растеклись горячие волны.

У нее перехватило дыхание смесью блаженства, слез и злости. До чего же ты довела себя, благородная Валерия. Как изголодалась по обычному человеческому теплу, что готова от всего отказаться ради одного только поддерживающего прикосновения. И, во имя бездонной, беспамятной тьмы, керы действительно мастера искушения. Уязвимая точка была учуяна безошибочно.

– Блазий – человек действия, он долго не раздумывал. – Напоминающие о дальнем прибое слова текли по ее коже. – Однако в некоторых случаях ожидание уместно. Четыре десятка лет – не великий срок, Вита. Ты можешь назвать свою цену в любой момент. Не обязательно все здесь должно закончиться бойней.

– Нет? – Медик заставила голос свой звучать легко, чуть насмешливо. – Если судить по «спасенному» гарнизону Тира, я, пожалуй, предпочту стрелу в горло. Так будет быстрее. И чище.

Ладонь поверх ее шеи без предупреждения сжалась, пальцы окаменели. Впервые за долгое время Вита физически, прямо сквозь кожу ощущала чужую ярость. Шутки закончились.

«Да помогут нам боги. Ланка и правда оплошала, причем публично. Как же он зол!»

– Вербовкой коменданта Тира занимались боевые части из ожерелья защитных крепостей. Накейтах увидела годного новобранца и не стала особо вдаваться в детали. Больше подобного не повторится.

Упомянутое вскользь имя владычицы морских легионов и героини жутчайших из мифов заставило мысли споткнуться. Будто взгляд из-под воды: перспектива исказилась. Мир стал на мгновение странным местом, где княгиня тьмы могла сесть в лужу. Где сама Неистовая Накейтах вынуждена была оправдываться перед равными, точно медик перед жреческой коллегией. Вита представила сюрреалистическую картину: «Разбор полетов на Совете отчаяния». И поспешно сосредоточилась на собственных бедах.

Хватка на ее шее вновь стала нежной-нежной.

– Не бойся, моя Вита. Твоим случаем я занимаюсь лично.

Медик вцепилась в ритм своего пульса, удерживая его от заполошного бега. С нарочитым раздражением дернула плечом, показывая, что хочет свободы. Большой палец в последний раз скользнул поверх ее артерии, но ладонь с загривка исчезла.

Выдох. Шаг вперед. Поворот. Будь спокойна, будь ровна, будь уверена. Главное – не показывать страха. Кер все равно учует, но они ценят умение властвовать над страстями.

Вита подняла взгляд на то, что ждало за ее спиной.

Загорелая кожа, светлые, выгоревшие на солнце волосы. Глаза цвета темной морской синевы. Чтобы смотреть в них, не нужно слишком далеко запрокидывать голову: для мужчины он был не так уж высок. Почти по-ришийски легкий, со стремительным обтекаемым сложением пловца.

Стоя на расстоянии вытянутой руки, легко было поверить, что перед тобой – почти человек. Моряк, рыбак, житель побережья. Один из бесчисленных пленников, утащенный в подводную Ланку. Вита знала, сколь обманчиво это впечатление. Князь лана Амин родился чистокровным кером, и не было в нем ничего человеческого. Да и быть не могло.

От горла и до кончиков пальцев пришелец был закован в доспехи облегающей чешуи. В рассветных лучах бронзовые пластины горели, почти обжигая глаза. Но еще сильнее жгла ирония: то, что Баяру и его людям грозило смертным приговором, для настоящего кера было чем-то вроде сменной туники. Клятый оборотень способен был избавиться от чешуи одной лишь мыслью. Он просто не считал нужным выглядеть, как сухопутные аборигены.

Дессамин, правитель подводного лана и, как она подозревала, величайший из медиков их мира, с вызовом поднял бровь.

– Вы совсем не изменились, всетемный князь, – вынуждена была признать Вита. Ирония обращения «всетемный» к существу, на которое смотреть больно из-за отраженных лучей, от нее не укрылась.

– А ты все взрослеешь, – признал он, судя по всему, вполне этим фактом довольный. – Исполним еще раз привычный танец?

Вита молчала.

– Я могу предложить тебе жизни всех в этой крепости. И всех, кто стоит перед ней на равнине, – небрежное движение левой рукой обозначило оцепившие стены войска. Кисть кера была обнажена – должно быть, именно ее прикосновение Вита и ощутила на собственной шее. Без чешуи кожа подводного владыки казалась слишком бледной, но ногти на солнце блеснули бронзой.

– Князь, вы щедры.

– Но мы ведь это проходили, не так ли? Ты отказалась выкупить жениха, вылечила его своими силами. Сын жабы показал, насколько он того не достоин. Ты отказалась принять средство от бесплодия, сумела выносить двух сыновей. Один не выжил, другой не простил. Ты входила в зачумленные города, на себе испытывала лекарства, выступала перед сенатом. Но даже от побед тебе оставался лишь пепел. Не пора ли попробовать что-то новое?

– Продать душу просто разнообразия ради. Действительно, ново.

– Вита, проблема ведь не в тебе. Проблема в том мире, что тебя окружает.

– Вы предлагаете новый мир?

– Я предлагаю тебе Ланку.

На это она не могла не рассмеяться. И если в смехе звенели истерические нотки, кто посмел бы судить?

– Ланку? Всетемный князь, помилуйте. Если совесть вам по должности не положена, остается еще и честь. – Вита прищурилась: она годами собирала сведения, пыталась из путаных сказок выжать твердые цифры. – Сколькие из новобранцев, бросаемых на защитное ожерелье, переживают первый год службы? Первое десятилетие? Я не воин. Моя Ланка, со всеми ее чудесами, закончится в первом же бою.

– В каком бою? – Удивление морского гада казалось вполне настоящим. – Кто тебя туда пустит? Во имя ваших лицемерных богов, Вита, что ты несешь?.. – Он тряхнул головой. – Даже Накейтах не отправила бы медика в ранге прима на передовую. Но позволь напомнить: с тобой сейчас говорит не стража защитного ожерелья. Тебе, Вита, прямая дорога во внутренние владения. В лан Амин, с его лабораториями, тестовыми полигонами, архивами. Я ищу целителя-практика в свою команду. Ты впишешься к нам, точно давно потерянная сестра. Возможно, впервые в жизни.

Такого… не поминалось ни в одной из летописей. Совершенно точно. Вита качнулась назад. Глаза ее своей волей проследили путь солнца, что с беспощадной неизбежностью поднималось все выше.

Кер шагнул почти вплотную. Бережно, но непреклонно взял в ладони ее лицо, повернул к себе, заслоняя все прочие беды. Кожа левой руки была мягкой, даже нежной. Чешуя, покрывавшая правую, ощущалась, точно пластинки полированного металла. Обе ладони равной степени излучали живое тепло.

– Только представь, прима. Сейчас ты используешь перевязочные листья, свет-траву, цветы Леты. Хочешь понять, как они были созданы? Сотворить новые, лучшие, свои собственные? – Шелест голоса затягивал, точно омут. – Не пить вслепую лекарства, а точно знать, как работает твой организм. Что в нем сломалось. Что можно улучшить.

Голова шла кругом, и кружился беззвучно ставший вдруг блеклым мир. Вита поняла, что дрожит, балансирует на краю пропасти – и не только той, где обрывался парапет башни. Искуситель. Воистину, искуситель. Уязвимая точка найдена безошибочно.

– Какой смысл сражаться с болезнью, гася лишь симптомы? Неужели тебе не хочется вникнуть в природу недуга? Разобраться, что его вызывает? Понять суть? Работать с причиной?

«Общая картина, – как молитву, оглушенно повторяла себе. – Помни об общей картине. Ты не видишь дальше его слов и своего страха. Но мир не кончается за линией горизонта. Как не кончается само время».

Вечность – это очень долго, если провести ее в рабстве.

– Всетемный князь, отпустите меня, – сказала Вита.

На мгновение показалось, что сейчас ее сбросят с башни. Но нет. Кер, лицо которого превратилось в бесстрастную маску, отвел руки. И даже шагнул назад.

– Я разочарован. Валерия Минора Вита, медик ты или нет?

– Прошу простить мое несоответствие вашим ожиданиям.

Вита была медиком. Более того, она знала себя в достаточной мере, чтобы в этом не сомневаться. Требования керов и их представления были, откровенно говоря, их же проблемой. Тянуться к неведомой планке и прыгать с обрыва «на слабо» – для тех, чье самоуважение строится на чужих похвалах.

– «Где бы ты ни был, там будешь именно ты», – процитировала благородная Валерия. – Я польщена высокой оценкой со стороны лана Амин. Но никогда не понимала его критериев. Всетемный князь, я не пойду с вами.

И, не без оснований полагая, что окончательного отказа может не пережить, добавила:

– Не сегодня.

Уголок его губ пополз вверх: кер без труда разгадал причину последнего уточнения.

– Я все же задержусь пока. Посмотрю, чем закончится столь занимательная история. Кто знает, вдруг к полудню что-то изменится?

– Возможно. – Вита знала, что чем ближе к зениту солнце, тем более убедительными будут казаться его аргументы. Когда с неба обрушится обжигающая волна и выбор встанет во всей своей уродливой неприглядности, кер будет рядом. На расстоянии протянутой руки. От этого хотелось кричать.

– Прошу вас меня оставить.

Не тратя больше слов, Дессамин сделал полшага назад. Пол под его ногами вдруг плеснул, точно разбившаяся о лодыжки волна. Вот только что князь тьмы стоял в лучах отраженного бронзой солнца – а затем канул вниз. Нырнул в камень, что стал для него на мгновение послушней воды.

И хотя бы одна защитная руна взблеснула на поверхности. Хоть одна.

Вита какое-то время стояла, по инерции держа спину ровной, а голову – высоко поднятой. Затем ноги ее медленно подогнулись. Медик где была, там и опустилась на колени. Осела прямо на камни, спиной к открывающейся с башни панораме. Оперлась на ладони. Начавшее припекать солнце грело голый затылок. Разум метался в попытках просчитать варианты. С каждой минутой они становились все скуднее.

«Сделки с Ланкой слишком дорого обходятся тем, кого мы оставляем за спиной. – Ей было ради кого жить. Все еще – было. – Соберись. Выход есть. В чем заключаются интересы каждой из сторон этого противостояния? В чем их цели?»

В нескольких шагах от склоненной головы прошелестели по камню подошвы. Вита застыла. В груди у нее тихим хрустом надломилось что-то неощутимое, но от этого не менее стержневое.

– Убирайтесь в бездну! – Медик подорвалась с пола разъяренной змеей. – Я сказала, что никуда не пойду!..

Крик примы зазвенел, грозя сорваться на визг.

Вместо самодовольного кера перед ней замер, недоуменно моргая, аквилифер Баяр. Несущий орла где-то раздобыл пластинчатый доспех, дополненный коротким легионерским мечом. Линии чешуи на его лице казались татуировками текучего оникса.

– Медик?

– Я, – она с трудом, болезненно сглотнула, – прошу прощения. Я приняла вас за другого.

Ответная пауза длилась не дольше секунды.

– Понимаю, – кивнул несущий орла. Учитывая, что сотворил последний комендант Тира, офицер этой крепости мог действительно понять.

Баяр поднялся на башню по единственной лестнице и по пути ни с кем, кроме часовых, не разминулся. На смотровой площадке, отведенной для магов, Вита была одна. Если при этом она здесь с кем-то разговаривала, напрашивались два очевидных вывода. И лучше бы аквилифер решил, что бедняжка медик под давлением страха сходит с ума.

Если пойдут слухи, будто Валерию Минору Виту преследует князь лана Амин, предлагая ей свои лаборатории и библиотеки, жизнь благородной примы здорово осложнится.

– Трибун Аврелий собирает силы для атаки? – спросила она в попытке отвлечь.

– Сидеть на сковородке, ожидая, пока всех поджарят, бессмысленно, – кивнул несущий орла. – Шансов в открытом поле у нас мало. Но не делать совсем ничего – худшее из решений.

Баяр подошел к краю, хмуро оглядывая порядки врага.

– Да, – присоединилась к нему Вита. – Я как раз об этом размышляла.

– М-мм?

– Доступное нам поле выбора по форме напоминает воронку. Широкую в начале пути, но стремительно истончающуюся к концу. Каждый раз, когда мы принимаем решение, призванное сохранить статус-кво и оттянуть развязку, пространство для маневра сужается. Часть доступных ответвлений отсекается. Варианты исчезают. Каждый последующий выбор – еще менее приемлем, чем предыдущий.

Если слишком долго тянуть, даже керы не в силах будут остановить катастрофу. За секунды до солнечного удара Дессамин успеет разве что эвакуировать саму Виту. Не больше.

– Нас затянуло в водоворот и продолжает чудовищной силой увлекать вниз. Нужен рывок вверх и в сторону. Но я никак не могу сообразить, где здесь верх. И что это должна быть за сторона.

Маг смотрел на нее так, будто благородная Валерия стала вдруг интересней вражеской армии.

– Вы, похоже, не в первый раз оказались в подобной воронке.

– Она знакома любому медику. – Вита бледно улыбнулась. – Но, честно говоря, более всего происходящее напоминает последние годы моего замужества.

К ее удивлению, подобное сравнение не оборвало разговор на корню.

– Вы ведь были супругой сенатора Вития, не так ли? Он через вас получил столь звонкое имя?

– Он был болен. Каскадная лихорадка смертельна, но он выжил, последний в роду, что и было отражено в имени. Войдя в дом супруга, я стала называться по его когномену. Как и принято.

Она говорила с рассеянным безразличием, которое последние годы уже не требовало притворства. Воспоминания поблекли: установленная в нарушение всех приказов связь жизненных сил, долгие часы борьбы, когда юная целительница пыталась вытащить с того света двоих. Вита была медиком. Она ни о чем не жалела. Но почему-то продолжила:

– Оказалось, что одно из осложнений каскадной заразы – перенесшая ее женщина не в силах выносить ребенка до срока. Супруг мой был старинного патрицианского рода. Ему нужен был сильный наследник. Мы расстались.

Она не винила Вития за развод: на тот момент Валерия Минора превратилась в такой клубок горя, вины и одержимости, что, будь ее воля, сама бы от себя сбежала. Но благородный сенатор отказался признавать сыновей, что родились недостаточно крепкими для его древнего рода. Это заставило ее, наконец, посмотреть правде в глаза. Ну и Дессамин, впервые удостоивший ее личного визита, оставил после себя такой прилив злости, что ей хватило для приведения себя и своей жизни в порядок. Клятый кер, вновь разбередил старые раны…

Вита сжала зубы:

– В той ситуации интересы Вития были просты: он хотел здорового наследника. Я позволила себе раствориться в его интересах. И едва не поплатилась жизнью, душой и разумом. Сейчас расклад более четок. Наша цель – не позволить себя убить. Собственному страху, имперским начальникам, степнякам – не принципиально. Согласны?

– Хотел бы я назвать нечто более… стратегическое. Но в ближней перспективе? Да. Наши интересы довольно точно отражаются словом «выживание».

Медик прищурилась на степные кибитки:

– Вопрос в том, какое слово отражает интересы кочевников? Самосохранение? Или месть? Последнее с нашим выживанием не совместимо. Но с первым еще можно найти общие точки…

– Месть? – Баяр довольно искренне изобразил недоумение. – Почему месть? Степь, конечно, всегда рада вспомнить былые обиды…

Вита обожгла его взглядом, полным такой бессильной ярости, что маг отступил. Инстинктивно перевел копье в защитную позицию. Взгляд медика взлетел по древку, остановился на венчающем острие орле. Гордая птица раскинула крылья, золотая змея оплела ее когти подобно ленте.

Символ имперской власти и символ медицинской чести. Соединенные, чтобы создать оружие. Прелестно.

– Да поздно уже охранять государственные тайны, аквилифер. И бессмысленно. Любой более-менее компетентный медик способен узнать заразу, созданную нарочно. – Она протянула ладонь, кончиком пальца постучала по его окованным чешуей костяшкам. От прикосновения пальцы мага сжались на древке, но рука не дрогнула. – Чума, которая вас разукрасила, собрана из компонентов, совершенно несочетаемых. Они никогда не смогли бы соединиться в химеру без посторонней помощи. От всего расклада на пол-империи несет очередной попыткой превратить болезнь в оружие. На сей раз – повернутое против кочевых племен.

– Вы не правы.

– Нет? Первый случай болезни был вызван врачами крепости Тир. Здесь, в военном госпитале. Вы «помогли» караванщикам рода Боржгон, которые затем ушли в степь. И разнесли заразу. За три недели могло обезлюдеть целое кочевье. А потом пришел дождь, щедро разлитый тьмой над всеми окрестными землями. И те, кто выжил, скорее всего, пали от сабель своих же родичей.

– Медик…

– Почему под стены Тира заявилась обозленная армия? Почему кочевники, так чтящие целителей, во время атаки именно врачей превратили в свои основные мишени? – Она слепым жестом простерла руку над выжидающими сотнями. – Да потому что они считают, что мы наслали на них мор! Вот почему!

– Медик, вы ошибаетесь! – с полным самообладанием отрезал Баяр. – Степь всегда неспокойна, но последние годы конфликтов стало куда меньше. При коменданте Блазие открылись караванные пути в Дэввию. Он развернул торговлю, выгодную кочевникам не меньше нашего. Меня самого почти усыновил род Боржгон. Нет никаких причин…

– Хватит врать! – Вита услышала дребезжание металла в своем голосе и поняла, что сейчас сорвется. – Хватит уже. Да, нет никаких причин. Ни стратегических, ни экономических. Граница стабильна, какой не была уже очень давно. Даже мне ясно, что племена не были готовы к войне. Так почему же здесь сам хан Гэрэл? Какая еще может быть причина?

Несущий орла ухватил ее за руку, жестами которой Вита по всем канонам ораторского искусства подчеркивала риторические вопросы. Медика довольно бесцеремонно утянули подальше от края площадки. Слова Баяра звучали успокаивающе. И на диво логично:

– Благородная Валерия, в Тире не создавали болезней-оружия. Я знаю совершенно точно. Комендант допросил Лию Ливию. Она была прислужницей в госпитале, находилась там неотлучно.

Вита смотрела неверяще, и маг повторил, уже более настойчиво:

– Лия Ливия помогала заболевшим из того каравана. Она каждую минуту была рядом с целителями. Видела все своими глазами. Старший врач крепости пытался создать яд жизни, но что-то пошло не так. Он не знал, что именно. До самого конца пытался понять. Он где-то допустил ошибку.

Это было как удар. Валерия Минора Вита ощутила, что сознание ее выскальзывает за пределы бытия. Разрозненные части головоломки смешались в мыслях, царапая острыми гранями.

Проклятье, которое ее чутье медика восприняло, как на редкость кривое благословение плодородия.

Имперский врач, пытающийся лечить от степной магии, будто от особо тяжелого случая насморка.

Боевики защитного ожерелья Ланки, что, не особо раздумывая, опрокинули на проблему ливень своих трансформирующих зелий.

– Ошибка… Они все ошиблись.

Чешуя, улучшенная реакция, мышцы, ставшие более эластичными и эффективными. «Табунное» надсознание там, где его быть не могло просто по определению. Картина сложилась. Все детали встали на место.

– Мэйэрана Крылатая, – прошептала, не веря, – неужели во всей этой истории не нашлось никого компетентного?

Вита сжала виски, пытаясь упорядочить причины и следствия. Что на самом деле произошло. Что это означает для них в настоящий момент. Какие последствия каждое из каскада событий будет иметь в будущем.

Краем сознания отметила, что несущий орла, глядя в ее слепые глаза, вдруг оскалился, бешено и торжествующе.

– Трибу… Я хотел сказать, медик! Вы что-то поняли. Да не молчите же!

– Боги, столько смертей! Так глупо.

Баяр схватил ее свободной рукой за плечо, хорошенько встряхнул. Вита смотрела сквозь него. Мысли неслись, точно воды лавирующей меж порогов реки. Река. Воронка. Водопад. Как вырваться из потока, набравшего такую чудовищную инерцию?

Заставив тех, кто пока еще на берегу, протянуть тебе руку. Как еще?

Вита со свистом втянула воздух. Змеей вывернулась из хватки мага. Метнулась к выходу из башни.

Она едва вписалась в дверной проем. Почти не ощущая боли в ушибленном плече, бросилась вперед. По лестницам разменявшая шестой десяток матрона неслась, аки газель горная. Усталость ее смыло потоком открывшихся вдруг путей.

– Спорить готов, вы – рыжая. Еще одна на мою голову. – Баяр схватил ее за руку, не давая упасть.

Благородная Валерия, в редких случаях, когда ей удавалось отпустить волосы, была чернокоса. Однако аквилифер явно говорил не об оттенке ее кудрей.

– Медик, потише!

– У меня есть план.

– Да я уже понял. – Баяр, вопреки неторопливому тону, сам летел через три ступеньки. Взятое наперевес копье ему в том совсем не мешало. – Надеюсь, в него не входит сломанная шея?

– Смотря чья!

Валерия Минора Вита обрушилась на заполненный легионерами двор, точно дэвир на оплот тьмы.

«Будь спокойна, будь ровна, будь… да провались оно все в бездну! Нет времени на эту чушь!»

– Авл! – эхом метнулся меж стенами ее голос. – Авл Корнелий! – И, не давая себе опомниться: – Куда ты упрятал свой серпентарий? Мне нужна змея белого бреда! Срочно!

X

К счастью, редкая гадюка, на медицинском жаргоне именуемая «белой горячкой», в походный набор целителя Корнелия и правда входила. Еще более к счастью, яд ее обладал настолько специфическим действием, что прошлой ночью для борьбы с боевыми ранами он не понадобился. Гадюка была полна свежайшей отравы. Вита не могла не улыбнуться, глядя, как свиваются в корзине белые кольца.

– Она уже месяц не доена, – сказал Авл, закрывая крышку. – Яда хватит, чтобы свалить с ног полгарнизона. И характер у змеи соответствующий. Уверен, вы отлично сработаетесь.

Вита кивнула. Охватившее ее лихорадочное возбуждение схлынуло, оставив после себя упрямую решимость. И страх. Не будем забывать о страхе.

Старый Квинт где-то достал для Валерии строгую чистую тунику и высокие, пересекающие икры ремнями сандалии. Вита тщательно оправила складки одежды. Взяла все еще влажный после стирки шарф, соорудила вокруг лишенной волос головы тюрбан.

– Позволь мне, – благородный Корнелий отбросил ее руки в стороны. Снял с себя змею-фибулу тонкого черного металла. Обманчивая в своей простоте вещь сочетала строгую красоту и редкую силу.

– Авл, – попыталась возразить Вита. – Это твоя личная медицинская сигна.

– И поэтому я рассчитываю получить ее назад, – он тщательно закрепил шарф, – в целости и сохранности.

Благодарная улыбка Виты вышла довольно кривой.

Походную малую аптечку – на левое бедро. Корзину со змеями – на правое плечо. Авл нагнулся, помогая ей закрепить ремни.

– Хочу еще раз повторить, – заявил он. – Твой план – безумие.

– Сама знаю, – со вздохом согласилась Вита. – Ты, кстати, мог бы вызваться занять мое место.

– Ха! Вот именно ради таких случаев ты у нас – медик в ранге прима. А у меня всего лишь самые высокие в провинции гонорары.

– Но ты мог хоть раз в жизни проявить благородство!

– Учитывая, что такой «раз» в жизни скорее всего будет последним, я не смею переходить дорогу обожаемому начальству.

Коллега похлопал ее по лопаткам, проверяя крепления. И если руки его задержались, в немой поддержке сжимая плечи, то Вита сделала вид, что это тоже часть ритуала.

– Не понимаю, каким образом я каждый раз оказываюсь в подобных ситуациях. Ведь каждый же раз, Авл! Почему всегда я?

– Ради чести своих благородных предков?

Полвека тому назад родители Валерии Миноры были в ужасе, когда их дочь в первый раз вошла в оцепленное карантином поселение. Дед даже пытался расторгнуть ее ученический контракт. Император, впрочем, быстро положил этому конец. Целителей с таким талантом было слишком мало. Род Валериев оказался недостаточно влиятелен, чтобы отозвать дочь со службы. Тем более она была младшей.

– Самодовольный ты мерзавец, Корнелий. Хоть и отменный врач.

Вита повела плечами, приноравливаясь к знакомому весу. Авл в последний раз сжал ее руку. Шепнул:

– Боги с тобой. А если нет, то всегда остается тот спятивший кер. За твоими внуками я пригляжу, – и он неохотно отступил на шаг.

Медики вышли из-под навеса. Под пристальными, полными надежд и жажды взглядами направились к воротам.

– Слишком стара для таких авантюр, – пробормотала себе под нос Вита.

– Мы ровесники! – возмутился коллега. – Я, к твоему сведению, едва достиг расцвета своих сил. И цвести собираюсь долго.

На это оставалось лишь презрительно хмыкнуть.

У привратной башни их уже ожидал трибун со всей своей свитой. Убедить Аврелия согласиться с ее предложением было первым и едва ли не самым сомнительным этапом плана. В конце концов, в спор вынужден был вмешаться несущий орла. Баяр предложил дополнительные меры предосторожности. Увидев возможность получить для своей безнадежной атаки хоть какие-то преимущества, трибун сдался. Вита подозревала, что ее собственную миссию командующий рассматривал как отвлекающий маневр. Оставалось надеяться, что более трезвые головы удержат его от поспешных действий.

– Медик! – Гай Аврелий сжал губы. За минувшую ночь в коротких волосах его прибавилось седых нитей. Под светло-карими глазами залегли круги, но взгляд оставался по-прежнему хищным. Трибун смотрел на нее сверху вниз, массивный, вооруженный, широкоплечий. Желание никуда не пускать читалось в каждой линии тела.

Командующий неохотно, преодолевая себя, протянул ей копье, увитое металлическими змеями. Пальцы Виты сомкнулись на древке, но трибун не спешил выпускать из рук символ когорты. Потеря сигны означала гибель и бесчестие всего подразделения.

Если б не Кеол Ингвар, командующий никогда б не согласился доверить медику бесценный артефакт. Но зеленоглазый маг вновь занял место на пару шагов позади своего трибуна. Темную кожу полуриши почти не видно было из-под перевязочных листьев. Несущий змей не столько стоял, сколько висел на плечах двух дюжих легионеров.

То, что израненный маг вообще пришел в сознание, можно было считать чудом. Как лечащий врач, Вита больше всего хотела рявкнуть, чтобы он немедленно возвращался в лазарет и не смел вставать. Но Ингвар прочистил горло, трибун отпустил, наконец, древко сигны, а медик проглотила свое профессиональное мнение. Все здесь вынуждены были пойти на уступки.

– Уложите его в тени и суньте под нос сон-цветок, – вполголоса пробормотала Вита, проходя мимо трибуна.

Некоторые были склонны к уступкам в меньшей степени, чем другие.

Валерия Минора вступила в идущий вдоль крепостной стены каменный коридор. Древко постукивало по плитам в такт ее шагам. Вита остановилась, ожидая, пока поднимут внутреннюю решетку. Ведущий к выходу из крепости проем напоминал гулкий черный тоннель.

Медик заставила себя двинуться вперед. Прохлада и тьма. Эхо ее одиноких шагов отражалось от сводов. Потолок с каждым ударом сердца казался все ниже и ниже.

Чтобы не удариться носом в ворота, она вынуждена была протянуть вперед руку. Темнота была такой, что ладони своей она не видела. Пальцы ощутили холод кованого металла. Створка дрогнула под ее прикосновением. Поползла в сторону.

Хлынувшее из-за открывающегося прохода солнце ударило по глазам, ослепило. Вита щурилась, смаргивая слезы, пытаясь разглядеть, что ее ждет. За пару минут, что потребовались, дабы выйти из крепости, вражеская конница не появилась чудесным образом перед самым носом. Навстречу ей не неслись оголившие сабли кочевые войны. Тело не пронзило выпущенными в одинокий силуэт стрелами. По крайней мере, пока. Стоит ей чуть отойти из-под прикрытия стен, расклад будет уже совсем иным.

Продолжаем действовать по плану.

Для того чтобы заставить ноги сделать первый шаг, потребовалось какое-то совершенно титаническое усилие. Вита, не торопясь, но и не слишком медленно, направилась по дороге. Дойдя до точки, с которой видно было угловую башню, обернулась.

Смотровая площадка была спланирована с умом: снизу разглядеть стоявших на ней не представлялось возможным. Но вот одинокая фигура в сверкающем на солнце доспехе вспрыгнула на парапет. Взмах копьем, и с древка сорвалась серебряная птица. Взвилась в воздух, в несколько взмахов крыльев набирая высоту, увеличиваясь в размере. Когда орел описал круг и вернулся к выпустившему его магу, тот без труда вспрыгнул на широкую спину. Взмыл в небо, и только тень его пронеслась над запрокинувшей голову Витой.

Пролетая мимо, Баяр отсалютовал копьем. На наконечнике блеснула золотая искра.

– Пока по плану, – пробормотала себе под нос медик. И решительно зашагала через мертвый город.

До полудня было еще далеко, но солнце не стояло на месте. Выйдя за границы, которыми было очерчено поселение, Вита прищурилась на утреннее светило, затем на кажущиеся далеким миражом кибитки. Еще больше прибавила шаг. Орел над головой описал ограждающий круг.

Ей пришлось свернуть с имперской дороги. Ровную поверхность под ногами сменили вытоптанные копытами травы. Солнце припекало. По спине вдоль позвоночника медленно стекала капелька пота. Перед тем как выйти из крепости, нужно было напиться. И чего-нибудь съесть. Хотя тогда она не могла бы говорить себе, что тени перед глазами и идущая кругом голова – это от утомления, а вовсе не от ужаса.

Где-то в небесах парил имперский орел, готовый обрушить громы и молнии на любую угрожающую ей опасность. Но он был далеко, а горло перехватывало от пыли здесь, на земле. Вита чувствовала себя так, будто она осталась одна против целого мира, и чувство это оказалось знакомым.

А ведь так уже было. Почти точно так. Зной, степь, с каждым шагом все приближающиеся кибитки. Даже тяжесть змеиной корзины и посох в руке – это было. Но тогда, направляясь в охваченную эпидемией кочевую стоянку, медик была облачена в двойной слой кау-пленки. Знакомая защита успокаивала. От стрел она, конечно, не спасла бы, но Вита подумала, что сейчас не отказалась бы и от иллюзорных доспехов. Просто ради чувства неуязвимости, сколь угодно обманчивого. Она ведь даже верхнюю накидку с собой не взяла, чтоб никто не подумал, будто под ней оружие. Помимо очевидного, разумеется.

Низким рокотом зазвучали копыта. Медик перевела дух. А вот и встречающие.

Несущаяся на тебя разъяренным галопом вооруженная сотня – зрелище не для слабонервных. Валерия Минора уперла конец древка рядом с ногой, встала поустойчивей, каким-то образом умудрилась не покоситься на небо.

«Смотри только вперед».

В последний момент ведущие всадники отвернули коней, обдав ее удушающей пылью. Кочевники описывали вокруг стремительные круги, пару раз они почти задели ее плечи. От напряжения спину свело болью. Вита, как никогда, четко осознала, сколь стремителен может быть удар сабли. Она даже понять ничего не успеет. Тело начнет оседать на землю, а оружие уже вернется в ножны.

Прима прочистила горло. Чуть-чуть приподняла сигну, ударила древком по земле.

Скорость, с которой всадники подались вдруг в стороны, откровенно льстила. Чудесным образом вокруг образовалось гораздо больше свободного места.

– Имперский медик, – пророкотал степняк на дивной красоты сером жеребце. – Под каким именем приветствовать тебя на землях рода Боржгон?

На языке цивилизованных людей он говорил почти без акцента. Вита пригляделась: доспехи всадника были великолепны. Явно работа дэвир, и украшены лазуритом, нефритом, яшмой. Даже более богатая отделка седла и уздечки.

– Гэрэлбей из рода Боржгон, – она рисковала, делая предположение, но не слишком. – Я целитель из рода Валериев. В империи, на земле которой мы стоим сейчас, меня знают под именем Вита. Под небесами Великой степи называют Приносящей жизнь. Твои родичи могли слышать обо мне.

– Я слышал это имя, – черты кочевника были скрыты личиной шлема. Вита могла разглядеть лишь гневные черные глаза. Судя по ним, хан был отнюдь не рад видеть перед собой называемую столь почтительно.

– Я иду, чтобы говорить с шаманами, хан Гэрэл.

Серый конь тряхнул роскошной гривой. Бьющее оземь копыто опустилось слишком близко от ноги Виты. Пальцы, защищенные лишь тонкой сандалией, ощущались, как никогда, хрупкими.

– О чем тебе говорить с мудрыми, имперский медик?

Вопрос был грубым нарушением степного этикета. Вита позволила себе сухую улыбку:

– Я должна бы ответить, что не воину вмешиваться в дела шаманов. Но хану лучше знать, какие вопросы его касаются, а какие – нет. Я иду говорить с шаманами о болезни, которую должна исцелить.

Она не увидела его движения. Не увидела, как он выхватил из ножен саблю. Только вдруг поняла, что полоса отточенного металла впилась в горло, заставляя судорожно запрокинуть голову. А бешеные степные глаза оказались близко-близко.

«Керова кровь. Они и правда считают, что мы наслали эпидемию. Они пришли мстить».

Хан почти рычал, но на своем родном языке. В его речи Вита уловила лишь обилие ругательств. Женщина аморальных привычек, самка степного падальщика, маг, состоящий в интимных сношениях с керами… Наконец слова полузабытого языка сложились во фразу:

– …наслать на нас еще одну чуму?

Медик попыталась обратить свой ужас в праведный гнев:

– Не смей!

Вита выкрикнула это на его наречии (произношение ее, после стольких лет, было совершенно ужасным).

– Я – Приносящая жизнь. Я давала клятвы. Повиновение этих змей – порука тому, что они не нарушены. Возьми назад свое оскорбление!

Две металлические змеи потянулись вдоль древка, с шипением обернулись в сторону угрозы. Конь прянул в сторону, меч соскользнул с горла. Вита почувствовала, как по шее потекла горячая струйка. Глядя в бешеные глаза, она не сомневалась: хан отвел оружие своей волей. Он мог вспороть ей горло и сделать это так, что со стороны все показалось бы несчастным случаем. Но решил иначе.

На мгновение их обоих накрыло тенью. Когда крылья орла перестали заслонять солнце, кочевник начал медленно вытирать оружие. Кровь на металле Вите показалась почему-то особенно яркой.

– Имперские медики не насылали этот недуг. – Она плохо помнила язык, а потому выбирала простые слова. – Болезнь не знает границ. Не знает семей и народов. Она ударила и по Тиру. Вы видели: город мертв.

– И теперь имперский медик хочет подарить нам избавление от этой болезни? – последовал язвительный вопрос.

– От нее уже избавились, – отрезала Вита. – Вы не хуже меня знаете как. Я иду, чтобы говорить об исцелении другого недуга. Того, что был причиной.

Кочевник не счел нужным презрительно фыркать. Вместо него это сделал конь. Получилось куда более впечатляюще.

– Еще один недуг? И какой же?

– А вот это и правда дело шаманского круга. Я хочу говорить с Наранцэцэг. А она захочет говорить со мной. Обещаю.

Звук, с которым сабля вернулась в ножны, вышел каким-то на удивление… неутешительным.

– Если ты думаешь, что сумеешь убить Цветок Солнца, забудь об этом. Не выйдет.

На этот раз был ее черед выказать презрение:

– Медики империи не убивают. Для этого есть воины.

Точно в подтверждение ее слов их снова накрыло быстрой тенью. Вите удалось не покоситься в сторону неба. А вот глаза хана на мгновение метнулись вверх. Прищурились:

– Радость Тира сегодня беспокоен.

Медик не сразу сообразила, о чем он говорит. И о ком. «Радость» – дословный перевод имени Баяр на имперское наречие. Мысли благородной Валерии текли на двух языках одновременно, ни на одном из них толком не поспевая за событиями. Медик заставила себя философски пожать плечами:

– Воины всегда беспокоятся.

Воин, нависающий сейчас над ней, рассмеялся, хрипло и совсем не весело. Рядом задвигались другие всадники, зафыркали кони, и Вита вздрогнула. Она умудрилась забыть, что они с Гэрэлбеем были здесь не одни.

Хан вдруг наклонился, протянул руку, одетую в легкую кольчужную перчатку. Не давая себе задуматься, Вита ухватила ладонь, подняла ногу, опираясь на его стремя. Взлетела в седло позади всадника – тем единым слитным движением, что тело заучило когда-то в молодости. Она даже умудрилась не уронить никому на голову ни копья, ни змей, что беспокойно шевелились у его наконечника.

Спина и бедра протестующе взвыли в ответ на неожиданную акробатику. Прежде чем благородная Валерия успела подумать что-нибудь о старости и авантюрах, кочевник пришпорил своего жеребца. Серый скакун сорвался с места ураганным вихрем. После этого оставалось лишь цепляться за хана свободной рукой и делать вид, что она не слышит, как хохочут летящие рядом нукеры.

Гэрэлбей остановился у просторной белой кибитки. Плотная ткань расшита была золотой нитью, и Вита без труда узнала в повторяющихся узорах сложные круги и спирали, символизирующие солнце.

Хан легко спрыгнул на землю. Посмотрел на Виту и, кажется, понял, что та после скачки просто не в силах пошевелиться. Окованные в кольчугу руки сомкнулись на талии, легко выдернули имперку из седла. Кочевник с вызывающим уважение безразличием проигнорировал чуть не ударившую его по уху змею шипящего белого золота. Не заметил ответное шипение из корзины, что висела на плече медика.

Вита поспешно навалилась на древко копья: сведенные судорогой ноги, едва коснувшись земли, подогнулись. Она заставила себя выпрямиться. Поправила съехавший в сторону тюрбан.

– Моя благодарность хану и его скакуну, – сквозь зубы произнесла предписанную обычаем фразу. – Конь этот воистину обгоняет ветер.

Гэрэлбей смотрел на откинутый в сторону полог.

– Ты была права, медик империи, – сказал он. – Цветок Солнца хочет с тобой говорить.

Вите сей факт был очевиден с того момента, когда идущую к стоянке целительницу не расстреляли с безопасного расстояния. Она молча поклонилась хану. В последний момент не удержалась-таки от короткого взгляда на небо. Осторожно придерживая корзину, нырнула в кибитку.

Внутри было на удивление светло и просторно. Солнце пронзало стены насквозь, заставляя гадать, кто же соткал эту странную ткань. Лучи играли на узорах, золотые тени складывались в знаки и письмена. Кожу грело наполнившей воздух магией.

Медик низко поклонилась царственным фигурам, что сидели на разбросанных по белому ковру подушках. Это был не полный шаманский круг: в кибитке ждали лишь четверо. И не было ни малейшего сомнения, кто из них являлся легендарной Наранцэцэг.

Она была стара. Действительно стара. Высушенная временем, со смуглой кожей, испещренной многочисленными морщинами, и седыми косами, столь белыми, что они почти терялись в узорах ковра. Одета она была в платье, цвет которого с трудом угадывался под наброшенными сверху многочисленными золотыми украшениями. В ожерельях, тяжелых браслетах, монистах и серьгах повторялся один и тот же узор: солнце, распустившее подобные лепесткам золотые лучи.

Но не царский выкуп, носимый в качестве украшений, и даже не знойная обжигающая магия больше всего поражали в старой шаманке. Ее черно-черные яркие глаза. Ее лицо характерной удлиненной формы. Ее острые скулы, резко взмывающие к вискам брови, не совсем пропорциональные кисти. Медик готова была поспорить, что, если она прикоснется к запястью, то температура тела колдуньи будет заметно ниже человеческой нормы. В Наранцэцэг явно текла кровь дэвир. Это не было редкостью: здесь, на границе, многие могли похвастаться подобным родством. Просто обычно оно было очень и очень дальним. Наследие Дэввии сильно: даже через дюжины поколений медику не составляло труда прочесть на лицах печать всесветлого воинства.

А вот истинную полукровку Вита видела перед собой впервые. Одним из родителей Наран был чистый дэв. А может быть, даже дэви. Учитывая, что продолжительность их жизни гораздо длиннее человеческой, точный возраст шаманки угадать было сложно. Цветок солнца рода Боржгон мог распуститься как двести, так и две тысячи лет назад.

Сидящая на подушках женщина когда-то вполне могла быть подругой царице Хэйи-амите, могла знать императрицу Ирэну и помнить саму Майю. Старшая шаманка являлась одной из немногих смертных, кто способен был на равных спорить с князьями тьмы и правителями риши. Валерия Минора Вита, стоя перед ней, ощутила себя странно беспомощной. И ощущение это ей не понравилось.

«Надеюсь, полудэви не учует на моей коже запах кера. В противном случае этот разговор выйдет очень коротким!»

Медик поклонилась. Назвала свое имя. Поинтересовалась именами собеседников, похвалила их. Перед гостьей поставили поднос с травяным чаем. Валерия почтила обычай, сделав горький глоток. Далее следовало завязать вежливый разговор о здоровье и погоде. Ни то ни другое в сложившихся обстоятельствах не было традиционной «нейтральной» темой. Вита вздохнула и бросилась в бой.

– Мудрые рода Боржгон, – сказала она, – я пришла говорить о благословлении, которое один из вас подарил своему племени. Оно должно было принести плодородие. Но принесло лишь смерть.

Реакция последовала незамедлительно. Сидевшая рядом с Наран женщина взвилась с подушек, заклинание-нож соткалось в руке ее из дневного света и пустого воздуха. Колдунья бросилась без слов и без крика, одним звоном монист предвещая убийство.

Старшая шаманка тоже не стала тратить слова, лишь взмахнула рукой, и женщина, даже не видя этого жеста, застыла посреди атаки.

– Оставьте нас.

Двое седых мужчин поднялись с ковра. Молча выскользнули вслед за той, что, в нарушение всех запретов, осквернила кибитку оружием. Наранцэцэг дождалась, пока упадет полог. Сложила перед собой унизанные золотом удлиненные кисти.

– Валерия, прозванная Приносящей жизнь, – произнесла она, будто вспоминая. – Когда-то ты получала от племен подобное благословение.

– Да. – Вита не видела смысла отпираться. – Не узнать его невозможно. Но то, что было наложено на пришедших в Тир, благословлением назвать язык не поворачивается. Их тела будто с ума сошли, умножая сами себя. Не знаю, о чем думал шаман, чтобы так ошибиться.

– Больше он ошибаться не будет, – холодно перебила Наран. – И думать тоже.

Иного Вита и не ожидала.

– Наказание не вернет мертвых. Вы знаете, что скверное благословение стало причиной болезни. Вы не сказали об этом хану, – выхваченный нож был тому самым лучшим подтверждением. – Полный шаманский круг и сама Наранцэцэг явились сюда, чтобы скрыть следы единственного рокового просчета.

– Жар солнца способен скрыть многое. – Улыбка колдуньи, по контрасту с ее угрозой, была совершенно ледяной.

– Но не вернуть мертвых. И не исцелить живых. Я знаю, что скверное благословение еще в силе. Оно, точно жирное масло, липнет ко всем, кого коснулось. Если оставить как есть, оно будет продолжать приносить беды. И с этим я могу помочь.

– Ты? – пронизывающий взгляд. – Ты не шаманка. И даже не маг империи.

– Верно. Наложить благословление я не в силах. Но исцелить то, что уже существует? – Руки медика ласкающе скользнули по древку сигны. – Это возможно.

– Ты готова так сделать?

– Да.

– Если мы заплатим твою цену.

– Да.

Горящие черные глаза впились в ее лицо.

– Где ты видела скверну?

Вита не хотела сообщать полудэвир о выживших Тира, но врать было нельзя:

– На одном из детей рода Боржгон. Его родители остались в крепости, когда караван ушел в степь.

Пальцы старой женщины медленно сжались. Кожа под кольцами побелела. Это было первым признаком человеческих эмоций, которые Вита увидела в древней колдунье.

– Он живет?

После секундного колебания медик ответила:

– Да.

Наран прикрыла глаза, точно от боли.

– Мои правнуки, которых сразила болезнь. Моя младшая ученица, Дождь-Цветок рода Боржгон, – тихим, пугающим до дрожи шепотом признала колдунья свою боль. – Они живут тоже.

Только въевшаяся в кости муштра позволила медику не показать своей реакции. Живут? Заболевшие, измененные, покрытые чешуей – они живут. Среди нетерпимых ко тьме кочевников. Перед глазами старой полудэвир. Да, степняки вынуждены были бы поднять руку не на сослуживцев, а на близких родичей. Но племена не стали б колебаться. Если только за измененных не вступился кто-то очень уважаемый. Глава шаманского круга, например.

Для полудэвир присутствие тьмы было бы физически невыносимо. Если Наран не обрушилась на измененных всей своей солнечной силой, значит, она не чуяла в них Ланки. Значит, чешуя – это только внешнее.

Вита увидела шанс. И не стала его упускать:

– Они живут. Но им нет теперь места под небом Великой степи.

Черные глаза полыхнули бешенством. Прима, точно не заметив, продолжила:

– В империи несущим на теле такую печать тоже не найдется места. Цветок солнца, ты не спросила, какова будет цена за исцеление. Я назову ее сейчас. Я хочу, чтобы степь забрала у моего народа долину Тир.

Седые брови медленно поползли вверх.

– Забрала?

– Изъяла. Взяла. Одолжила, – медик взмахнула рукой, не в силах подобрать слово на степном диалекте. Попыталась вспомнить древний язык дэвир. – Провозгласила добычей?

– Украла, – подсказала Наран. На чистейшем имперском.

Вита с облегчением перешла на родной язык:

– Мы не будем драться за крепость. А если Аврелий попробует, его побьет костылем собственный сигнифер. Вы не будете ее штурмовать. Направьте легату посланника с сообщением: вы очень оскорблены, а потому долина и все укрепления теперь принадлежат степи. Он отправит гонца императору. Тот отправит посла на совет родов. Война сейчас никому не нужна. Переговоры могут быть сколь угодно долгими. А в крепости тем временем смогут жить те, кому не осталось иного места.

Пока не успокоятся страхи. Пока не угаснут слухи. Пока чистокровные дэвир не принюхаются к обитателям Тира и не признают их очередной человеческой расой. А они признают. В подобных вопросах воины, что созданы были для борьбы с бездонной тьмой, врать просто не способны.

Унизанные перстнями длинные пальцы сложились в задумчивом жесте:

– Что за прок тебе во всем этом, медик империи? Почему не назначить цену в золоте?

– Золото не купит жизни моих пациентов или твоих родичей. Нарушенных клятв оно не искупит тем более.

Нечеловеческие черные глаза, казалось, выворачивали душу. От солнечного жара предательские легкие в любой момент грозили взбунтоваться. Наранцэцэг говорила медленно. Подбирая каждое слово:

– Ты хочешь, чтобы мои внуки поселились в этой долине?

Не идеальный вариант для привыкших к полной свободе степняков, но какой у них есть выбор? Вита пожала плечами:

– Город не может пустовать вечно. Торговля будет продолжена. Если не твоими внуками, то кем-то еще.

– Да. Если посмотреть с такой стороны…

Вита позволила себе чуть расслабленно осесть на подушки. Утомленно прикрыла глаза. Почему-то она совсем не удивилась, что именно этот аргумент оказался решающим.

Теперь оставалось самое сложное. То, что и стало причиной чумы. Что, когда это попытались проделать врачи Тира, послужило толчком к эпидемии. Она должна была исцелить степную магию. И при этом не убить всех тех, кто чудом пережил последнюю такую попытку.

«Будь спокойна, будь ровна, будь уверена». Медик улыбнулась в черные глаза собеседницы. Положила руку на крышку корзины.

Пальцы ее мелко дрожали.

XI

Вита вышла на середину вытоптанной копытами площади. Низкие кибитки окружали ее неровным кольцом. Второе кольцо, куда меньшее по размеру, но гораздо более плотное, составили выстроившиеся кругом шаманы. За их спинами мелькали силуэты воинов, раздавалось конское ржание. Кожу жгло от направленных со всех сторон взглядов.

А может, она просто обгорела. Медик покосилась на покрасневшие плечо, что было едва прикрыто тканью туники. Запрокинула голову, щурясь на солнце. Дневное светило еще не достигло зенита, но воздух раскалился уже почти невыносимо. В побелевшем от жара небе завершала круг огромная птица.

Подобные ритуалы принято было совершать в полночь, при свете костров, под танцем лун. Но кочевники наотрез отказались ждать: если к полудню благородная Валерия не выполнит клятвы, степь обрушит на крепость свой солнечный гнев. Упомянутая Валерия посмотрела на хана поверх благородного носа. И предложила степи подумать о своих собственных обещаниях.

Теперь она сосредоточилась, собирая магию в центре своего тела. Послала вверх: от бедра, волной. Через плечо, через руку, в хлесткое движение запястья. Вита с размаху вскинула копье и всадила его тупым концом в землю. Истоптанная поверхность расступилась перед ударом. Древко погрузилось вглубь более чем на локоть.

Вита сбросила с плеча корзину, поставила ее на землю. Опустилась рядом сама, начала разматывать фиксирующие крышку ремни. На сей раз в плетении пряталась одна лишь скромных размеров гадюка. После тряского путешествия она пребывала в изрядном раздражении. Медик ухватила пленницу за шею движением столь привычным и уверенным, что оно опередило змеиный бросок. Вынула на свет. Белое гибкое тело извивалось бешеными кольцами, пытаясь задушить удерживающее его запястье.

На несколько секунд все застыло в равновесии: ставшая осью сигна, медик империи, преклонившая подле нее колено, оплетающая ее руку змея. Грянули неровным рокотом шаманские бубны, воздух задрожал от низкого горлового пения. Женский голос, высокий и горький, взмыл к небесам в песне-молитве.

Вита выдохнула. Перед подобными ритуалами принято было очищаться, поститься, по трое суток не спать. В этом чудилась усмешка богов: напряжение последних дней привело ее в то самое состояние, которое с таким трудом находили желающие видеть духов шаманы. На грани сна и яви. На краю. Остался лишь последний шаг.

Медик поднесла к предплечью левой руки шипящую тварь. И расслабила пальцы.

Бросок был стремителен. Тело медика дернулось в сторону, будто от сотрясшего все ее существо удара. Небо вдруг стало черным, а тени побелели: от дикой боли окружающий мир обернулся изнанкой. Два изогнутых длинных клыка впились в плоть. Вита пальцами правой руки ощущала, как содрогается змеиное тело, закачивая в рану все новый яд. Левой стороны своего тела она уже почти не чувствовала.

Рядом кто-то скулил, и эти звуки не могли иметь ничего общего с медиком в ранге прима. Вита вырвала змею из раны, уже почти ничего не видя, вернула ее в корзину. На ощупь закрыла крышку. Она двигалась без всякой мысли, повинуясь одной лишь вколоченной с детства привычке. Глупая тварь уползет из круга и будет зарублена всего лишь за то, что тяпнула чью-то ногу. Объясняйся потом с потерявшим редкий экземпляр Авлом…

Яд болью и немотой растекался по телу. Загнанно дыша, Вита привалилась к копью. Сомкнула на нем руки.

Гадюки белой горячки получили свое название не зря. Яд их, помимо прочих свойств, был едва ли не сильнейшим из известных человечеству проводников видений. Та доза, которую получила Вита, должна была стать смертельной. Но не зря же она, в конце концов, носила титул примы.

Медик собрала расплывающуюся волю. Сетью набросила ее на магию, что поднималась из разбуженных ядом глубин.

«Используй. Измени. Исцели».

Вита потянулась к благословению, что подарил ей когда-то в благодарность степной шаман. Давнее, но все еще чистое, все еще живое. А затем она коснулось того темного, что должно было бы называть проклятием, и втянула его в глубь себя. Собрала через поры, как растение собирает солнечный свет.

Это приготовление еще одной чаши с лекарством. Яд жизни, знакомый, как дыхание. Просто вместо зелья – ее собственная кровь. Вместо серебряного бокала – ее тонкая кожа.

«Исцели, исцели, исцели их. Детей рода Боржгон».

Медленно, качаясь в такт барабанам своего сердца, Вита поднялась на ноги. И раскрыла глаза.

Мир духов и видений раскинулся перед ней бескрайним туманом. Черное солнце стояло в зените, и зеркалом его, отраженным светилом стояла перед ней старая шаманка. Прочие степняки клубились вокруг, точно манящие вдаль маяки. Вита рассеянно подумала, что сияние их, должно быть, тем ярче, тем больше магическая сила. За заслоном ритмичных бубнов собрались фигуры более плотные, более связанные с землей и более острые. Это, должно быть, воины. Похожие на кружева прихотливые плетения вокруг – действующие заклятия.

Вита прищурилась, ища испорченное благословение. То, зачем она пришла сюда. То, что следовало исправить. Едва лишь медик так для себя сформулировала, как цель возникла перед ней, будто спала с глаз очередная вуаль. Черная жидкость, липкая, как паутина. Она цеплялась за отдельных шаманов круга, венами-лозами оплетала воинов, проникала даже в коней. Черные разводы пятнали степь, причудливыми сетями уходили к горизонту, к другим стоянкам и дальним кочевьям.

«Боги, сколько же их? Как дотянуться до всех, не забыть никого?»

Медик выдохнула. Сжала руки на сигне. Полированное древко под ее ладонями было осью, было опорой, было центром Вселенной. Оно возвышалась нерушимым столпом. Оно проросло мировым древом, и его корни уходили глубоко в землю, а ветви поддерживали небеса. Огромные сонные змеи свивали среди этих ветвей свои кольца. Чешуя их сияла очищающей белизной, а в глазах стыла мудрость времени.

Через ладони, через кожу и волю направила Вита магию, что переполненной чашей затопила ее тело. Исцеляющая сила поднялась по стволу, золотя кору, распуская зелеными листьями и огоньками цветов. Когда волна дошла до дремлющих змей, они вспыхнули белым пламенем. Подняли узкие головы. Грациозными лентами соскользнули с ветвей, точно по водам морским заскользили по воздуху.

Вита следила за этим полетом и знала, что остался один только шаг. Но сил на него не было.

Перед взглядом ее встал легионер, от которого прима оттащила юную Арию. Медик оставила пациента за спиной задыхаться в собственной крови, оставила и не обернулась.

Засмеялся кочевник, потерявший в бою шлем, расплескавший по плечам косы. Наконечник копья так легко вошел в горло. Руки медика ощущали, как раскрылась под лезвием плоть, как хлынула на древко горячая влага.

Три рыжеволосые девочки с бледными, фарфорово-тонкими лицами. Старый врач, с длинной седой бородой и искалеченными пыткой пальцами… Много. Их было так много.

Вита словно заново вернулась в тот вечер, когда хоронили ее сына. Мир вокруг – пустыня и пепел. Самое страшное уже случилось, и поздно плакать. Бросаться за помощью к керам – поздно. Сотворенного не вернуть.

Все, что произошло в долине Тир, развернулось перед внутренним взглядом. Все события, что привели их к этому мигу, осветились с беспощадной, ядовитой ясностью. Ошибки, страх, неизвестность. Порождаемые ими неисправимые, злые решения. И смерти. Столько смертей. Разве можно исправить?..

Если нет, остается не жить. Либо как-то жить дальше.

Слезы в этом пространстве были черными, едкой горечью пятная кожу. Вита тыльной стороной ладони размазала их по лицу. Затем подняла руку, зная, что в реальном мире пальцы ее легли на острие. Нашла отточенный край. Сжала. Яд ее жизни алой струйкой потек по магической сигне.

Змеи, получив последний приказ, метнулись в атаку. Призрачным пламенем пронеслись сквозь шаманский круг, развернулись среди всадников хана Гэрэла. Были они огромны, ярки и для смертных беспомощных глаз почти что невидимы. Там, где касался их очищающий огонь, паутина благословения вспыхивала, дрожала, менялась. Светлела, захваченная внутренним изменением. Обретала свою изначальную форму.

Вита покачнулась, пытаясь не дать сознанию расщепиться на тысячи мыслей-осколков. До конца было еще далеко. Медик направляла змей вдоль черной вязи, вдоль клякс и разводов, отслеживая очаги заразы. Перед внутренним взглядом мелькали ожерелья огоньков. Это, должно быть, кочующие в степи племена. Одна за другой чернильные лужи исчезали, сменяясь приглушенным перламутровым переливом. У пары стоянок она замешкалась, сбитая с толку чудным, ни на что не похожим оттенком душ. Они изгнаны были в дальние кибитки. Должно быть, те степняки, которых избавило от болезни вмешательство керов. Вита очистила и их тоже. И это навело ее на мысль об еще одном месте, которое следовало проверить.

Крепость Тир в пространстве видений выглядела монолитом, созданным из огненных букв и знаков. Магическая цитадель, сама суть и значение которой была в том, чтоб стоять нерушимо перед любым вторжением. Медик попыталась проникнуть за ришийскую вязь раз, другой. Послала через змей повелительную надменную команду. Письмена скользнули в сторону, позволяя взгляду войти внутрь.

После проведенной Фаустом очистки от степного «проклятья» в крепости осталось лишь пара жидких островков. Прима добросовестно их убрала. Огляделась не без любопытства. Испуганная Ария, безмятежная Лия Ливия и съедаемый беспокойством Авл были в области, которую Вита тут же мысленно определила как лазарет. Имея точку отсчета, ориентироваться стало легче. Трибун обнаружился у ворот: его решительность и упрямство горели золотом во главе выстроившихся во дворе рядов. За спиной командующего разливалось куда более яркое ришийское сияние. Кеол Ингвар, упрямец! Ведь свалится же со своими ранами. А после медики вновь окажутся виноватыми.

Вита, злая на всех легионеров в целом и тех, кого ей приходилось лечить в особенности, заставила белопламенного змея вспыхнуть. На мгновение огромный силуэт стал видимым для смертных глаз. И тут же растворился, возвращаясь в оковы металла.

Прима из последних сил вцепилась в копье, чувствуя, как ее физическое тело оседает вдоль древка.

Запрокинув голову, она все еще могла видеть ветви мирового древа, вплетенные в небо. На одной из них стоял князь лана Амин. Смотрел задумчиво на расстилающуюся до горизонта степь. Затем перевел пристальный, оценивающий взгляд на Виту. Кивнул.

Тихим шелестом таяли могучие ветви, растворялись под лучами полудня листья. Она закрыла глаза, снова открыла. Обнаружила, что полусидит-полулежит в истоптанной копытами пыли. В землю рядом было воткнуто копье, украшенное двумя змеями белого золота. Палило солнце, голова кружилась, надрывались бубны. Огромные крылья спускающейся птицы накрыли на миг тенью.

Медик без сил опустила голову. Прижалась щекой к раскаленной земле. Она лишь на миг прикрыла ресницы. И провалилась во тьму.

XII

Пробуждение было долгим. Точнее, пробуждение происходило раз за разом, чтобы вновь смениться прохладной тьмой. Ее несли куда-то, удерживая на руках. Раздевали, укладывали, точно ребенка. Рокотали над головой знакомые голоса, и медик заставила себя подняться над забытьем. Пробормотала:

– Сигна когорты?

– Никто не в силах извлечь копье из земли. Ни шаманы, ни маги, ни инженеры с лопатами, – рассмеялась старая Наран. – Имперский трибун оставил рядом десяток легионеров и назвал их почетной стражей. Мой хан вокруг них поставил своих нукеров и назвал их стражей еще более почетной. Ничья рука не тронет этих змей без твоего позволения, Приносящая жизнь. Спи.

И Луций Метелл Баяр эхом повторил:

– Спите спокойно, медик.

Вита подчинилась.

Она плыла меж снов и воспоминаний, не в силах отличить одно от другого. Кеол Ингвар потрясал лопатой, кричал, что его обокрали. Легионеры и степняки водили хоровод вокруг огромного древа.

Теплая влажная ткань скользила по лицу, по телу. Стирала пыль и усталость, а с ними и боль. Знакомая рука приподняла ей голову, губ коснулось горло походной фляги.

– Авл? – пробормотала она. – Что с ожоговыми?

– У кочевников нашлась пара лишних склянок со слизнями. Мы никого не потеряли.

– Ингвар?

– А что ему сделается? Мотает медикам нервы. Помог юной Арии освоить, наконец, древнее и безотказное успокаивающее заклятье, именуемое «Два дюжих санитара». Вот что значит маг в ранге принцепс!

– Не давайте ему лопату…

На мгновение повисла задумчивая пауза. Затем, с восхищением:

– То была на редкость забористая гадюка, – и тоном, не терпящим возражений: – А ну-ка, выпей вот это!

Она послушно сделала несколько глотков.

– Ты нашел свою змею? Редкий экземпляр?

– А как же! Знаешь, сколько она стоит? Такие деньги не под каждым камнем ползают. А ну, поднимайся. Давай, давай! Надо дойти до горшка. Помочь? Квинт пока перестелит покрывала.

Очередное пробуждение. И вновь вызванное незваным посетителем.

Вита потянулась – с хрустом, с наслаждением, радуясь возвращающейся к телу силе. Подняла ресницы. Увидела лицо того, кто стоял над ней, сложив на груди руки, и созерцал, словно самую недоступную из тайн бытия.

Благородная Валерия со стоном перевернулась на бок, к нему спиной. И для пущей надежности накрыла голову подушкой.

Вместо того чтоб уловить намек, гость нетерпеливо вздохнул. Присел на край ложа, для чего ему пришлось бесцеремонно подвинуть в сторону ее завернутые в одеяло ноги и бедра. Вита попыталась его лягнуть. Без особого, впрочем, энтузиазма.

– Я никуда не пойду.

– Знаю, – ответил Дессамин, темный князь из бездонной Ланки. Утешающе похлопал ее по изгибу бедра: – Как рука? Очень болит?

Рука не болела совсем, но речь ведь была не об этом. Вита раздраженно выпуталась из вороха подушек и одеял. Села, удерживая сползающую с плеч тунику.

Она обнаружила себя на низкой широкой постели, среди ширм, ковров и занавесей. Вита узнала убранство по-царски богатой кибитки. Стены и потолок были сделаны из той же странной, прозрачной изнутри ткани, что позволяла свету свободно проникать внутрь. Поверх дымчато-розового фона вытканы были легкие весенние узоры: цветы, листья, птицы. Зеленые, травяные, золотистые, они словно парили бликами света над рассветным небом.

Обстановку дополняли кованая жаровня, низкая мебель, драгоценная посуда. Богатое убранство и великолепные ковры наводили на мысль о том, что ради удобства медика потеснился чуть ли не сам хан. Правда, Вите с трудом верилось, что несгибаемый Гэрэл выбрал бы для своего шатра подобные цветовые сочетания.

– Всетемный князь, да ты разум утратил! – Лишь когда с губ ее сорвалось менее формальное обращение, благородная Валерия сообразила, что опасность действительно позади. Момент, когда она могла поддаться и правда уйти за ним, миновал. Понимание этого заставило Виту расслабиться.

Дессамин, конечно, не считал нужным изменять свое поведение из-за каких-то там обстоятельств.

– Я разумен в той же мере, что и всегда, – смеялись морские глаза.

– Мы посреди стоянки кочевников! За стеной шатра может в этот самый момент прогуливаться шаманка-дэвир. Если Наранцэцэг учует кера…

– Я получу прекрасный повод украсть тебя!

– Она получит прекрасный повод убить тебя! И меня, кстати, тоже.

Смех исчез из глаз, полных синей тьмой. Окованная чешуей ладонь поднялась к ее лицу. Так и не коснулась щеки.

– Не беспокойся, Вита. Сюда никто не войдет. Меня не заметит.

Заверение это совсем не успокаивало. И даже наоборот.

– Ты нашла интересное решение, – сказал задумчиво князь лана Амин. – Я, признаться, этот вариант упустил. Запутать вопрос юрисдикции. Степь в кои-то веки не хочет воевать с империей, а империи сейчас не до происходящего в степи. Пока они выяснят, чья же это на самом деле долина…

Вита медленно покачала головой.

– Дело не том, чья долина. А в том, чья ответственность. – Вита беспокойно комкала в ладонях простыни, вспоминая события последних недель. – С самого начала эпидемии каждый, кто должен был отвечать за происходящее, спихивал трудные решения на других. Каждый, начиная от императора и заканчивая стоящим в оцеплении легионером. Даже я упиралась, когда легат предложил бросить все и отправляться на границу. Лечить там неведомо кого, от неведомо какой напасти? Почему обязательно я?

Кер хмыкнул. Вита нетерпеливо дернула головой:

– Империя видит в Тире проблему, которая неизбежно замарает любого, к ней прикоснувшегося. Нужен был лишь повод объявить, что проблема эта принадлежит кому-то еще. Остальное – вопрос бюрократии.

– А степь?

– Род Боржгон хотел избавиться от проклятья. – Медик загибала пальцы, отсчитывая пункты в порядке их важности. – Сохранить лицо перед прочими кланами, которые не должны были узнать о подобном промахе. По возможности избежать войны, к которой клан после недавних потерь просто не готов. А еще им не хотелось убивать своих детей.

– И ты готова им верить?

Вита подняла бровь:

– Не стоит подвергать сомнению честь столь славного рода. – Благородная Валерия улыбнулась невесело: – Я верю, что они будут честно преследовать свои интересы. Хотя, признаться, наполовину я ждала, что проснусь в цепях. Или вообще не проснусь.

Кер провел рукой по выгоревшим на солнце светлым волосам. Взгляд его был направлен куда-то вдаль.

– Баяр показал себя хорошим дипломатом. – Тон князя был таким вдумчиво-заинтересованным, что у Виты мурашки пошли по коже. – Как ты думаешь, как долго продержится это странное перемирие?

– Столько, сколько продержится, – отрезала Вита.

– Рано или поздно одна из сторон заметит, что на границе стоит прекрасная ничейная крепость. И приберет ее к рукам.

– С этим жителям Тира придется разбираться самим. Я всего лишь купила немного времени. Спасение утопающих – дело их собственных рук. В данном случае – чешуйчатых. Тиранцы справятся. Или нет. Все зависит от них самих.

Князь тьмы кивнул, судя по всему, считая подобный ответ очевидным и достаточным. И это его принятие в который раз заставило ее сердце дрогнуть.

– Тиранцы? Ты пытаешься создать новый народ?

– Пф!

Вита с размаху упала обратно на подушки. Злыми пинками отбросила в сторону одеяла. Подняла руку, закрывая от света глаза.

– Их слишком мало, чтобы создать полноценный народ. Разве что смогут основать независимый полис. Превратить убежище в дом, а дом – в силу, с которой придется считаться.

Она полагала, что Баяр мог бы справиться с подобной задачей. Оседлать торговые пути, основать пограничное государство, заключить союзы. Ему потребуется привлечь множество новых людей, найти новые источники ресурсов и прибыли. Однако ничего из этого несущий орла не сумеет, если будет утащен под воду жадными керами. Вита не видела смысла вслух повторять нечто столь очевидное.

– Я сказала: все в их руках. И довольно об этом.

Дессамин сжал ее пальцы в своей ладони, отвел в сторону. Он стоял, опираясь на ложе коленом, чуть склонившись вперед. Светлые пряди падали вокруг загорелого лица. Пахло солью и йодом. И тонуть можно было бесконечно в темно-синих глазах, ибо не было им ни берега, ни дна.

Медик протянула свободную руку. Обхватила его за шею. Улыбнулась.

Со всей силы дернула вниз, опрокидывая на себя.

Когда кер упал, ища ее тело ладонями и губами, чешуя уже исчезла. Вместо бронзового покрова осталась разгоряченная кожа. Несколько минут Вита нежилась: в роскоши прикосновений, в тепле его присутствия, в столь редкой для себя возможности чувствовать чужие эмоции.

Затем медик в ранге прима откинулась, вновь ища темно-синий взгляд.

– Десс? – спросила она князя всетемной Ланки. – Ты расскажешь мне о библиотеках лана Амин?

И он, накрывая губами ее губы, пообещал:

– Не сегодня.

Елена Шилова

Дуракам везет

– Мрр?

Кошка лениво приоткрыла изумрудно-зеленый глаз и покосилась на дверь. Она всегда чувствовала приближение гостей, извещая о нем за пару мгновений до назойливого треньканья висевшего у входа колокольчика. Чутье не подвело и в этот раз: не прошло и нескольких секунд, как ступени крыльца заскрипели под чьими-то шагами. Еще через некоторое время подал голос и колокольчик.

– Открыто, – буркнул Конрад, отодвигая книгу.

– Здрасссьте…

Рыжего детину, возникшего на пороге, он, несомненно, видел, но вот вспомнить, как зовут гостя, не получилось. Почему-то это вызвало досаду, хотя Конрад никогда и не пытался запоминать имена то и дело наведывавшихся к нему селян. Сегодня с утра его раздражало вообще все, начиная от жужжания залетевшей в дом пчелы и заканчивая слишком ярким солнцем, которое нахально просачивалось сквозь наглухо задернутые занавески. Ну как можно работать в такой обстановке?

– Чего тебе?

Парень потупил взор не хуже юной барышни, взлохматил и без того спутанные вихры и смущенно пробасил:

– Мне бы того… Зелье. Любовное.

Конрад устало вздохнул. Ну конечно. За любовным зельем к нему приходили с завидной регулярностью – не реже раза в неделю, правда, каждый из визитеров понимал под этим названием нечто свое. Интересно, чего желает нынешний гость: подкрепить мужскую силушку, приворожить приглянувшуюся девицу или стать первым парнем на деревне?

– Конкретнее?

Детина испуганно захлопал глазами и отступил на полшажка к двери. Ах да, он же и слова-то такого не знает. Решил небось, что хозяин ругаться вздумал, и сглаза испугался. Креститься хоть не стал – и на том спасибо.

– Для чего зелье-то?

– Ну… – снова замялся рыжий, – чтоб девки любили. А то ж окромя Марыськи не глядит никто, а мамка все талдычит, что жениться мне пора… А я не хочу на Марыське!

Конраду стало скучно. Невыносимо, до оскомины скучно, как становилось всякий раз, когда к нему приходил кто-то из живущих на другой стороне широкого оврага соседей. Он понятия не имел, кто такая Марыська и чем она не угодила так и оставшемуся безымянным жениху, но от подобных историй у него начинали ныть зубы. Радовало одно: по совсем уж пустяковым поводам его не беспокоили – боялись. Да и как тут не бояться – живет себе в одиночку на краю леса, в село не ходит, по ночам свечи жжет, слова странные под нос бормочет, еще и зверюгу эту завел… Как зыркнет – душа в пятки!

Словно прочитав его мысли, зеленоглазая бестия поднялась на все четыре лапы и сладко потянулась, изящно выгнув угольно-черную спинку. Парень наблюдал за этим действом с суеверным ужасом. Возможно, он уже сожалел о том, что сунулся в логово страшного лесного чародея и его зверюги, и лишь нежелание жениться на неведомой Марыське удерживало его по эту сторону двери. Что ж, смелость должна быть вознаграждена.

– Сейчас.

Нужная склянка нашлась почти сразу, но Конрад еще некоторое время громыхал выставленными в несколько рядов пузырьками. Добавлял моменту значительности, чтобы гость не подумал, что вожделенное «любовное зелье» – пустяковина вроде отвара ромашки или настоянной на спирту калины. Иначе разболтает, что у чародея от чудодейственного эликсира полки ломятся, а назавтра сюда все село сбежится.

– Держи. Пять капель на стакан воды. Умываться утром и вечером.

Трясущимися руками взяв протянутый ему пузырек, рыжий просиял счастливой улыбкой и впервые взглянул на Конрада прямо:

– Спасибо, ваше чародейство! Век благодарен буду! А мамка завтра порося режет, так, может, вам подогнать ляжку? И малина у нас уродилась, так что варенья полный погреб… За зиму точно все не съесть.

– Неси, – милостиво разрешил Конрад, пропустив мимо ушей дурацкое «ваше чародейство». – Да, вот еще совет: поезжай-ка ты в город. Там девок побольше будет, да и деньжат подзаработать не помешает. Ясно?

– Ох, доброго здравия вам да лет долгих…

– Хватит, иди уже.

– Ухожу, ухожу…

Дверь закрылась, взметнув стайку пылинок, весело затанцевавших в широком солнечном луче. Еще один ненужный гость ушел довольным, обретя, как ему казалось, именно то, за чем приходил. Откуда недалекому парнишке двадцати лет от роду было знать, что бывший лейб-медик, профессор медицины и фармацевтической химии Конрад Бреннер вместо волшебного любовного эликсира подсунул ему всего-навсего средство от прыщей…

Конрад знал: оно подействует. За пятнадцать лет обитания в этой дыре еще ни один человек не подвергал сомнению эффективность его зелий.

Пожалуй, это раздражало больше всего.

Следующий гость объявился после полудня. Конрад как раз закончил переводить прелюбопытный трактат о свойствах некоторых редких растений и теперь прибирал на столе, который в зависимости от желания хозяина становился то письменным, то обеденным. Недостатка в провизии Конрад не испытывал: благодарные селяне снабжали его всем необходимым.

– Тебе тоже любовное зелье? – вскользь взглянув на посетителя, бросил Конрад. Куда больше его сейчас занимал запеченный в сметане и укропе карп, доставшийся ему в благодарность за чудесное излечение сына кузнеца.

– Что вы сказали?

Это было неправильно. Деревенский увалень вроде утреннего лохмача должен был бы оторопело промолчать, проблеять нечто невразумительное или же выдать сакраментальное «Шо?!». Мало того, что в голосе вошедшего не прозвучало священного трепета, характерного для всех поголовно селян, в нем также не было ни малейшей примеси неподражаемого деревенского говора. Гость говорил на чистейшем рельтийском, и это настораживало.

Прервав свое занятие, Конрад внимательно осмотрел стоявшего у порога юношу. Перед ним был самый обычный паренек лет семнадцати, разве что слегка низковатый. Коротко стриженные каштановые волосы, аккуратный нос с горбинкой, чуть скошенный подбородок, недобритый пушок над верхней губой… Встретишь еще раз – не узнаешь, но Конрад и не пытался узнать. Гость не был одним из селян. Помимо правильной речи, его выдавала добротная одежда, сшитая явно по городской моде, и висящий на поясе кинжал.

– Перепутал с одним обалдуем, – кратко пояснил Конрад, прочитав в зеленых глазах вопрос. – Ну, проходи. Звать-то как?

– Эрих, – сухо представился юноша.

– И зачем ты пришел, Эрих?

Быстрого ответа он не ждал. Парень держался слишком холодно, но не нагло и не надменно, а значит, скорее всего, пытался скрыть волнение. Подобные гости случались у Конрада редко – в деревеньку с чудесным названием Гнилушки даже торговцы заезжали не чаще раза в месяц, а уж путники поприличней и вовсе обходили забытое богом село десятой дорогой. Лишь изредка сюда заворачивали одиночки из тех, у кого захромал конь или кончились дорожные припасы. Некоторых из них Конрад лечил от подхваченных в лесу хворей, остальных же расспрашивал о том, что творится в большом мире. Однако Эрих не походил ни на больного, ни на спешащего поделиться новостями болтуна.

Как он и предполагал, державшийся безупречно юноша после его вопроса стушевался и принялся шарить взглядом по ничем не примечательному полу. Пожав плечами, Конрад продолжил убирать со стола драгоценные свитки, за многими из которых вот уже много лет безуспешно охотились лучшие библиотеки Рельтии.

– Может, за стол присядешь? – Видя, что гость продолжает подавленно молчать, Конрад проявил несвойственную ему любезность. Глядишь, на сытый желудок разговорчивей станет, а припасов у него при желании на дюжину таких, как Эрих, хватит.

– Благодарю, – слишком поспешно согласился юноша.

– Тогда накрывай. Вот скатерть, вон тарелки, а я в погреб…

Карп был превосходен. Конрад вообще любил рыбу, и красавица Ядвиня, похоже, это знала, регулярно балуя благодетеля то жарким, то заливным, то ухой. Кулинарным талантам длиннокосой селянки могли бы позавидовать придворные повара, но Эрих, похоже, не был гурманом. Конрад успел пообедать сам и покормить разделявшую его любовь к стряпне Ядвини кошку, а юноша все ковырялся в своей тарелке, лишь для приличия двигая челюстями.

– Может, расскажешь, кто ты, как оказался здесь? – бодрым тоном осведомился Конрад, устав созерцать угрюмую физиономию Эриха.

– Я слышал о вас от одного путника, – сообщил парень останкам карпа. – Он был здесь проездом и едва не слег от какой-то странной болезни… Вы вылечили его.

Последний подобный «путник» был здесь четыре года назад, а «странная болезнь» его заключалась в том, что дурень не удосужился как следует промыть и перевязать глубокий порез на предплечье. Тем не менее Конрад сделал вид, что поверил. Пусть мальчишка расскажет свою душераздирающую историю до конца, а там уж видно будет, ради чего он так безыскусно врет.

– И где ты встретил этого путника?

– В одной таверне… Я как раз искал лекаря, а ему, наверное, просто хотелось поболтать.

– Искать лекаря в таверне – это дальновидно, – с серьезным видом кивнул Конрад.

Эрих покраснел и снова принялся потрошить несчастную рыбину. Наверняка он понимал всю глупость происходящего, но зачем-то продолжал ломать комедию. Что ж, его воля.

– Нет, искал я не там, конечно. Я обошел всех городских лекарей и магов, даже к цыганам ходил… Но мне никто не мог помочь.

– А из какого ты города?

– Из Мерна.

В этом не было ничего удивительного – Гнилушки находились не так уж далеко от столицы Рельтии, но по спине Конрада поползли мурашки. Дурное предчувствие, которое проснулось после первых же слов Эриха, не желало поддаваться доводам рассудка. Напротив, оно постепенно крепло, пуская в сердце все новые и новые корни. Конрад уже жалел, что пригласил парня за стол. Он бы выставил его за дверь прямо сейчас, если б не странное желание дослушать его рассказ.

– Неужели в Мерне не нашлось ни одного лекаря, которой мог бы помочь тебе?

– Не нашлось. К тому же помощь нужна не мне…

Это Конрад и так прекрасно понял. Юноша выглядел совершенно здоровым, разве что слегка невыспавшимся. Многозначительно склонив голову к плечу, Бреннер принялся ждать дальнейших откровений.

– Моя сестра, – наконец выдохнул юноша. – Она… ей очень плохо.

Конрад лишь хмыкнул, прекрасно поняв, что на самом деле имел в виду Эрих. Его сестра умирает. В таком трудно признаться даже себе, не то что произнести вслух перед другим человеком… Хотя себе Эрих, кажется, уже признался. В таком возрасте люди редко теряют надежду, значит, на то был повод.

– Ты знаешь, чем она больна? – не то спросил, не то предположил Конрад.

– Да. – Эрих все же справился с собой, оторвавшись от созерцания содержимого тарелки и переведя взгляд на Бреннера. – Зеррийская лихорадка.

Ему удалось сохранить лицо. Удалось даже удивленно поднять бровь, обозначив вполне закономерный интерес. Действительно, зачем Эрих проделал столь непростой путь, ведь каждому дураку известно, что зеррийская лихорадка неизлечима. Это проклятие выжженных солнцем земель Хар-Иллама, откуда возвращаются лишь единицы. Возвращаются затем, чтобы тайно принести на Северный материк страшную болезнь, лекарства от которой нет. Неизвестно даже, как она распространяется. Болезнь находит своих жертв везде: во дворцах и беднейших трущобах, в людных городах и небольших поселках… Зеррийская лихорадка не заразна, иначе единичные случаи давно переросли бы в эпидемию, но это не мешает ей каждый год уносить все новые и новые жизни.

– Лекарства нет, – вслух повторил Конрад. – Мне жаль.

– Нет! – упрямо воскликнул вышедший вдруг из оцепенения юноша.

– Я бессилен. Как и другие лекари.

– Лекарство есть! Пятнадцать лет назад…

– О, нашумевшая история! – фыркнул Конрад. – Обычные байки. Нельзя верить этим всезнайкам.

– Я знаю, кто вы.

Он так и не успел произнести вслух уже заготовленную фразу о столичных умниках, которые только и умеют, что лягушек резать да колбы взрывать. Слова замерли на языке, не осмелившись разрушить тяжелое молчание. Не говоря больше ни слова, Эрих ждал, а Конрад не знал, что отвечать.

– Я знаю, кто вы, – тверже повторил юноша. – Я учусь в Мернском университете, я читал ваши книги, повторял описанные в них опыты, зубрил формулы… Вы были правы! Вы нашли лекарство.

Осколки тарелки заплясали на полу, заставив отпрыгнуть задремавшую было кошку. Не стоило так резко вскакивать из-за стола, не стоило давать волю гневу, который больше похож на страх, как не стоило раньше отмахиваться от предчувствия, требовавшего гнать этого непонятного мальчишку в три шеи. Конрад думал, что пятнадцать лет – достаточный срок, чтобы разрушить человеческую память. Он заблуждался.

– Пошел вон! – сдерживаться вдруг стало выше его сил. – Думаешь, запугать удастся? Поздно, слишком поздно ты явился, мальчик. Это уже не я, не моя жизнь, не мое время. Полоумный дед с седой бородой – вот кто я теперь, и мне плевать, что думают по этому поводу чьи-то ищейки.

– Вы не поняли… Вы были правы! Это какая-то ошибка! Я видел ваши записи. То, что произошло, немыслимо, ваш рецепт не мог привести к такому…

– Все мои записи уничтожены. Я сам их сжег, вот этими руками, чтобы такие умники, как ты, не лезли не в свое дело. Ты не мог их видеть!

– Вы сожгли не все! Только то, что было в вашем кабинете и у вас дома. Я был в архиве, я знаю ваш почерк, вашу манеру изложения… И то, что я нашел…

– Кто тебя прислал, гаденыш?

– Никто, я сам…

– Ну конечно, сам. Что? Что тебе от меня нужно? Выманить, как крысу из убежища? Я слишком опытная и старая крыса, чтобы попасться на твои уловки! Сестра у него… Убирайся, откуда пришел.

– Да, сестра! – почти выкрикнул Эрих, от волнения дав «петуха». – Она правда больна! И я правда верю, что вы можете…

– Ничего я не могу! Я старый дурак, место которого здесь. В этой дыре, в этом лесу и в этой избе. Я лечу поносы, косоглазие и пустые головы. У тебя, по всей видимости, последнее, но все равно пошел вон, сегодня не приемный день.

– Но…

Терпение Конрада лопнуло. Рывком распахнув дверь, он вышвырнул наружу дорожную сумку Эриха, которую тот опрометчиво оставил возле входа. Завтра тело не скажет ему за это спасибо, но ломоту в костях он как-нибудь переживет. В отличие от общества настырного юнца.

– Убирайся, – сквозь зубы повторил он, сверля взглядом вцепившегося в лавку Эриха. Кажется, в глазах юноши стояли слезы, но Конрад был далек от жалости. Пытаясь унять нахлынувшую ярость, он смотрел за тем, как Эрих поспешно собирает разлетевшиеся по траве пожитки, а затем едва ли не бегом спускается по склону оврага. Лишь когда юноша полностью скрылся из виду, Конрад вполголоса выругался и вернулся в дом.

Женщина больше не кричала. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из исхудавшей груди, на лбу выступила кровавая испарина. Он прекрасно знал, что это означает, но не верил. До сих пор не верил, хотя все стало понятно еще несколько часов назад, когда худенькое тельце забилось в страшных судорогах. Не придерживай больную двое крепких мужчин, она свалилась бы на пол. Эльза всегда была хрупкой, воздушной, легкой, как лесная фея, но перед смертью ее силы удесятерились…

Перед смертью. Вот ты и поверил, Конрад. Не в свою ошибку, еще нет, а в то, что болезнь победила и дальнейшая борьба принесет лишь страдание. Через несколько часов все будет кончено… И для Эльзы, и для тебя. Если Лейднер не убьет тебя на месте, жизнь тебе сохранят, но будешь ли ты рад такой жизни? Сможешь ли со смирением наблюдать за тем, как рушится твоя карьера, как все, что ты делал в последние годы, подвергается тщательному расследованию, а ты сам становишься добычей сплетен и домыслов? От позора не избавиться, даже если в конце концов тебя признают невиновным. За свои ошибки нужно платить, и для врачей и ученых эта плата всегда была высока…

Бледное лицо, выхваченное из полумрака тусклым светом прикроватной свечи, уже в который раз за сутки исказила гримаса боли. В который? Не в последний ли? Это мучение следовало прервать, ведь надежды не осталось, ее не было уже тогда, когда начались эти припадки, превратившие мужественную Эльзу в полубезумное существо… Где ты допустил промах, Конрад? Ведь формула работала, она уже спасла нескольких человек! Тебя боготворили, носили на руках, обещали златые горы и собственную академию, в которой ты был бы полноправным хозяином, набирая учеников и выстраивая занятия по своему усмотрению… Все это не могло быть совпадением, случайной удачей… Или все же могло? Что, если ты ошибся не сейчас, а раньше, решив, что сумел победить смерть? Как бы то ни было, из спасителя ты превратился в убийцу. Из гения – в преступника. Так всегда бывает с теми, кто поднялся выше той ступени, которой заслуживал, но ты никогда не предполагал, что подобное случится и с тобой…

– Ей недолго осталось, – прошелестел из угла голос Карла. Помощник тоже все понимал, но почему-то не уходил, хотя Конрад приказывал, и не раз. Нервно сплетая пальцы сложенных рук, он смотрел из темноты огромными от страха глазами и беззвучно что-то шептал. Молится? Он же никогда не был набожным…

– Можешь идти. Ты здесь больше не нужен.

– Мужа позвать?

– Еще рано.

– Но сколько еще ждать?

– Сколько нужно! – рявкнул Конрад, заставив парня испуганно съежиться на стуле. – Я сказал, ты свободен, иди.

– Нет. Я… я с вами, мастер, – трясущимися губами прошептал Карл.

– Тебе же хуже.

Мальчишка быстро закивал и уставился на свои руки. Он не мог не понимать, что его ждет в случае неудачи Конрада. Ученик опального лейб-медика разделит участь наставника, став таким же изгоем. Наверное, ему будет проще: Карл молод и сможет подыскать себе другую профессию, к тому же он никогда не демонстрировал выдающихся успехов. Конраду было довольно того, что ученик не мешал ему в его работе. Он привык делать все в одиночку… Может, это тоже было ошибкой, и своевременное вмешательство коллеги смогло бы предотвратить трагедию… Что толку в этих «бы»! Здесь и сейчас все его измышления не стоят ломаного гроша. Так зачем медлить? Зачем продлять ненужные страдания? Не проще ли сохранить лицо и жалкие остатки уважения к себе, признав свое поражение и безропотно приняв любую кару?

Нет, не проще… Потому что ты боишься, Конрад. Боишься взглянуть в глаза Артуру Лейднеру, боишься смотреть, как будут рыться в твоих вещах, боишься представить себя – жалкого, униженного, в сотый раз повторяющего одни и те же показания перед равнодушными судьями. Ты знаешь, что не выдержишь этого, и потому тянешь время, надеясь найти хоть какой-нибудь выход… Или ты уже нашел его и теперь набираешься решимости? Ведь это не так уж и сложно… Написать прошение об отставке, признать изобретенное тобой лекарство пустышкой, ни на что не годным плацебо, взять всю вину на себя, оправдав помощника, отнести бумагу в кабинет Лейднера… Наврать в глаза Карлу и торчащим возле входной двери людям Артура, сказать, что тебе нужно снадобье, которое хранится у тебя дома в тайнике, что важна каждая секунда, поэтому ты поедешь за ним сам… Замести следы, уничтожив до капли то лекарство, которое давали Эльзе, спуститься по лестнице, вздрагивая при каждом звуке и надеясь, что Лейднер не вернется хотя бы в ближайшие полчаса, на улице вскочить в первый попавшийся экипаж, добраться до дома, за считаные минуты собраться, взяв с собой самое ценное и уничтожив то, что забрать не получится… Ты обдумываешь детали, значит, ты уже решился, и нет смысла мешкать. Ты не готов платить за содеянное сполна, но ты можешь не позволить другим допустить подобное… Пусть так и будет.

Конрад склонился над больной, зачем-то коснувшись тыльной стороной ладони впалой щеки. Нелепая попытка попрощаться, которая не нужна ни ему, ни ей, но просто взять и уйти было бы не по-людски. Эльза со свистом втянула в себя воздух и приоткрыла глаза. Когда-то ярко-зеленые, как весенняя листва, теперь же – почти серые. Кажется, она ненадолго пришла в сознание и теперь пыталась что-то сказать, беззвучно шевеля опухшими, искусанными в кровь губами. Конрад наклонился еще ниже, напрягая слух, но так ничего и не расслышал. А в следующую секунду Эльза снова закричала…

Он поднялся на постели рывком, сбросив на пол сбившееся в комок одеяло. Руки тряслись, но Конрад все же нащупал стоящую возле кровати кружку с водой и в несколько глотков осушил ее. Встревоженная столь внезапным пробуждением хозяина кошка спрыгнула на пол и слилась с ночной темнотой.

Зажечь свечу удалось лишь с третьей попытки. Маленький язычок пламени слегка отогнал удушающую черноту, тянущуюся к нему со всех сторон. Конрад вглядывался в огонек до рези в глазах, пока сдавившая верх груди боль не разжала когти. В его возрасте следует беречь сердце, и он старался не нагружать себя лишней работой и физическими усилиями, но перед лицом ночного кошмара оказался совершенно безоружен. В последний раз подобный сон приходил к нему давно, к тому же он не был столь безжалостно точен. Это был всего лишь сон, а не ожившее воспоминание, заставившее заново прожить минуты, которые вряд ли удастся когда-нибудь забыть. Всего лишь сон…

Лицо Эльзы до сих пор стояло у него перед глазами. Болезнь исказила его почти до неузнаваемости, в нем с трудом угадывались черты миловидной улыбчивой женщины, по примеру Карла называвшей Конрада мастером и увлеченно внимавшей его рассказам о природе различных веществ и явлений… Она даже собиралась ходить к нему на лекции, но Артур со смехом отмел эту идею, посоветовав жене побольше заботиться о пеленках и распашонках для будущего малыша. Вскоре она родила двойню, и о столь экстравагантных фантазиях было забыто, но это отнюдь не уменьшило взаимной симпатии между женой капитана королевской гвардии и немолодым лейб-медиком. Все было прекрасно, пока однажды Эльза не слегла с какой-то хворью, которую поначалу приняли за обычную простуду. Когда же стал известен настоящий диагноз, Конрад почти не нервничал, напротив, он сам успокаивал Артура, уверяя, что совсем недавно нашел способ излечить болезнь… Каким же самонадеянным болваном он был тогда. И каким невнимательным тупицей – вчера днем.

Ложиться вновь Конрад не стал. До утра оставалось не так уж много времени, и тратить его на бесполезные душевные терзания он не собирался. Безжалостно выпотрошив ящик письменного стола, бывший лейб-медик принялся разбирать бумаги. Необходимо было решить, какие из них могут пригодиться в столице, а какие лучше отдать селянам для растопки печи.

Мальчишка вернулся к избе поздним утром, должно быть, решив, что столь видному ученому не пристало подниматься с первыми петухами. Сегодня он выглядел еще жалобней и вместе с тем еще решительнее. По крайней мере, заговорить сподобился куда быстрее, чем вчера.

– Мастер Конрад…

– Какой я тебе, к черту, мастер? – тихо и зло произнес Конрад, спускаясь с невысоких ступеней крыльца. Юноша испуганно вскинул глаза и попятился, но за калитку так и не вышел.

– А к-как… мне называть вас?

– А как мне называть тебя, Эрих?

– Что вы имеете в виду?

– Зачем было придумывать фальшивое имя, если в итоге я все равно узнал бы правду? Почему ты не сказал, чей ты сын?!

Огорошенный таким напором, лже-Эрих, казалось, потерял дар речи, но в данный момент Конрад и не требовал ответа.

– Ты сын Эльзы и Артура, тебя зовут Себастьян, тебе шестнадцать, у тебя есть сестра-двойняшка Мартина, и это она сейчас умирает, ведь так?

Мальчишка дернул уголком рта и быстро кивнул. Вчера Конрад недостаточно внимательно рассмотрел его, чтобы увидеть сходство, но обмануть сон оказалось куда труднее, чем глаза. Себастьян не унаследовал от отца почти ничего, быть может, лишь форму носа, в остальном же паренек был похож на мать. На хрупкую зеленоглазую Эльзу Лейднер, которую пятнадцать лет назад Конрад убил…

– Вы правы, – выдавил из себя Себастьян. – Я соврал, чтобы вы не прогнали меня сразу, надеялся довести вас до столицы и лишь потом рассказать… Отец сказал, что вы не поедете, если я скажу, кто я.

– Отец?! – не поверил своим ушам Конрад. – Он знал, где я нахожусь?

– Да… Я все ему объяснил. Доказал, что вы были правы. Что это какая-то жуткая случайность… Что иного выхода у нас нет. Он долго не соглашался отпускать меня, но потом все же понял и согласился.

Выходит, Артур все эти годы знал, где скрывается убийца его жены… И теперь шестнадцатилетний сопляк убедил Лейднера обратиться к Бреннеру за помощью, чтобы тот угробил еще и дочь?! Конраду показалось, что кто-то из них спятил.

– Твой отец должен меня ненавидеть.

Себастьян поджал губы, даже не пытаясь спорить. Значит, он не ошибся. Но что заставило Артура пойти на это безумие? Отчаяние или жажда мести?

– Он все понял, – зачем-то повторил Себастьян. – Если вы не поможете, Марти все равно умрет. И с мамой было так же… Вы не виноваты.

Он больше не лгал и не притворялся, пытаясь задобрить единственного человека, имеющего шанс спасти его сестру. Мальчишка говорил совершенно искренне, и это потрясло Конрада больше, чем внезапно открывшаяся правда или разбудивший ее кошмар.

– Заходи в дом, – чужим голосом произнес он. – Поможешь собрать вещи.

Отпускать его не хотели. То ли не желали терять хорошего лекаря, спасшего не одну жизнь, то ли опасались, что чем-то обидели его. По крайней мере, на кошку, которую Конрад напоследок вручил Ядвине, селяне косились весьма подозрительно, словно опасались, будто на ней лежит проклятие, которое чародей, уезжая, решил оставить им. Именно это подозрение и заставило Бреннера сунуть в мешок царапающийся меховой комок и притащить его к избе кузнеца. Норов Ядвини мало в чем уступал силе ее мужа, да и с головой у нее, в отличие от столпившихся вокруг суеверных теток, все было в порядке.

– Она уже старая, – смущенно сообщил Конрад, ощущая спиной настороженные взгляды соседей. – В избе жить привыкла. Пропадет без меня.

– Так вы не вернетесь? – расстроилась Ядвиня, сгребая в охапку извлеченную из мешка, но все еще недовольную кошку.

– Не знаю.

– Так зачем едете?

– Не знаю… – тихо повторил Конрад. – Не могу иначе.

Ядвиня понимающе кивнула. Не стала отговаривать, убеждать остаться, расспрашивать о том, откуда взялся этот молчаливый хмурый мальчик и что за весть он принес… Просто вдруг глубоко поклонилась Конраду, мазнув косами по земле:

– В добрый путь.

Пробормотав что-то невразумительное, Конрад поспешил к ожидающему его чуть поодаль Себастьяну. Известие о том, что Бреннер все-таки поедет с ним, произвело на мальчика поистине чудодейственный эффект: отчаянье в его взгляде сменилось надеждой, и это изрядно беспокоило Конрада.

– А вас здесь полюбили, – слегка улыбнулся Себастьян. – И голова с таким сожалением прощался, и эта женщина…

– Они не расстроены, а напуганы, – срезал его радость Конрад. – Теперь некому будет лечить их от белой горячки и заворота кишок. А еще они боятся, что я их прокляну на прощанье.

– Неправда. Они вам благодарны. Мне рассказывали, что с тех пор, как вы появились тут, ни одна женщина не умерла родами, да и болезней стали бояться меньше.

– Перестань, а? Хватит убеждать меня в том, что я лучше, чем есть на самом деле.

– Но вы же согласились поехать со мной.

– Если б я не догадался, кем была твоя мать, не поехал бы. Это раз. И я совсем не уверен в том, что смогу помочь твоей сестре. Это два.

– Кроме вас, точно никто не сможет…

– Почему ты так думаешь? – угрюмо поинтересовался Бреннер. Он не хотел давать мальчику ложную надежду, но тот и так уже увяз в ней, как в болоте, и теперь старательно тащил туда еще и Конрада.

– Многие пытались. Безуспешно.

– А нынешний лейб-медик? Твой отец обращался к нему?

– Мэтр Швайгер? Он сказал, что тоже ничем не может помочь…

– Ульрих? Ульрих Швайгер? – удивился Конрад.

– Вы знаете его?

– Да. Мы же с ним коллеги, когда-то учились вместе, да и работали тоже. Не ожидал, что он когда-нибудь займет эту должность…

– Почему? – искренне удивился Себастьян. – Его Величество доволен им, да и преподаватель он хороший… Хоть и немного скучный.

– Хорошо, что я у тебя не преподавал, – хмыкнул Конрад.

– Это пока, – с великолепной наивностью заявил Себастьян. – Когда вы вылечите Марти…

– Не «когда», – оборвал его Конрад. – Если вылечу, а пока и говорить не о чем.

Себастьян вновь сник, но Конрад успел заметить мелькнувшую в его глазах упрямую злость. Это хорошо. Сын Артура унаследовал отцовскую цепкость и дотошность, а значит, он не примчался бы сюда, не имея веских оснований верить в то, что у Марти есть шанс. И неважно, что шанс этот в руках у состарившегося в изгнании труса, который когда-то сбежал от сломившей его безысходности. В этот раз он не побежит. Потому что просто не сможет вернуться в маленький, стоящий на отшибе домик с резным крыльцом и скрипучим полом, который все эти годы был для него не то убежищем, не то тюрьмой.

Лесная тропинка встретила их звонкими птичьими трелями и насыщенным запахом хвои. Ранняя осень в этих местах всегда была теплой и солнечной, как и в Мерне. Конрад всю жизнь думал, что любит город – шумный, никогда не находящийся в покое муравейник. Теперь же он вдруг понял, что привык к здешним местам, к их умиротворяющей красоте, к размеренности и неторопливости сельского быта…

– Ты учишься в Мернском университете? – Молчать среди вызолоченных солнцем сосновых стволов почему-то было невмоготу. Хотелось говорить о чем угодно, лишь бы не о деле и не о больной девочке, ожидающей их в столице.

– Да. Уже два года. Я самый младший из студентов, но преподаватели мной довольны, – не без гордости сообщил Себастьян.

– И на какой кафедре?

– На вашей… – Он осекся. – То есть на бывшей вашей… Фармацевтической химии.

– Понятно. Нравится?

– Да.

– Что интереснее всего?

– Медицина, – не раздумывая, ответил юноша. Потом, заметив его иронично приподнятую бровь, быстро поправился: – Хотя химические науки тоже весьма занимательны…

– Не подлизывайся. А почему в маги не пошел? Прибыльное, говорят, дело. И уважения к ним больше. Заклинания творить – это вам не во внутренностях ковыряться.

– Вы ведь шутите?

– Ну отчего же. Местные вон, похоже, меня всерьез чародеем считали. Видел, какой почет и трепет?

– Это все внешнее, – с очень серьезным видом качнул головой Себастьян. – Для магии нужен талант.

– Азам любого бездаря выучить можно, – возразил Конрад.

– А я не хочу знать только азы. Медицина – это наука, а магия?..

– Такая же наука, ничем не хуже.

– Я не об этом. Магия – это волшебство. Дар, взятый взаймы у неведомого. Чудо… А чудесам нельзя научиться. То есть можно, конечно, но это уже другое… Это как повторять что-то, не вникая в суть. Я так не хочу. Я хочу понимать, что, как и зачем я делаю, чтобы…

– Довольно, мне все ясно, – вздохнул Конрад. Надо же, какой идеалист ему попался… Почти как он сам в юности. Тогда он тоже восхищался магией, но учиться пошел медицине. Она представлялась ему безупречной системой, сродни математике, и он верил, что в этой системе задачи не могут не иметь ответов. Ему казалось, что он может найти эти ответы… Иллюзии развеялись быстро: после того, как у него на руках умер первый пациент. Мальчишка тоже скоро поймет, что идеалы недостижимы. Есть только путь к ним. Бесконечная, тяжелая, каменистая дорога, с которой сворачивают очень многие. И сам Конрад в том числе…

– Профессор, я изучил ваши работы…

– Довольно. – Он предпочел сменить тему: – Ты пришел один?

– Нет. Отец приставил ко мне троих гвардейцев. Они разбили лагерь неподалеку от тракта, мы скоро доберемся. Там же и лошади. Вас не затруднит ехать до Мерна верхом?

– Затруднит, – сварливо сообщил Конрад. – Но выхода-то нет. Карета будет тащиться медленнее. Сколько у нас времени?

– Четыре дня.

– До конца? – похолодел Конрад.

– Нет. До момента, когда процесс станет необратимым, – отчеканил научную формулировку Себастьян, словно речь шла не о его сестре, а о какой-нибудь химической реакции. – По вашим расчетам.

– До Мерна три дня. Это в худшем случае. Для моей работы все готово?

– Да. Ингредиенты, ваши записи, весь необходимый инструментарий… Помощники тоже будут, если вы скажете, но отец…

– Нет! – отрезал Конрад. – Помогать мне будешь ты.

– Да, мастер.

– Я тебе не мастер.

– Я помню.

Оставшийся до лагеря путь они прошагали молча.

Дорога давалась Конраду тяжело. В седле он держался сносно, но хорошим наездником не был никогда, а годы покоя и отсутствия практики лишь усугубили этот изъян. Поначалу он просил Себастьяна делать остановки через каждые пару часов, потом перестал, понимая, что если сойдет с коня сейчас, то больше в этот день в седло не сядет. К счастью, имеющееся в запасе время позволило им остановиться на ночь в одной из придорожных гостиниц.

После не слишком обильного ужина вконец обессилевший Бреннер отправился в свою комнату, но отдохнуть ему не дали. У порога ожидаемо торчал настырный Себастьян. Казалось, многочасовая дорога ничуть не утомила юношу.

– Мастер Конрад, я должен рассказать вам…

Усталость мешала даже раскрыть рот, поэтому он неопределенно мотнул головой, давая понять, что мало склонен выслушивать Себастьяна. К несчастью, тот воспринял это как согласие.

– Я хотел бы обсудить формулу и процесс изготовления препарата.

– Зачем?

– Мне кажется, я знаю, из-за чего все пошло не так.

Ключ тихо щелкнул в замке, и в лицо Конраду пахнуло лавандой и еще какими-то травами. Он нарочито неторопливо осмотрел комнату, потом одну за другой зажег стоящие на прикроватной тумбочке свечи и все так же не спеша принялся распаковывать свои небогатые пожитки. Старческие кости умоляли о снисхождении, и Конрад возблагодарил свою предусмотрительность, заставившую его взять в путешествие хотя бы часть лекарств и мазей.

– Вы понимаете?

Себастьян все так же суетливо переступал с ноги на ногу, пытаясь поймать его взгляд. Конрад только сейчас заметил в его руках продолговатый футляр для бумаг.

– Я не глухой. Что там у тебя?

– Ваши записи… И кое-какие мои дополнения. – Не устояв на месте, он принялся мерить комнату шагами.

– Перестань мельтешить. Садись вот сюда, доставай свои бумажки.

– Я не уверен, что смогу объяснить все четко…

– А придется. Но сначала смешай-ка вот это с вот тем… Если, конечно, не хочешь завтра с утра искать для меня экипаж.

Себастьян не захотел. Напротив, он так рьяно взялся за протянутые ступку и пестик, что Конрад испугался за их целостность. К счастью, все обошлось: похоже, юноша и впрямь имел некоторый опыт в фармацевтическом деле. Уже через полчаса Конрад смог блаженно откинуться на спинку кресла, чувствуя приятное жжение в спине и коленях.

– Вот теперь можешь начинать, – великодушно разрешил он, глядя, как Себастьян возится со своими бумажками. За неимением стола парнишка раскладывал их на крышке массивного сундука, в котором он сам при желании мог бы поместиться целиком. Слегка сощурив глаза, Конрад с удивлением отметил, что выцветшие, желтоватые листы действительно исписаны его почерком. Значит, сгорело не все…

Закончив подготовку, Себастьян вытянулся перед ним в струнку и отбросил со лба непослушную каштановую челку. Несколько секунд он молчал, собираясь с мыслями, а потом, словно в омут, бросился в мутную пучину большой науки:

– Смотрите, мэтр, вот в этом месте вы обуславливаете действие препарата сочетанием таких компонентов, как экстракт алионии и пятипроцентный раствор керрадия. Сами по себе они смертельно опасны, но в правильной консистенции нейтрализуют друг друга, создавая новый эффект. Но они могут вступать в связи и с другими компонентами, и тогда…

Они проспорили почти до рассвета. Ругались, орали друг на друга, тыкая испачканными чернилами пальцами в устрашающее нагромождение цифр и формул, которое ближе к концу беседы стало занимать четыре листа. Иногда успокаивались и начинали заново, обосновывая необходимость и правомерность каждой закорючки, каждого почти незаметного штриха, хоть немного меняющего смысл написанного. Временами заходили в тупик и искали выход: уже молча, без лишних слов, каждый сам для себя, чтобы потом вместе выбрать единственно верный ответ. Это могло продолжаться бесконечно, но посветлевший квадрат окна напомнил о том, что им следует беречь силы, а для этого нужно хоть немного поспать.

– Ты молодец. Ума не приложу, как ты смог что-то понять по этим записям, ведь это всего лишь черновики, в них даже конечной формулы нет…

Себастьян вскинул на него сияющий взгляд. Сейчас он ничем не напоминал того сдержанного и чересчур серьезного паренька, который постучался к Конраду позавчера. Взъерошенные лохмы торчали в разные стороны, как у набегавшегося по лугу щенка, для еще большего сходства не хватало только высунутого языка.

– Правда? Значит, шанс есть?!

Конраду вдруг стало смешно. До слез. В этом вопросе прозвучало столько надежды, столько пережитого страха, что тщательно скрываемая Себастьяном правда стала очевидна. Он блефовал. Отчаянно, вдохновенно и оттого безупречно. Он обманул отца, обманул и самого Конрада, накормив их басней о якобы найденной разгадке трагедии лишь затем, чтобы его сестра, которую все считали обреченной, получила шанс. И теперь не может поверить в то, что этот шанс действительно есть.

– Ты ведь сочинил все это наугад, – со смесью изумления и восхищения произнес Конрад. – Ты не знал, где на самом деле зацепка, но ты заставил меня размышлять об этом… И спорил лишь для того, чтобы я нашел правильный ответ…

– Но… вы же не передумаете? Простите, но у меня не было выхода… Один мой друг, Густав, он учится со мной… Плохо учится, на тройки, но это он мне посоветовал. Сказал, что дуракам везет. Когда он сдает экзамены, то специально говорит какую-нибудь глупость наугад, а преподаватели от возмущения перебивают его и сами все рассказывают. Я действительно изучал ваши записи, много раз их перечитывал… И, честно говоря, почти ничего не понял. Но я решил, что, если выскажу какое-то предположение, пусть даже неправильное, вы постараетесь объяснить мне…

Что ж, иногда друзья-троечники оказываются чрезвычайно полезны… Конрад представил, как юные обалдуи изобретают хитроумный план, призванный заманить в их сети матерого профессора, и не смог сдержать смеха. Все его затворничество, долгие годы одиночества, убежденность в том, что он совершил страшную ошибку, и намерение никогда не возвращаться к прошлому пошли коту под хвост из-за двух отчаянных мальчишек, которые не побоялись обхитрить судьбу. И ведь они выиграли, черт возьми, выиграли! Решение найдено. Неважно, откуда в тинктуре, которой поили Эльзу, взялся один-единственный лишний ингредиент. Неважно, что он разрушил формулу, тщательно создававшуюся Конрадом многие годы. Неважно, что эта оплошность погубила его карьеру… Важно то, что, если они окажутся правы, Марти будет жить… К черту «если»! Они правы.

В Мерн они въехали через полтора дня на закате.

За время отсутствия Конрада город почти не изменился. Извилистые улочки, по которым он бегал еще школяром, не стали прямее, прежними остались и дома с выставленными за окна цветочными горшками и крытыми красной черепицей крышами. Мерн никогда не походил на столицу: в нем не было монументальности и строгости, присущих другим крупным городам Рельтии, но именно это и нравилось Конраду. Неторопливая, но вместе с тем ни на миг не замирающая жизнь наиболее полно воплощала его представление о счастье и гармонии. Когда-то он мечтал, что, уйдя на покой, купит маленький домик на окраине и будет каждое утро спускаться в гавань, чтобы смотреть, как солнце просвечивает паруса выходящих из нее кораблей. Мечта не сбылась, как и многие другие, пришедшие ей на смену, но сейчас это уже не было важно. Важно было другое, которое становилось ближе, страшнее и в то же время желанней с каждым шагом, с каждым ударом подкованного копыта по мостовой…

К счастью, Лейднера не оказалось дома. Немолодая служанка, встретившая их, сообщила, что хозяин уехал во дворец и вряд ли вернется раньше завтрашнего утра. Конрада это не удивило: когда была больна Эльза, Артур тоже прятался ото всех в якобы неотложные дела государственной важности. Быстро выяснив у служанки, что Мартина еще жива и не так давно приходила в сознание, Бреннер потребовал принести горячую воду и полотенца. Тщательно вымыв и вытерев лицо и руки, Конрад подумал о том, что неплохо бы заодно сменить пыльную дорожную одежду, однако, взглянув на Себастьяна, решил повременить с этим. Юноша разве что на стенку не лез, разрываясь между желанием немедленно бежать наверх, к сестре, и страхом узнать, что уже поздно. Если он ошибся со сроками, Марти уже не помочь, а это значит, что все зря. Выдуманный обман, скачка сквозь осенний лес, безумные ночные разговоры, вспыхнувшая заново надежда… Все зря. Конрад слишком хорошо знал, что это значит. По лестнице, ведущей к комнате девушки, он поднялся первым.

Как он и боялся, Марти оказалась похожа на мать. Быть может, ему лишь показалось так: мягкие черты лица и зеленые глаза действительно напоминали Эльзу, но довершала сходство стремящаяся стать настоящим память. Разве что комната выглядела иначе да вместо Карла в углу сидел другой человек. Вскочив, он поспешно убрал за спину недоплетенный венок из каких-то мелких бордовых цветов и судорожно начал поправлять безупречно сидящий на нем камзол. Вероятно, это и был тот самый Густав, совету которого Конрад обязан внезапным прозрением. Помимо него, в комнате находилась пожилая сиделка и невысокий круглолицый мужчина, в котором Бреннер безошибочно признал коллегу. При виде вошедших лекарь понимающе кивнул и посторонился, пропуская Конрада к изголовью кровати.

– Как она? Какие симптомы? – быстро спросил он, убрав со лба девушки мокрую повязку и приложив свою ладонь. У Марти был довольно сильный жар, но, к счастью, еще не было бреда, а это значило, что Себастьян ошибся не больше чем на сутки. Время еще есть.

– Жар держится. Сухой кашель. Иногда подолгу. Вчера приходила в сознание и жаловалась на давящую боль в груди, – деловито доложил медик.

– Вы давали ей какие-то лекарства?

– Нет. Господин Лейднер запретил. Даже самые безобидные травки. Он ждал вас.

Конрад заставил себя не задумываться над его последними словами. Мало ли, чего или кого ждал Артур, сейчас речь не об этом, а о том, что приставленный к Марти медик все сделал правильно. От него требовалось одно – не вмешиваться, и он с этим прекрасно справился. По крайней мере, Конраду очень хотелось на это надеяться.

– Спасибо вам, можете передохнуть, – объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Со мной останется Себастьян. Если мне понадобится помощь, я позову вас.

Наверное, он был излишне резок, к тому же забыл представиться и узнать имя своего коллеги, но тот принял это как должное. Медик с достоинством кивнул и неторопливо удалился, пропустив вперед не скрывавшую своего облегчения сиделку. Густав не тронулся с места. Конрад хотел было выставить и его, но подумал, что препирательства с настырным троечником отнимут слишком много времени, и махнул на упрямца рукой.

Он все же присел рядом с кроватью, взял Марти за руку, чтобы прощупать пульс. Чуть курносый профиль казался восковым, вокруг закрытых глаз лежали серовато-бурые тени, но горе-лекари выглядели ненамного лучше. За себя Конрад поручиться не мог, а вот Себастьян с Густавом напоминали обретших плоть призраков. Ничего, выспятся, когда все закончится. И закончится хорошо!

– Все в порядке, – как можно более уверенно произнес он. – Болезнь еще не перешла в конечную стадию. На приготовление препарата мне понадобится около часа. Вы будете при этом присутствовать… Только присутствовать! – уточнил он, видя, как друзья одновременно раскрыли рты, намереваясь предложить любую помощь. – В этот раз я все буду делать сам. Если что-то покажется вам неверным – скажите, но не пытайтесь исправлять сами. От этого зависит ее жизнь. Все ясно?

Себастьян кивнул сразу же, не раздумывая, а вот Густав помедлил. Все правильно: это не он мчался за много миль, чтобы найти давно наплевавшего на все и вся отшельника, не он спорил с ним до хрипоты, помогая поймать за хвост ускользающую разгадку, не он наблюдал за терзающими Конрада сомнениями… Он остался здесь, рядом с умирающей девушкой, которая даже не была ему сестрой. Бреннер не знал, кому из них пришлось тяжелее.

– Вы вылечите ее? – Он не спрашивал, он требовал и оттого казался в этот миг старше своих не то семнадцати, не то восемнадцати лет. Симпатичный парень, куда представительней того же Себастьяна, и взгляд умеет держать лучше. Только голос дрожит, выдавая тайну, которая, быть может, неизвестна даже его другу.

– Вылечу. И вы мне поможете. Ведь дуракам везет…

«Особенно влюбленным», – додумал Конрад про себя.

Спина снова начала болеть. Позвоночник словно подтачивало изнутри, заставляя Конрада ерзать на твердом стуле в попытках отыскать удобную позу. Пока все эти попытки заканчивались неудачно, но Бреннер с непонятным ему самому упрямством отказывался от предложений пересесть в более удобное кресло. Он должен быть рядом с Марти. Должен постоянно смотреть на нее, чтобы заметить хоть малейшее изменение в состоянии девушки. Симптомом может оказаться любая мелочь, любая не видная на первый взгляд деталь: изменение цвета лица, участившееся дыхание, движение глаз под опущенными веками…

Изменений не было. Никаких. А ведь с тех пор, как Марти приняла лекарство, прошло почти четыре часа… Болезнь зашла дальше, чем ему показалось, и потому сопротивляется отчаянней? Или… снова?

Из окна потянуло гарью. Осенью на окраинах Мерна жгут сухую листву, и горький запах пронизывает город. Казалось, он впитывается в стены, в серые булыжники мостовой, даже в небо, которое в сентябре кажется выше и прозрачней. Конрад никогда не любил запах горелой листвы, но сейчас никак не мог им надышаться. Он только теперь понял, что вернулся, что назад дороги нет, а есть ли она впереди… Не так уж важно. Он прожил не самую короткую и не самую дрянную жизнь, чтобы о чем-то жалеть. А на старости лет еще и перестал быть трусом. Благодаря страшной шутке судьбы и двум смелым мальчишкам, не смирившимся с ее приговором. Он все сделал правильно. Даже если Марти умрет. Он больше не побежит, потому что должен дождаться Артура и сказать ему… Сказать что? Это тоже неважно…

Длинные волосы рассыпались по подушке темными волнистыми прядями. Будто ветви ползучей орхидеи… Эльза всегда любила экзотические цветы, но в это время года Артур дарил ей астры и только астры. Они пахли так же, как мернская осень: дымом и горечью, но Эльза лишь смеялась и говорила, что весны в их доме и так хватает. Весна жила в ее глазах, в мелодичном смехе, журчащем, будто ручеек, в лукавой и таинственной улыбке, перед которой не мог устоять даже вечно серьезный и озабоченный Артур… Теперь эта улыбка погасла, превратив милое и живое личико в фарфоровую маску. Умирающие не улыбаются… И теперь осень будет жить здесь всегда…

– Мастер Конрад!

Он так резко выпрямился, что боль вцепилась в спину с утроенным азартом. Сердце тоже кольнуло, но отпустило почти сразу. Конрад вспомнил, где находится и что делает, и немедленно обругал себя. Угораздило же заснуть на стуле, да еще в такой важный момент…

– Мастер Конрад, она пришла в себя!

Старый дурак, надо же было вместо того, чтоб обратить внимание на девушку, задуматься о собственных болячках! Они-то никуда не денутся, какие лекарства ни придумывай, но вот Марти…

Себастьян не солгал. Она действительно пришла в себя. Удивленно взмахнув длинными ресницами при виде Конрада, девушка перевела взгляд на брата, затем на Густава и робко улыбнулась.

– Марти…

Казалось, это слово одновременно выдохнули все трое.

– Что с… сл…

– Все хорошо, – сорванным шепотом произнес Себастьян. – Теперь все будет хорошо. Это мастер Конрад, он вылечил тебя… Ведь так?!

Конрад не ответил. Он беззвучно смеялся, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Он не заглядывал в зеркало очень долго. В деревенском домишке неоткуда было взяться такой роскоши, как настенное зеркало, а во время бритья он вполне довольствовался небольшим осколком, завалявшимся еще со времен прошлых хозяев. В нем отражалась лишь часть лица, но он и не стремился разглядеть себя целиком. Вскоре он и вовсе забросил это глупое занятие и стал отращивать бороду. Судя по тому, что селяне не косились на него, как на огородное пугало, выглядел он с ней неплохо. Конрад настолько отвык от мыслей о собственном виде, что встреча с зеркальным двойником стала для него настоящим потрясением, оттеснив на второй план и шальную, накрывшую его с головой радость, которую принесло выздоровление Мартины, и опасения, которые у него вызывала предстоящая встреча с ее отцом. Наверное, он не так уж сильно постарел: для своих пятидесяти девяти Конрад выглядел вполне сносно, но одно дело – хранить в памяти уже немолодое, но довольно приятное и открытое лицо, и другое – видеть в зеркале морщины и седую бороду.

– Сбрею. Сегодня же, – пообещал Конрад незнакомому человеку, удивленно взирающему на него из массивной рамы.

– Не стоит. Добавляет солидности.

Он обернулся на голос рывком, в очередной раз забыв про капризную спину и в очередной же раз отругав себя за это. Вошедшего человека он узнал сразу, несмотря на то что время не пощадило и его.

– Вернулся? – глупо спросил Конрад, изо всех сил стараясь не отвести глаз.

– Как видишь. Были неотложные дела…

Неотложных дел не было, Артур так и не научился лгать об этом. Любой нормальный отец забросил бы все, наплевав и на короля с его приказами, и на весь остальной свет, чтобы просто побыть у постели умирающей дочери, лелея надежду на то, что он может чем-то ей помочь. У Артура не было этой надежды, и поэтому он сбежал. Вот только у Конрада язык не повернулся бы назвать его трусом.

– Был у нее?

– Был.

Улыбка прорезала сведенные в одну линию губы, напомнив о том, что перед Конрадом все же живой человек, а не истукан. Артур и раньше был красив той строгой, правильной красотой, что так любят воплощать в своих творениях художники и скульпторы, но прошедшие годы сделали ее еще более четкой и безупречной… Безжизненной. Если б не морщинки в уголках глаз и почти седые вески, Конрад решил бы, что перед ним не человек, а один из легендарных бессмертных воинов, которые, согласно преданиям, вечно стоят на страже равновесия, не пуская в мир слуг дьявола.

– Ей нужен полный покой в течение двух недель, трехразовое питание и обильное питье. Организм потерял много воды…

– Я знаю.

Конрад осекся. Лицо Лейднера вновь окаменело, живыми остались лишь темные, почти черные, глаза.

– Присядь, Конрад. Я должен рассказать тебе кое-что… Думаю, это будет тебе интересно.

Ноги послушно отнесли его к низенькой софе, укрытой некогда темно-синим, а теперь тусклым и блеклым покрывалом. Конрад был готов к чему угодно, мысленно соглашаясь с любым приговором, но то, что он услышал, оказалось за гранью любых догадок и предположений.

– Когда Себастьян рассказал мне, что изучил твои формулы и нашел возможную ошибку, я не поверил. – Артур так и остался стоять, лишь развернулся к окну, вперив взгляд в краешек неба, видневшийся над крышей соседнего дома. – Я реально оцениваю таланты своего сына. Не скрою, я хотел бы, чтобы он пошел по моим стопам, но мальчик был бы отвратительным военным. Уж лучше пусть станет хорошим врачом. У него есть способности к этому, преподаватели хвалят его, и я вижу, что эти похвалы заслуженны. Однако второкурсник, едва научившийся отличать тиф от холеры, вряд ли сможет найти ошибку в трудах гения. Впрочем, дело не только в этом. Найти ошибку было невозможно еще и потому, что ты уничтожил свою формулу и воссоздать ее не удалось. Профессора университета бились над этим не один год, но безрезультатно. После того как в мучениях погибло еще несколько человек, король запретил любые опыты, касающиеся зеррийской лихорадки. Я не стал отговаривать его, хотя, наверное, должен был… Я постарался забыть об этом, но болезнь Мартины не оставила мне выбора. Твою ошибку мог найти и исправить только ты. Я решил дать тебе этот шанс.

– Спасибо.

– Не за что. Я всего-навсего не хотел терять еще и дочь… Я отправил Себастьяна за тобой и обратился к твоему помощнику, Карлу.

– Карлу? – не смог скрыть удивления Конрад. Артур обернулся и слегка приподнял бровь.

– Ты мог бы не просить помилования для него. Все знали, что его вмешательство в твои дела ограничивается накладыванием повязок и мытьем колб. После твоего… исчезновения его допрашивали не раз. В основном он дрожал как осиновый лист и бормотал, что ни в чем не виноват. В итоге на него махнули рукой. Я не интересовался его дальнейшей судьбой, но через несколько лет случайно услышал, что он стал помощником одного из твоих коллег, Ульриха Швайгера. Еще через несколько лет Швайгер занял должность лейб-медика. Ты помнишь его?

Конрад нахмурился, напрягая память. Когда несколько дней назад Себастьян упомянул имя его бывшего однокашника, он вспомнил Ульриха сразу, вот только никак не мог воссоздать в памяти его внешность. Воображение услужливо рисовало сутулую фигуру и тщательно зачесанные назад светлые волосы, но лицо старого знакомого оставалось неясным колеблющимся пятном. В конце концов, он решил, что это не так уж важно.

– Да. Мы с ним знакомы еще со студенческих лет.

– И какого ты мнения о его способностях?

– Среднего, – пожал плечами Конрад. – Хуже меня, но лучше многих. Не слишком изобретателен, но весьма упорен. Не думал, что ему удастся взлететь так высоко.

– Значит, ты не знал, что он метил в лейб-медики? Еще до твоего назначения за него пару раз ходатайствовали некоторые придворные, но твой предшественник, мэтр Энкербрахт, перед своим уходом порекомендовал Его Величеству тебя.

– Нет, не знал.

– Вы со Швайгером не слишком ладили, ведь так?

Что-то в голосе Артура очень не понравилось Конраду. С чего бы это, ведь все уже закончилось… Или нет?

– Мы не были приятелями, – признался он. – Иногда сталкивались на почве науки. Обычно я разносил его в пух и прах, и на том споры заканчивались. К чему ты клонишь, Артур?

– А что ты можешь сказать о нем как о человеке? – Лейднер пропустил его вопрос мимо ушей, и Конрад забеспокоился всерьез. Он чувствовал, что Артур подводит его к какой-то догадке, но он в последнее время слишком устал от мыслей…

– Зануда. И брюзга, даже хуже, чем я, – признался Конрад.

– Куда уж хуже, – Артур натянуто усмехнулся, но в его взгляде не было ни намека на веселье. – А что насчет Карла?

– Да ничего! – не выдержал Конрад. – Бестолочь, каких в университете пруд пруди. Зато покладистый и под руку не лез. Ты ведь знаешь все это, так зачем…

– Это они убили Эльзу.

Он сказал это тихо и спокойно, так что Конрад понял не сразу. Несколько секунд он оторопело вглядывался в застывшее лицо Артура, пытаясь увидеть на нем хоть какое-то подтверждение того, что ему не послышалось. Напрасно: Лейднер снова превратился в бесстрастную статую. Дотронешься – рассыплется каменной крошкой…

– Что ты сказал?!

– Швайгер завидовал тебе, Конрад. Еще с юности. Завидовал твоему уму, твоей удачливости, твоему положению. Каждую твою победу он воспринимал как личное оскорбление, а твое назначение на должность лейб-медика стало последней каплей. Он решил уничтожить ненавистного соперника, добившись твоего позора. И ему это удалось. Ему и Карлу. Твой помощник слишком долго мирился с тем, что ты считаешь его посредственностью, слишком часто получал от тебя подтверждения собственной бесполезности. Наверное, он бы рано или поздно свыкся с этим, но вмешательство Швайгера все изменило. Карлу представилась возможность поквитаться с тобой, и он решил воспользоваться ею. Швайгер знал, что грубое изменение формулы разрушит лекарственный эффект, и воспользовался этим. Он пообещал твоему помощнику многое, куда больше, чем дал бы ты, и тот согласился пойти на убийство. Это Карл подбросил в приготовленное тобой снадобье лишний ингредиент. Щепотку соды. Ты действительно не виноват в смерти Эльзы.

Смысл сказанного доходил до Конрада долго, но Артур проявил терпение. Убедившись, что он понял и не собирается по этому поводу хвататься за сердце, Лейднер неумолимо продолжил:

– Когда я обратился к Швайгеру за помощью в лечении Марти, он сказал, что абсолютно бессилен. Он явно хотел побыстрее от меня отделаться: говорил, что спешит, ссылался на поручение Его Величества… Тогда я обратился к Карлу. Себастьян уже скакал за тобой, и я решил, что тебе может потребоваться помощник. Я пришел к нему всего лишь затем, чтобы попросить его вновь ассистировать тебе, ведь он уже работал с тобой. Надеялся, что это может помочь тебе, если ты все-таки вернешься. А Карл побледнел и начал заикаться, словно увидел привидение. Тогда, когда все только произошло, его страх был понятен – на его месте струсил бы любой, что уж говорить о не слишком умном юнце. Но теперь… Он испугался не суда и приговора, а меня. Очень сильно испугался, хотя никаких обвинений я не выдвигал. Я сразу почуял неладное и решил побеседовать с ним более подробно…

Продолжать Лейднер не стал, да этого и не требовалось. Конрад не сомневался в том, что при желании Артур может вытрясти правду даже из покойника. Карл всегда был трусоват, и откуда ему было знать, что внезапный визит Лейднера вызван отнюдь не проснувшимся подозрением. Щепотка соды… Они с Себастьянам полночи спорили о том, какой компонент мог так чудовищно исказить формулу, но даже представить не могли…

– Теперь их будут судить, – сухо сообщил Артур, поправив безукоризненно висящую портьеру. – Расследование возобновлено, так что будь готов к даче показаний. При аресте Швайгер сопротивлялся и кричал, что все это клевета, но не думаю, что его хватит надолго. Его участие в судьбе Карла слишком очевидно, чтобы отрицать сообщничество. Пятнадцать лет назад Швайгер входил в состав комиссии, расследовавшей обстоятельства трагедии, и именно его заступничество помогло Карлу избежать неприятностей. Учитывая признание последнего и мое свидетельство, Швайгер обречен. Тебе же будут возвращены твое место на кафедре, все регалии и должность лейб-медика. Все по твоему желанию, разумеется. Думаю, вопрос о создании собственной академии Его Величество также решит положительно.

Лейднер вновь отвернулся к окну, предоставив Бреннеру созерцать идеально прямую спину. Он сказал все, что считал нужным, но почему-то не спешил уходить, как бы мучительна ни была для него необходимость находиться рядом с Конрадом.

– Артур, я… Я не знаю, что и сказать…

– Можешь не говорить ничего.

– Прости, что…

– Нет! – В ровном, почти лишенном эмоций голосе на миг прорезалась сталь. Лейднер прекрасно владел собой, но у любой выдержки есть предел. – Нет, Конрад. Ты не виноват в том, что случилось с Эльзой. Но прощения у меня не проси.

Он лишь коротко кивнул, подтверждая, что понял. Артур сказал, что он не виноват… но они оба знают, что это не так. Если бы он хоть раз догадался посмотреть по сторонам, отвлекшись от своих гениальных открытий, если бы однажды обратил внимание на тех, кем обычно пренебрегал… Изменило бы это хоть что-нибудь? Ни ему, ни Артуру не дано знать этого. Но им придется смириться со своим незнанием, а заодно и с тем, что теперь им лучше держаться подальше друг от друга. Между ними легла слишком большая пропасть, и незачем пытаться перейти ее. Марти будет жить, улыбаться, дразнить Себастьяна и гулять с Густавом по пахнущему дымом Мерну, но Эльзу это не вернет. Они оба будут помнить об этом до конца своих дней. Но лучше помнить, чем каждый раз мучиться при встрече, пытаясь пойти против прошлого. Артур понял это первым. Конраду остается лишь согласиться…

Дверь за спиной Лейднера закрылась бесшумно, оставляя Бреннера наедине с сумбурно пляшущими в голове мыслями и проклятым зеркалом, отражающим сгорбившегося в кресле пожилого человека.

Полтора года спустя

Весна в Мерне всегда наступала рано и как-то сразу. Еще неделю назад укрытые снегом деревья и кустарники начинали зеленеть прямо на глазах, а вскоре на ветках появлялись и первые цветы: крохотные звездочки всех оттенков белого и розового. Гулять по весеннему городу можно было бесконечно, и Конрад Бреннер, декан медицинского факультета Мернского университета, прекрасно понимал нерадивых студентов, прогуливающих лекции. Временами ему самому становилось невыносимо находиться в душной аудитории, и тогда строгий профессор проявлял неслыханную щедрость, отпуская мучеников науки на пятнадцать минут раньше положенного. Сегодня же он превзошел сам себя, подарив изнывающим от необходимости сидеть в четырех стенах оболтусам целых полчаса. Конрад ничуть не жалел об этом. Возможность слегка удлинить прогулку до дома его только радовала. Впрочем, в последнее время его радовало почти все: от возможности вновь заниматься любимым делом до вида цветущей сливы, росшей под окном университета. Расследование обстоятельств смерти Эльзы Лейднер было завершено, коллеги хоть и не сразу, но все же приняли в свои ряды бывшего изгоя. Как и обещал Артур, ему были возвращены должность и профессорское звание, но уважение соратников по науке пришлось завоевывать заново. Конрад понимал их и философски относился к косым взглядам и неодобрительным шепоткам. Впереди было еще немало трудностей, но Бреннер верил, что сможет их одолеть. Жизнь постепенно возвращалась на круги своя…

– Ваше чародейство!

Истошный вопль, раздавшийся откуда-то из-за спины, заставил Конрада застыть на месте и пожалеть о своем решении не сбривать бороду. Ему очень хотелось заткнуть уши, но орущая галлюцинация, к несчастью, поразила и глаза.

– Ваше чародейство!

Детина, имени которого он не вспомнил бы даже на допросе, направлялся прямиком к нему. Парень сиял, как попавший под солнечный луч золотой, а за правую его руку робко цеплялось нечто еще более рыжее, чем он сам, и такое же веснушчатое. Конрад отстраненно подумал, что прыщей на квадратной физиономии изрядно поубавилось.

– Я тут это… Решил последовать вашему совету, – поразившись сложности произнесенного оборота, парень замялся, а потом махнул рукой и перешел на более привычный говор: – В общем, сделал я ноги из села. А то мамка совсем на хребет села. Ну и вот… – Он с гордостью перевел взгляд на свою спутницу. «Вот» смущенно захлопало небесно-голубыми глазами. – Какая уж тут Марыська! Да и с работой все в гору… Я уж второй помощник кузнеца! Скоро и вовсе первым стану, а там, глядишь… В общем, спасибо, ваше чародейство! Век благодарен буду… Эй, вы чего?

– Простите, я спешу, – с трудом сдерживая смех, сообщил Конрад. – Мое чародейство должно покормить кошку. Да-да, ту самую, – мстительно добавил он, заметив, как вытянулось лицо парня. – Не возражаете, если я пойду?

– Н-нет, конечно…

– Тогда всего доброго. И удачи будущему кузнецу и его очаровательной спутнице!

Рыжий еще долго смотрел ему вслед, озадаченно почесывая в затылке, но Конраду уже не было до этого дела. Шагая по залитой солнцем улице, он счастливо смеялся.

Константин Сыромятников

Прикладная некромантия

Я мыслю, следовательно, я существую.

Рене Декарт

I

Часы на полке показывали третий час ночи. «Час Волка», – сказал бы лавочник, сотворив знак веры. «Час Бумаг», – назидательно поправил бы его господин магиссимус, он же ректор Университета Тонких Материй. Аркадий Ефимович Лернов отложил очередное письмо на край обширного рабочего стола. Маг водворил на место перо, откинулся в кресле, устало прикрыл глаза и потер переносицу. Стало легче, но от ярких «солнечных» свечей не спасло. Косой взгляд на оставшуюся стопку прошений, отчетов, донесений, ведомостей. Больше всего сейчас Аркадию Ефимовичу хотелось скомкать и зашвырнуть их в печь. Но нельзя. Хотя бы потому, что все они зарегистрированы в канцелярии. И тут лишь то, что приходит в Верховный Ковен[2] с пометкой «Его Милости Магиссимусу. Лично» и в университет «Только для глаз господина ректора».

Лернов привычно протянул руку к кружке с давно остывшим чаем с лесными ягодами. Господин ректор многие годы пил чай зимними ночами, что подтверждали испоганившие дорогую инкрустацию многочисленные следы. Вывести пятна было делом нехитрым, но Аркадий Ефимович отчего-то не делал этого. Через эти отметины он видел себя человеком и лишь потом набором длинных и громких титулов, званий, должностей и вытекающих из них обязанностей. В сухих, но не скрюченных старостью пальцах кружка вновь нагрелась, и к губам магиссимус поднес любимый напиток уже горячим.

Короткий отдых, и Лернов вновь склонился над столом, разворачивая новый документ. Аркадий Ефимович еще ломал печати, но уже знал, что там. Ректор Левкойского отделения снова жалуется на «нехватку материальных средств» и просит «увеличить ежегодные ассигнования». И это в солнечной Левкойе – богатейшей провинции Сантийской империи! «Попрошайка! Давно бы уже вывернул карманы местным толстосумам, – со злостью подумал Лернов. – Отставку ты получишь, а не ассигнования!» Магиссимус сделал пометку в дневнике и продолжил.

После очередного глотка чая настала очередь письма с Гранитного Пояса, что на востоке. От главы местной лаборатории пограничной магии Варзеева. Старый маг отчитывался об успешных исследованиях Пограничья и Лесного Предела, что за Поясом. Да, леса там знатные, только дикие, людей мало. Трудно им там, в глуши, но не такой Леонид Дмитриевич человек, чтобы жаловаться. И сколько Лернов ему ни говорил – напиши государю, сам с твоей бумагой во дворец двину, упрямый старик отвечал одной и той же фразой: «Просящий помощи оной не достоин». Вот почему, увидев приложенный к письму список «необходимого оснащения», Аркадий Ефимович, не раздумывая, сделал чернила красными, приписал от себя еще несколько пунктов и размашисто начертал: «Проректору по хозяйственной части. Срочно обеспечить согласно списку. Доложить лично». Хотел поставить восклицательный знак, но передумал – и так его особое отношение к пограничной магии, ее адептам и Варзееву было предметом подковерных обсуждений.

Следующим документом оказалась короткая записка из дворца от главы ордена Целителей и декана одноименного факультета: «Государю хуже. Надо что-то делать. Савелий». Записку принес порученец императора прямо в кабинет, минуя канцелярию. Просто Аркадий Ефимович сунул ее в одну стопку с другими бумагами. Что ж, и на старуху бывает проруха… Лернов поморщился, как от зубной боли, еще раз перечитал написанное, скомкал и таки отправил в огонь. Встал из-за стола, взял кружку, вновь ее подогрел и подошел к стрельчатому окну. Серые глаза напряженно устремились в темноту ночи к мерцающим окнам государевой опочивальни. Свет колдовских светильников дворца с трудом пробивался сквозь саван бурана, но, преодолев четверть мили, на последнем издыхании добирался до резиденции магиссимуса в Башне Верховного Ковена.

Аркадий смотрел в снежную мглу и ощущал собственное бессилие. Он готов был расстаться с жизнью, если бы это излечило так некстати умиравшего императора, но толку-то… Что-то шло не так. Магия не действовала. Заговоры, заклинания, даже архаичная природная магия с ее отварами и настойками не работала. Казалось, государя отрезали от вездесущих магических нитей. «Надо что-то делать», – повторил слова из записки магиссимус и вдруг ощутил себя немощным стариком. Будто в подтверждение мрачных мыслей, заныли кости – первая ласточка, то есть первый жухлый лист. Намек на то, что пора на покой, и неважно, что кровь горяча, взгляд зорок, а ум ясен. Ты состарился, Аркадий Лернов, сам того не заметив. Михаила между тем нужно спасать во что бы то ни стало. Тем паче во что именно встанет это спасение, магиссимус знал как никто.

Часы отмерили очередной час, о чем и объявили легким звоном старинной мелодии. Магиссимус больше почувствовал, нежели заметил шевеление у двери. Помощник из университета. Маги не признавали прислугу, считая помощь старшим одним из этапов обучения молодых. Аркадий Ефимович сам в юные годы вот так же тенью ходил за одним из деканов.

– Ваша милость, к вам господин Вангардов, – доложил помощник.

– Я жду. Проводи господина генерал-прокурора сюда. Подай нам чая и добавок, как обычно, и на сегодня можешь быть свободен.

– Будет исполнено, ваша милость, – ответил молодой человек и исчез за дверью.

II

Константин Васильевич Вангардов был так же стар, как и Лернов. Седые волосы и темно-синий мундир генерал-прокурора напоминали магиссимусу гневные барашки южного моря, с берегов которого тот был родом. Лернов и сам был сыном моря, только холодного, северного.

– Добрый вечер, ваше высокопревосходительство, – магиссимус встретил гостя и широким жестом указал на одно из двух кресел у печи.

– Добрый вечер, ваша милость, – ответил официальной формулой Вангардов, принимая приглашение. В слегка поблекших от времени глазах старого друга Лернов прочел спокойный, но настойчивый вопрос.

…Они пришли в свои ведомства с разницей в один год и вознеслись к вершинам почти одновременно. Сантийские блюстители всегда соперничали с магами в управлении жизнью и людьми! Они тоже владели магией, однако совершенно иного рода. Лернов внимательно изучал соперников и пришел к выводу, что их колдовство схоже со святой магией, коей пользовались клирики в старые времена. Церковь тогда имела неограниченную власть над людьми, держа всех в страхе перед «карой Господней». Потом у святых отцов что-то пошло не так, и «кара» сменилась «кротостью и прощением». В церковном календаре появился праздник Преображения церкви Господней, а блюстители стали «оком государевым в делах колдовских и прочих». Средства и методы их были узнаваемы, но применялись «со всяким тщанием». Вангардов исключением не был.

Беспощадный к магам-отступникам, Лернов сам удивился, как быстро сошелся с новым главой блюстителей. Константин Васильевич превратился для него из соперника в «уважаемого коллегу», а потом и в «дорогого друга». Подобные отношения между генерал-прокурором и магиссимусом нравились далеко не всем. В другое время это забавляло, давая повод друзьям поупражняться в интригах. Теперь было, мягко говоря, не до игр.

Помощник принес горячий чай, мешочки с добавками, кружку для генерал-прокурора и удалился. Аркадий Ефимович на правах хозяина тут же взялся за дело.

– Как обычно, пару смородин и побольше земляники? – проявил догадливость магиссимус и подкрепил ее полуулыбкой.

– Совершенно верно, сударь мой ректор, – благосклонно кивнул генерал-прокурор и также сдержанно улыбнулся.

Еще несколько минут всесильные старцы наслаждались напитком и теплом горящих поленьев. Первым прервал тишину Вангардов:

– Аркадий Ефимович, мне передали вашу убедительную просьбу нанести вам визит. Прошу простить за столь неурочное время, но дела не отпускали меня раньше. Сейчас, в конце года, их особенно много. Но, слава богу, я у вас и преисполнен интереса, чем скромный и преданный слуга Его Величества может быть полезен другому, – выразительный взгляд, – не менее преданному слуге государеву.

– Ваше высокопревосходительство, – нарочито мягко ответил Лернов, отставил кружку на столик и покинул кресло. – Как вы совершенно верно изволили заметить, мы оба состоим на службе Его Величества. Но сегодня я пригласил вас в мою скромную обитель. – Магиссимус подошел к двери, плотно прикрыл ее и сделал несколько охранных пассов над замком, – чтобы обсудить одно весьма деликатное дело, касаемо моей дальней родственницы… – Проход к окну, такое же незаметное колдовство над ставнями. Магиссимус замер на несколько секунд, будто прислушивался, и продолжил совсем другим тоном: – Плохо дело, Константин. Извини, что вытащил тебя сюда, но так, мне кажется, надежнее. Ты знаешь, что творится во дворце? Тебе что-нибудь известно о природе государева недуга?

– Никогда не задавай допрашиваемому более одного вопроса. Так ему труднее выкрутиться. – Вангардов продолжал сидеть в кресле и потягивать чай из кружки, будто вопросы касались не его. Аркадий знал эту привычку друга, потому терпеливо ждал, когда тот продолжит. – Про дворцовые дела мне ведомо. Михаил плох. Счет пошел на дни. Сенат возложил на меня задачу по соблюдению законности передачи власти.

– Кому? – непроизвольно задал вопрос Аркадий Ефимович, чем вызвал удивление на лице Вангардова.

– Цесаревичу, разумеется, да продлит Господь его дни. Мальчику уже шестнадцать. Он умен не по годам. Вежлив, обходителен. А как он музицирует! И, главное, без ума от иноземных… композиторов. До совершеннолетия еще два года, а это значит регентство. Думаю, твое или мое регентство вызовет легкое недоумение в Сенате и среди дворянства. Посему, у нас не так много времени, чтобы найти правильного регента и убедить в его правильности Сенат. Одна половина министров за тебя, другая – за меня… Беда в том, что это одна и та же половина. – Вангардов улыбнулся, но по серьезному лицу Лернова понял, что шутка не прошла. – Да… от себя добавлю, что, кроме Гвардии, «во имя императора» готов подняться столичный гарнизон, по нашему слову и в любое время. Не зря я все-таки рекомендовал Его Величеству нынешнего командующего. Прости, увлекся. О чем ты еще спрашивал?

– Государев недуг… – эхом напомнил магиссимус. Теперь он приоткрыл печную дверцу и, почти не мигая, смотрел в огонь.

– Ах да, это червячная напасть. По крайней мере, так говорят мои блюстители-инспекторы.

– Что, прости?!

– Червячная напасть, когда болит внизу справа.

– Которую устраняет любой целитель уже после второго круга моего университета?

– Совершенно верно.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– В напасти – нет. В том, что нам с тобой нужно делать, – да. Я свой план тебе изложил; признаться, ждал, что ты изложишь мне свой, но, вижу, ты думаешь о чем-то другом. Я весь внимание.

– Понимаешь, – Аркадий Ефимович заставил себя сесть, – твои инспекторы не ошиблись. Как не ошиблись и мои маги, включая Савелия, декана целителей. Но что-то идет не так, – магиссимус застучал пальцами по кружке, – совсем не так… и дело тут не в императоре… похоже, на него просто перестала действовать магия.

– Исключено. Мои люди перерыли весь дворец и округу. Нет ни одного поглотителя. Разве что доброжелатели придумали что-то уж совсем из ряда вон выходящее.

– Боюсь, дело тут не в доброжелателях… – загадочно возразил Лернов. – Не будь я пограничником, согласился бы с тобой. Варзеев…

– Да, кстати, о Варзееве, спасибо, что напомнил, – перебил друга генерал-прокурор. – Скажи, насколько ты ему доверяешь?

– Всецело, – не пытаясь скрыть удивления, без колебаний ответил Лернов и вопросительно посмотрел на Вангардова.

– Хм, судя по скорости ответа и выражению лица, ты говоришь правду. Весьма похвально. А известно ли господину ректору, что муж сей зело волен в суждениях своих о наследнике престола Сантийского?

– Сие мне ведомо. Только это к делу не относится…

– А известно ли господину ректору, – Константин Васильевич пропустил возражение мимо ушей, – что пятеро магов, подвергнутые домашнему аресту за крамольные речи, бежали из столицы и были опознаны жителями одного из приграничных поселений на востоке, у Гранитного Пояса.

– Что ж блюстители местные не задержали отступников этих? – с неприкрытой иронией спросил Лернов.

– Хотели. Но не решились людям магиссимуса дорогу переходить. Личная печать его милости – это все-таки не канцелярская клякса. Бумаги у них в порядке были, подорожные до самой границы выправлены. А восточнее того поселения только лаборатория твоего Варзеева стоит.

– И что дальше?

– Да, собственно, ничего. Блюститель тот, что бумаги проверял, доложил наверх по всей форме, и потянулась ниточка сюда, в столицу. Кто-то в Сенат шепнул, а те и рады стараться. Пришлось сыскную группу отрядить.

– Ну-ну. Пускай ищут. Только боюсь я за них. Места там дикие, а зверь непуганый и голодный сейчас, как бы волки не задрали. А не волки, так мороз…

– Нет уж, пусть найдут. Я туда лучших послал, мне они дороги. Приказ у них: беглых найти, но ареста не чинить. Кандалы я всегда на них надеть успею. Пускай пока у Лешего отсидятся, вместе с моими, на всякий случай.

– Вот так бы сразу, ваше высокопревосходительство, – сбрасывая напряжение, ответил Лернов и сделал большой глоток чая. – А то крамола, арест…

– Не обижайся. В нашем деле, сам знаешь, доверяй, но проверяй. А вдруг ты об этом не знал, вдруг бумаги те ложные? Ну ладно, ладно, не кривись, шучу. – Вангардов примирительно улыбнулся и получил кивок в ответ. – Так что у тебя все-таки? Выкладывай!

Теперь настала очередь магиссимуса выдержать паузу. Он помешал угли в печи, сел обратно на свое место и, наконец, продолжил:

– Вот ты тут страху нагнал: регентство, гарнизоны, маги «беглые»… а если я скажу тебе, что можно без всего этого обойтись? Если императора можно спасти?

– Я отвечу, что ты либо безумен, либо получил божественную силу. Сейчас можно вести речь разве что о спасении его души, но это уже забота святых отцов. Нам же надо думать, как спасать Сантию от цесаревича. У нас на это два года. Срок небольшой, но достаточный…

– И все-таки способ есть. Древнее искусство.

– Что? – сохраняя спокойствие, спросил Вангардов, однако кружку поставил на стол и продолжил. – Так вот куда тратит деньги честных сантийцев Верховный Ковен! И куда только маг-прокурор смотрит… Завтра же ему внушение сделаю. Надеюсь, цель стоила своих средств?

– Успокойся, – ответил Лернов и усмехнулся: – Твой маг-прокурор – славный малый и внушения не заслуживает, потому что ничего такого, что ты имел в виду, нет. И без того хлопот достаточно. Хотя соблазн был, не скрою. Но знаешь, как-то не осмелился. «Размягчел душой», как сказали бы в старину. Да и крови я боюсь, сам знаешь, хотя, если верить древним, это дело привычки…

– Скажите, пожалуйста, крови он боится. А значит, уложение Святого Престола, а потом и циркуляр Блюстительного Суда «о запрете кровавых обрядов и иных членовредительных действий» это тебе уже так, побоку?

– Господин генерал-прокурор, я вас не перебивал, когда вы говорили, – Лернов начал раздражаться, и это подействовало – Вангардов умолк. – Не верите мне, спросите у своих осведомителей – ни один маг, в чьем статусе[3] стоит моя подпись, скрепленная Большой Императорской печатью, не пролил крови, ни своей, ни чужой, кроме как ради защиты собственной жизни, доброго имени и интересов государства, не нарушив при этом ни один из законов Сантии. Так вот, я прошу вашего разрешения на применение к государю запретного искусства.

– Другими словами, ты просишь моего разрешения нарушить закон, – не моргнув глазом ответил Вангардов. – Считай, ты его получил, устно, разумеется. Но я бы хотел узнать, как, черт побери, ты намерен применять это древнее знание, если ни ты, ни твои люди им не владеют?! Ведь там, насколько я помню, весьма важна практика!

Вместо ответа магиссимус только посмотрел в глаза генерал-прокурора долгим взглядом. В свете печи Лернов все больше напоминал Вангардову демона-искусителя. И тут Константина Васильевича осенило. Ответ сам пришел в голову, да такой, что генерал-прокурор от внутреннего напряжения подался вперед в кресле.

– Даже не думай, Аркадий! Нет!

– Если что-то не умеешь, попроси того, кто умеет, – парировал Лернов, лукаво улыбаясь. Определенно, демон!

– Его нет. Понял? Нет!

– И все-таки он есть, к тому же ты уже дал слово. – Магиссимус накрепко вцепился в генерал-прокурора и теперь не отпустит, пока не добьется своего. Но и генерал-прокурор не спешил сдаваться.

– Тысячу лет мы боролись с некромантией и ее адептами. Дюжина поколений магов и блюстителей билась с некромантами, чтобы извести их под корень. Само слово «некромантия» стало запретным. Не люблю говорить банальности, но вспомни, сколько мы потеряли наших братьев, сколько людей погибло от рук этих изуверов! А сколько невиновных было казнено, только из-за того, что эти гении смерти ловко заметали следы и маскировали свою волшбу под болезни, яды, другую магию! До сих пор жалею, что послушался тебя тогда и не казнил последнего из них, но первого в их искусстве! Теперь вижу – не напрасно. Ты же сам сто лет назад упрятал его в самую глубокую темницу и выбросил ключ от клетки. Не твои ли руки накладывали семь печатей, а теперь они же хотят выпустить этого монстра?!

– Накладывали. И хотят выпустить. Ты слишком предвзят в своих суждениях, Константин, – подтвердил магиссимус и, не давая возразить, продолжил: – Когда мы изъяли его библиотеку, там оказались труды некромантов за последние лет пятьсот. Немного, тысяч пять-шесть книг от силы, что неудивительно, если вспомнить, что раньше все найденные «черные» книжки отправлялись в церковные печи или подвалы. Бестолковые «жития святых» занимают куда больше места. В этих же книгах толк есть, да еще какой! Рукописи оказались по большей части дневниками темных, в которых подробнейшим образом описаны их «членовредительные действия». Описаны четко, коротко и одновременно в деталях. И вот что интересно: из многих записей следует, что «жертвы» после «изуверских» действий не только не умирали, но выживали и возвращались к обычной жизни. Особенно много подобных записей у нашего «монстра». Похоже, он первым из своих собратьев решил, что темное искусство может не только разрушать, но и создавать; главное – без помощи традиционных магических энергий. Но самое потрясающее – это несколько фундаментальных трудов о структуре человеческого тела, о болезнях, влиянии погод на здравие человека…

– Аркадий, – Константин Васильевич прервал друга, – умоляю, избавь меня от твоих ученых конструкций. У нас не научный диспут, а… м-м-м… частная беседа, хотя в Уложении о Наказаниях есть более верное определение. – Генерал-прокурор обнял пальцами кружку так, будто они у него замерзли, и сделал еще глоток, больше прежних. – Ну, хорошо, меня ты убедил. Допустим, он может нам помочь. Мы его выпустим. Но какого черта, да простится мне это богохульство, ему нам помогать?!

– О-о-о… – многозначительно протянул Аркадий Ефимович и поднял указательный палец вверх. – Вот мы и подошли к главному вопросу. Как ты знаешь, мой самый любимый из смертных грехов – тщеславие. Я предложу ему деканство.

Вместо ответа Вангардов опустил кружку на стол, но не рассчитал силы, и та жалобно звякнула о полированное дерево, расплескав вдобавок чай. Хрустальный бокал от столь бесцеремонного обращения разлетелся бы вдребезги.

– Спокойно, ваше высокопревосходительство, спокойно. – Магиссимус протянул Вангардову платок. – Понимаю, вы немного взволнованны, но стол тут совершенно ни при чем… Константин, я не хочу тебя пугать, но что-то происходит. Я не про Михаила, я вообще. Я никому не говорил, мне еще нужно многое проверить и уточнить… но если я прав, если я прав, мы просто обязаны сделать то, что я предлагаю. Пока я прошу тебя мне поверить. Доказательства если будут, то позже.

– Будь по-твоему, – с паузой ответил генерал-прокурор. – Михаила надо спасать, это действительно поможет избежать… лишних хлопот. Но предупреждаю: последствия будут непредсказуемые. Во всех смыслах.

– И все-таки я постараюсь их предсказать.

– Что ж, ладно. – Вангардов резко встал, будто принял внутри какое-то решение. – Я к себе, соберу кое-какие вещи, и назад.

– Нет. Назад не надо. Встретимся у портала. Теплую одежду и провизию не забудь, сам знаешь, до Моргеруна путь неблизкий. Выйди через задний ход.

– Господин ректор, не учите сыщика протокол писать, – полушутя парировал Вангардов, открывая дверь.

Генерал-прокурор ушел, а магиссимус подошел к стене и несколько раз шевельнул пальцами. В стене открылась тайная ниша, из которой после некоторой паузы Аркадий Ефимович вытащил толстую, с серебряными пряжками, книгу, обтянутую черным бархатом. В отблесках печного пламени грозно блеснул и уставился на магиссимуса пустыми глазницами серебряный человеческий череп, под которым виднелась часть надписи: «Аскле…»

III

Моргерун встретил гостей мрачно и настороженно. Впрочем, что можно ожидать от крепости, где содержатся самые опасные преступники, да еще в декабре, когда в здешних краях безраздельно властвует ночь, чей трон попеременно охраняют бураны и морозы.

– Уф, добрались, – констатировал Лернов, обращаясь к Вангардову, когда упряжки остановились перед подъемным мостом. – Напомни мне внести в расходы на следующий год строительство портала прямо сюда.

Путешественники выбрались из саней и теперь стояли на неистовом ветру, ожидая охрану и наблюдая, как хлопочут над своими питомцами возницы. Оставалось благодарить Бога за то, что умерил буран, давая возможность не щурить глаза и, не напрягая голос, разговаривать.

– Портала?! – искренне хохотнул Вангардов. – Аркадий, ты же знаешь, что сие невозможно, дабы не давать заключенным надежды на побег. Не спорю, весьма призрачной, но люди гонялись и не за такой… Занятно все-таки. Первые две тысячи верст мы прошли по порталам за пару часов, оставшиеся двести – ехали три дня на собаках. Воистину, магия – это наше всё.

От последнего замечания генерал-прокурора по лицу магиссимуса прошла странная тень.

– Хорошо, что Савелий умеет, когда надо, не задавать лишних вопросов, а просто сделает, что велено. Да, и спасибо за помощь твоих людей. – Генерал-прокурор лишь кивнул, принимая благодарность. – Но где же охранение?!

Будто почуяв справедливое возмущение магиссимуса, подъемный мост дрогнул и пошел вниз. Когда он опустился, из крепости быстрым шагом выдвинулся караульный отряд, который сопровождали боевые маги, чьи настороженные заклятия Аркадий Ефимович почуял еще за стеной.

– Кто такие? – рыкнул командир, не считая нужным здороваться и согласно уставу службы требовать документы. Привыкшему к столичной субординации Лернову подобное обхождение было не очень приятно, да и генерал-прокурору тоже. Гости опустили шарфы, до того спасавшие лица от ледяного ветра, но Моргерун был не тем местом, где высокое начальство знают в лицо. Переглянувшись, путешественники предъявили личные знаки, позволив офицеру рассмотреть их во всех подробностях. Через пару минут пристального созерцания тот счел свое служебное рвение удовлетворенным и сдержанно кивнул обоим приезжим.

– Ваша милость, ваше высокопревосходительство, прошу следовать за мной! – отрубил командир, развернулся и пошел назад, в крепость. Остальные солдаты остались стоять на месте и двинулись в обратный путь, только пропустив вперед гостей.

Крепость Моргерун стояла на ровной как стол поверхности Ледяных Пустошей, что сковали север Сантии. Построенная при помощи магов-начертателей, она являла собой гимн гармонии и точности. Полы в помещениях и дворы были выровнены с горизонтом так, что случайно пролитая вода никуда не утекала и не просачивалась. Там, где это требовалось, были сделаны специальные уклоны и сливы. Три кольца стен являли собой совершенно правильные концентрические круги, причем проходы в них были сделаны так, что следовало пройти три четверти предыдущего круга, чтобы попасть в следующий. Пройти одну четверть в другую сторону мешали соединявшие стены глухие перемычки с бойницами.

Окружавший внешнее кольцо ров углублялся не менее чем на тридцать саженей в вечную мерзлоту, а мост через него тянулся на двадцать пять. Дно рва щетинилось острыми ледяными глыбами, делая крепость окончательно неприступной. Башни прерывали стены в строгом порядке, чтобы каждая в случае штурма прикрывалась огнем из двух соседних. Но самое главное, и об этом знали только чародеи, определенные башни образовывали сложную магометрическую фигуру, накрывавшую весь замок, внутри которой гасились любые заклинания. Магам на службе приходилось использовать кристаллы-накопители волшебной силы, заряжая их за пределами поля.

Именно по этой причине Моргерун был в первую очередь темницей для преступников, обернувших свой колдовской дар против императора, государства или людей.

К чести командира охранения, дальше никаких проволочек не случилось. Вновь прибывших быстро проводили в покои начальника тюрьмы майора Эдвертова, оказавшегося человеком немолодым, хоть и гораздо младше магиссимуса с генерал-прокурором. Короткая, по военной моде, стрижка и усы придавали офицеру вид столичного щеголя, но главное, что бросилось в глаза магиссимусу, – это ордена «Дым и пламень» трех степеней и медали «За личное мужество» и «Верность долгу» на зеленом мундире. Когда Эдвертов встал из-за стола, приветствуя высоких гостей, Аркадий Ефимович уже не удивился багровому рубину в эфесе шпаги. Перед ними стоял герой Волерангийской войны, закончившейся полвека назад. И тут Лернов вспомнил: «Эдвертов! Это же он после войны пригрозил господам Сенату, копавшим под Михаила, обращением к армии и народу. Правда, в то время он был полковником. Да… а потом случилась та неприятная история с подношениями…»

– Рад приветствовать столь высоких особ в нашей скромной обители, – молодой, но простуженный голос Эдвертова прервал мысли магиссимуса. – Присаживайтесь. Можете не беспокоиться о ваших возницах. Им и собакам предоставят все необходимое в гостевом доме. Что-то не припомню, чтобы кто-то из заключенных подавал прошение о личной встрече с самим генерал-прокурором… или это внезапная инспекция?

– Нет, майор, это не инспекция, – чуть более сухо, чем следовало, ответил Вангардов, выдавая тем самым, что его задело столь вольное поведение Эдвертова, но последний, похоже, решил этого не заметить и продолжил: – Прошу прощения, что не зову ужинать – еда будет готова только через, – взгляд на карманные часы, – три часа, которых у нас, как я понимаю, нет. Но полчаса, я думаю, дела подождут, ибо чай с медом после холода и снега – первое средство, чтобы не заболеть. Напиток сей к обязательному употреблению положен моим приказом всему гарнизону крепости!

Последнюю фразу майор произнес шутливым тоном, доставая из ящика чайные принадлежности. Заметив скептические взгляды гостей на все его приготовления, он лишь улыбнулся, развязывая чайные мешочки и высыпая их содержимое в неказистый глиняный заварочный чайник.

К своему удивлению, Лернов ощутил тонкий аромат настоящего чайного листа, такой же, как в столичных лавках. А когда Эдвертов залил кипятком из медного чайника заварочную смесь, то в натуральности приготовленного напитка сомнений больше не возникло.

Начальник тюрьмы с видимым удовольствием наблюдал, как столичные шишки смакуют угощение, и сам при этом не оставался в стороне. Разумеется, от предложенной добавки никто не отказался, и чаепитие продолжалось, пока не кончился кипяток.

– Предвидя ваш вопрос, господа, – Эдвертов отставил пустую чашку, – удовлетворю ваше любопытство и скажу, что и чай, и мед местного происхождения. Спасибо магам, господин ректор. Присланные вами на прохождение службы адепты природной магии оказались хорошими садоводами и пасечниками. Мне очень быстро надоело их нытье по поводу «тягот и лишений службы» вообще и местной кухни в частности, и я сказал им: «Не говорите мне о своих проблемах, скажите, как их решить!» Уже через неделю передо мной лежал план перестройки двух прилегающих друг к другу больших свиных загонов под небольшой сад, чайную плантацию и пасеку на пару-тройку ульев. Я уж не знаю, как они создали все условия, но в положенное время мы собрали урожай чая и мед. Авантюра, скажете вы, и будете правы! Но я рискнул и победил, а победителей, как известно, не судят…

Майор как-то натянуто улыбнулся и вдруг замолчал, уставившись в чайник, будто вспомнив что-то давнее и важное для него, что совсем не хотелось вспоминать. Молчали и гости, – грустная ирония последних слов Эдвертова передалась и им. Тишину прервал майор:

– Итак, чем могу служить? – Перед Лерновым и Варзеевым вновь был начальник тюрьмы, по-деловому вежливый и по-военному собранный.

– Буду краток, – в тон откликнулся генерал-прокурор. – Нас интересует один заключенный… особенный заключенный. Вы понимаете?

– Понимаю, – чуть медленней, чем говорил до этого, ответил майор.

– Прекрасно, – решил вмешаться магиссимус, – мы забираем его. Подготовьте соответствующие бумаги и проводите нас к арестанту.

Эдвертов кивнул, позвонил в колокольчик, и в комнату влетел порученец – мальчишка, только начавший службу, скорее всего, ровесник помощника Лернова.

– Поднять третий отряд охранения и проводить господ генерал-прокурора и магиссимуса на нижний уровень.

– Слушаюсь! – коротко бросил порученец и умчался.

…Лишь спустя полчаса, пройдя все препятствия и хитроумные ловушки, они оказались перед дверью, закрытой семью печатями. Здесь, в полуверсте под землей, гораздо ниже всей остальной подземной тюрьмы, находился нижний уровень, созданный специально для одного заключенного.

Смертельная магия некромантов настолько отличалась от обыкновенной, что даже башни Моргеруна лишь многократно ослабляли ее, не в силах устранить совсем. Вот для чего понадобилась сила семи печатей Закона. После Преображения этими чарами могли управлять лишь блюстители и маги-пограничники. Умение последних было тем более ценно, что только они могли объединять в заклятиях силу стихий и святого слова, хаос и порядок. Лернов сам всю жизнь пытался выяснить, почему такое не под силу иным традиционным чародеям и, самое главное, почему именно святое слово столь успешно противостояло заклятиям смерти.

Было известно, что тонкие материи существовали изначально и чародеи лишь изобретали различные способы взаимодействия с ними через контуры сил. Некроманты же, судя по всему, черпали силы в самих людях, как и святые отцы… Дальнейшие размышления магиссимуса в этом направлении рождали мысли, непотребные для верующего в Господа. Аркадий Ефимович предпочитал держать их глубоко в себе…

Когда Лернов взломал шесть печатей, Вангардов взял его за плечо:

– Аркадий, а если он сбежит?

Магиссимус помолчал, будто что-то взвешивал про себя, потом отрезал:

– Не сбежит, – и взломал седьмую печать.

IV

То, что они увидели внутри, меньше всего походило на камеру заключенного. Множество полок с книгами, крепкий стул, большой, плотно сбитый стол с чистой бумагой и письменными принадлежностями, широкая кровать с тюфяком больше напоминали келью не самого аскетичного монаха. Из традиционного тюремного быта было только поганое ведро в углу и кандалы, аккуратно сложенные у двери.

На кровати в скромной, но крепкой и чистой одежде лежал старик. Лишь редкие темные пряди в седой шевелюре указывали на то, что некогда его волосы были черны. Над густой и длинной бородой, закрывавшей всю нижнюю часть лица, возвышался крупный прямой нос. Но главное, что бросилось в глаза Лернову, – крепкие руки с широкими ладонями и жилистыми пальцами, в силе и цепкости которых сомневаться не приходилось, особенно магиссимусу. Такие руки и должны быть у некроманта, чтобы быстро и точно делать разрезы, медленно и мучительно отнимать жизнь… или спасать…

Заключенный спал или делал вид. Вангардов зашел в камеру и встал к стене наискосок от кровати. Лернов, напротив, аккуратно прошел мимо стола, ни на минуту не упуская узника из вида, и снял с полки одну из книг, оказавшуюся подшитыми рукописями.

– Того, что там написано, хватит на десяток ученых степеней, юноша, – услышал он за спиной низковатый приятный голос со старосантийским акцентом и обернулся. Заключенный уже сидел и смотрел прямо на мага. Лернов с досадой отметил про себя, что таки упустил момент «пробуждения» колдуна и что в иных обстоятельствах подобное упущение вполне могло стоить ему жизни.

Бурная деятельность заключенного вызвала незамедлительный отпор. Тюремщики в мгновение ока расположились в дверном проеме камеры, и теперь в грудь узнику смотрели пять ружей. То ли число их было неубедительным, то ли взгляды самих стражей не столь суровы, но кроме ехидной ухмылки на лице заключенного, стрелки ничего не добились. Некромант подошел вплотную к охране, так что стволы почти уперлись ему в грудь.

– Господа, уберите оружие, – сменив ехидство на показную усталость и безразличие начал заключенный, – это лишнее, в самом деле. Неужели вы в старика стрелять будете? Ну? – Тюремщики медленно опустили ружья. – Вот так лучше. Да, кажется, это ваше. – Некромант взял руку ближнего солдата, от чего тот напрягся и судорожно сглотнул, и вложил в нее пять свинцовых шариков. Пуль. Глаза стражей полезли на лоб. – Ну вот, вроде бы у вас теперь есть чем заняться. Закройте дверь с той стороны, – закончил некромант в том же тоне.

– Заключенный не опасен. Оставьте нас, – спасая остатки храбрости охранников, отдал приказ Вангардов. Те не замедлили ему подчиниться.

Дверь плотно закрылась, генерал-прокурор, магиссимус и узник остались втроем.

– Ну-с, молодые люди, чем обязан? – Старик уселся на стул, скрестил руки на груди и, окинув взглядом сперва одного гостя, потом другого, заявил: – А вы мало изменились за эти годы.

– Хватит паясничать, Ираклий! – первым не выдержал Лернов, бросил книгу на стол, пересек камеру, взял кандалы и застегнул их на руках заключенного за спинкой стула. Тот не сопротивлялся.

– Спасибо, что подтвердили мои слова, – ответил старик и улыбнулся.

– Я вижу, местные порядки тебя мало чему научили, совсем расслабился, – напустился Лернов на узника, но тот никак не реагировал, и магиссимус быстро остыл.

– Нам нужна твоя помощь, – выдавил из себя Аркадий Ефимович.

Никакого ответа.

– Я что, тихо говорю? Нам нужна твоя помощь, некромант.

– А вы неучтивы, юноша. – Усталый взгляд сквозь свисающие со лба пряди. – Ну да ладно, спишем сие на головокружение от успехов. Успехи есть, наслышан.

Лернов было вскинулся, но, остановленный жестом генерал-прокурора, отошел к полкам, считая про себя до двух дюжин.

– Итак, вам нужна моя помощь, как я понимаю, в качестве некроманта. Занятно, продолжайте. – Арестант перевел взгляд на генерал-прокурора: – Возможно, ваше высокопревосходительство изложит просьбу более внятно, а то у вашего коллеги, похоже, сдают нервы.

Константин Васильевич с удовольствием бы поставил нахала на место, но его помощь была действительно нужна. Генерал-прокурор спокойно сообщил:

– Наш государь умирает. Маги и блюстители бессильны. Мы предполагаем, что помочь ему можешь ты. Не буду говорить, что значит смерть императора для страны, вряд ли тебе это важно, скажу лишь, что награда, которую приготовил тебе магиссимус, более чем достаточна.

– Не хочу.

– Почему?

– Просто не хочу.

– Но награда…

– Послушайте, юноша, если вы думаете, что меня тяготит эта комната, то вы ошибаетесь, – некромант говорил приглушенно и равнодушно. – Сколько я тут сижу? Не трудитесь считать – много. Меня кормят, поят и, самое главное, не беспокоят, дают возможность марать бумагу своими мыслями. Если я чего и хочу сейчас, так это чтобы вы последовали примеру стражи и закрыли дверь с той стороны. Мне нет дела до ваших игр. И никогда не было, как бы некоторые, – взгляд в сторону Лернова, – ни пытались доказать обратное. Император умирает? Пусть земля ему будет пухом. Новый будет не хуже и не лучше. За две тысячи лет правители мало изменились. Это говорю вам я, Ираклий Кармелас, придворный прорицатель эквинских диктаторов[4], чье наследие растащили в том числе и сантийские… вожди. Государь умер – да здравствует государь. А если у кого-то из вас по сей причине что-то не заладится, это не моя головная боль.

– Ты прав, Ираклий, – вновь вступил в разговор Лернов, – это не твоя боль. Ты вспомнил древних эквинян – это хорошо. Я, к сожалению, не могу похвастаться столь долгой памятью, но мне тоже захотелось вспомнить. – Аркадий Ефимович состроил задумчивую мину. – Когда я был молодым и безответственным магом-пограничником, мы вместе с блюстителями обезвредили одного очень самоуверенного чернокнижника. Летом, в Левкойе. Я помню, как блюстители скрутили его, как на его глазах бросали в огонь книги. Я помню, как он рычал, словно зверь, пытаясь вырваться из надежного захвата. Ему было больно, очень больно, – пронзительный взгляд прямо в глаза некроманту, – ты помнишь эту боль, Кармелас? Помнишь?! – Магиссимус вплотную придвинулся к старику и заметил тусклый блеск в его глазах. – Помнишь… вижу. Помнишь… – Лернов закипал – сказывалось напряжение последних месяцев. – Тогда ты поймешь, каково это – бессильно смотреть, как в огне лжи, предательства и интриг горит все, что ты создавал всю жизнь! По крупицам собирал в одно! И все ради того, чтобы какой-то малолетний ублюдок с голубой кровью одним росчерком пера разрушил дело всей твоей жизни!!!

Лицо магиссимуса нервно дергалось, голос сел, а глаза блестели. Только сейчас Лернов понял, что держит некроманта за грудки, и разжал ладони. Ни слова больше не говоря, изо всех сил пытаясь остановить прорвавшуюся лавину чувств, Аркадий Ефимович освободил руки заключенного от оков, взял оставленную у двери сумку и достал из нее толстый том в черном бархате.

– Узнаешь?

Кармелас бережно, как ребенка, взял в руки книгу, долго гладил ее по обложке, прежде чем открыть, а когда открыл, замер как завороженный.

– «Некрология», – только и смог сказать чернокнижник, все остальное отразилось на его до этого равнодушном лице.

– Смотри лучше, некромант, – все еще севшим голосом проговорил Лернов.

Кармелас бросил вопросительный взгляд на магиссимуса и вновь сосредоточился на книжке. Пальцы бережно перевернули первый лист с заглавием и замерли, подрагивая, над следующим. Наверное, с полминуты некромант изучал лист. Удивление, тревога и радость менялись на его лице. Затем пальцы быстро перелистали еще несколько страниц, будто ища подтверждение таинственной находке, обнаруженной вначале. Наблюдавшему со стороны Вангардову стало любопытно, но Кармелас сам раскрыл причину такого всплеска эмоций:

– Она… печатная, – медленно, не веря собственным словам, констатировал некромант.

– Пока экземпляр единственный. Авторский текст сохранен полностью. Книга напечатана «как есть». – Аркадий Ефимович рубил фразы, это помогало говорить спокойно. – В дальнейшем будет напечатано столько экземпляров, сколько автор сочтет нужным, если, конечно, автор согласится нам помочь.

– Автор согласен, – в тон ответил Кармелас, вновь нацепив маску равнодушия. – Но для чего ему понадобится больше экземпляров?

– Для вашего факультета, господин декан, – начальствующим тоном ответил Лернов. – Император не просто освободит тебя из тюрьмы, Ираклий. Я дам тебе факультет в Университете. Ты станешь деканом, читай – моим заместителем, войдешь в Верховный Ковен. Ты сам сказал, что у тебя тут трудов на несколько диссертаций, – ты их сможешь опубликовать сам или через своих учеников. Да-да, у тебя будут ученики. Конечно, сперва их будет немного – святые отцы, а вслед за ними и наши коллеги-блюстители на протяжении веков чересчур… м-м-м… ярко описывали некромантию и ее адептов, но когда тебя останавливали трудности?!

– Могу я узнать, чем болен император? – спросил некромант, закрыв книгу, но оставив ее под рукой.

– Червячная напасть.

– И все? Неужели доблестные маги оказались бессильны перед таким пустяком? – Кармелас не упустил возможности поддеть Аркадия. – Впрочем, неважно. Я согласился помочь и сделаю это, слово некроманта. Но мне нужны инструменты.

– Они у меня в резиденции, – отозвался Вангардов. – После твоего заточения я приказал сохранить твою библиотеку и инструменты, как Сенат ни настаивал на обратном.

– Не жди, что скажу спасибо.

– Не жду. Господа, нам нужно торопиться, начальник тюрьмы, наверное, уже все оформил.

– Одну минуту!

– Что еще?

– Когда приедем в столицу, я хочу привести себя в порядок, прежде всего принять горячую ванну, потом чтобы меня постригли, побрили, одели. Или вы хотите, чтобы я пользовал государя в нынешнем виде?

– Будет исполнено, – с легким сарказмом ответил Лернов.

– Тогда чего же мы ждем, господа? – Кармелас улыбнулся столь искренней улыбкой, что Вангардов на мгновение забыл, кто сидит перед ним. – В путь! Я готов.

Уже ведя пленника по коридорам Моргеруна, Константин Васильевич прошипел в ухо Лернову:

– А с вами, господин ректор, у меня будет отдельный разговор на предмет несанкционированной печати запрещенных книг…

V

С тех пор как императора погрузили в глубокий сон, прошла неделя. Баглетов не отходил от постели монарха, бессильно наблюдая, как напасть съедает столь драгоценную жизнь. Счастье, что хоть это заклятие сработало, но нельзя же его держать бесконечно! Что же теперь будет? Господь, неужели ты отвернулся от Сантии, неужели нет средств?!

Савелий Нифонтович вспоминал скорбные лица людей, перебывавших в императорской спальне в последние семь дней: министры, канцлер, представители знатнейших родов столицы и провинций, приближенные к императорской особе – голодные шакалы, ожидающие скорой смерти льва! И цесаревич туда же… щенок! Правда, этот вроде действительно переживает за отца… А может, это все тени и полумрак, царящие в комнате… Да еще Лернов с генерал-прокурором куда-то пропали. Слава богу, хоть генерал-губернатор столицы на месте, бдит…

«Чары снять в полдень седьмого дня», – отчаянно подумал Баглетов о приказе магиссимуса. Будто услышав его мысли, большие напольные часы разразились полуденным боем. Что ж, приказ есть приказ, он не обсуждается. Легкое касание пальцами бледного лба, и спальня огласилась стоном – император приходил в себя. Блеснула и погасла надежда в монарших глазах, стертая новой волной боли.

Шевельнулись тени. Это пришли священник, духовник государя, и цесаревич. Судя по красным глазам, мальчишка недавно сильно плакал. Не удивительно – отец все-таки. Вот и теперь, вновь услышав отцовские стоны и увидев обреченного родителя, цесаревич снова изготовился развести сырость. По-человечески жаль, но государь должен держать себя в руках. С юности должен.

Святой отец слабо тронул за плечо целителя:

– Сын мой, ты сделал все, что мог, чтобы облегчить страдания этого человека, но, верно, Господу нашему угодно призвать сего великого мужа к себе. Верному сыну Его положена последняя исповедь, прежде чем он предстанет перед судом Создателя.

Савелий Нифонтович посмотрел в глаза святого отца и не нашел в них ничего, кроме горькой неизбежности. Целитель отошел от больного, уступая место священнику, тут же залепетавшему положенные слова.

– Именем Государя!

– Дорогу магиссимусу!

Двери в опочивальню широко распахнулись. Вошли трое. Своего начальника и генерал-прокурора Савелий Нифонтович узнал сразу, а вот третий… Пожилого мужчину в черном фраке по последней моде и с небольшой, странного вида сумкой в руках Баглетов видел впервые. Похоже, незнакомец пользовался полным покровительством магиссимуса и генерал-прокурора, потому что действовал решительно, чтобы не сказать бесцеремонно.

Первым делом фрачник раздвинул тяжелые портьеры на окнах. За окнами оказался ясный морозный день. Солнечные лучи победоносно ринулись в атаку на сгустившийся в спальне сумрак. Одержав победу над тьмой, незнакомец уверенно отодвинул духовника от умирающего, на некоторое время захватил пальцами запястье государя и поочередно оттянул веки больного.

– Что ж, я успел вовремя, – сообщил нахал то ли императору, то ли священнику, то ли магиссимусу с прокурором.

– Кто вы, сын мой? – робким голосом осведомился святой отец, но гость не обратил на него никакого внимания, только сказал императору:

– Теперь все будет хорошо, Ваше Величество. Когда все кончится, зовите меня просто доктор Кармелас.

«Доктор», – прошелестело по дворцовым залам новое слово. Каждый, кто услышал его, пробовал на вкус и слух. А доктор не терпящим возражений тоном приказал принести горячей воды и жаровню с углями, раскрыл сумку и принялся раскладывать на прикроватном столике диковинные инструменты, из которых угадать назначение можно было лишь одного, по очертаниям напоминавшего нож. Что-то блеснуло на руке у незнакомца. Наследник престола, наблюдавший за действиями доктора, разглядел серебряную печатку в форме черепа.

– Чернокнижник! – взвизгнул он еще не окрепшим юношеским тенорком. – Остановите его! Он явился, чтобы забрать душу моего несчастного отца! Схватите его!

– Именем Господа нашего… – возвысил голос священник, а от двери двинулись двое гвардейцев.

– Отставить! – рявкнул Вангардов, разом остановив всех. – Этот человек под защитой Блюстительного Суда и Верховного Ковена империи. Все, что он делает, делается во благо Сантии, с разрешения генерал-прокурора и магиссимуса!

– Именем Господа нашего, – не унимался священник, – прошу вас ответить мне, знает ли Наместник о творящемся здесь?

– Наместник знает, – вмешался Лернов, – благословение Святого Престола получено.

– Все вон, – раздался спокойный твердый голос, которого здесь не слышали уже давно, а кое-кто надеялся не услышать больше никогда. – Кем бы вы ни были, доктор Кармелас, делайте что нужно, и будь что будет. Я даю вам свое высочайшее разрешение.

Последнюю фразу император произнес особенно громко и четко, чтобы расслышали все, после чего рухнул на подушки.

– Я видел в соседнем зале стол, – подал голос Кармелас, – застелите его чистой простыней и перенесите государя туда.

Приказ не был обращен к кому-то конкретному из слуг, но те пулей бросились его исполнять. Уже через четверть часа больной лежал на столе, а доктор заканчивал свои приготовления.

Больше Кармелас не медлил. В голове некроманта одна за другой вставали нужные страницы «Некрологии». …Мазью отнять чувствительность поверхностных тканей… определить очаг боли… перехватить эманации страданий и замкнуть их кольцом на очаг… закрепить кольцо на достаточное для вмешательства время…

– Я не чувствую живот, – немного удивленно заметил император, впервые за долгое время видя окружающий мир не сквозь пелену страданий.

– Так и должно быть, Ваше Величество. Не ждите, больно больше не будет, разве что некоторое время потом, пока будет зарастать шов.

Пальцы доктора твердо взяли диковинный нож и одним быстрым и точным движением сделали ровный разрез…

VI

Через три дня император поднялся с постели. Монарх еще с трудом передвигался и болезненно морщился, особенно от смеха. Маги-целители в один голос подтвердили, что государь стремительно идет на поправку. Так оно и было. Высочайшая благодарность доктору Кармеласу не знала границ. Загадочный врачеватель отказался от всего, резко бросив, что «исполнял свой долг», чем снискал еще большее уважение августейшей особы.

Лернов исчез сразу после того памятного дня. Вернулся магиссимус через месяц мрачнее тучи и занялся обещанным. Под косыми взглядами коллег-магов Ираклий Кармелас надел мантию члена Верховного Ковена, принес присягу и, самое главное, принял новый факультет.

После торжественной церемонии Лернов пригласил свежеиспеченного декана к себе в резиденцию. Кармелас не стал возражать, хотя традиция требовала отметить знаменательное событие в стенах Университета. Некромант вошел в покой, где уже сидел Вангардов. Магиссимус отослал помощника и занялся манипуляциями с дверью и окном, после чего деловито сообщил:

– Время магии уходит, господа.

– Не совсем удачная шутка, – отозвался Константин Васильевич. – В каком смысле?

– Во всех. Я был на Гранитном Поясе у Варзеева, знакомился с результатами его исследований Центров Силы, всех семи. Они иссякают. Уже сейчас мировой рисунок магических потоков меняется. Пока едва заметно, не затрагивая основ. Заклинания творятся лишь чуть дольше, а их отклонения ничтожны… пока. Дальше будет хуже. Контуры сил будут терять стабильность, пока не исчезнут вовсе. Если расчеты Варзеева верны, это произойдет лет через сто пятьдесят, но последние полвека магией станет пользоваться почти невозможно, ибо невозможно будет контролировать последствия. Представьте себе настольный огненный шарик, от которого сгорает полгорода, или облако кислоты, что вместо неприятеля польет свою армию. Но это не главное. – Магиссимус смотрел в огонь, а собеседники на него. – Жизнь. Изменится сама жизнь. Магия – это наше всё, как ты, Константин, справедливо заметил там, в Моргеруне. Помнишь, что ты чувствовал в его стенах?

– Да, неприятно было… Будто одновременно заткнули уши, нос и завязали глаза.

– Теперь представь, что весь мир станет вот таким вот Моргеруном. И самое главное, что мы здесь ничего не можем поделать. Ни-че-го. Рухнут порталы, мы разучимся общаться на расстоянии, дома будут освещаться лишь факелами да свечками, путешествия между городами станут занимать недели, а то и месяцы. Но, – Аркадий Ефимович многозначительно воздел палец в потолок, – это все блекнет перед главной потерей. Дар долгой жизни уйдет. Те, кто успеет его получить, свои века еще проживут, но потом… люди в тридцать будут выглядеть так, как мы в девяносто, а в шестьдесят – так, как мы выглядим с тобой сейчас… Поднимут голову древние болезни, побежденные магией; эпидемии станут выкашивать города и целые страны, как десятки столетий назад. Придется их побеждать заново, как и мелкие хвори, что нынче лечатся «наложением рук». Болезнь императора – первый наглядный пример того, что нас ждет. У меня на руках письменные донесения еще о ряде случаев отказа чар, слава богу, в менее тяжелых ситуациях.

– Да-а… – протянул Вангардов. – Факелы… поездки… справимся, черт побери! Выдюжим. Но жизнь… здоровье… – Голос генерал-прокурора дрогнул. – В прошлом бороться за них нам помогала магия, что или кто поможет теперь?

– Они! – Лернов резко развернулся и решительно ткнул пальцем в Кармеласа. – Он, его ученики, ученики его учеников. Он – последний из асклепиатов – некромантов древности. Они черпали силу из природы самого человека и знали ее, как никто. Но, постигнув ее, постигнув природу жизни, они пошли дальше, постигать природу смерти. Асклепиаты не просто управляли мертвыми, они научились управлять смертью. Это были лучшие убийцы рода человеческого. Некоторым даже удалось отменить для себя смерть от старости. Тогда они стали проклятием мира людей, теперь становятся его спасением.

Лернов горько усмехнулся и замолчал. Повисла тишина, нарушаемая лишь гудением пламени в печи.

– Вот такая вот прикладная некромантия у нас выходит, – негромко подытожил Кармелас. И не выдержал, добавил своим всегдашним тоном: – Клянусь мертвяков не поднимать, костяных демонов не вызывать и столичные погосты не трогать… ну разве что самую малость…

– Ираклий!!! – хором воскликнули магиссимус с генерал-прокурором…

Эпилог

Молодой человек двадцати четырех лет от роду в черной мантии с серебристым кантом выпускника Факультета прикладной некромантии поднялся на кафедру. Юноша осторожно положил влажную ладонь на книгу. Мелко подрагивающие пальцы коснулись серебряного черепа на черной бархатной обложке. Сейчас он принесет клятву, и ее услышат не только его товарищи-однокурсники и декан Каралисов, но весь Ученый Совет, господин ректор и – о боже – сам государь-император, решивший лично присутствовать на первом выпуске нового факультета!

Юноша глубоко вздохнул и начал. Под сводами зала торжеств Университета Тонких Материй звонко разносились слова клятвы, которую доселе еще не слышали:

– Получая высокое звание доктора и вступая на путь асклепиата, именем великого Асклепия и с благословения Господа нашего клянусь: все силы и разумение свое направлять на благо людей и борьбу с хворями большими и малыми. Клянусь почитать учителей своих наравне с родителями. Клянусь направлять рацион больных к их выгоде, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Клянусь, что не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла. Что бы при лечении, а также и без лечения, я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, – я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Если же я нарушу данную мной клятву, то не будет мне счастья в жизни и в искусстве моем, да будет имя мое проклято всеми людьми на вечные времена. Клянусь!

Ираклий Гераклионович Каралисов, декан факультета, автор множества научных трудов и кавалер ордена Равноапостольного Иннокентия, негромко шмыгнул носом. Впрочем, этого никто не заметил. Кроме господина ректора.

Там, где мы нужны

Собрался воевать, так будь готов умереть,

Оружие без страха бери.

Сегодня стороною обойдет тебя смерть

В который раз за тысячи лет.

Не стоит оправдания высокая цель —

Важнее, что у цели внутри.

И если ты противника берешь на прицел —

Не думай, что останешься цел.

Добро твое кому-то отзывается злом —

Пора пришла платить по долгам.

А истина-обманщица всегда за углом —

Бессмысленно «переть напролом».

Пусть кто-то гонит толпами своих на убой —

Свои же и прибьют дурака.

Но можно дать последний и решительный бой,

Тогда, когда рискуешь собой.

Собрался воевать, так будь готов умереть —

Мы смертными приходим на свет.

Судьба дает победу обреченным на смерть

В который раз за тысячи лет.

Но если чья-то боль на этой чаше весов

Окажется сильнее твоей,

Судьба, приняв решенье большинством голосов,

Отдаст победу именно ей.

Алькор (Светлана Никифорова)

Ник Перумов

Сентябрьское пламя

Сентябрь вступил в Анассеополь, словно победоносная армия. Вот только что стояла августовская теплынь и рынки ломились от брусники, грибов да свежих яблок, и вдруг р-раз – и маршируют над столицей Русской Державы колонны серых облаков, проглядывающее меж ними солнце не греет, с неистово синей Ладоги задувает холодный сырой ветер.

Злой ветер.

Дворцовая площадь, что меж Бережным дворцом василевсов и стройкой – поднимающимся, окружённым лесами новым зданием военного министерства и Генерального штаба вместе с его Академией, – вымощена тёмно-алым, словно кровь, ладожским гранитом. В самой середине застыл величественный Кронидов Столп с коленопреклонённым бронзовым воином на вершине, памятник отражению нашествия Двунадесяти языков.

Обычно Дворцовая полна народу и жизни. Скачут курьеры, прогуливается чистая публика, тут же продавцы горячих калачей и пирогов, сбитня, леденцов и прочего. Сегодня же…

Три года миновало после Зульбургского побоища. Закончилась Третья Буонапартова война, великий император упокоился, не желая, как уверяла лондонская «Дэйс», оказаться в руках победителей. И вот не далее как три дня назад одного из них уже не стало.

Великий василевс Кронид Антонович, победитель Двенадцатого года, дважды входивший с русскими войсками в Париж. Он казался вечным. Отличался железным здоровьем, никогда не болел, даже придворных медиков не держал, лишь беззаботно отмахивался от всех настояний: мол, сколько на роду Господом тебе написано, столько и проживёшь, с дохтурами аль без оных. Вожжи огромной Державы василевс Кронид держал крепко, баловать не давал никому – ни крестьянам, ни казакам, ни фабричным, ни помещикам, ни даже высшим сановникам. «Россия спешки не любит, – говаривал василевс, – нам эуропейские скачки ни к чему. Человеку добропорядочному и верноподданному торопиться некуда». Никуда не спешил и сам василевс, жил несуетливо, бесстрашно, ходил всюду один, без охраны, раскланиваясь со знакомцами да лёгким кивком приветствуя офицеров с нижними чинами на Ладожской першпективе иль на бесконечных анассеопольских набережных.

Долго правил Кронид Антонович, две войны прошёл, пуль вражеских избегнув, и казалось, что так будет всегда.

…Но настал год тысяча восемьсот двадцать седьмой, и Держава дрогнула.

Никогда и ничем не болевший, василевс на смотре почувствовал себя дурно, был отвезён в Бережной дворец и в два дня, так и не встав с одра, сгорел, несмотря на все усилия учёных медиков.

Анассеополь замер, словно оледенел.

И тогда случилось страшное. То, что уже долгие десятилетия почиталось совершенно невозможным.

* * *

Дворцовую площадь заполнили солдаты. Прославленный Ивановский полк, лейб-гвардии Анассеопольский, гвардейские гренадеры.

И мало их, и много. Мало – по мысли тех, кто командует сейчас сжавшимися в кулак каре. Много, очень много – для глядящих на мятежные ряды из окон Бережного дворца или военного министерства, что совсем рядом, на ладожской набережной. Они вышли на площадь всегдашним, привычным, шагом, словно на очередной парад, вышли – и простор Дворцовой, её красноватые плиты вдруг исчезли, поглощённые сотнями и сотнями фигур в шинелях и с ружьями. Гвардия явилась в самое сердце Анассеополя, однако сегодня она выполняла волю отнюдь не василевса.

…Шеренги солдат молчали, и это было страшнее всего. За тяжёлым и упрямым молчанием любой ощутил бы сейчас всё ту же готовность идти в штыки, на вражьи орудия, на картечь в упор.

Гвардия верит своим офицерам. Они первыми идут на редуты и каре неприятеля и первыми умирают, если приходится. Сегодня они позвали гвардию на площадь, и та пошла.

Три строгих прямоугольника на красном ладожском граните под пронизанными чистым холодным светом высокими облаками. Выдержать подобное сияние под силу разве что орлу, человека же тянет прикрыть глаза рукой, отступить, опустив взгляд. Человека часто тянет отступить – гвардия стояла, хмуро, молча, непоколебимо. Стояли усатые ветераны Второй и Третьей Буонапартовых войн, стояли дравшиеся под Угренью и на Калужинском поле, те, кто покончил с невиданной в описываемой истории армией, с двунадесятью языками, с армией всей объединённой Европы.

Стояли те, кто удержал залитые кровью брустверы и рвы Зульбурга, когда Буонапарте едва не повернул ход Третьей войны своего имени в свою же пользу.

Краса и гордость армии покинула казармы – потому что знала своих офицеров. Потому что приказы старшего начальника не обсуждаются, они выполняются. И ещё потому, что они слишком долго верили его василеосскому величеству, государю Крониду Антоновичу. Верили, что после отгремевших войн, когда покончат наконец с Буонапарте-ворогом, наступит легота, хоть какая.

Не наступила.

Но зато так просто было убедить себя, что правду говорят господа офицеры, с кем сидели у бивачных костров, с кем вместе, плечом к плечу, шли на французские штыки.

Гвардия верит своим командирам. Потому что иначе это не гвардия и это не командиры.

И вот теперь стоит. Молча и неколебимо, готовая прикрыться стальной щетиною, – попробуй тронь! Об эти каре разбивались атаки османов и персов, французов и союзных им малых держав; только пушками и возьмёшь.

Но на сие ещё решиться надо…

По другую сторону площади, где красноватой, в тон прибрежному камню, громадой высится Бережной дворец, чувствовалось движение. Возле литой боковой ограды толпились зеваки, а за строгими чугунными меандрами переминались с ноги на ногу растерянные придворные. Мимо них скакали конные, неслись туда-сюда заполошные куриеры, появилось даже несколько артиллерийских запряжек, но всё это клубящееся многолюдство в мундирах и сюртуках казалось муравьями, бестолково мятущимися возле разворошённой кучи. Не ощущалось воли, стержня, что соединяет множество одиночек в единое целое, не было того, кто решится, кто скажет, что делать. И сделает.

На ступенях парадного крыльца, где мундиры теснились особенно густо, застыл высокий узкоплечий человек лет тридцати пяти, в парадном мундире гвардейских гусар, – новый василевс Севастиан Кронидович. На бескровном породистом лице выделялись тёмные глаза, в них не было страха – только горе.

Рядом ждали двое – столь же высоких и темноглазых, но заметно моложе. Один – широкий в груди, с эполетами егерского лейб-гвардии полка; в отличие от свитских, он носил единственный орден, Георгиевский крест. Второй, в партикулярном платье и с острым взглядом, казался скорее насторожённым, чем подавленным.

– Севастиан… – негромко окликнул георгиевский кавалер. – Государь и брат мой…

– Что, Арсений? – Голос первого ломался от сдерживаемой из последних сил боли. – Что?

– Надо действовать… Пока бунтовщики бездействуют… Верные войска наши…

– Где они? – желчно перебил тот, кого второй день именовали государем. – За всеми послано! И все тянут! Отнекиваются! Тут арсенал вскрыть не могут, там заряды к пушкам не того калибра! Мыши картузы с порохом проели, поверишь ли, брат?!

– Мерзавцев после судить станем, – сдвинул брови великий князь Арсений, – а пока соберём все надёжные части. За конно-егерским полком я уже послал, они не подведут.

– Шигорин-то? – поднял бровь Севастиан. – Этот нос по ветру держит, кабы верил твёрдо, первым здесь оказался бы. А раз нету его…

– Будут! – резко перебил брата-василевса Арсений Кронидович. – Есть там кому и без Шигорина привести.

– Ну, пускай. Конные егеря, а ещё кто? – мрачно бросил василевс. – Где кавалергарды, карабинеры где?

– Лейб-гвардии егерский полк весь в наличии, ваше величество, – вытянулся Арсений Кронидович. По лицу его властительного брата скользнула слабая улыбка:

– Потому что его привёл ты. То я век помнить буду, коль день сегодняшний переживём…

Василевс осёкся. Раздвигая растерянную толпу поджарым серым конём, к крыльцу подъехал статный, чуть горбоносый человек с совершенно белой головой, но чёрными, без малейших признаков седины, бровями и в мундире генерал-фельдмаршала со всеми орденами и регалиями. Орденов оказалось так много, что под ними почти исчезало золотое парадное шитьё. Скромная, старого образца шпага, лихо сдвинутая генеральская шляпа с кокардой и плюмажем, какую надевают только в самые торжественные случаи и никогда в бой; длинные курчавые бакенбарды. Светлейший князь Пётр Иванович Арцаков; генерал-фельдмаршал, про которого остряки говорили, что самым удивительным в его невероятной жизни было то, что он дожил до шестидесяти лет.

– Ваше василеосское величество, – седой воин спокойно отдал честь, – полки гарнизона Анассеопольского присягают вашему величеству, являя…

– Присягать присягают, а на площадь не спешат, – язвительно бросил Севастиан Кронидович. – Сколько привели батальонов, князь?

– Весь Фузилёрный лейб-гвардии полк, ваше величество, – по-прежнему спокойно доложил полководец. – Конногвардейский полк маршем двигается, а вон и молодой граф Тауберт с конно-егерями!

Из узкого горла улицы в строгом порядке выезжали четвёрки всадников. Тёмно-зелёные мундиры, короткие карабины – Китежградский конно-егерский полк вливался на площадь.

– Тауберт, – криво усмехнулся василевс. – Где ж командир полка, князь Шигорин?

– Сколь мне известно, ваше величество, – болен он со вчерашнего дня, – осторожно проговорил Арцаков.

– Болен он… – ядовито передразнил князя молодой василевс. – Знаем мы эти болезни… Многих командиров, смотрю, они нынче поразили.

– Поразили иль не поразили, государь и брат мой, нам надлежит действовать решительно. – Арсений Кронидович, как мог, старался побороть апатию и сплин василевса. – У нас уже три полка, четыре орудия…

Вместо ответа Севастиан бросил взгляд на площадь. Мятежные каре по-прежнему безмолвствовали. Стояли, как умеет стоять русский солдат, – угрюмо и непоколебимо.

– Полки явились, ваше величество, однако многие ненадёжны, особенно офицеры, – прошелестел невысокий человечек в серой шинели без эполет и в низко надвинутой фуражке. – Володимерский полк, Угреньский – все медлят. Да и среди выступивших у бунтовщиков немало симпатизантов, как у тех же китежградцев. Куда ещё штыки повернут… Дерзну вновь предложить вашему василеосскому величеству отъезд в Хотчину для сбора всех поистине верных войск.

– Чернь собирается, ваше величество, – растерянно прогудел ещё один сановник, обладатель нижайшего баса и протодиаконского пуза. – За нашими спинами, ваше величество… Как ещё дело-то обернётся… Могут и того, к мятежу пристать… И тогда… в кольце мы, деваться некуда…

– Мой народ… моя гвардия… – Севастиан Кронидович закрыл лицо руками. – Полноте, Стефан Агамемнонович, да и стоит ли за корону браться при таковой-то ненависти всеобщей? Батюшку… Кронида Антоновича, отца нашего, все любили, он Буонапарте сокрушил, а мы…

– Государь, – вклинился в молчание, как в стык меж неприятельскими полками, князь Арцаков, – коль будет на то воля ваша, поговорю я с мятежниками. Это ведь гвардия, я с ней три войны прошёл, половину нижних чинов в лицо знаю. И они меня знают. Солдат ведь каков? Их благородие велят – значит, надо идти. Приказ есть приказ. Да и благородия сами… Нахватались дури всякой по Европам, а душа за Отечество болит. Одумаются они, не может быть такого, чтоб не одумались!

Великий князь Арсений яростно закивал. Севастиан Кронидович лишь безвольно повёл кистью.

– Пробовали уже, князь. Митрополит пробовал, прогнали. Пастыря, старика, только что не в тычки… Князь Пётр Иванович, вы доблестно служили родителю моему, Россия пред вами в долгу неоплатном, никакими орденами да пожалованиями не отдать. Дурная награда – вас отправлять на почти верную смерть…

– Ваше величество слишком… осторожны. – Князь неожиданно светло и молодо усмехнулся. – Свои стоят, русские. Стоят, не атакуют, ружья у всех «к ноге» взяты. Какая ж тут «верная смерть»? Ещё никто не стрелял, а Бог даст, и не будет!

– Ваше величество, брат мой, – негромко начал Арсений Кронидович, – князя Петра Ивановича бунтовщики под пулями видели. В огонь за ним шли, кому ж, как не ему, уговорить с толку сбитых?

– А надо ли? – Лицо василевса белизной и неподвижностью напоминало трагическую маску с фасада Екатерининского театра. – Видит Бог, господа, я не желал этой власти. Я на коленях умолял моего великого родителя переложить сей груз на более подходящие для того плечи. Я же со счастием и радостию исполнял бы свой долг на более подходящем моим способностям месте…

Голос государя становился всё тише, пока не умолк совсем. Наступила тишина; никто не дерзал заговорить.

– Ваше высочество, Арсений Кронидович, – тихо спросил Арцаков, – что те сказали гвардии? Знаете ли?

Великий князь поморщился, будто от зубной боли, и так же вполголоса ответил:

– Кричат о каком-то завещании батюшки покойного. Якобы в нём воля и земля даровые всем обещаны были… Конституция, опять же…

Арцаков сощурился, лицо его отяжелело:

– Решились-таки. Земля и воля – это вчерашнему пахарю понятно. И дороги у них назад теперь нет. Гвардию один только раз обмануть можно.

Как из-под земли появился, щёгольски осадив коня, красивый, с поистине львиной гривой иссиня-чёрных волос полковник в гусарском ментике. Молодой князь Леонтий Аппианович Шаховской.

– Ваше величество, – он лихо вскинул ладонь к киверу, – всё готово! Дорога свободна, конвой лейб-гвардии гусарского полка и Капказского горского эскадрона готов сопроводить василеосское семейство в Хотчину.

Севастиан Кронидович вяло махнул рукой.

– Зачем всё это? – всё так же монотонно и еле слышно спросил он. – Неужели я пролью кровь своих же солдат? Им нужны земля и воля? Им нужна конституция? Что ж, пусть будет по их…

– Нет! – выкрикнул Арсений Кронидович, сжав кулаки и надвинувшись на Севастиана. – Нет… – Он опомнился почти тотчас, отшагнув обратно. – Уступить сейчас – погубить всё. Погубить державу! Почуяв силу свою и нашу слабость, смутьяны не остановятся, пока…

– Пока что? – безжизненно осведомился василевс.

– Пока не уничтожат всё, предками собранное! Землю в передел кинут, мужики друг друга перережут, наделы деля, усадьбы пожгут – сам ведь знаешь, брат, каково при мятежах случалось! Но те мятежи мелкие были, от столиц вдали, а вообрази, коль вся Россия поднимется! Тут-то соседи нам всё и припомнят. От лехов до свеев с османами, австрияками да персами!

– То есть ты знаешь, что делать, готов кровь лить, гвардию отцову на картечь брать? – На лице Севастиана Кронидовича проступило нечто вроде дурного облегчения. – Что ж, изволь, брат мой и наследник! Давай, командуй, рази! Я отрекусь от престола в твою пользу, и ты…

– Брат! – Арсений Кронидович побелел. – Ты старший брат, тебя Господь назначил нами править, в тебе родитель наш великий видел следующего василевса – а ты всё бросить хочешь?! Да ведь скажут-то, что я, я это всё затеял, дабы престол узурпировать!

– А ты, значит, не хочешь? – Взгляд Севастиана прожигал. – Бежишь, значит? Мол, я тут ни при чём, я простой пехотный полковник, егерского полка командир?! С солдатами своими хожу, а более мне ни до чего дела нет?!

– Государь, – великий князь говорил теперь очень тихо, глядя прямо в глаза старшему брату, – я ничего не боюсь. Прикажи – пойду с егерями на штыки, на бунтовщиков, как на Капказе ходил да за Дунаем. Не искал я никогда короны за твоею спиной, ты наследник, а коль начнём сейчас власть туда-сюда пихать, словно картофелину горячую, так и не удержим! Рухнет престол, Держава рухнет! Это ведь тоже слабость, брат, слабость наихудчайшая! Полки только-только тебе присягнули, ты помазанник Божий – и тут я заместо тебя? Да тут и верные все заколеблются, скажут – чего ж за них стоять-то, коль они промеж себя разобраться не могут? Нет, брат, нельзя мятежникам уступать, ни в чём нельзя! Даже в таком. Мол, восстали вы против государя Севастиана Первого, ну так вот вам взамен его Арсений Второй! Этот день ты обязан прожить василевсом. Ты, и только ты! И потом тоже… святость законов престолонаследия…

– Довольно! – Лицо Севастиана перекосилось. – Довольно, Арсений. Тебя я слушал, не перебивал. Вижу, все только и горазды за спиной моей прятаться, а что там дальше, и знать не желаете! Не хочешь, значит, брату плечо подставить, рядом встать… что ж. Воля твоя. Где там Шаховской со своим конвоем? Зовите сюда.

– Государь и брат мой, – молчавший доселе молодой человек в сюртуке подался вперёд, – я младший средь вас и потому внимаю почтительно, как великий отец наш учил. Но тоже скажу – не стоит, государь Севастиан Кронидович, никуда уезжать. Гораздо лучше договориться с мятежниками. Признаюсь честно, мне непонятны гнев и упорство брата Арсения, его поистине слепая ненависть к реформам. В конституции как таковой нет ничего зазорного. Её имеют многие просвещённые державы. Принятие её будет благосклонно воспринято союзниками нашими по Брюссельскому концерту. Не само имя конституции важно, а в ней написанное. Мы можем обещать…

– Егорий! – рыкнул Арсений, но младший из братьев Кронидовичей смотрел лишь на василевса:

– Брат мой, ежели бремя власти для тебя столь ненавистно и ежели брат мой Арсений не желает освободить тебя, как по закону положено, я, пусть и млад летами, мог бы…

Кто знает, чем кончился бы тот разговор, однако князь Пётр, не дослушав, сбежал с крыльца и взлетел в седло. Привычный ко всему дончак, повинуясь знакомой руке, прянул с места выпущенным из пращи камнем и понёс всадника к мятежным полкам. Арцаков знал, когда – и какого – государя надлежит выслушивать до конца, а когда и нет.

Арсений Кронидович молча сжал кулаки.

* * *

Граф Тауберт, Николай Леопольдович, былой кавалергард, прошедший всю Третью Буонапартову войну от звонка до звонка, достигший к двадцати семи годам производства в подполковничий чин и должности заместителя командира полка Китежградских конно-егерей, ничего не понимал. Нет, конечно, «что-то витало» в анассеопольском горьком от осени воздухе, но когда за присягой новому василевсу последовал приказ немедля выступить на Дворцовую, подполковник растерянно потёр переносицу. Чего ради?

Заместитель командира, он же начальник штаба, он же тот, кто «всегда при делах и в ответе за всё», особенно если командует китежградцами достославный князь Шигорин, обязан пребывать в казармах ежечасно, нимало не препятствуя его сиятельству вести достойную его происхождения жизнь, то есть посещать все без исключения балы и слыть завсегдатаем модных салонов.

Уже вчера в два часа пополудни князь Медар Гекторович Шигорин, вид имея крайне бледный и утомлённый, покидал казармы конно-егерей даже не верхами, как положено любому кавалеристу, а в коляске, специально им вызванной.

– Неможется мне, Тауберт, – томно-слабым голосом поведал командир полка своему начальнику штаба. – В груди ломит, в висках давит, жар… Домой поеду, отлёживаться. Тебе доверяю всецело. Однако же, – князь понизил голос, склонился к уху подполковника, – однако же, коли чего этакое случится, ты того, не усердствуй до непомерности. Помни, самое главное – чтобы солдатики наши в порядке пребывали, лошадки тож… А ещё лучше, ехал бы ты, Тауберт, тоже домой. Отпускаю тебя своей командирской властью. Ничего с полком не случится, эскадронные справятся, если что.

Николай Леопольдович кивнул, однако про себя лишь пожал плечами. Бросить полк и отправиться домой к молодой жене он, при всей соблазнительности сей перспективы, не мог никак. Вот просто не мог, и всё. Не потому, что «немец» – самого себя Тауберт совершенно искренне считал русским, просто «остзейских кровей», – а потому, что полк бросать нельзя. Этому он научился в Буонапартовой кампании, Зульбургская бойня то подтвердила. Будь всегда с полком, и твои солдаты сотворят чудеса. Брось его «на эскадронных» – и в решительный момент твой клич «За мной!» услышит лишь пустота, а ещё скорее – утонет он в топоте копыт тех, кто решит, что на этой войне или в этой битве ему делать больше нечего.

…Сегодня пришёл приказ. Странный и необычный – на главную анассеопольскую площадь конно-егеря вызывались лишь при парадах. Сегодня же, после присяги новому государю, солдатам полагалась увольнительная, лишняя чарка, а вечером – праздничный обед.

Офицеров тоже почти не осталось. Друзья и приятели князя Медара Гекторовича все как-то тихой сапой куда-то подевались, так что на иных эскадронах остались безусые прапорщики или, напротив, усатые унтера, ветераны двух последних Буонапартовых войн.

Сердце тревожно сжалось, но совсем не по-зульбургски. Нечто страшнее кровавой битвы вызревало в самом сердце Анассеополя, нечто настолько скверное и жуткое, что Тауберту удавалось отгонять мысли об этом до самого последнего момента, и лишь при виде застывшей стрелковой цепи, окружившей неподвижные каре, словно кнутом хлестнуло: мятеж!

Анассеополь не ведал настоящих смут, Буонапартовы «прелестные письма» никого не подвигли, а уж сейчас-то?! И вдруг в строю стоит гвардия, лучшие из лучших, что не повернутся и не побегут.

Никола Тауберт был ещё молод. Хотя и не без орденов, и в сражениях побывать довелось. И, наверное, именно последнее заставило острым, почти звериным чутьём бывалого солдата почуять – стержня нет. Никто не знает, что делать там, где толпятся и суетятся сюртуки с мундирами, где застыл собственный его василеосского величества конвой.

Да и «верных войск» как-то мало! Только лейб-гвардии фузилёров с егерями и видать, да ещё конную батарею в четыре орудия, успевшую развернуться прямо перед смутьянами.

Тауберт отдавал приказы, его полк выстраивался – егеря старались не глядеть в сторону мятежных каре. Слишком много знакомцев, с кем делил походную кашу, – всего три года, как Третья Буонапартова отгремела. Рядом стояли под Зульбургом, где вышло самое горячее дело за всю кампанию, земля горела и редуты рушились. А теперь что же, в своих стрелять?!

Одинокий всадник на сером коне отделился от суетливого безмолвного месива и, сменив возле Кронидова столпа широкий галоп на безупречный парадный аллюр, нарочито неторопливо направился дальше, прямо на лес гвардейских штыков.

Генерал-фельдмаршал Арцаков. Князь Пётр Иванович! Der lieblingsvater… Тогда, под Зульбургом, молодой Никола Тауберт, сжав саблю, шёл рядом с фельдмаршалом в ту последнюю атаку, когда – любой ценой! – надо было сломать натиск буонапартовой Старой Гвардии. Поле тонуло в дыму, артиллерия била почти наугад, а поневоле смешавшиеся русские батальоны шли за князем Петром, как привыкли, и сам князь, прихрамывая – память ещё Второй войны, с Калужинской битвы, – шагал впереди, обнажив дарёную самим Александром Васильевичем шпагу.

Гвардию они тогда остановили. Не опрокинули, не погнали назад – Гвардия умирает, но не бежит! – однако остановили. И это означало поворот в сражении.

Яростное осеннее солнце заливало ладожские граниты безжалостным светом. Ослеплённый Анассеополь замер в томительном ожидании; так с ужасом и нетерпением ждут грозы, а ведь думалось, грозы этого года уже отгремели.

За спинами таубертовых егерей густо чернела растущая толпа, и вечные мальчишки карабкались и карабкались по фасадам, карнизам и водосточным трубам, не говоря уж о фонарных столбах.

Если дойдёт дело до картечи, посечёт же их всех, невольно поёжился Тауберт. Он взглянул на артиллеристов – зарядные ящики открыты, однако офицеров почему-то не видно, один молодой поручик. Фейерверкеры смотрят угрюмо и явно не горят рвением. Плохо, очень плохо, потому что развернуть лёгкие пушки дулами в противоположную сторону отнюдь не займёт много времени.

Дончак князя Арцакова тем временем достиг охранной цепи мятежников, и та… расступилась! Полководец выхватил и вскинул шпагу. Он ещё никогда не бросал своих солдат, он не мог оставить их и сейчас, пусть и увлечённых смутьянами.

Холодный ветер, пролетевший над площадью, донёс до Николы Тауберта слова, заставившие горло болезненно сжаться:

– Гвардейцы! Солдаты русские!.. Братцы мои, что же это вы творите?!

Каре что-то ответило, нестройно и недружно. Тауберт видел, как словно бы из ниоткуда возникли и замельтешили какие-то фигуры, и в армейских шинелях, и в партикулярном платье, побежали к генерал-фельдмаршалу, размахивая руками.

Ох, что же он творит, князь Пётр Иванович?!

* * *

Всё, всё пошло из рук вон плохо, едва василевс – тот, настоящий, – не вышел к утреннему разводу и сперва по дворцу, а потом по столице поползли слухи: железный Кронид при смерти. Нужно было решаться, а решившись – действовать. И не когда-нибудь, не будущим летом, а сейчас и самим. Определённый в диктаторы усмиритель Капказа на Капказе и пребывал, князь Орлов – в лешском Червенце, а полковник Торнов – на юге; Лабе и тот отъехал в дальнее имение. В Анассеополе словно нарочно не оказалось никого, кто командовал хотя бы бригадой. Избранный за неимением других диктатором Древецкой сперва согласился, а через два часа прислал письмо, в котором снимал с себя полномочия и советовал – советовал! – отказаться от восстания. Сейчас князь с княгиней, надо думать, подъезжают к Млавенбургу, и чёрт с ними! Хуже другое: оставшиеся, хоть и не забыли долг свой перед Отечеством, хоть и явились в урочный час на площадь, до сих пор не решились сделать второй шаг, а драгоценное время безвозвратно уходило.

Нужно было незамедлительно что-то предпринимать: атаковать, как требовали одни, настаивать на переговорах, как предлагали другие, благо сыновья Кронида тоже были растеряны, а великий князь Георгий к тому же не чурался вольнодумства, но восставшие стояли столбом, с каждой минутой теряя надежды на успех.

Ненависть к деспотам обернулась иной стороной. Никого, облечённого властью приказывать, никого, говорящего от имени всех. «Смерть тирании», – писали они в тайных прожектах, наихудшим тираном представал Буонапарте, присвоивший себе право говорить от имени восставшей свободной Франции, – и потому здесь, среди равных, не находилось никого, кто зычно рявкнул бы сейчас: «Слушайте все!..»

Солдаты пока выполняли команды. Кто-то – потому, что не мыслил неповиновения офицерам, кто-то верил, что покойный государь оставил завещание, где обещал народу вольность с леготой, но дети сию драгоценную бумагу спрятали. Штабс-капитан Аничков лжи не одобрял. То, что все они сейчас делали, было их выбором и их долгом. Жить в стране, где ветерана, героя, дважды заслонявшего Отечество от Буонапарте, хлещут по рылу? Танцевать на балах, проигрывать в карты за вечер столько, сколько рота нижних чинов не получает за двадцать пять лет верной службы? Даже с пятью рублями наградных за Калужинское сражение… Да кем надо быть, чтоб мириться с этим?!

Штабс-капитан глубоко вздохнул и задержал дыхание, заставляя себя отринуть все мысли, кроме одной. Сегодня нужно победить, иначе те, кого они привели к Бережному дворцу, вместо свободы получат шпицрутены, а то и Сибирь.

– Аничков!

Штабс-капитан обернулся. К нему спешил майор Мандерштерн, увлёкший за собой полк лейб-гвардии гренадер.

– Никита Петрович! Подошли конные егеря. Гарнизон присягает… Нужно на что-то решаться, и прямо сейчас, пока тиран ещё нас страшится.

– Согласен, – с облегчением выдохнул Аничков. – Предлагаю…

Раздался резкий перестук копыт по гладким гранитным плитам.

– Опоздали мы предлагать, – с горечью бросил Мандерштерн. – Видите? Это вам не Севастиан!

Стрелки охранной цепи неуверенно расступились перед сверкающим орденами всадником. Тот, не поведя и бровью, пустил коня дальше, прямо на штыки ближайшего каре; рука со шпагой взмыла, словно призывая к атаке:

– Гвардейцы! Солдаты русские!.. Братцы мои, что же это вы творите?!

У Аничкова потемнело в глазах. Князь Арцаков! Пётр Иванович. Больше, чем просто правая рука князя Александра свет-Васильевича, отца всех наших побед; его, князя Петра Ивановича, стойкостью да верным расчётом решилась Калужинская битва. Тот, кто довёл русскую армию до Парижа, кто переломил Зульбургское дело, где Никита Аничков заработал рану в грудь и Ростислава с мечами, но разве это было главным?

– Молчите, князь! – выкрикнул литератор Платон Кнуров, кинувшись к полководцу. – Молчите и уезжайте! Уважая седины ваши…

– Я в пятидесяти сражениях побывал, сынок, – усмехнулся генерал-фельдмаршал, опуская шпагу. – И ни в одном от неприятеля не бегал, хотя позначительнее тебя вороги попадались. Буонапарте тот же… – Пётр Иванович вновь возвысил голос, окидывая взглядом ряды серых шинелей и не удостаивая поэта вниманием: – Братцы! Не слушайте вы смутьянов. Зачем против государя штыки поворачиваете?! Не вы ли Россию и Кронида Антоновича покойного оборонили?! Не вы ли Двунадесять языков под Калужином били? Не вы ли им спину на Берёзовой доламывали? Не с вами ль я, славные мои лейб-гвардейцы, в Париж входил?!

Солдаты завздыхали, отворачиваясь и не глядя друг на друга. Аничков едва не принялся вслед за нижними чинами разглядывать собственные сапоги, но всё ж удержался. Ну почему, почему именно Арцаков?! Неужто в отъезде князь не мог оказаться, как оказались военный министр или Лабе? Уговорит ведь солдат, не кривя душой, уговорит, а после василевс опомнится и начнёт мстить. За пережитый страх всегда мстят, и никакой Арцаков не защитит, как не защитил взбунтовавшихся однажды ладожан, хоть и пытался. Аничков знал про то от князя Орлова, примкнувшего к Обществу именно после расправы. Штабс-капитан украдкой огляделся, поймав отчаянный взгляд Мандерштерна и полный бессильной ненависти – Кнурова, а Пётр Иванович продолжал говорить:

– Коль жалобы есть, коль командиры дурные, приварок воруют, муштрой изводят, работами непосильными не для блага общего, а лишь для своего – скажите мне вот прямо сейчас…

– Уезжайте, князь! – сорвался на визг Кнуров, размахивая дуэльным пистолетом. – Немедля! Или…

– Или что? Убьёшь? Слышите, братцы? Эх, молода, во Саксони не была… Что ж, давай. Пули османские да французские, персиянские и лешские меня не добили, мне ли русских бояться?

– Прочь!

Подскочивший поручик выхватил ружьё у растерявшегося рядового, замахнулся штыком. Арцаков даже не повернул головы. Серый дончак сам принял вправо, вынося всадника из-под удара, но такового не последовало. Не нюхавший пороху мальчишка отбросил ружьё и закрыл лицо руками. Медлить было нельзя, тем более нельзя, что самому Аничкову все сильней хотелось, чтоб ничего этого не случилось. Князь Пётр внезапно обернулся.

– Иди домой, – тихо и устало велел он поручику, – ты в отпуску. Понял? Глупость свою в бою искупишь. Аничков? Ты?! Помню тебя по Зульбургу… Про рекрутчину и двадцать пять лет вы верно пишете. Сам с этим к государю пойду, а теперь расходитесь. О солдатах подумайте, господа офицеры!

«Я смогу, – обречённо подумал Аничков. – Кроме меня, некому, значит, я смогу!»

Пистолет взлетел, указательный палец нажал на спуск.

Вроде б негромкий выстрел раздался над огромной площадью, а вздрогнули все без исключения: свои и чужие, восставшие и вышедшие против них, солдаты и офицеры, свита василевса и простой люд.

Шпага выскользнула из раскрывшейся ладони князя Петра, остриё клинка клюнуло ладожский гранит, высекло одинокую, тут же погасшую искру. Серый конь сам рванулся назад, пока всадник заваливался ему на шею.

– Никита Петрович?! – Мандерштерн словно не верил глазам, сам Аничков своим тоже не верил.

– Браво! – с горячечным восторгом воскликнул Кнуров. – Браво тебе, Брут российский! Нет больше сатрапа! Нет…

– Замолчите! – прикрикнул, не узнавая собственного голоса, Аничков, а поручик внезапно громко всхлипнул. – Мандерштерн, вы свидетель. Общество Благоденствия приговорило бросить жребий, кому стрелять в тирана, и полагать сие дуэлью. Это тоже дуэль… И у неё может быть лишь один исход. Да здравствует вольное Отечество!

Они не успели ничего понять, а если успели, то ничего не предприняли. Конь с неподвижным всадником на шее ещё скакал, когда раздался новый выстрел. Последнее, что увидел на внезапно оглохшей площади Никита Аничков, – это серого дончака, что, невозможно плавно и медленно взмахивая гривой, уходил сперва по красноватым гранитным плитам, потом по лёгким сверкающим облакам.

– Зря. – Мандерштерн наклонился и закрыл штабс-капитану глаза. – Всё, господа, назад нам теперь дороги нет… Первый батальон! Готовьсь! Второй батальон! Левое плечо вперёд!..

Привычка повиноваться офицеру своё дело делала, гвардейцы чётко исполняли привычные команды. Щетина штыков поднялась: шеренги изготавливались к огневому бою.

* * *

Этого не могло быть.

Выстрелили. Они выстрелили. В князя Петра Ивановича. В князя Петра, рядом с кем Никола Тауберт, печатая шаг, шёл в безумную атаку под Зульбургом и за кого десять раз умер бы любой русский солдат, – они выстрелили!

Нелюди.

Холодная ярость разливалась по жилам, хвалёная тевтонская выдержка и дисциплина таяли, словно лёд в походном солдатском котле. Прямо перед китежградскими егерями маялась конная батарея, жерла четырёх пушек смотрели вроде как на мятежные каре, но ни офицеры, ни тем более солдаты не пребывали в готовности. Иные и вовсе выразительно косились на чернеющую толпу – хорошо ещё градоначальнику хватило ума вызвать казаков, сдерживать люд.

Шпоры вре́зались в бока коня, Николай Тауберт погнал жеребца прямо на растерянную батарею. У смутьянов с выстрелом в князя Петра, похоже, сомнения тоже кончились, их шеренги зашевелились, разворачиваясь. Ружья поднимались, и это значило одно – вожаки, кто бы они ни были, решились.

– Командир?! Где командир?! – Подполковник осадил коня прямо возле орудий.

– Нет его… Болен, – промямлил одинокий поручик.

– Как отвечаете старшему по званию?! Открыть огонь! Немедля! – Тауберт, выходя из себя, кричать всё равно не умел. Ледяная, поистине тевтонская холодность. Однако офицерик, ошарашенный всем происходящим и внезапно настигшей командира «болестью», не пошевелился.

– К орудиям!

Поручик раскачивался на каблуках, словно в трансе.

– Э-эх!

Обученный гнедой повернулся, будто на шарнирах, поручика сбило конской грудью, отбросив на зарядные ящики. Тауберт оказался среди артиллеристов, поднял руку и теперь уже гаркнул как следует:

– Огонь!

Солдаты растерянно смотрели на мятежные шеренги; гвардия двинулась, вскинув ружья. Как же тут стрелять? Свои ж ведь!

Но прапорщиков и пару фейерверкеров холодная ярость Тауберта всё же привела в чувство. Наверное, поняли, что подполковник в мундире конных егерей сейчас сам бросится к пушкам, и тогда хоть руби его саблями, хоть коли штыками. А может, и не поняли, может, тоже видели, как выронил шпагу седой человек в орденах – их князь Пётр.

Заряженные картечью пушки выстрелили. Недружно и вразнобой, но промазать по плотному каре с такого расстояния было невозможно.

Тауберт не закрывал глаз. Грохот и пороховой дым, а прямо перед подполковником – кровавое месиво, изрубленные картечными пулями тела в русских шинелях, под русскими знамёнами, и он сам – бьющий по ним почти в упор.

– Заряжай!

Гвардия, даже впавшая в смуту, остаётся гвардией. Грянул ответный залп, поневоле куда слабее, чем мог быть, упал кто-то из артиллеристов, но тут ударили две другие пушки, и строй мятежников сломался. Кто-то из них ринулся прямо на батарею, держа штыки наперевес; кто-то, напротив, устремился к Бережному дворцу. Тауберт, понимая, что всё погибло, что погиб он сам, Никола Тауберт, махнул своим конно-егерям.

Лейб-гвардия всё же дала ещё один залп, ему ответили китежградцы, нарастало «ура!» фузилёров, а сам Никола смотрел, как падают, немного не добежав до его орудий, гвардейцы-гренадёры. Смотрел, заледенев и онемев; не он, кто-то в его теле холодным и злым голосом скомандовал полку общую атаку; волна конно-егерей подхватила Тауберта, увлекая за собой.

* * *

И снова сентябрь. Но уже совсем иной, южный, знойный, полный ароматов. Полгоризонта закрыли Капказские горы, и кажется – нет никакого Анассеополя, его гранитов и бескрайней Ладоги, а есть только эти горы да узкие тропы в них, коими пробираются воины «святого имама Газия».

Много месяцев пробираются теми же дорогами и китежградские конно-егеря. Князь Шигорин от греха подальше предпочёл после мятежа срочно подать в отставку и отбыл в дальнее володимерское имение. Самого Тауберта в звании повысили, удовлетворив его же просьбу отправить на Капказ. Здесь, в знаменитом Капказском Отдельном корпусе, дышалось куда легче, чем на анассеопольских першпективах, где выкорчёвывали сейчас приснопамятную крамолу.

Нет, уж лучше здесь. Со своим – теперь уже целиком и полностью! – Китежградским конно-егерским полком.

…Приближался вечер, а впереди уже горели огни бивуака. Володимерский полк.

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие!..

Знакомо, привычно, и у походного костра среди серых шинелей чувствуешь себя как дома, даже лучше, чем дома. Потому что тут всё ясно и просто, есть враг и есть друг.

И можно хоть на время забыть жуткий залп картечью в упор по гвардейскому каре…

Среди володимерцев нашлись знакомцы, Тауберта позвали к огню.

Здесь говорили о вещах важных и привычных. Об очередном набеге «непримиримых», отражённом казачьей стражей, однако с потерями; о провиантских обозах, непонятным образом оказавшихся в руках сторонников Газия; о поисковых партиях в горах; о «договорных» аулах, сплошь и рядом изменяющих слову; об английских эмиссарах и злокозненном ауле Даргэ, который никак не удавалось взять.

– Полковник Тауберт! Какая встреча!

Командир китежградцев обернулся. Его окликнули голосом ясным, чётким, с неповторимым столичным выговором, обнаруживающим потомственного анассеопольца.

Высокий жилистый солдат-володимерец, нет, унтер. Смотрит дерзко, в упор, даже и не думая становиться во фрунт. Пляшущее пламя оставляет глубокие тени в резких чертах лица, в глубоких морщинах, и Тауберт узнаёт не сразу.

– Мандерштерн! – вырвалось у Николая Леопольдовича.

Майор Мандерштерн. Бывший майор, разжалованный и сосланный на Капказ. Отделавшийся удивительно легко – злые языки утверждали, что по заступничеству старого фон Натшкопфа.

– Мечтал спросить у тебя, Тауберт. – Мандерштерну, похоже, было совершенно наплевать на все и всяческие последствия. Только теперь Тауберт понял, что его собеседник – в последнем градусе бешенства. Холодного, лютого, истинно немецкого. – Давно хотел спросить. Как тебе, понравилось по своим картечью бить? По своим, по русским?

…Да, он давно ждал этой встречи. Прожил её в собственном воображении десятки, может, даже сотни раз. Что он, помилованный мятежник, скажет тому, кто – по общему мнению всего Анассеополя – стал главной причиной поражения смутьянов?

Вокруг Тауберта и Мандерштерна словно пала ледяная завеса. Замерли рядовые-володимерцы, замерли офицеры-китежградцы. Все видели – разжалованного майора уже не остановить. Его можно пристрелить, можно оглушить, но заставить замолчать по доброй воле уже не получится.

– Так что же, Тауберт? Ответишь? Или за чины спрячешься, за эполеты? Может, жандармов кликнешь? Болталась тут где-то их команда. А, Тауберт? Или за пистолет схватишься? Дуэлировать станешь? Так я ныне не противник. Лишён чинов, звания и состояния, разжалован в рядовые. Благородному победителю – или палачу? – с таким, как я, дуэлировать несподручно.

Тауберт слушал Мандерштерна молча, не шевелясь и не отводя холодного взгляда. С ним нельзя спорить, нельзя возражать – только этого тот и ждёт, отчаявшийся и уже на всё готовый.

– Ма-а-алчать! – опомнился наконец кто-то из володимерских офицеров. – Шпицрутенов захотел?!

Мандерштерн метнул на вскинувшегося поручика короткий взгляд – и тот немедля осёкся.

– Мне с рядовым, у кого рассудок помутился, говорить не о чем. – Тауберт отвернулся, поднося к губам кружку с чаем.

У Мандерштерна дёрнулся сжатый кулак, однако на нём тотчас повисли трое товарищей-володимерцев, таких же рядовых. И Тауберт краем уха услыхал, как кто-то из них, уводя разжалованного майора, шёпотом выговаривал ему:

– Ты, ваше благородие, норов-то укороти. Батальону ты, ваше благородие, здеся нужон, а не в каторжных работах…

Примчался запыхавшийся командир володимерцев, начал было извиняться, грозя «сгноить мерзавца в арестантской роте», однако Тауберт лишь махнул рукой:

– Не стоит, полковник. Пусть говорит. Как я долг свой перед Отечеством исполняю – я отчёт лишь Господу да государю давать стану. А Мандерштерн… Солдат он исправный?

– Мало что не лучший. – Командир володимерцев казался донельзя раздосадованным. – Уже унтера получил. Храбр, расчётлив, больше, считай, почти всех офицеров понимает. Я уж молчу, Николай Леопольдович, но его смелостью да разумением не одна жизнь сохранена…

– Ну так пусть и дальше сохраняет. – Тауберт поднялся. – Спасибо за чай, володимерцы. Рапорта я писать не стану, полковник.

…Хватит с меня русской крови, думал Николай Леопольдович, возвращаясь к своим. И без того вовек не отмыться.

Может, тогда это и родилось – что нет хуже свары, чем между своими? Нет войны кошмарнее и ужаснее, чем война гражданская?

* * *

…Сентябрь в Анассеополе мягок и тих. Полковник Тауберт, Николай Леопольдович, загорелый под капказским солнцем, навытяжку стоял перед василевсом. Новым василевсом, Арсением Кронидовичем. Старший брат его, Севастиан, три года отмаявшись на престоле, сломил наконец волю среднего брата и отрёкся в его пользу.

– …Его Василеосского Величества Собственную Канцелярию, вкупе с корпусом Жандармской стражи, – дочитал василевс уже знакомый Тауберту указ. – Знаю, Николай Леопольдович, что возражать станешь. Понимаю, кому ж охота с конногвардейцами прощаться, да только…

Николай Леопольдович не знал, почему выбор пал именно на него.

– Дело это такое, что человека из-под палки не заставишь волю василевса исполнять, – с заминкой произнёс Арсений Кронидович. – А потому…

«Как тебе, Тауберт, понравилось по своим картечью бить?» – неслышимо для василевса спросил вдруг появившийся за его плечом Мандерштерн.

Тауберт не отвернулся.

– Не пощажу живота своего, – вслух сказал полковник, и Арсений Кронидович резко, отрывисто кивнул, как показалось полковнику – с явным облегчением.

«Не пощажу живота своего и чести не пощажу тоже – чтобы никогда более русские по русским картечью не стреляли».

Но, разумеется, вслух он этого не сказал.

Владимир Коваленко

Возвращение Евдокии Горбуновой

Грибовка – не город, городок, а верней – станция. Вся жизнь – вокруг железной дороги. Скорый на Москву – главное событие. Загрузка леса на платформы или хлеба в вагоны – главное дело. Пассажирская платформа – променад, станционный трактир – ресторан. Здесь вывешивают под стекло газеты, столичные и губернские. Манящим огоньком горит по ночам семафор, по торжественным дням хлопает по ветру бело-желто-черный национальный флаг.

Грибовка – станция не худшая, повезло ей, выросла на пересечении старинного тракта, по которому некогда войска пехом хаживали – колоннами по четыре десятка солдат шириной, при артиллерии и обозах… По сравнению с былыми временами тракт захирел, но регулярно подбрасывает к «чугунке» зерно, дубовый да сосновый кругляк, пассажиров – кого до уездного городка, кого до центра губернии, а кого аж до самой Москвы… Далее – везде, да кто в этих местах про такое «везде» слыхивал? Телеграфист, почтальон да жандарм.

Вот о жандарме, Николае Лукиче Крысове, и речь. Человек он, невзирая на фамилию, невредный. Народ его не то что терпит – уважает. Царский слуга, не хуже прочих, поставлен смотреть за порядком возле дороги и около. Покуда все тихо, так не оттого ли, что страж бдит, как должно? Дорога на Вену стратегическая, по ней на больших сборах не один десяток дивизий на фронт поедет. Враг это знает, и если гадость не сделал – значит, не сумел.

Сейчас Николай Лукич сидит в станционном трактире, который – законная гордость Грибовки. Правда, неплохой, почти ресторан – с горячими блюдами, с отдельным залом для чистой публики, в котором налегает на не видавшую теплых морей мадеру возвращающийся к поместью мировой судья, пьет чай вприкуску отправляющаяся в город за новыми программами сельская учительница – усталая барышня на четвертом десятке. Жандарм тоже тут – обедает, а заодно отдыхает от миазмов языка извозчиков-ломовиков, что густо уснащают «черную» половину заведения. Сам он может загнуть куда покрепче, но делает сие исключительно по должности. Он молод, тридцати не стукнуло, но успел от рядовых подняться до вахмистра и не теряет надежды сдать экзамен на офицерский чин. Гимназический курс Крысов осилил, теперь овладевает специальными предметами. Такая карьера в низах Корпуса ныне ценится. Исполнительные да верные всегда нужны!

Верным отдых тоже нужен. Вот Николай Лукич пропустил уставную чарку да принялся пилить ножом шкворчащую, истекающую чесночным ароматом домашнюю колбаску. А рядышком греча с грибочками парит, огурчики малосольные красуются…

Как мы уже говорили, трактир хороший, да и трактирщик – славный малый. Кухня у него простецкая, но добротная, потому с годик тому и довелось ему перебраться из какой-то вовсе несусветной дыры в Грибовку. Обжился на диво быстро, успел подхватить за себя местную – да не абы какую девку, а дочь хозяина лесного склада. Прямо после комиссии свадьбу сыграли, теперь ждут прибавления в семействе да строят планы. Широкие. Вот и сам владелец заведения, принес жандарму самовар. Лично.

– Надо мне, – говорит, – поднять сервировку. Со своим серебром я уж и для уездного города сгожусь…

Николай Лукич добро щурится, промакивает салфеткой сытый пот.

– А на губернский?

– На губернский не потяну, что вы. Там нужен совсем другой капитал, одним серебром не отделаешься. Хрустали-с потребны, да и прибор придется расширить. Большим господам сервировать – разных ножей и вилок нужно до полусотни. Я и сам их применение знаю исключительно книжно – читывал, из любознательности. Нет-с, пока не потяну… Чу! Вот и венская «Стрела». Простите покорнейше – вас покину. Вдруг едок случится?

Жандарм кивнул. Деньги трактирщик, понятно, не на его обедах наживает. И все же трапеза многое теряет без толкового собеседника, а с венского экспресса, что у Грибовки лишь притормаживает, пассажиров ждать не приходится.

За окнами – тени реденького «общества», встречающего-провожающего поезд от Первопрестольной. Вот ложечка звякнула – учительница отставила стакан. Тоже на платформу торопится, хотя до собственного поезда могла бы еще один «эгоист» выкушать. Ну что такое, по грибовским-то меркам, четыре стакана, которые входят в нутро самовара на одну персону? Разминка перед настоящим чаепитием, никак не более. Но Вера Степановна – часть станционного общества. А вот жандарм – не совсем.

Николай Лукич улыбается. Читывал старые отчеты. Ох и подозрительной по молодости учительница была! Сочувствие подрывному элементу, контрабандная литературка. Затем и приехала – это у них тогда называлось: «хождение в народ»… Сходила вот, присмотрелась к народу. Странно, что осталась да прижилась. Учит. Не крамоле, а письму да счету. Известно: комиссия за грамотных подати сбавляет. Не недоимки, тут мужику все равно: кто может, платит, кто не может – прощай, не прощай, ничего не внесет. Именно подать на три будущих года – столько, сколько малец в школу отбегает. А уж если у грамотного откроется дар…

За всю здешнюю службу жандарм не видал, чтобы на станции останавливался гладкий, зализанный, как днище лодки, состав. Скорость сбрасывает всегда, следуя мертвой путейской инструкции: господа из синих и желтых вагонов спрыгиванием на ходу не балуются, а зеленых, третьего класса, в этом поезде нет. Так что зря венская «Стрела» шипит тормозами и сбрасывает ход, теряет минуты… Мелькала бы себе мимо окон на полной скорости!

Может, к проходу экспресса не собиралось бы на перроне станционное общество. Вот глупая традиция! Начальник станции – это понятно, он отвечает за порядок на перегоне. Стоит на месте – значит, все хорошо, бомб под полотном нет… В семьдесят втором году, помнится, подрывной элемент – не с того ли и прозвание? – вместо царского поезда как раз венскую «Стрелу» на воздух и поднял. Ну и сотню душ невинных на небо – вместе с серебристыми паровозами и синими вагонами. Они у царского поезда окрашены точно как в обычном первом классе, не отличить.

Расписание есть расписание – «Стрела» стучит мимо Грибовки медленно и размеренно, позволяя рассмотреть редкие скучающие лица за окнами мягких вагонов. Что им, проезжим, с того, что дочери начальника станции ради этой минуты полдня наряжались, а доктор распахнул пиджак, чтобы видно было золотую цепочку при часах, да тросточку прихватил, по-английски. Мазнут взглядом… И какой-нибудь третий секретарь австрийского посольства презрительно скажет:

– Потемкинские деревни… В этой области в прошлом году был недород. Неужели русские думают, что кто-то поверит в такую декорацию?

Европа до сих пор судит о России по временам Севастополя, словно у них часы отстают лет на полста! А что недород уезду, в котором, слава богу, нет малоземелья? Меньше хлеба на продажу, только всего. Декораций тоже никаких нет. Есть тягучая тоска маленькой станции, которая не желает превращаться в село, вот и цепляется за пролетающие мимо серебряные стрелы. Да вахмистр и сам бы вышел к поезду, в надежде поймать взгляд настоящего, не воображаемого соперника по большой игре на царства и престолы… Но судьба жандарма быть малость в стороне от общества. Всегда рядом и никогда вместе!

Длинные вечерние тени вагонов за окном проходят особенно медленно и вальяжно. Скрип тормозов, шипение пара – и тяжелый откат остановившейся махины слился с дребезгом меленько зарешеченных окон. Явление! Персона. По меркам Грибовки, даже армейский поручик при украшенном желтой полосой литере – бесплатный проезд не выше второго класса – значительная личность. Но глаза станционного общества уставлены вперед, за водораздел между желтым и синим, на головные вагоны. Значит, проводник распахнул широкую дверь первого класса, выставил лесенку… Тишина. Стукнула в окно чья-то трость, свалилась с одной из теней шляпа, весело катится по перрону… Супруга и дочери начальника станции разочарованно выдыхают. Значит, на жениха не похоже. Неужели инспекция по грибовские железнодорожные души?

Крысов не спеша встал из-за стола, одернул мундир, нахлобучил фуражку. Зыркнул в зеркало – прямо ли сидит. На сей раз явно произошло нечто, настоятельно требующее присутствия жандарма, если не из соображений службы, то из обычного любопытства. Пока дошел до дверей – поезд тронулся, синие вагоны стучат мимо, все быстрей и быстрей. Вот и желтые пошли… Над платформой ярится скороговоркой начальник станции:

– Тащите чемоданы, ироды! Совсем отвыкли от приличной публики! – и тут же вовсе иным тоном: – Пожалуйте к нам на вокзал, ваше благородие! Отсюда и экипаж вам сыщем.

Служащие, вне зависимости от числа лычек на контрпогончиках, суетятся и мешают друг другу. Зрители изображают немую сцену – не из «Ревизора», оптимистичней. Доктор застыл столбом, летний вечерний ветерок ворошит коротко и неровно стриженную голову. Удравшая шляпа была его. Телеграфист вынул из карманов, казалось, навеки прописанные там руки и, не зная куда девать, развел в стороны. А среди зеленых с серебром железнодорожных мундиров мелькает длиннополый, военного кроя, сюртук, и звенит бойкий, мальчишеский голосок:

– Спасибо. Вы правы, на телеге мне ездить непозволительно. Но если с хорошими повозками трудно, можно просто пару лошадей: одну под седло, другую под вьюк.

– Зачем трудно, ваше благородие? У доктора прямо теперь разодолжимся. Славная у Карла Иваныча коляска, мягкие рессоры – наш эскулап прямо с колес вальдшнепа бьет, так хоть бы шелохнулась!

Про вальдшнепа начальник станции может говорить вечно. Ну так неужели счастье в том, чтобы подвесить к поясу окровавленную птичью тушку? То ли дело добрая байка под добрый коньячок или разведенный в менделеевской пропорции spiritus vini.

– Это как? Говорят, что стабилизация пока не решена технически…

– Ну, англичанами, может, и не решена, – разливается хозяин станции, – тут я вам верю безусловно – вон как чемоданы вашего благородия ярлыками обклеены! Но здешние умельцы… Доброго здоровья, Николай Лукич!

– Здравия желаю!

Жандарм вскинул руку к козырьку точным, но чуть замедленным движением. Мол, я бы и на фельдмаршала чихал, если он другого ведомства, но лично вам честь отдать не надорвусь.

– Вахмистр Отдельного жандармского корпуса Николай Крысов! – отрекомендовался. – Рад приветствовать ваше благородие на станции Грибовка, покой и сон которой я храню по мере сил. Добро пожаловать!

Пока говорил – белоснежный рукав взлетел навстречу-кверху, к черной фуражке под таким же снеговым чехлом.

– Спасибо, вахмистр. Мне надо в Затинье. И хорошо бы до вечера.

Улыбка.

Простое движение губ – но память, подлюга, щелкает только теперь. Вот оно что! Точней, вот она кто! А кто же еще? Семь лет как комиссия забрала из семейства Горбуновых «малолетнюю девицу Евдокию». И вот – явление!

– В отпуск, Евдокия Петровна? Верно, родителей повидать желаете? Так до ночи не успеете: десять верст. А гостевые комнаты у нас чистенькие, не ведают тараканьих следов…

Девушка в мундире кивает:

– Можно и завтра… У меня, вахмистр, два месяца без учета дороги! Без учета!

Подмигнула, словно пригласила в заговор против казны государства Российского. Не то что законный – положенный ей, как рыбе вода. Государь на таких, как она, ничего не жалеет. Правильно делает – на то Миротворец и царь православный, а не султан или президент какой. Вахмистр видал цифры в управлении: к чему шло и что вышло. Шло к малоземелью, к лебеде с одного лета на другое и к голоду – со второго на третье. А вышло, что идут в ладные, сытые деревеньки письма с новых Земель Александра Второго да Николая Первого: кому общинное житье приелось, кому вольной воли или земли, сколько обежишь – езжай сюда! Легко не будет, но и обмана никакого. Там, за небом, довольно для всех не то что суглинка – чернозема.

Только чтобы поднять в небо корабль, нужен Дар. Кто с таким уродится, тому или той судьба – служить царю и миру… Даже девкам.

Евдокия Горбунова служить пока не начала, только науку закончила. И то чемодан в бирках англицких, на поясе кривой бебут, как шашка, лезвием вверх подвешен, на черненых ножнах китайский усатый дракон пляшет. Ей, по росту, за шашку сойдет! На плечах – золотые погоны с васильковым просветом, звезд – по две на каждом. Стоячий ворот кителя в сине-небесной выпушке, по мундирному сюртуку – такой же кант. Полы сюртука подлинней, чем у мужчин, до колена. Запа́х глубокий, выходит вроде простонародной юбки – тоже ведь сбоку не сшивают, на треть длины закручивают, и все. Не распахнется! Правда, у крестьянок юбки подлинней. Но у них не выглядывают из-под подола стрелки брюк, не пускают зайчиков форменные ботинки. Еще одно напоминание: эта девушка служит, как мужчина.

– Ваше благородие! Ежели вы не побрезгуете разделить со мной обед, то я вам подробнейше доложу все последние новости… ну, какие есть в нашем захолустье. А повозку пусть ищет железная дорога – раз уж на вагоне к родному порогу не изволила доставить!

– Хорошо, – еще одна улыбка, – докладывайте. Только… кормят здесь съедобным?

Хороший вопрос. Солдатский. Крысов сам пять лет лошадку в кирасирском полку холил, броню чистил, на парадах блистал. Спасибо школе полковой, спасибо полковнику да эскадронному, спасибо мастеровому, что кирасу отлил: жив остался, на груди кресты за Ляоян да за реку Фэньхэ – и шрамы от швов. Китайская пуля проломала кирасу, перебила ребра, а до сердца не дошла. Пока валялся в госпитале – предложили сверхсрочную. Тоже в тяжелой кавалерии, только немного другой…

– Последние пару лет – исключительно съедобным. Ежели не кутить, а, скажем, под деловой разговор.

– Под деловой, – соглашается Горбунова. – Кутить в компании нижних чинов, тем более жандармского ведомства, офицер флота Его Императорского Величества[5] не может.

Слова жесткие, улыбка их смягчает, но не опровергает ни капельки. Натуральное благородие! Отец – самый обычный мужик. Хозяин хороший, так мало ли их, хороших… Мать – баба как баба, ну, говорят, добрая – как в гору семейство пошло, заметно стало. И таких немало… А вот уродилось у них благородие! Не просто комиссию прошла – семь лет гранит науки мышью грызла… Не сорвала Дар, так бывает, когда пытаются прыгнуть выше головы и спеть сильней голоса. Не отчислена, как неуспевающая, на службу попроще. Не… Только в первые два года учебы деревенские дарования поджидает с десяток разных «не». Все прошла. Все вынесла. Потом стало легче и интересно – так, что голова кружилась, и спать не хотелось неделями, и уходила вниз – не земля из-под ног, а сама Земля. Мимо звезд, вдаль от этого Солнца – к другим!

Мысли иной раз выскакивают на язык. Чуть отвлекся – сболтнул. И беседу, и трапезу, и ровное течение мыслей вахмистра разорвало звяканье. Ее благородие нож на пол уронила. И сразу – вскочила так, что стул на спинку грохнулся.

– Вахмистр, откуда вы можете… Да вы читали мои письма! Цензура не по твоему ведомству!

Вскочила. Кровь не к лицу – от лица, рука сжала рукоять бебута.

– Не читал, – сказал Крысов.

Ну вот, розовеет помалу…

– Тогда откуда…

– Слушал. А читал ваш отец: сперва каждую неделю, потом реже… Ну, как приходили.

Красна, как рак вареный.

– Простите, вахмистр… Как вас по батюшке? По фамилии звать неловко, все-таки вы почти офицер.

– Лукич. Вы погодите менять гнев на милость: слушал-то я тоже по казенной надобности. Хотя, признаю, было интересно, да и симпатию я к вам с тех пор испытываю преизряднейшую. Вы ведь не только о себе писали, да… Как у вас?

«Быстро, точно и умело,

Словно в тигеле булат —

Разум мой и мое тело

Переплавили, чтоб я могла служить.

Но мне кажется, у нынешней меня

И у прежней – две различные души…»

– Только, – отрезала Горбунова. – Я тогда ребенком была, и вообще это подражание Киплингу… Но какая казенная надобность требовала от вас слушать мои письма? Отец их что, не добровольно читал?

Брови сдвинула… Но настоящая гроза уже прошла. А то… Даже такое маленькое создание, как Евдокия Горбунова, бебутом может натворить дел. Это ведь, как и шашка, «писалово». Оружие, которым удобно лишь убивать – некрасиво, страшно… В училище их на рукопашную вроде не натаскивают. Но наклейки на чемоданах гласят: Звездный, Новоархангельск, Порт-Лазарев, Вэйхавэй, Сингапур, Бомбей, Каир, Афины, Фиуме. И об этом путешествии – ни строчки! Значит, было нельзя.

– Серединка на половинку. Я – не заставлял, да и никто. Просто так вышло, как у нас в России выходит, – жандарм развел руками, – кто-то хотел как лучше, разослал по земствам циркуляр, мол, надлежит всякого звания честным людям подметные листки и подозрительные письма нести властям. Ну, сотский и рад стараться! Собрал сход, кричал, что есть указ государев, что мужики – опора земли Русской и им теперь выявление подрывного элемента доверено, а полиция с жандармерией на подхвате…

Усмехнулся, подхватил на вилку колечко колбасы.

– Вот такой у нас мужик. Ведь не скажешь, что плохой? Царя любит… Не может царя не любить: царь землю дает. Кому там, на «Николиной» и «Ляксандриной» планетах, кому здесь – через передел, от тех, кто уехал. Малоземелья нет – мироед не жмет, помещик дает дешевую аренду или хорошо платит, жизнь тихая и сытая. Если велено мужикам искать подозрительное – будут и, что характерно, найдут. Кто для мужика подрывной элемент? Баре и городские. Откуда пришло ваше письмо? Из Новоархангельска! А что есть Новоархангельск? Город. А потому… Заглянул до вашего батюшки сотский, поговорил. Мол, дочь твоя теперь городская и барышня. Самый подрывной элемент! Потому надлежит тебе читать письма перед всем миром, и непременно в присутствии жандарма или станового. Чтобы подтвердили, что крамолы нет. Я для Затинья ближе станового, тот аж в сорока верстах… Так я с вашими эпистолами и познакомился.

Николай Лукич замолчал, принялся старательно опустошать тарелку. Что мог – сказал. Слово за пигалицей в погонах. Которой, по правде, растереть станционного жандарма – раз плюнуть. Как говорит государь-император: «Генералов я могу за полчаса сделать сотню. Каждый же Дар России Господь отмеряет!» Вот пожалуется…

– Почему он стал читать? – спросила Горбунова. Наверное, риторически, но жандарм ответил:

– А отец вашего благородия тоже мужик. Как вас забрали, в гору пошел, на царскую премию. Лошадей пару прикупил, сеялку. Помог общине мельницу поставить, у него в ней доля – больше половины. Второй человек в округе после сотского, и сам мог бы выбраться – не хочет. Не его, говорит. Но уважают его, да. А почему? Потому, что предпочел общину. Мог ведь земли купить – не больно много, да своей. Мог пай в общине не подкармливать, а свое уноваживать. Крепкий бы вышел кулак, хоть и не первый в округе… Не захотел. Зато община встала на ноги так, что муку гонят в город вагонами. Скотину развели, мясную и тягловую… Тех, кто из мира выселился – к ногтю взяли. Какой у кулака доход – без батраков, без заимодавства, без сдачи лошадей внаем? Было, дрались. Ох, пришлось нам со становым помотаться, но я, Евдокия Петровна, за свой большой успех считаю, что не дошло до вил и топоров. Вот оглоблями, бывало, помахивали…

– Так и при мне дрались, помню! – Евдокия прыснула в ладошку, но сразу посуровела: – Тут не только вам, тут и доктору работы было. Но ведь никого не пришибли?

– Никого. А вот на «Николину» Землю отъехали многие… Что мироедство, что лайдачество, что попросту – неуемные… Я к чему, ваше благородие? Ценит община вашего отца, так ведь и он общину-то уважает. К нему ведь добром пришли, шапки ломали. Ну и уговорили, согласился… Правильно сделал. Иначе бы обиделись.

– А так я обиделась! Он ведь меня за террористку какую-то… Меня! Русского офицера! И не один отец. Все они…

Офицерский кулачок врезался в стол. Посуда обиженно звякнула.

– Так это вы теперь офицер… – уточнил жандарм. – А тогда вы, простите, птицей были. Той, из басни, что из ворон вышла, а к павам не пристала. Так что, уж простите верных, как Господь велел. А теперь… пойдемте.

– Куда?

– А в «черный» зал. К стае вороньей…

Здесь уже никаких беленых скатертей… и вместо стульев – короткие скамьи, и запах махорочный. Хорошо не портяночный! Здесь под ложки заботливо подставляют кусок хлеба, чтобы ни капли не пропало, подхватывают пальцами квашенную с брусникой капустку. Не стесняясь, разворачивают прихваченные из дому узелки, стучат по столу крутыми яйцами. Здесь луковый и чесночный дух не прорывается из тарелок и супниц – царствует. Народный говор – сегодня и сейчас ровный, спокойный, без матерка – висит по углам, в одном бабий, в другом мужской.

Иные ложки в воздухе замерли. Неторопливо опустились. Взгляды привычно цепляются за лазоревый мундир.

– Николай Лукич, тихо у нас… Али надобность с народом поговорить есть?

– Есть. Но не у меня. У Евдокии Петровны к вам немало вопросов накопилось. Она, конечно, в Затинье собирается – но чего ждать, а?

Горбуновой захотелось зажмуриться. Тем более иные лица за семь лет не меняются. Девочка за это время стала девушкой. Ее сверстницы – или старые девы, или бабы, не больно и молодые, у иных по пятеро детей. Бабы стали старухами, парни – мужиками. И только крепкий старик каким был, таким остался. Морщины поглубже, седины побольше – но узнаешь сразу.

– Дядька Степан… Здравствуй.

– Здравия желаю, ваше благородие!

Даже во фрунт вытянулся. Бывших унтеров не бывает, а у этого еще и аннинская медаль за Геок-Тепе. Когда-то Дуняша не понимала, что за ад творился в Центральной Азии. Как шли ряды белых рубах на щетинящиеся пальбой крепости разбойных племен, как русские батареи перестреливались с британскими «советниками» – горячо, насмерть. «Я только тогда принял, что останусь живой, когда мне осколок живот распорол»… Это не дядька Степан, тот перед малолетними девчонками бисер не метал. Преподаватель в училище рассказывал – тем, кому нужно уметь себя держать под огнем. «Вступая в бой, нужно четко знать, что вы уже умерли за Отечество. В тот самый миг, когда нацепили погоны и форму. Бояться нечего, терять – тоже. А вот насколько славно вы погибли, зависит уже от вас!»

– А помнишь, как ты меня крапивой гонял? От груш да яблонь?

Вот тут старый служака откликнулся не сразу. Сощурился – будто от того глаза здоровей станут. Мотнул бородой:

– Нет, не узнать… Но я, такие дела, только одно девичье благородие мог гонять по малолетству. Вы, часом, в детстве Дуняшкой Горбуновой бывать не изволивали?

– Изволивала. А…

Договорить не успела – за спиной полетел бабий ах: «Затинская барышня!» – «Сама!» – «Приехала… чисто ангел с небес спустился». И уж совсем шепотом: «Дотронуться бы…», «Это ж тебе не мощи, дурища… Ты ее пальцем, она тебя ножищем… Ишь какой, чисто у жандара нашего…»

А мужицкие руки тянут с голов шапки. Благолепие, раболепие… На черта оно, приторно-медовое, офицеру Его Величества? Ей нужен ответ.

– Степан, ты службу знаешь. Дуняшка тебя понять не могла… А я попробую! Расскажи: зачем вы письма мои читали? Что, верили, будто я против царя замышлять буду?

Старый служака глаз не отвел:

– Так вы ж городской стали, а вся крамола оттель. Да кто ж подумать мог, что из затинской девчонки с грязными пятками благородие получится? Такое вот… С бебутом!

Дался им бебут… Ну да, если в тебе ровно пять футов без единого дюйма[6], то начальство вздыхает и позволяет вместо положенного к парадке палаша взять оружие, что по земле волочиться не будет. А дядьку Степана несет по кочкам:

– …это верно, что с бебутом. Вот Николай Лукич порядок здесь держит – без него никак. Не смотрел бы – как с выселками тягались, до крови б непременно дошло. А вы, выходит, то же самое для Николиной земли. Так по письмам выходит – не вашим, тех, кто за лучшей долей подался. Где непорядок – рожок гудит, штыки примыкают, сгружают пушечки. Значит, хотя и благородия, не дармоеды. Люди, миру нужные… Только вот что из вас такое выйдет – не верили!

– Даже после того, как я экзамены сдала?

Дядька Степан опять бородой дернул:

– Мы таких материев не понимаем. Городская барышня, пусть и бывшая своя – подозрительно! Кто знал, чего наберетесь? В последних-то листах половина слов непонятные. Уже и спрашивать зареклись. Батька ваш читает, мы на Николая Лукича смотрим. Он подрывного не видит, и ладно. А остальное… Жива, здорова, кормят хорошо. Чего еще знать надо?

Старый служака смотрит искренне. Ест глазами, как устав повелевает. Все сказал. Ему – все понятно и правильно. Евдокии…

Махнула рукой. Повернулась – на «чистую» половину. Крахмальные скатерти, бочок самовара на две персоны, кокарда кандидата в офицеры на фуражке собеседника…

– Мне все равно кажется, что он издевается, – жалуется девушка. – Я даже понимаю, что, наверно, – нет, но кажется, и все! И что делать теперь?

– Ничего, – говорит Крысов. – Совершенно ничего тут не сделаешь. Не по нашим ведомствам. По учительскому. – Отхлебнул чаю, продолжил: – Годочков за двадцать, может, что и выйдет. Раньше – вряд ли. Народное просвещение – дело муторное. Поспешить – выйдет работа таким, как я. Мусор выметем, только этот мусор – люди. Хоть и порченные, а люди. Так что, по мне, лучше не торопясь…

Откусил баранку, запил чаем. Право, вот только и есть ее благородию удовольствия, что болтать с жандармом о внутренней политике империи.

– А мне что делать? Сейчас?

– А, это… Ну, по вкусу. Места у нас тут изрядные. Ежели рисуете – на акварель просто просятся. Охота так себе, рыбалка вполне. Конные прогулки – самое оно, только по общинным полям не скачите, не поймут.

– Я не про то…

– А про что? Родители вам рады будут, не сомневайтесь. Да они же вам писали… А что на лето домой не возили – так сами поймите, литер второго класса на Новоархангельск стоит, если его продать, почти столько же, сколько билет. На лицо сопровождающее – читай, отца вашего, четыре поездки, самому добраться и вас завезти домой и обратно. На вас, соответственно, две. Всего – тысяча целковых! Каждый год. Тут что приданое вашим сестрам, что хозяйства братьям… на все хватило. Так что не то что выгородку – пятистенку под вас расчистят, сами в остальных потеснятся. А, и вот еще что. Родители вас благородием титуловать будут, и от этого никуда не денешься. Сразу привыкайте.

В ответ – вздох. Барабанящие по столу пальцы.

– Как-то я это не так видела… Ну что мне охота-рыбалка? Я к мамке ехала, к отцу. И что? Нет, не верю…

Жандарм улыбался. И тогда, когда докторова коляска увезла гостью в Затинье – тоже. Неделю спустя на вокзале снова пили чай, пока телеграфист стучал в губернию, чтобы забронировали первоклассный литер на венский экспресс. Да-да, одноместный. Да, на Грибовку. Нет, не ошибка!

– Вы были правы… Все так, как вы сказали, а я так не могу.

Расстроенной Горбунова не казалась. Легкий человек.

– Неужели вы сдались?

Ее благородие покачала головой:

– Русские не сдаются. Но и смотреть, как отец с братьями передо мной шапку ломают, я не могу. А встать на равную ногу с мужиком… Честней – пулю в лоб. Сами догадываетесь, чем такая привычка может закончиться в походе, рядышком с сотней-тремя-пятью мужиков-срочников?

Жандарм кивнул. Чего тут не понять. Одно из тех самых «не». «Если не ляжет под мужчину».

– И что теперь делать будете? – поинтересовался.

– Письма, – улыбнулась Горбунова, – писать. Письма – можно. Только я теперь буду знать, что их всем миром читают.

Крысов разогнул лазоревые плечи. Прокашлялся.

– Знаю, – махнула рукой корабельная певица, – теперь вам эту мужицкую инициативу пресечь, что чихнуть. Только… не надо. Пусть люди слушают.

– И что заставило вас поменять мнение?

– Люди. Пришли, поклонились, поговорили по-доброму. Учительница, Вера Степановна, – я к ней три зимы бегала – тоже слово за мир замолвила. Мол, язык у маленьких, что мои письма слушают, ясней и правильней… Что дети начали смотреть в небо. Не просто любуются – мечтают… Собственно, все.

И правда – все. Только второй раз за год на станции Грибовка остановилась «Стрела», и усатый проводник торопливо затащил чемоданы ее затинского благородия в синий вагон. Жизнь вернулась в привычное русло. Только письма, залетными райскими птицами, прилетали в Затинье, пели песни о белесом, холодном солнышке Николиной Земли, о рыжих, как лепесин заморский, светилах Дальнего Валлиса и Нова-Британии. О невиданных рыбах, гадах и зверях да о русской молодецкой удали.

Потом была война, и письма приходить перестали.

Антон Тудаков

Голова над холмами

Все произошло внезапно.

Еще минуту назад под крыльями электроплана Гидеона Сури проплывали неровные лоскуты ямсовых полей острова Фавро в бахроме саговых пальм. Ноябрьское солнце слепило сиянием на фотоэлементах крыльев, стоило Гидеону повернуть голову, и не спасали даже солнечные очки с треснувшим правым стеклом. Именно поэтому, как потом понял Сури, он и не заметил падения.

Через плексигласовый фонарь до него донесся лишь глухой звук, как будто в электроплан запустили комом грязи. И лишь затем Гидеон заметил, как над Овау разлилось черное облако, внутри которого мелькали багровые вспышки. От формы облака, напоминавшего растущий из вспучившейся земли гриб на тонкой ножке, пилота продрал мороз по коже.

На мгновение он застыл, едва не выпустив из рук штурвал, и электроплан тут же клюнул носом. Хлопающие звуки переставших вращаться пропеллеров заставили Гидеона очнуться и потянуть штурвал на себя, одновременно выровняв тягу. Электрические моторы, вращающие винты, ожили, и за крыльями заискрили на солнце два прозрачных диска.

В груди Гидеона забухало, к горлу подкатил тугой ком. Он сообразил, что надо бы сделать вдох. Легкий электроплан в считаные секунды мог сорваться в штопор, а столкновение с поверхностью океана превратит его в ворох пластиковых щепок. Но теперь Гидеон выровнял самолет, и взгляд его вновь обратился к взметнувшемуся над Овау облаку.

То, что это не ядерный взрыв, он понял почти сразу. Не было вспышки, электромоторы не заглохли, да и на острове пока не наблюдалось особых разрушений. И все же по спине Гидеона пробежали струйки ледяного пота – как и у всех послевоенных детей, картинка с ядерным грибом занимала в пантеоне внушенных родителями страхов одно из первых мест.

Он положил электроплан на левое крыло, заходя на Северную бухту Фавро. Рука потянулась к микрофону радиопередатчика – что бы это ни было, об этом полагалось сообщить диспетчеру в Шуазель Бэй. Вот только что же это все-таки такое?

Овау был «ничей» остров. Когда в первые дни после перемирия ПНГ и Соломоновы острова делили границу, о нем просто забыли. С тех пор прошло почти сорок лет, и никто не вспоминал о крошечном холмистом клочке суши – на нем просто никто не хотел жить. Во время войны на остров упала ступень межконтинентальной ракеты с неотработанным топливом, которое погубило всю местную экосистему, и остров до сих пор не оправился от этого. Лишь кое-где у побережья остались островки пальм.

В районе Фавро, над которым сейчас пролетал Гидеон, периодически случались землетрясения, но он никогда не слышал, чтобы Овау проявлял признаки вулканической активности. На роль вулкана больше подходил находящийся недалеко остров Кломбангара – типичный вулканический конус, склоны которого густо поросли лесом. К тому же облако дыма над Овау, как успел заметить Гидеон, отнюдь не росло, а, наоборот, расползалось в клочья и медленно опадало.

Он снял очки и нерешительно пощелкал тумблером радиопередатчика, глядя на собственное отражение – почти черное, блестящее на солнце лицо с широким носом, чуть вывернутыми губами и шаром жестких курчавых волос. Взгляд зеркального двойника Гидеона в изогнутом стекле фонаря выражал искреннее недоумение.

– Шуазель Бэй, это Гидеон Сури, – заговорил, наконец, Гидеон. – Я сейчас около Овау. Тут что-то произошло. Какой-то взрыв, что ли…

– Гидеон, дружище, – отозвался Тама Тотори, дежуривший на авиабазе. – Сегодня такой хороший день, не порть его, а? Его величество генерал Бебье страдает жутким похмельем после своего вчерашнего дня рождения, а это делает мою жизнь вдвойне приятней: я не вижу его гнусной хари и на меня никто не орет. Вдобавок ко всему я только что выпил чашку утреннего кофе и собираюсь, не сходя с рабочего места, выкурить небольшой косячок…

– Тама, заткнись, – прервал нескончаемый поток болтовни дежурного Гидеон. – На Овау только что что-то взорвалось, так что будь так добр – засунь свой чертов косяк куда подальше, оторви зад от кресла и позвони мадам Бебье. Если ты, конечно, боишься сам поднять ее мужа из теплой кроватки.

– А ты уверен, что все так серьезно? – осторожно поинтересовался Тотори. – Может быть, это просто вулкан?

– Это не вулкан, Тама, – с нажимом в голосе произнес Гидеон. – Но если ты так трясешься за свой хороший день, то дождись, пока я туда слетаю и посмотрю, в чем дело. А потом вернусь и сам доложу генералу… Только после этого тебе придется объяснять ему, чем ты занимался все это время.

– Уломал, – вздохнул Тотори. – Уж больно ты, Гидеон, языкастый. А как все-таки хорошо день начинался…

Гидеон не стал слушать, что еще будет нести Тотори, и выключил радио.

Под крыльями промелькнула лазурь Северной бухты. Ее берега обрамляло ожерелье крыш с солнечными батареями. За ними, на поросших сумаи и соснами каури склонах, словно исполинские кости динозавров торчали белые столбы ветряков. Лениво вращаемые пассатом лопасти в обычный день представляли для Гидеона непреодолимое искушение снизиться и заложить между ними несколько виражей, устроить своего рода слалом. Занятие это хоть официально командованием не поощрялось, но пользовалось большой популярностью среди пилотов электропланов.

Но сейчас Гидеону было не до развлечений, и ветряки остались позади. Через минуту он снова летел над водами Соломонова моря.

До войны на Овау вряд ли можно было посадить самолет. На старых спутниковых фотографиях остров сплошь покрывал густой лес. Да и теперь, несмотря на гибель деревьев, берега его выглядели неприветливо. Сперва Гидеон планировал облететь остров и осмотреть его с высоты, но дым все еще клубился, накрыв Овау сверху непроницаемой тьмой. Тогда пилот опустил электроплан почти до самой поверхности воды. За ним потянулись две полосы взбитых пропеллером пенных бурунчиков, из-под которых в стороны брызнули косяки тунца.

– Иисусе, да что ж за наказание! – выругался Гидеон. – И отсюда ничего не видать!

Что бы ни случилось на Овау, оно произошло за грядой неровных холмов в северо-восточной его части. Их склоны скрывали от пилота источник дыма.

Гидеон направил электроплан к берегу, подыскивая местечко поудобней, чтобы после приводнения вытащить его на берег. Подходящую отмель, полого переходящую в песчаный берег, он нашел почти сразу. Но стоило самолету коснуться воды, как Гидеон понял, что на острове он не первый.

Когда электроплан мягко ткнулся носом в песок, рядом покачивался на волнах привязанный к выгнувшейся над водой пальме летательный аппарат с опознавательными знаками ВВС ПНГ. Самолет мало отличался по конструкции от «Марлина», на котором прилетел Гидеон, – остроносый лодочный фюзеляж без хвостового оперения, облицованные кремниевыми фотоэлементами широкие крылья с обратной геометрией, смещенные назад и снабженные двумя пропеллерами. А вот пулемет стоял лишь один – на носу машины, в то время как на электроплане Гидеона их было два и крепились они под крыльями.

Гидеон отстегнул ремни и откинул фонарь. В лицо ударил прохладный зимний ветер. Он снял сандалии и спрыгнул в воду. Ухватив электроплан за вделанное в нос кольцо для рук, Гидеон дотащил его до берега, где остановился, только когда убедился, что машина надежно увязла лыжами в песке.

Воровато оглядевшись по сторонам, он добрел до электроплана ПНГ и заглянул в кабину пилота. Естественно, там никто не прятался, лишь мигал зелеными огоньками радиопередатчик.

Гидеон вернулся к своему «Марлину», надел сандалии и джинсовую бейсболку с эмблемой SIFF. Немного подумав, он вытащил из-под сиденья флягу и навигатор. Работал последний плохо – после войны несбитых спутников GPS осталось мало, – но мог пригодиться. Пистолет, девятимиллиметровый «браунинг» со стертыми до зеркального блеска щечками рукоятки, Гидеон брать не стал. Сколько-нибудь серьезных конфликтов с ПНГ не случалось уже не один десяток лет, и не было никаких оснований полагать, что сейчас что-то изменится. А выглядеть идиотом и параноиком в глазах пилота ПНГ Гидеону не хотелось.

Рассовав флягу и навигатор по карманам шортов, Гидеон зашлепал в сторону ножки дымного гриба. Идти предстояло где-то с милю. Кустарник здесь рос едва ли по колено, зато по количеству острых жестких веток не уступал колючей проволоке.

Дым валил из прогалины между двух холмов. Чем ближе Гидеон подходил к ним, тем труднее становилось дышать и начинали слезиться глаза. Когда стало совсем невмоготу, Гидеон остановился, и на мгновение ему показалось, что пробивающиеся через дым лучи выхватили исполинскую фигуру с рогатой головой. Он потер глаза, отгоняя видение, но на всякий случай начал бормотать про себя: «Помилуй меня Боже, по великой милости твоей…»

Идти было решительно невозможно. До слуха Гидеона доносился гул огня, пожиравшего скудную островную растительность, маслянистый дым волнами растекался по земле. Вряд ли такую вонь давали горящие кусты, сообразил Гидеон. Он зашарил по карманам в поисках платка, но там оказалось пусто. Он чертыхнулся и принялся отходить назад.

– Держи! – раздался у него за спиной приглушенный голос. – Только не вздумай в него сморкаться!

Гидеон обернулся. За ним стоял светловолосый европеец лет тридцати в кедах, шортах и рубашке цвета хаки. На левом плече на ветру болтался погон вооруженных сил ПНГ – Гидеон себя и этим не утруждал. Нижнюю часть лица незнакомца прикрывал мокрый клетчатый платок, второй такой же он протягивал Гидеону. Тот принял его, благодарно кивнув.

– Гидеон Сури, капитан военно-воздушных сил Соломоновых островов, – представился Гидеон, намочив платок и намотав его на лицо.

– Лейтенант Альваро де Нейра. – Пилот ПНГ шутливым жестом приложил к голове руку. – Выполнял дежурный облет, когда вот эта хрень звезданулась с неба.

Он говорил на пиджине со странным акцентом, и Гидеон решил, что, скорее всего, это один из беженцев с континента. В последние десять лет оттуда сбежали почти все – судьба засыпанного радиоактивным песком Уханя послужила хорошим уроком.

– Ты видел, как это было? – удивился Гидеон.

– Ага. Только чтоб меня прям щас черти в ад утащили, если я знаю, что это… Может, отойдем туда, где дышать можно? А то пока там вся эта дрянь не рассеется, все равно ничего не увидим.

Они зашагали вниз по склону. Ветер бросал им в спину тяжелые клочья дыма.

– Может быть, это метеорит? – спросил Гидеон, как только стало возможным снять повязку с лица.

– Не-а, вряд ли, – мотнул головой де Нейра. – Во-первых, эта фигня была слишком здоровой. Разнесло бы к чертям собачьим весь остров. Во-вторых, там что-то шарахнуло, перед тем как она врезалась в землю. Что-то тут нечисто.

– Своим доложил? – Гидеон отжал платок и отдал его де Нейре.

– Угу, – тот кивнул и уселся на камень. – Сказали слетать посмотреть. Ну слетал – а толку-то?

– Слушай, а может, это эти… инопланетяне?

– Ага. Или одноглазые безносые чуваки… Как, бишь, вы их там называете? Ерунда это все. Я думаю, это какой-то спутник с орбиты грохнулся. Тут место какое-то невезучее просто – то ракетным топливом зальют, то при разделе границ забудут. Чего б до комплекта еще и спутнику не упасть?

Де Нейра достал из нагрудного кармана пачку дешевых сигарет.

– Будешь?

– Не курю, жена отучила. – Гидеон сел рядом и принялся протирать очки краем рубашки.

– Еще один аргумент не жениться, – хмыкнул де Нейра.

– В смысле?

– Ну, сперва она тебя отучит курить, потом пить. А там и до запрета по бабам бегать недалеко.

Гидеон повернулся посмотреть на собеседника:

– Ты это серьезно?

– А как же! – Де Нейра лыбился во все свои тридцать два белоснежных зуба.

– Шутник, – фыркнул Гидеон. – Никогда подобных проблем не испытывал. Зачем мне от Марии налево бегать, если я ее люблю?

– А спиногрызы есть?

– Двое. Мальчишка и девчонка.

– Ох ты ж, господи. Только давай без фотографий! Я же из вежливости спросил.

Со склонов холмов скатилась волна горячего воздуха, и Гидеона обдало дымом от сигареты. Тот принюхался и вытаращился на собеседника:

– Это же… Это же…

– Ну да, – пожал плечами де Нейра. – Знатная дурь.

– Ты же на службе!

– С коих это пор вояк с островов волнует моральный облик доблестных защитников ПНГ? – Де Нейра изобразил негодование, скорчив комичную рожу. – Да ладно тебе, нам тут еще пару часов торчать, не меньше. Все выветрится…

– Не думаю. – Гидеон обернулся.

– Что? Да ладно, верняк выветрится, уже пробовал…

– Да я не об этом! Смотри!

Гидеон указал рукой туда, откуда они пришли. Налетевший ветер слегка разогнал облако дыма, и теперь обоим пилотам стало видно, что упало на Овау.

Охваченный снизу багровыми языками пламени, между обгоревшими склонами поднимался почерневший металлический столб. Его венчал здоровый шар с двумя прямыми рогами, антеннами или чем-то похожим. Скалы вокруг конструкции усеивали коптящие обломки. Судя по всему, вспышка, которую видел перед падением де Нейра, была лебединой песней резервных тормозных двигателей.

Перед пилотами возвышался рухнувший с орбиты спутник – гость из смутного времени так надежно, казалось бы, забытого на островках выжившей после войны цивилизации.

Вторая встреча Гидеона с де Нейрой произошла через сутки после падения спутника на Овау.

В тот день Гидеона подняли ни свет ни заря. Солнце еще только окрасило багряным восточный край неба, когда у него над ухом залился трелями коммуникатор. Гидеон кубарем скатился с кровати, едва не сорвав москитный полог, и схватил светящийся, как рождественская елка, прибор.

– Гидеон, быстро дуй на базу! – генерал Бебье не дал пилоту даже слова вставить. – Вылет на Овау через час! Чтобы через сорок минут ты и твое звено на крыле стояли!

Бебье нажал отбой, не дожидаясь, пока туго соображающий со сна Гидеон что-то пролопочет в ответ. Тот пялился на постепенно гаснущий экран коммуникатора, пытаясь понять, не приснилось ли ему это. А потом бросился натягивать шорты.

– Гидеон, что-то случилось?

Мария проснулась и с удивлением рассматривала мужа, прыгающего на одной ноге по комнате. Ему никак не удавалось попасть ногой во вторую штанину.

– Спи, милая, все в порядке. – Гидеон наконец натянул шорты и заозирался в поисках футболки. – Бебье вызывает, у нас, оказывается, сегодня вылет на Овау. Ну, помнишь, я тебе вчера рассказывал про упавший спутник?

– Футболки во дворе сушатся, – подсказала Мария. – Значит, ничего серьезного?

– Конечно, любовь моя! – Гидеон сунул ноги в сандалии и зашаркал к двери. – Поцелуй от меня детей, я, наверное, вернусь поздно!

Перепрыгивая через две ступеньки, он скатился по скрипящей лестнице во двор. Выстиранные футболки действительно висели на натянутых между двух ветряков веревке. Гидеон схватил первую попавшуюся, сунул ее за пояс и побежал к навесу. Там, словно марсианский треножник из романа Уэллса, на опорах стоял бак с водой. За ночь она успела подостыть, но это было только на руку – прохладная струя из-под крана хоть немного прояснила голову.

Автоматически отметив, что птицы снова загадили солнечные батареи на крыше дома (опять работы на полдня), Гидеон выкатил из-под навеса свой велосипед, оттолкнулся и замолотил педалями, направляя его в вечно незапертые ворота.

Наручные часы показывали половину шестого утра. Тагаро еще спал, а по улицам шлялись только бродячие псы. Крутя педали, Гидеон гнал велик мимо занавешенных окон и раскрашенных граффити стен, крошечной белой католической церкви, частоколов солнечных коллекторов, снабжавших горячей водой весь город, автобусной станции с пускающими облака пара автобусами, почты, из дверей которой выносили пачки сегодняшней «Соломон Стар». Потом потянулись вырубки и террасы с ямсовыми полями… А потом город кончился, и Гидеон оказался в наполненном птичьими криками лесу. Петляющая по нему дорога вела к пристани, до которой он домчался за пятнадцать минут, когда солнце уже встало.

На пристани жизнь кипела. Кто-то возвращался с ночной ловли, кто-то только собирался выходить в море. Грузчики таскали в ледник ящики с тунцом. Прямо там же слуги из богатых семей рылись в улове, отбирая своим хозяевам самые свежие продукты, до того как они попадут на рынок.

Гидеон затормозил у причала, едва не свалившись в воду. Пристегнув велосипед к первому же столбу, он принялся осматривать пристань в поисках знакомых лиц. Обычно на Таро ходила паровая моторка с авиабазы, но сегодня, похоже, придется с кем-нибудь договариваться.

– Сури! Эй, Сури!

Знакомый голос доносился справа. Недалеко от того места, где остановился Гидеон, оказалась пришвартована длинная серая лодка. Из-под навеса с фотоэлементами ему махал рукой Марлон Кабуи, пилот из звена капитана Джозефа Абы.

– Давай к нам, старый Макини нас подбросит бесплатно!

Гидеон последовал совету Абы, и через минуту моторка уже запрыгала по волнам в направлении Таро.

Авиабаза Шуазель Бэй представляла собой взлетно-посадочную полосу длиной в полмили и несколько ангаров на острове Таро, приткнувшемся у западного побережья острова Шуазель. Но так как местная эскадрилья состояла из двух десятков электропланов «Марлин», выстроившихся вдоль причальных пирсов на отмели, полосу использовали очень редко. Пару раз в год сюда прилетали тяжелые транспортные самолеты из Австралии. В ангарах стояли два относительно готовых к взлету вертолета «Веном» и полдесятка уже развалившихся – их использовали на запчасти для ремонта. Все машины числились списанными еще до того, как началась война, – они достались Шуазель Бэй в наследство от RAMSI в двухтысячных. Также в ангаре стоял почти новый «Белл-427», если этот эпитет можно применить к машине, выпущенной полвека назад. На памяти Гидеона все они взлетали от силы пару раз – авиационный керосин, в отличие от поднимавшей в воздух электропланы бесплатной солнечной энергии, стоил бешеных денег.

Но когда Гидеон со своим звеном топтался на причале, ожидая указаний от Бебье, все три вертолета уже торчали на взлетной полосе и рубили лопастями воздух. В придачу к ним пилот разглядел две переделанные под электродвигатели «Сессны-208», застывшие у двухэтажного здания штаба базы. Похоже, прибыли гости с Гуадалканала.

Впрочем, беспокоил Гидеона не происходящий на авиабазе шухер, а то, что по глупой случайности он утащил из дома футболку с надписью «Make peace, not war!». И как он в таком виде мог показаться Бебье?

На его счастье, командующий не почтил эскадрилью своим вниманием. Вместе с какими-то мужиками, видимо из тех, что привезли правительственные «Сессны», он сразу погрузился в «четыреста двадцать седьмой». Вместо Бебье к пилотам прибежал дежурный диспетчер Доминик Файзи, сообщивший, что взлетать надо немедленно и сопровождать вертолеты до Овау. Там звенья Джозефа Абы и Бенджамина Нака должны были оставаться в воздухе. Пилотам Гидеона и Массеха Кени предписывалось приводниться в удобном месте и добраться до места падения спутника, чтобы помочь людям из правительства.

Спустя пять минут эскадрилья поднялась в воздух. Гидеон летал кругами над Шуазель Бэй, считая вышедшие в море рыбацкие лодки, и пару раз нарезал восьмерки вокруг ветряков авиабазы. Потом пролетел над футбольным полем рядом со взлетно-посадочной полосой, на котором техники базы уже гоняли мяч… Наконец вертолеты взлетели и взяли курс на запад. Вслед за ними клиньями потянулись «Марлины».

Как и следовало ожидать, над Овау уже кружилось с десяток электропланов ПНГ, а пролетая над холмами, где упал спутник, Гидеон разглядел два посаженных на выжженные склоны вертолета. Сам спутник торчал над ними, словно вылезший из преисподней черт, такой же страшный и рогатый. На берегу крошечной бухты со стороны Бугенвиля на песке стояло несколько электропланов, а в проливе между Овау и Бугенвилем оказалось полным-полно лодок.

Гидеон указал ведомым на то место, где он в прошлый раз приводнялся с де Нейрой. Пока они совершали разворот на посадку, вертолеты из Шуазель Бэй прошли над ними в сторону холмов.

После посадки Гидеон едва дождался, пока его пилоты вытащат свои электропланы на берег. Он с трудом сдерживал себя от того, чтобы броситься к спутнику бегом. В прошлый раз ему мало что удалось разглядеть, и теперь он собирался наверстать упущенное.

Зрелище, открывшееся отряду, когда он взобрался на скрывающий место падения склон, удручало. Под ногами скрипел слой черно-бурой сажи, покрывающий все вокруг. Химическая вонь в воздухе по-прежнему ела глаза, но дышать уже можно было без мокрых платков. Сам спутник вблизи производил еще более отталкивающее впечатление, чем с воздуха. Он стоял почти отвесно, воткнувшись в землю какими-то металлическими штуками. При аварийной посадке покорежило их так сильно, что понять, что это такое, было невозможно. Чуть выше, словно цветок, раскрылись три кольца солнечных батарей, тоже почерневших и местами оплавившихся. В первый раз Гидеон их не заметил. А значит, внутри спутника что-то все же работало. Насаженный на верхушку рогатый шар, диаметр которого, по прикидкам Гидеона, составлял около двух десятков футов, при ближайшем рассмотрении оказался состоящим из долек, словно очищенный апельсин. Сквозь нагар виднелись какие-то знаки, но на латинские буквы они походили крайне слабо.

По расплавленным скалам у основания спутника бродило несколько человек в защитных костюмах. Они водили по воздуху щупами, словно что-то вынюхивали.

Замеряют радиационный фон, сообразил Гидеон.

С радиацией, похоже, все оказалось в порядке. Пока пилоты Шуазель Бэй спускались вниз, пространство вокруг спутника уже заполнили люди в форме. Они волокли какие-то приборы, однако приступать к работе не спешили.

– Гидеон, быстро за мной! – Генерал Бебье возник словно ниоткуда. – Фельдмаршал Спенсер сейчас ведет переговоры с командованием ПНГ. Судно с солдатами из Кумбаникеса еще только вышло, так что пока побудете на подхвате.

Семидесятипятилетний фельдмаршал Адам Спенсер возглавлял вооруженные силы Соломоновых островов и слыл чем-то вроде легенды. Кое-кто в Шуазель Бэй даже не верил, что этот человек существует – а он был одним из немногих, кто не просто помнил войну, но и участвовал в ней. Спенсер служил в натовских войсках и получил ранение в первые дни войны, пока военные развлекались отстрелом противника через дистанционно управляемых боевых роботов и спутниковые лазеры. Он попал в госпиталь на Окинаве еще до того, как в ход пошли ядерные ракеты. В Восточном полушарии пострадала в основном Западная Европа, китайская спутниковая ПРО отбила почти все атаки, но семь суток спустя нетронутые бомбардировкой земли от побережья Франции до Шанхая скрыли облака радиоактивной пыли, а в обеих Америках по этой же причине пригодной для обитания осталась только территория Патагонии. Остальное завершили несколько тысяч сброшенных с орбиты кассетных вирусных бомб. Чьи были бомбы, никто так уже и не узнал. Спасательное судно «Форт Саттера» с ранеными из госпиталя успело покинуть Японию до того, как страна цветущей сакуры превратилась в огромное кладбище прокаженных. Вот так сержант-майор Спенсер и еще два десятка солдат и офицеров оказались рассеяны по всей Океании. И Спенсер был едва ли не последним, кто остался в живых из вывезенных «Фортом Саттера».

Теперь Гидеон, наконец, увидел этого человека вживую. Мана его, должно быть, была велика – он пережил самую страшную войну в истории человечества и все еще находился у кормила власти. Спенсер, тощий, поджарый и абсолютно лысый, о чем-то беседовал с одетым в старую британскую форму пожилым мужиком из ПНГ. За ними обоими толпилось по несколько высокопоставленных чинов.

Переговоры завершились довольно быстро. Спенсер и его оппонент пожали друг другу руки и разошлись. Фельдмаршал направился к застывшим около груды пластиковых контейнеров пилотам.

– Здравствуйте, господа, – кивнул Спенсер, подходя. – Надеюсь, мне не нужно представляться? – Голос у него оказался таким же громким и скрипучим, как по телевизору. – Мы договорились с фельдмаршалом Моале. Изучение спутника будет проводиться совместно. Пока я попрошу вас помочь нашим специалистам установить оборудование. Так что вы временно переходите под, так сказать, командование господина Менапи. Он объяснит вам, что делать.

Произнеся эти слова, Спенсер отправился к вертолету. Около пилотов, лица которых приобрели кислое выражение, остались генерал Бебье и господин Менапи, нескладный высоченный меланезиец в цветастой рубахе-гавайке и шортах. Как и Спенсер, он был абсолютно лыс, но черен, словно искупался в смоле, а на его широком носу горели два стеклянных диска очков. Глаза за ними тоже горели, и огонь этот сильно не порадовал бравых вояк Соломоновых островов.

Следующие два часа Гидеон и остальные разгружали вертолеты, таскали тяжеленные контейнеры, устанавливали пластины солнечных батарей, тянули кабели от батарей к привезенным Менапи приборам и проклинали неизвестно где застрявших тупых солдафонов из Кумбаникеса, Менапи, а также, вполголоса, Бебье, прохлаждавшегося в тени «Венома».

Там, где расположились военные из ПНГ, происходило то же самое, только людей у них было больше – видимо, подошли те лодки, что Гидеон видел при облете Овау.

Когда работы закончились, солнце стояло уже в зените. Солдаты так и не появились, зато один из пилотов «Веномов» сообщил, что на везшем их корабле сломался двигатель. Теперь полсотни человек дрейфуют где-то в районе Фавро и ловят рыбу. Обливаясь потом, Гидеон уселся на пол салона вертолета и с благодарностью принял из рук пилота флягу с водой.

Люди Менапи между тем запустили свое оборудование. Назначение большинства приборов оставалось для Гидеона загадкой, да и не особо оно его интересовало. Внимание привлек лишь голопроектор, который, как он слышал, был в штабе на Гуадалканале. В проекционном поле машины вращалось изображение упавшего спутника, собранное по показаниям расставленных вокруг него датчиков. Выглядело оно словно сделанное из мозаики, кое-каких элементов не хватало. Вокруг проектора на складных стульях сидели несколько человек с планшетниками и что-то между собой обсуждали. Периодически кто-то из них ходил на сторону ПНГ, а иногда оттуда приходили со своими компьютерами…

– Гидеон, ты бы больше не приходил на службу в таком виде, а? – Голос Бебье над ухом прозвучал неожиданно, и Гидеон чуть не поперхнулся водой из фляги.

– А что такое, господин генерал?

– Да ничего. Видел Спенсера? – Бебье уселся рядом. – Мы здесь уже почти забыли, что такое форма. А когда ты последний раз стрелял хотя бы по мишени? Но знаешь, всему есть предел. Еще раз в этом на службу явишься, отправлю на гауптвахту.

Гидеон мысленно выругался. Ну надо же было под конец все-таки попасться! И что мешало ему снять футболку, пока он таскал кабели?

– Так точно, господин генерал, – ответил он вслух. – Извиняюсь, очень торопился…

– Ладно, можете валить по домам. Корабль с солдатами уже на подходе.

Не подчиниться такому приказу было глупо. Гидеон спрыгнул на землю и припустил к курящим кружком пилотам.

– Все, народ, дуем отсюда, – сообщил он им. – Швартуем машины в Шуазель Бэй, и по домам – Бебье разрешил. А я пока задержусь, знакомого увидел.

С этими словами Гидеон зашагал к маячившей на склоне фигуре Альваро де Нейры.

– Привет, – поздоровался он, подходя ближе.

– И тебе не болеть, – кивнул де Нейра, дернувшись, словно его застукали за чем-то непотребным. – А, это ты, Гидеон… Что-то я тебя не заметил. Как служба?

– Ты чего такой нервный?

– Спал плохо, – огрызнулся де Нейра.

– Опять травой балуешься?

– Да нет же, говорю тебе – спал плохо. Подруга залетела.

– Ага, – кивнул Гидеон. – Ну, рано или поздно это происходит всегда.

– Да ты, как я посмотрю, большой знаток женщин! – фыркнул де Нейра.

– В этом плане они все одинаковы, – пожал плечами Гидеон. – Я вот после этого женился. И ничего, как видишь.

– Погоди, так ты ж вроде говорил, что души в ней не чаешь?! – Де Нейра оторопело уставился на Гидеона.

– Так одно другому не помеха. Мы все равно пожениться собирались. Ну пришлось это раньше сделать.

– Жесть… А я вот пока жениться не планировал.

– Пусть сделает аборт.

– Не хочет. Истерику устроила.

– Ну, с таким, как ты, у нее вариантов все равно не останется.

При этих словах де Нейра раскрыл рот от удивления.

– А чем это я тебе плох? – спросил он.

– Мне – ничем. А у нее сам спроси.

– Ладно, замяли, – буркнул де Нейра. – Ваши что накопали на этого урода? Каждый раз гляжу, и словно на проповеди у отца Рональдо. Вот он нас любит картинами ада стращать…

Гидеон поежился, вспомнив, какие ассоциации вызвал спутник у него самого.

– Пока ничего не говорят. Какой-то Менапи всем заправляет, аж из столицы привезли.

– А… – де Нейра почесал небритый подбородок. – Наши дурни тоже в непонятках. Вроде проверили по довоенным записям орбитального трафика, ничего похожего на этот спутник не нашли. К вашим сходили, у вас натовская информационная база сохранилась, – так в ней тоже пусто.

– Ну ведь не мог же он ниоткуда взяться?

– Да, говорят, в последние дни войны кто что только на орбиту не отправлял. Я так думаю, что это какой-то из последних, туда такое пихали… Даже думать страшно, что у него внутри может быть. А эти придурки там ходят, только что пальцами во все не тыкают…

Де Нейра сплюнул под ноги.

– Ладно, Гидеон, бывай. Рад был тебя увидеть.

– Я тоже. Поговори со своей подругой.

Всю дорогу домой Гидеон думал над словами де Нейры. Настроение, и без того испорченное ранним подъемом и возней с приборами на солнце, упало до нуля. И лишь когда во дворе его дома на нем повисли радостно орущие Мика и Джун, он выбросил из головы события на острове Овау.

Погода сегодня не радовала. Небо на севере затянуло клубящимися тучами. Передний край грозового фронта солнечные лучи окрашивали в темное золото, но цвет этот выглядел мрачным, как на надгробии. Предчувствуя бурю, ветер стих, и море застыло, превратившись в огромную солнечную батарею. В ней отражался ярко-голубой небесный купол и крошечный силуэт электроплана.

Филиппинские метеостанции уже несколько дней передавали штормовое предупреждение, но Гидеону с высоты полета было видно, что до прихода бури еще есть несколько часов. Он снова совершал дежурный облет границ. На Овау на этот раз царило затишье – военные отсняли спутник со всех позиций, замерили вокруг него все что можно и даже частично содрали нагар. На корпусе действительно нашлось несколько надписей, сделанных иероглифами, но прочитать их никто пока не смог. После чего спутник оставили в покое – сдвинуть такую махину с места можно было только тяжелыми транспортными вертолетами, а они сохранились только в Австралии и Новой Зеландии.

Гидеон несколько раз прошелся над безжизненными островными вершинами. В один из облетов ему показалось, что среди холмов что-то ярко блеснуло. Он развернул «Марлин» и пошел на снижение. В то же мгновение в воздух взлетела сигнальная ракета. А затем Гидеон разглядел на склоне холма фигуру человека, размахивающего руками. Убедившись, что его заметили, тот бросился вниз по склону.

Когда Гидеон приводнял свой «Марлин», он уже знал, что увидит. Электроплан ПНГ качался на редких волнах, привязанный к той же пальме, что и в прошлый раз. А его пилот, не жалея ног, мчался к берегу. На груди у бегуна болтался огромный морской бинокль – отблески его линз и заметил Гидеон.

– У тебя чего, авария? Ты сколько здесь торчишь? А своих вызывал? – засыпал Гидеон вопросами радостно лыбящегося де Нейру.

– Дурак, я уже третий день как сам напрашиваюсь на дежурство! Все жду, пока ты появишься!

– А-а… – опешил Гидеон. – На солнце перегрелся, да?

– Я женюсь!

– Что?

– Женюсь, говорю!

Гидеон пялился на де Нейру с минуту, а потом свалился на землю и начал ржать.

– Ой, не могу! Ты это всерьез? А как же курево, выпивка и бабы?

– Курить уже бросаю…

На лице де Нейры были написаны столь явная обида и недоумение, что Гидеон не выдержал и снова зашелся в хохоте, завалившись на бок.

– Ну ты и скотина, Гидеон. – Де Нейра шмякнулся на зад рядом с ухахатывающимся пилотом. – Я думал, ты за меня порадуешься, а ты ржать…

– О господи, сейчас умру! – Гидеон с трудом загнал внутрь неудержимо рвущийся наружу смех. – Извини, я на самом деле рад. Нет, серьезно. Просто вспомнил, что ты говорил, когда мы впервые встретились…

Он поднялся с земли, сел рядом и нашарил свалившуюся бейсболку.

– У, зараза! – Де Нейра ткнул его кулаком в бок. – А ведь это все из-за тебя!

– Ну конечно, – фыркнул Гидеон. – Ты еще скажи, что тебе ночью сам архангел Михаил явился и пожурил за беспутную жизнь.

– Да я серьезно! Я пока летел обратно в прошлый раз, все о тебе думал. Ну, типа, тебе вот под сорок уже, так? У тебя жена, дети, дом – ты к ним летишь, тебе есть куда возвращаться. А вот я сейчас припрусь в Киету, и что? Не дом, а сарай – мне же все эти годы до одного места было, где я живу. Баб трахать и так сойдет. Денег тоже вечно нет. У меня в части кличка – Дай Доллар. За две недели до зарплаты стрелять начинаю. А иногда и вообще у своих дам на шее висеть приходится. Самому стыдно…

– Альваро, ты чего? Я не приходской священник, а ты не на исповеди. Ты же взрослый человек! Решил жениться? Молодец, уважаю! Но пойми правильно – мир от этого с ног на голову не перевернется, да и не спасешь ты его этим. Ты же на самом деле это для себя делаешь.

– Ну, хвала всем святым, а то я уж боялся, ты мне тоже мораль читать начнешь! – ожил де Нейра. – Отец Рональдо, так он весь мозг на эту тему вынес. Но ты знаешь, что интересно, сколько лет меня эта его болтовня вообще не трогала. А после встречи с тобой все как с ног на голову встало… Или наоборот? Ты, часом, до того как в военные пошел, в святые отцы не собирался?

– Не, даже и мысли не было, – отмахнулся Гидеон. – Слушай, ну а чего все-таки так внезапно?

– Так ты мне сказал с моей подругой поговорить. Ну я и пошел. Скажу тебе честно – в тот день как прилетел, набрался от души. И все мои те мысли на самом деле из башки вылетели. Вроде все же решил Тимоли на аборт уломать. А она опять ни в какую. И говорит мне – мол, пошел бы ты, Альваро, куда подальше. Мне этот ребенок небесами послан, пусть и отец у него такой идиот, как ты. Так что я как-нибудь сама справлюсь. А ты можешь катиться откуда пришел. И все. Ну я и покатился, опять нажрался. Пью – и чувствую, все без толку. Не весело ни капли. И снова разговор с тобой в башке крутится. В общем, встал, бросил, как было, все недопитое и ушел. А наутро проспался и пришел предложение делать.

– И что, она сразу согласилась? – удивился Гидеон.

– Ага, держи карман шире, – ухмыльнулся де Нейра. – Три дня ходил уламывал. Ейный папаша меня чуть не пристрелил даже раз. Но, короче, на третий день сдалась.

– А не зря?

– Чего не зря? – насупился де Нейра. – Кончай гнать, счастливый отец семейства. Я, может, теперь с тебя во всем пример брать буду. Может, я тоже хочу иметь свой дом и кучу детей.

– Ну, предположим, ты еще плохо представляешь, что такое маленькие дети…

– А тебя, после того как ты узнал, это остановило, когда второго ребенка заводили?

Гидеону осталось только промолчать.

– Вот то-то. – Де Нейра полез за пазуху и вытащил флягу: – Ну, давай за мой счастливый брак?

– То есть от выпивки тебя еще не отучили? – отыгрался Гидеон. – А от баб?

– Язва ты, Гидеон, – беззлобно улыбнулся де Нейра. – Пей давай, грешно по такому поводу отказываться. И не грузи меня про то, что ты на службе. От пары глотков ничего не случится.

Что за бормотуха плескалась во фляжке де Нейры, Гидеон определить не смог. Сквозь пищевод в его желудок провалился огненный ком, на глаза навернулись слезы, а в ушах зашумело.

– Святый боже, это что у тебя за дрянь здесь? – выдохнул Гидеон, когда к нему вернулась способность говорить.

– Держи, дарю. – Де Нейра завернул крышку и протянул флягу. – Тренируйся помаленьку, потому что на мальчишнике мы будем пить именно это. А ты на него уже, считай, приглашен. И с семьей на свадьбу.

– Ну спасибо. – Гидеон сунул флягу в карман шорт и вытер кулаком слезы. – А с днем-то определились?

– Нет пока. У тебя когда следующий вылет?

– Сегодня у нас суббота… Во вторник, а потом в пятницу.

– Тогда в пятницу в это же время здесь и встречаемся. Привезу официальное приглашение.

Де Нейра поднялся и сунул руки в карманы.

– И знаешь что?

– А? – Гидеон тоже поднялся.

Тучи на горизонте наливались лиловым. Кое-где между ними уже проскакивали разряды, после которых на Овау накатывалась волна глухого рокота. Шелест пальмовых листьев превратился в тревожную барабанную дробь, а налетающие с моря соленые брызги несли бодрящую прохладу.

– Даже не вздумай отказаться. – Де Нейра ткнул Гидеона в грудь пальцем. – Я хочу, чтобы ты был моим шафером.

– Итак, господа, освежу в вашей памяти некоторые исторические факты. – Генерал Бебье чувствовал себя крайне неуютно за кафедрой, вытащенной под навес. – Возможно, вы успели забыть школьные уроки истории, но наше соседство с ПНГ не всегда позволяло вооруженным силам страны трескать пиво, совершая формальный облет границ раз в сутки.

С моря налетел порыв ветра и едва не вырвал из рук Бебье исчерканные листы. Выругавшись, он достал из кобуры пистолет и прижал им бумаги. По рядам сидящих на складных стульях пилотов авиабазы прокатился смешок.

– Так вот, – продолжил Бебье, засчитав себе победу над ветром. – Хочу вам напомнить, что первые столкновения с ПНГ произошли еще в далеком от нас 1993 году, когда с Бугенвиля к нам хлынули беженцы. У них там, видите ли, мятеж случился. А за беженцами потянулись боевики ПНГ, которые пять лет не давали покоя местной полиции и вашим предкам. И потом еще несколько лет мы с ними границы делили…

– Господин генерал, – подал голос Джозеф Аба. – У меня дома, типа, Сеть еще работает. И в национальный музей в Хониаре я детей водил. Так что я сейчас и сам могу дальше рассказать – гражданскую войну в двухтысячных мы кое-как пережили, а когда началась Третья мировая, то ли ПНГ на нас напала, то ли мы на нее под шумок, когда RAMSI стало не до нас. Две недели палили друг в друга из чего ни попадя и делили Бугенвиль с Шортлендами. А потом, как стало ясно, что половине мира конец настал, перепугались до смерти и разбежались по домам. И лет через пять только, убедившись, что нас ударной волной от большой войны не снесло, договорились о разделе границ по новой. Я правильно все излагаю?

Глаза Бебье налились кровью, он рванул себя за воротник форменной рубашки, но вовремя вспомнил, что дядя Абы – член парламента, и лишь молча кивнул.

– Ну так я к чему веду, – удовлетворенно продолжил Аба. – ПНГ и Соломоновы острова с тех пор ни одной стычки не имели. Так что вы давайте бросайте эту пропагандистскую лабуду и переходите к делу. Чего там на Овау-то грохнулось, что Хониара опять готова соседям в глотку вцепиться?

Бебье нервно дернул головой и сглотнул.

– Это китайский военный спутник, – выдавил, наконец, он. – На Малаите нашли одного старика, который после войны бежал с Тайваня. А до этого он туда попал из Китая, где в каком-то военном институте работал. Ну вот он и узнал по снимкам, что это за хреновина на Овау валяется.

– Ну и? – выразил общее мнение Аба. – Что за беда нам на голову рухнула?

– Это один из спутников сети орбитальных лазеров.

Эка невидаль, подумал Гидеон. Такого добра на орбите болтается, как рыбы в море. Только доступа к ним все равно нет – все центры управления сгинули в войне.

– И, короче, китайцы на каждый такой спутник ставили по дублирующей системе управления всей Сетью…

– Пресвятая Дева Мария! – присвистнул Аба, единственный на всю авиабазу католик.

Вслед за ним загомонили все пилоты.

– Ну, то есть вы понимаете, что тот, кто его получит… – Бебье вытащил из кармана платок и вытер потный лоб. – В общем, еще если учесть, что Овау при последнем разделе не посчитали…

– Короче, – подытожил Ленсон Лафай, возглавлявший вертолетную команду. – У нас в перспективе опять война с ПНГ. Вопрос лишь в том, кто ее начнет.

– В Хониаре пока еще ничего не решили, но с завтрашнего дня мы начинаем усиленное патрулирование границы. Облеты теперь совершаются всем звеном, остальные в боевой готовности на базе. Пока с ПНГ есть договоренность, что на Овау не будет никто высаживаться…

– А они что, уже знают? – спросил Гидеон.

– Ну… Да, в общем. Знают, – нехотя согласился Бебье. – Видимо, у них разведка как-то сработала хорошо… Кто же знал, столько лет мирно жили…

Бебье спохватился, что сболтнул лишку, и принялся сгребать свои бумаги.

– В общем, вы меня поняли, – забубнил он, не поднимая глаз. – Халява закончилась, можете считать, что объявлено военное положение. При облетах Овау из поля зрения не выпускать. Также туда будут направлены морские патрули. Гидеон, ты сегодня последний летишь по старому графику. И еще: завтра начинаются учения и проверка готовности техники.

Бебье на минуту запнулся, все-таки оторвал взор от бумаг и оглядел собравшихся.

– И всем явиться к интенданту, получите нормальную форму, – добавил он. – А то выглядите, как какой-то сброд…

Бебье засунул пистолет в кобуру и спешно удалился в здание штаба.

Пилоты стали подниматься со стульев и собирать их. Новости привели всех в возбужденное состояние. Гидеон видел на лицах молодых пилотов радостное предвкушение – как же, после стольких лет однообразных патрульных полетов настоящее дело! Командиры звеньев, что были постарше, этих чувств не разделяли. Поэтому, когда молодняк рванул в сторону склада разведать на предмет формы, они остались курить под навесом. Гидеон присоединился к ним, но в основном молчал, вслушиваясь в разговоры:

– Видел, на Бебье лица не было?

– А чего удивляться, когда такое начинается.

– Черт, а у меня племянник в Рабауле с семьей уже десять лет живет!

– Эх, столько лет прожили спокойно – и нате…

– Да погоди ты, может, все еще обойдется!

– Ага, как же! Ты видел этого психа Менапи? Мой брат в секретариате генерал-губернатора работает. Так он мне кое-что про него рассказывал. У него знаешь какое влияние на Кадау? А Кадау и сам не без тараканов в голове. По всему кабинету расставлены нузунузу Варохунуки. И почти у всех морда самого Кадау вырезана.

– Да ладно, мало ли что там себе наш генерал-губернатор навоображал!

– Угу, только у него за основным кабинетом еще тайный есть. С капищем предков. И Спенсера, говорят, частенько видели туда входящим с Кадау.

– Слушай, точно! Бебье на дне рождения рассказывал, что у Спенсера в кабинете спутниковая карта висит, а на ней все цели в ПНГ помечены, словно он их бомбить собрался!

– Ему-то чем ПНГ насолила?

– Говорят, там до Моале главнокомандующим был какой-то хмырь, что вместе со Спенсером приплыл на «Форте Саттера». Они еще в Японии с ним какую-то медсестру не поделили…

– Бабкины сказки!

– Как знать…

– Ну все, хорош языками молоть. – Джозеф Аба затушил сигарету. – Болтовня ничего не изменит, а все мы понимаем, что ничего с той войны нам счастья принести не может. Идите, делами занимайтесь!

На Овау Гидеон де Нейру не нашел. Привязанный к пальме, в воде плавал надутый полиэтиленовый мешок с запиской, гласившей: «С датой пока не определились. Жду тебя в понедельник».

Гидеон долго думал, стоит ли ему меняться на дежурство в понедельник. В свете последних событий идея афишировать свое знакомство с пилотом ПНГ не казалась особо привлекательной. В местную сеть и газеты уже начала просачиваться информация о напряженности в отношениях с соседями, они запестрели «сенсационными» материалами на манер того, что пытался изложить Бебье. Вчера вечером сосед Гидеона, Лоусон Рагомо, рассказал, что его лодку около Фавро едва не потопил пограничный катер – Лоусон возвращался от тестя в Поропоро, будучи слегка подшофе, уснул прямо в лодке, и его отнесло на запад. Пограничники решили, что лодка плывет с Бугенвиля, и на окрики она не отзывалась. Лоусон чудом вовремя проснулся – капитан катера даже не собирался давать предупредительный залп.

А сегодня утром «Соломон стар» напечатала указ генерал-губернатора о введении ограничений на движение через границу с ПНГ.

В новой форме Гидеон чувствовал себя в кабине электроплана не особенно уютно. В ней он страшно потел, чесалась спина, а дурацкие ботинки, хранившиеся на складе, наверное, еще со времен войны, Гидеон вообще сбрасывал сразу, как садился в «Марлин». Сейчас они гремели подкованными подошвами под креслом при каждом маневре.

Море внизу во все время полета оставалось пустынным. Лишь изредка проплывали патрульные катера. Местная рыба, наверное, только диву давалась – что это за праздник такой ей устроили?

Овау звено Гидеона пролетало уже пятый раз.

– Гидеон, глянь-ка вниз, – раздался в наушниках голос Моффата Эгеты. – На острове кто-то есть!

На памятной Гидеону отмели плавал электроплан. Ни на минуту не приходилось сомневаться, кому он принадлежит, и Гидеон лишь подивился наглости де Нейры. Впрочем, нельзя сказать, что и сам он не подумывал о чем-то похожем – наклонившись, Гидеон запустил руку под кресло и нащупал увесистый сверток.

– На базу докладываем? – спросил Эгета.

– Нет, – после секундного колебания ответил Гидеон. – Моффат, будь другом, нарежьте пару кругов без меня. Мне надо вниз.

– Ты с ума сошел?

– Моффат, я тебя сколько раз выручал? Сколько раз твой зад прикрывал, когда ты пьяным на службу являлся? Давай-ка, прояви благодарность. Неужели ты думаешь, что я внизу схвачу этот дурацкий спутник и заброшу его на Бугенвиль?

Эгета некоторое время молчал, потом произнес:

– Ладно, ладно. Я не против. Но как остальные?

– Ребята, вы как, отпускаете меня? – щелкнул передатчиком Гидеон.

Три голоса вразнобой забормотали, что ничего против не имеют.

Когда четверка электропланов превратилась в едва заметные точки на горизонте, Гидеон сидел на берегу рядом с кидающим в воду камешки де Нейрой. Теперь тот тоже был одет в натовскую форму. Правда, не летную, а обычную полевку.

– Вот как, значит… – сказал де Нейра, отправив в полет еще один кругляш из зажатой горсти. – И у вас то же самое. Впрочем, кто бы сомневался. Все припомнили, даже девяносто третий год?

– Угу, – кивнул Гидеон.

– А знаешь, что самое смешное? Мои родители в ПНГ прибыли даже после дележа островов. Они беженцами были из Южной Африки. А теперь мне говорят – эти сволочи с Соломоновых островов покушаются на самое твое святое! А на самом деле все хотят хапнуть спутник, чтобы остальные плясали под их дудку…

Некоторое время они молчали. Потом Гидеон потянулся к свертку, который принес.

– Ты уж извини, вряд ли я у тебя теперь шафером буду.

– Да ладно, я все понимаю. Все равно, я католик, ты протестант. – Де Нейра улыбнулся: – Отца Рональдо удар бы хватил.

– Вы с днем определились наконец?

– А какая теперь разница? Завтра сходим в церковь, пусть быстро повенчают. Не до церемоний уже.

– Вот, держи, – Гидеон протянул де Нейре сверток. – Это вам от нас. Подарок. На свадьбу.

Де Нейра взял сверток и тут же чуть его не выронил.

– Ух ты, черт, тяжелое! Это что?

– Камень. Только не простой. Под нашим домом зарыт такой же, его еще мой прадед, когда дом строил, заложил. У того камня хорошая мана, потому что прадед был великим колдуном и собрал в нем всю силу предков нашей семьи. Я на той неделе зарыл рядом с ним этот камень, чтобы на него хоть часть мана с прадедова камня перешла. Ты как свой дом заведешь, тоже зарой его где-нибудь во дворе, тогда и у тебя в семье все будет хорошо. Конечно, ты можешь в это не верить…

– Спасибо, Гидеон! – Де Нейра вдруг обнял собеседника. – Это отличный подарок! Надеюсь, он успеет мне пригодиться…

Де Нейра отстранился от Гидеона.

– Ты чего? – спросил опешивший Гидеон.

– Да так. Знаешь, отец Рональдо на проповеди как-то рассказал нам притчу о царе Соломоне. Она, типа, учит смирению. Так вот, однажды Соломон обратился за советом к придворному мудрецу с просьбой: «Помоги мне – очень многое в этой жизни способно вывести меня из себя. Я очень подвержен страстям, и это мне мешает!» На что мудрец ответил: «Я знаю, как помочь тебе. Надень это кольцо – на нем высечена фраза: «Это пройдет». Когда нахлынет сильный гнев или сильная радость, посмотри на эту надпись, и она тебя отрезвит. В этом ты найдешь спасение от страстей!» Соломон последовал совету мудреца и обрел спокойствие. Но настал момент, когда, взглянув, как обычно, на кольцо, он не успокоился, а, наоборот, еще больше вышел из себя. Он сорвал кольцо с пальца и хотел зашвырнуть его подальше в пруд, но вдруг заметил, что и на внутренней стороне кольца имеется какая-то надпись. Он присмотрелся и прочитал: «И это тоже пройдет».

– И чего?

– А ничего. Хреновая притча. Ничего, Гидеон, не проходит само по себе. Посмотри, что у нас опять творится! Разве это само по себе пройдет? Надо что-то делать, а мы не меняемся! Столько жили тихо-мирно, а теперь снова суем бошку в ту же петлю, что и полвека назад! Я чертовски зол, Гидеон, потому что, как только я нашел в жизни хоть какой-то смысл, мне говорят: садись в самолет и лети стрелять в своего соседа. Меня это бесит, понимаешь? И я точно знаю, что сколько хочешь тверди «это пройдет», ни хрена это не пройдет!

Де Нейра вскочил на ноги:

– Понимаешь, надо что-то делать!

– Да что ты можешь сделать, Альваро? Что я могу сделать? Я военный, если я не приду на службу, меня отправят под трибунал! А что будет с моей семьей после этого? Я уже жутко рискую хотя бы потому, что сижу здесь с тобой! А потом, давай вдруг предположим, что я, мое звено и даже генерал Бебье откажутся взлетать? Ты думаешь, на Соломоновых островах больше нет военных летчиков? А у вас, в ПНГ? И где, в конце концов, гарантия, что ваши поступят так же? Я знаю, что Кадау кретин. А ваш, ваш самый главный – он лучше? Кадау – наш кретин, и он не станет палить из этих спутников по Тагаро, где живет моя семья!

– Господи, Гидеон, неужели ты думаешь, что ПНГ или Соломоновы остова долго протянут, если доберутся до спутников?! – заорал де Нейра. – Мы же кучка крестьян! У нас не вооруженные силы, а один цирк! На моем электроплане запас патронов для пулемета на три-четыре очереди! А у тебя что, больше? А в той же Австралии сохранились нормальные вооруженные силы! Как только они узнают, что контроль над орбитальными лазерами перешел к ПНГ или Соломоновым островам, они раздавят их, как червяка! И ничего ни вы, ни мы сделать не успеем, потому что одними этими спутниками войну не выиграешь! В Австралии почти сотня «хорнетов» и полтора десятка фрегатов осталось! Нас пока спасает лишь то, что у них там гражданская война с маори идет, не до нас просто сейчас! Ты понимаешь, что это значит?!

– Все, Альваро, хватит! – Гидеон тоже вскочил на ноги. – Я больше не могу оставаться! Да и тебе не поздоровится, если твое начальство узнает, что ты здесь. Я убираюсь с этого проклятого острова и тебе советую сделать то же самое! Извини, что со свадьбой так вышло…

Гидеон побежал к своему «Марлину». Сердце молотило у него в груди по огромному барабану, выводя какой-то дикий мотив. И Гидеон точно знал, что это не из-за того, что оставаться на острове опасно.

Из динамиков компьютера в кабинете Бебье доносился голос Спенсера. Обливающиеся потом пилоты сгрудились вокруг стола, вслушиваясь в его слова.

– Сегодня в два часа ночи вооруженные силы ПНГ незаконно нарушили водную границу Соломоновых островов, – вещал фельдмаршал. – И попытались высадить десант на острове Овау. Вероломные действия были пресечены нашими морскими пограничниками. Вражеский десант был уничтожен, однако в результате боевых действий погибли семеро наших матросов и офицеров. Со всей ответственностью заявляю: наглое и беспардонное поведение ПНГ не останется безнаказанным! Указом генерал-губернатора Кадау с десяти утра сегодняшнего дня Соломоновы острова объявляют открытыми боевые действия против захватчиков! Мы не отдадим агрессору ни пяди родной земли…

Бебье прикрутил звук и оглядел собравшихся:

– Всем все понятно?

– Нет, не все, – к столу протолкался Джозеф Аба. – Он про какую родную землю говорит? Про Овау? Так он всю жизнь ничей был!

– А до раздела принадлежал Соломоновым островам, – отрезал Бебье. – Ты под трибунал захотел, Аба? Сейчас не та ситуация, родственнички в парламенте тебе уже не помогут. Его, того и гляди, распустят со дня на день…

Гидеон молча жевал орехи, подпирая стену. На душе было муторно, страшно хотелось все бросить и пойти домой, к Марии и детям. А вместо этого он вторые сутки торчал на авиабазе.

Позавчера на нее прилетели два вертолета с Гуадалканала. Они привезли опечатанные пластиковые контейнеры и четырех инженеров. В контейнерах находилось несколько ракетных комплексов, которые установили на электропланы. Один из них оказался на электроплане Гидеона, и теперь плавные обводы «Марлина» уродовали торчащие под крыльями ракетные кассеты.

– Значит, смотри сюда, – объяснял Гидеону инженер. – Ты в курсе, что такое система самонаведения? Хотя откуда. Вы тут уже давно все забыли… Держи. – Инженер протянул Гидеону шлем с опущенными очками-забралом. – Это одна из последних довоенных разработок. Их не так много осталось, так что, надеюсь, ты действительно настолько хороший пилот, как о тебе говорит твой начальник. У тебя под креслом теперь находится специальный квантовый процессор, он обрабатывает информацию через встроенную камеру. Такие же установлены в ракетах. Выделяешь рукой в перчатке цель, которую видишь, вот так вот, понял?

Инженер сделал пасс рукой в перчатке, и перед глазами Гидеона стоящий рядом с взлетно-посадочной полосой ветряк оказался в центре красного мигающего круга.

– Никакого лазерного наведения – система распознавания трехмерных объектов, почти как человеческий глаз. Так вот, цель захвачена. Процессор теперь отличает ее от любой детали пейзажа. Все, на этом твоя работа закончена – выделил цель, убедился, что она закреплена…

Красный круг перестал мигать.

– …и стреляешь. Если для подстраховки решишь послать еще одну ракету, нажмешь пальцем на вот этот круг на перчатке. Процессор в ракете сам будет удерживать цель и доберется до нее. Заряд, правда, рассчитан на поражение целей помощней электропланов, но летающих танков, наверное, все равно нигде уже и не осталось. Так что от электроплана одни щепки останутся. Все, тренируйся.

На возню с захватом цели Гидеон и те несколько пилотов, которым установили такие же ракеты, потратили весь оставшийся день. После беспокойной ночи их подняли в небо и погнали на Пиру, где на отмели с незапамятных времен торчала ржавая баржа. Действуя по указаниям сопровождавших их инженеров, Гидеон навел ракету на баржу и выстрелил. Из-под крыла «Марлина» высунулось хищное рыло ракеты с топорщащимися плавниками стабилизаторов. Какое-то время она шла рядом с электропланом, а затем, оставляя за собой бледную полосу, устремилась вниз. Попадания Гидеон не видел, но, когда он развернулся, на месте баржи растеклось грязное масляное пятно, а вокруг него с всплесками падали обломки. От самой баржи не осталось ни одного крупного фрагмента…

Из задумчивости Гидеона вывел голос Бебье:

– Теперь все по машинам. Вылет прямо сейчас. Операцией в целом командует генерал Гудвин, а я отвечаю за воздушную поддержку. Вылетаю с вами на вертолете. Пограничники докладывают, что со стороны Бугенвиля уже началось движение. Если не поторопимся, тамошний воздушный флот будет над Овау раньше нас. А они прикрывают подходящие суда, среди которых, если кто забыл, есть два сторожевика с торпедами и ракетами «земля – воздух». Если мы их не успеем разнести, можем лишиться всякого преимущества. Все, ребята, давайте на выход. Да хранит вас Господь!

За стенами штаба ветер нещадно трепал анемометры и царила аномальная жара. На выцветшем до белизны небе не наблюдалось ни облака. От ангаров доносилась приглушенная мелодия регги полувековой давности – играли «III Kings».

Выйдя к причалам, Гидеон вместе с остальными отвязал тросы, удерживающие электропланы у швартовочных тумб. Перепрыгнув на крыло, он забрался в кабину, опустил фонарь и пристегнулся ремнями. Ботинки снимать не стал, хотя шнурки распустил. Надел шлем и перчатку, управляющие ракетами. В стекле шлема правую руку обернуло несуществующее красное кольцо. Гидеон запустил моторы и развернул электроплан. Горизонт перед ним слегка покачивался, волнение сегодня было чуть выше обычного, и на фонаре тут же образовалась россыпь сверкающих капель.

Гидеон вырулил в открытое море, и электроплан помчался по волнам, набирая скорость. Вслед за ним потянулись ведомые Гидеона и вся остальная эскадрилья. Справа и слева от причалов отчаливали моторки с десантом – вооруженными М-16 солдатами, доставленными за последние два дня со всех островов. Через пролив между Таро и Сипоцаром промчалась, вздымая радужные крылья брызг, машина на воздушной подушке, на которой находился генерал Гудвин со штабными офицерами.

Набрав скорость, электроплан оторвался от воды, и Гидеон положил его на привычный курс. Правда, полет в этот раз показался ему куда длиннее обычного, хотя по приказу Бебье они выжимали из моторов максимум.

И все же они не стали первыми. Когда над голыми холмами Овау стало возможно разглядеть рогатый шар спутника, над ними уже кружили птичьи силуэты электропланов ПНГ. Со стороны Соломоновых островов в воде плавали два пограничных катера.

– Нака, Кени, ваша задача найти ракетные катера, – раздался в наушниках голос Бебье. – Держитесь на высоте, но огонь не открывать. Приказ от Гудвина еще не поступил. Аба, Сури, вы держите под контролем самолеты и спутник, а также прикрываете наш десант…

– Гидеон, ты меня слышишь? – Бубнеж генерала прервал слишком хорошо знакомый Гидеону голос. – Я знаю, что слышишь, Гидеон. На этих лоханках одни и те же передатчики, так что ваши частоты все давно знают. Гидеон, я хочу поговорить с тобой. И с твоими пилотами. Выслушайте меня, пожалуйста!

Гидеон молчал, но руки его охватила предательская дрожь. Он покрепче вцепился в штурвал, чтобы не завалить электроплан в штопор.

– Помнишь, ты говорил мне, что если женишься – мир не спасешь и не перевернешь, – продолжил де Нейра. – А вот я думаю: а что было бы, если бы я не женился? Если бы мы ребенка не ждали – сидел бы я здесь? Говорил с тобой? Мне бы дали завтра приказ, и я полетел бы на ваших, и в тебя стрелял не задумываясь. А я не собираюсь. Разве у меня есть для этого хоть одна причина?..

– Гидеон, немедленно переключись на резервную частоту! – ворвался в эфир голос Бебье. – Я тебе приказываю! Не сделаешь – я тебя под трибунал отправлю!

Рука Гидеона, протянутая к радиопередатчику, застыла на полпути. Он знал, что нужно немедленно выполнить приказ, и все же колебался.

– Ведь дело исключительно в этом проклятом спутнике, – звучал у него в шлеме голос де Нейры. – Свались он в океан, так его бы никто никогда не нашел. И ничего этого бы не было… Мы с тобой, правда, тоже никогда бы не встретились. Это, наверное, единственное, что может примирить меня с существованием этой гадины. И то, что она заставила меня измениться. И ты, и она. Зато теперь я хорошо понимаю, что на самом деле во всем мире будущему моего ребенка угрожает только этот спутник. И знаешь что? Я не буду ждать, пока это как-нибудь пройдет. Я собираюсь разобраться с ним сейчас. Надеюсь, Гидеон, ты ко мне присоединишься, ведь у тебя тоже есть дети…

– Гидеон, какого черта ты еще не на резервной?! – заорал Бебье. – Не слушай этого кретина! Захотел на золотых рудниках остаток жизни провести?

От кружащих над островом электропланов ПНГ отделился один силуэт, стремительно пошедший на снижение.

Господи, подумал Гидеон, куда ж он прет со своими пулеметами! Он даже обшивку ему не поцарапает!

Однако, как выяснилось, не только в Хониаре сохранились остатки военных технологий, современников китайского спутника. Из-под крыла электроплана де Нейры брызнул фонтан огня, и в сторону острова рванула ракета. Увы, это оказался старый «Хеллфайр», и взрыв лишь взметнул в воздух облако скальных обломков, почти не повредив спутник с еще живой проактивной защитой, сбившей лазерное наведение ракеты.

– Сури, Аба, уничтожьте его немедленно! – завизжал Бебье. – Это приказ! Стреляйте!

Но воздух в кабине словно превратился в густое желе. Звуки доходили до сознания Гидеона, как через слой ваты, руки налились такой тяжестью, словно к ним подвесили здоровенные булыжники. А взгляд приковала засунутая за приборную панель фотокарточка с Марией и детьми в ботаническом саду на Гуадалканале, сделанная полгода назад.

Мир вернулся в обычное состояние внезапно, и было это словно удар в челюсть. Из-за хвоста «Марлина» Гидеона вылетела оперенная самонаводящаяся ракета. Он даже не успел заметить, кто ее выпустил. Но еще раньше небо вспороли огненные следы очереди из крупнокалиберного пулемета, выпущенной с одного из электропланов ПНГ. Фонарь машины де Нейры разлетелся яркими брызгами, вслед за этим полетели осколки фотоэлементов. А затем в электроплан врезалась ракета, и он исчез во вспышке, почти слившейся по цвету с белыми от жары небесами.

В наушниках шлема Гидеона что-то орал Бебье, ему отвечали другие пилоты эскадрильи. Между самолетами, похоже, завязался бой, но в Гидеона пока еще никто не стрелял.

Не отпуская штурвала, Гидеон стащил с ног ботинки и запнул их поглубже под кресло. Босыми подошвами он ощутил отполированный пластик, вибрирующий в такт винтам. Потом положил ладонь на приборную панель, под которую еще много лет назад спрятал небольшой камешек, специально выдержанный им у прадедова камня под домом, чтобы тот зарядился от него мана.

– Думаю, исповедоваться самому себе будет глупо, – пробормотал Гидеон под нос, но на всякий случай поцеловал нагрудный крест, подаренный родителями жены перед свадьбой.

Он резко накренил электроплан на правый борт, почти отвесно сваливаясь вниз. Через несколько секунд, когда двигатели едва не захлебнулись, Гидеон выровнял полет. Остров и спутник теперь были у него как на ладони. Он вытянул руку перед собой и сделал жест, словно схватил пришельца из космоса за его уродливую рогатую башку.

Скорее всего для того, чтобы разнести его вдребезги, хватило бы и одной ракеты. Но Гидеон решил дождаться, когда наведутся все восемь, установленных на его электроплане…

Александра Лисса Сорокина

Верный

«Астрепо» следовал намеченным курсом. Оставалось проверить траекторию возвращения, и можно было командовать отбой личному составу. Полохов глянул на ровную сигнальную линию – никаких ошибок, Ким, как всегда, сработал на совесть. Капитан поспешил отвернуться от рабочего дисплея – не любил первый офицер-штурман, когда в его работу вмешивались посторонние. Впрочем, вмешиваться было и незачем. В этой части корабля царил порядок, а вот на мостике…

– Андрей Григорьевитш, – немного коверкая русский, произнесла невысокая, стриженная под каре брюнетка – доктор Рита Ангер, – я так понимаю, в этом квадрате всегда так?

На фоне основного экрана, где сияла далекими галактиками вечная ночь, женщина казалась техногенным призраком, а ее голос в каплях-наушниках был немного приглушен.

– Как именно, госпожа Ангер? – неприязненно уточнил Полохов.

Брюнетка на секундочку задумалась.

– Тихо, – наконец произнесла она.

«Ну тебе-то какая разница»?! – вспылил про себя Полохов, на миг прикрывая глаза по старой привычке, а вслух произнес:

– Сейчас так везде, знаете ли.

Рита Ангер была доктором космоистории, сидопсихологии и еще уймы всяческих «логий», но порой Андрей сомневался, что она свои дипломы получила честным путем – настолько глупые вопросы задавала навязанная команде «ученая дама», как окрестил ее острый на язык Гаев.

Команда «Астрэпо» практически в полном составе относилась к пассажирке со сдержанной, но заметной прохладцей. Для двух враждующих содружеств Сорокалетняя война окончилась истощением ресурсов, «ничьей» и «худым» миром, а для их граждан она до сих пор продолжалась в холодном вежливом противостоянии.

В ответ Ангер лишь невнятно хмыкнула, что-то отметив на гало-экране компорта.

– Крыса, – тихонько выругался сидевший за панелью навигации Ким, – мой дед таких в Новом Риме в Сорокалетнюю под арест брал. Нельзя было отказаться ее с собой тащить? Напишет же гадость какую-нибудь.

Полохов приглушил звук у связи.

– Я, по-твоему, рехнулся – с Астрокомиссией бодаться? Если б там только Конклав заседал, я бы послал их… по матушке. Но ведь это с нашей стороны распоряжение – им же надо сделать широкий жест. Мол, мы своим новым друзьям доверяем… Ну, напишет – не привыкать. Западные и так нас еле терпят.

Второй офицер-штурман усиленно делал вид, будто не слышит, о чем разговаривают собеседники. Руслан тоже был частью команды, но политическим темам предпочитал обсуждение рабочих вопросов.

– Мы их тоже – всего сорок лет прошло, – хмыкнул Ким, поправляя сенсорные перчатки. – Так все-таки, зачем она с нами в рейс вышла?

– Черт ее знает. Сказали, для проверки уровня напряженности в экипаже, и еще что-то про изучение исторических боевых траекторий. Кажется, диссертацию пишет.

Ангер, словно заподозрив, что говорят про нее, глянула на капитана и штурмана через тонкую преграду высокопрочного пластика и направилась в сторону кают-компании.

– Бред какой-то… Мы что, исследовательское судно? – Ким поправил сместившиеся координаты обратной траектории.

– Мы подотчетны Астрокомиссии. И этим все сказано. – Полохов вернул громкость связи на прежний уровень.

– Андрей Григорьич! – Сашка, как всегда, не утруждал себя субординацией. Дождется, поганец!

– Александр, потрудитесь обратиться по уставу, – холодно отрезал Полохов. Вся эта возня с Астрокомиссией слегка действовала на нервы, и совершенно не было желания нянчиться с кем бы то ни было. Даже с двоюродным племянником. Да и пора бы уже парня к уставу приучать, а то ему скоро в летный корпус поступать, а он капитана корабля чуть ли не дядей Андреем зовет.

– Слушаюсь, капитан первого ранга Полохов! Разрешите обратиться? – протараторил вмиг посерьезневшим голосом Александр.

«Обиделся… Ну, пускай, зато не ляпнет глупость на экзамене».

В наушниках послышался смешок Асима – Сашкин друг тоже собирался в летный корпус, но к субординации относился не в пример аккуратнее сверстника.

– Разрешаю, – вздохнул Полохов.

– В непосредственной близости к курсу обнаружен незарегистрированный объект. Максимальное сближение – через три минуты, порядка пяти мегаметров.

– Полагаю, вы нашли космический мусор, кадет Голубев, спасибо за проявленную бдительность! – Полохов собирался уже переключить связь на внешнюю частоту.

– Нет-нет! – запротестовал Александр, и Полохов уже приготовился отчитать мальчишку, когда вмешался Асим:

– Господин капитан первого ранга, позвольте обратиться?

– Слушаю, кадет Акха.

– Объект не может быть космическим мусором – его размеры соответствуют малому космическому телу, но объект имеет искусственное электромагнитное излучение. – Было слышно, как рядом с другом обиженно сопит Сашка.

– Благодарю, кадет Акха. Продолжайте сканирование и включите запись для отчета.

– Слушаюсь, капитан! – Асим отключил связь, видимо, чтобы не дать вклиниться Александру.

– Да, да, будем первооткрывателями древней консервной банки, – пробормотал Андрей.

Ким только усмехнулся в ответ.

В следующий миг «Астрепо» тряхнуло так, будто он вошел в зону поражения военного крейсера. Свет испуганно мигнул, а корабль обиженно заскрежетал переборками. Опоздав на какие-то доли секунды, включилось защитное поле – Андрей ощутил уже подзабытое легкое напряжение. Умница корабль «защищал» своих пассажиров и без их вмешательства. Однако вмешаться все же было необходимо.

– Мать твою! – не сдержался Полохов. Стараясь понять, в чем дело, и удержаться на ногах, Андрей встал на гладкую площадку лифта. И будто сам «Астрепо» на большой ладони поднял своего капитана к мостику с обзорным экраном.

Ким вместе с пилотом и вторым офицером-штурманом начал переориентировку корабля на атакующий объект. Следовало проверить технику на повреждения, но Андрей не удержался и первым делом привел в действие обзорный экран.

«А Сашка-то был прав…» На черном фоне красовался небольшой астероид с остатками военной станции. Атака велась именно оттуда. Это было невозможно – все военные сооружения законсервировали на следующий год после окончания конфликта, – но это было. Старая база исправно посылала к «Астрепо» снятые с вооружения, но при этом доставляющие не меньше неприятностей, чем современные, боевые заряды. Несмотря на гасящее их поле, Андрей всем телом ощущал, как лихорадит его корабль.

– Господин капитан первого ранга, – в эфире появился Гарик. Инженер-механик нечасто выходил на связь – он вообще был знатным молчуном, но теперешняя ситуация требовала связаться с начальством. – Генератор гравитации отключать?

– Нет, Гарик, пусть лучше потрясет немного, зато останемся на ногах. Какие у нас повреждения? – Все-то в этом рейсе не так. А начались неприятности с Ангер, вернее с предписания, всученного Полохову в Управлении полетами на базе.

– Ничего существенного, повреждены обшивка и основной внешний локатор. С обшивкой ничего не сделаешь, придется так в порт возвращаться, а локатор я на резервный заменю, как только атака завершится.

– Благодарю, старший инженер-механик, можете возвращаться к своим обязанностям.

Повисшая в эфире тишина означала: «Слушаюсь, капитан».

«Странно, что ученая мадам еще не закатила истерику», – мелькнула посторонняя мысль. Полохов тряхнул головой. Молчит, и ладно. Впрочем, тишина в наушниках длилась недолго. Сразу два сигнала – из рубки и с «башни» – ворвались в эфир, перекрывая друг друга. Андрей рассудил, что Сэйки немного подождет, и переключился на рубку. В общем-то, четверо десантников, несших вахту на «Астрепо», были скорее пережитком Сорокалетней войны, тактично называемой теперь конфликтом, но устав менять никто не собирался, тем более что Западный Конклав и Восточный Союз по-прежнему «искрили» при сближении.

– Господин капитан первого ранга! – Все-таки Полохова раздражал этот «господин», но с недавнего времени это словцо прочно вошло в устав с легкой руки отдела ассимиляции в Астрокомиссии. – Что за тряска?

– Ситуация нештатная, лейтенант Гаев, но ничего серьезного. Наткнулись на старую военную станцию, которая, видимо, не была подвергнута консервации.

– Понятно, высадка требуется? – Гаев, как всегда, был спокойнее слона. Он и на связь-то вышел просто для того, чтобы узнать, в чем причина тряски, и проинформировать личный состав.

– Нет, лейтенант, отдыхайте.

– Только и делаем, что отдыхаем, – проворчал Гаев, перед тем как отключить связь. Его отец был ветераном Сорокалетней, да и сам Анатолий Валерьевич застал последние годы космического противостояния. Позже он участвовал в нескольких локальных конфликтах, так что вынужденное безделье на «Астрепо» воспринимал со стоическим неудовольствием. Андрей уважал ветерана и понимал его, но сейчас действительно не видел необходимости высаживаться на древней базе.

– Сэйки, – педантичная лейтенант-техник дожидалась на линии, – разрешаю боевой залп. Задаю координаты с поправкой на орбитальное смещение.

– Слушаюсь, капитан…

– Подождите! – Ангер использовала общекорабельную частоту.

– Мне выполнять, капитан?

– Отставить, лейтенант-техник. Оставаться в боевой готовности. – Полохову очень много хотелось сказать сейчас пассажирке, причем не слишком приятного, однако приходилось сдерживаться. – Слушаю вас, госпожа Ангер.

– Господин капитан, я прошу не уничтожать объект, представляющий огромную историческую и научную ценность. – Голос Ангер, внешне спокойный, немного дрожал от волнения.

«Додумалась же включить внешний экран, грымза сушеная».

– Вы предлагаете, чтобы он нас уничтожил? Я понимаю, что в ваших кругах принято класть жизнь на алтарь науки, но ведь не буквально же. – Полохов все-таки не отказал себе в удовольствии уколоть раздражавшую собеседницу.

– Господин капитан, я прошу накрыть станцию внешним щитом.

– Внешним щитом? – чувствуя себя идиотом, переспросил Полохов. – Зачем?

– Я планирую высадиться на станции и отключить работающую аппаратуру. После чего я хотела бы исследовать объект и провести съемку для изучения в историческом архиве.

– Госпожа Ангер, вы понимаете, о чем вы меня просите? Я должен послать запрос на базу, а они, в свою очередь, – связаться с Астрокомиссией. Вы полагаете, у нас есть на это время?

– Это не обязательно, господин Полохов, мне даны особые полномочия. По сути, я сейчас являюсь представителем Астрокомиссии на борту «Астрепо».

Андрей снова прикрыл глаза – его это всегда немного успокаивало.

«Ведь чуяло сердце – не просто так с нами эта ученая летит. Значит, все-таки проверка».

– Вы можете чем-то подтвердить ваши полномочия? – предпринял последнюю попытку отвертеться Полохов.

– Проверьте ваш внутренний компорт, капитан.

Огонек на панели сигналил о входящем послании, и капитан обреченно ткнул на кнопку приема. Экран послушно отрисовывал звездную голограмму с текстом полномочий. Электронные идентификаторы сразу нескольких председателей подделать было бы слишком сложно. Андрей чуть не плюнул в сердцах.

– Сэйки, отставить боевой залп. Залп внешним щитом.

– Слушаюсь, капитан!

Вот все бы так. Ни вопросов, ни возражений. Лейтенант-техник заставляла капитана поверить в то, что все-таки не все женщины в Галактике стервы и идиотки, хотя порой он именно так и думал, по крайней мере, после своей неудачной женитьбы.

– Лейтенант Гаев, – Андрей снова переключился на частоту рубки, – кончился ваш отдых. Готовьтесь к высадке.

– Слушаюсь, капитан, – лениво протянул десантник, но Полохову почудилось торжество в голосе лейтенанта.

– Ким, – штурман взглянул на капитана через разделявшую их прозрачную стену, – нам потребуется высадка.

– Слушаюсь, капитан… – Ким и так уже все знал. – Только, чувствую, глупость это полнейшая.

– А то я сам не знаю, – проворчал Полохов. – Да, Ким, ты остаешься старшим на корабле.

– Ты что, собираешься высадиться? – Штурман был настолько удивлен, что не удержался в рамках субординации. Он резко развернул свое кресло к капитану. Оглянулся на сей раз и Руслан – то ли от любопытства, то ли тоже удивился.

– Вторая специализация обязывает. Наша госпожа проверяющая диплома инженера-техника не имеет, хотя считает, что справится с древней аппаратурой, да и десантники ей мало помогут, а Гарик нужен здесь. Так что идти мне.

– Ну, тогда удачи, капитан!

– Спасибо, штурман. – Полохов улыбнулся.

Всего минута потребовалась пятерым членам экипажа и одной пассажирке, чтобы собраться у опутанного сигнальными датчиками шлюза, ведущего в посадочную капсулу. Привычно глухо отдавались в светлом шлюзовом коридоре шаги «десанта». Ангер обвешалась аппаратурой, будто собиралась провести на древней станции не меньше месяца. Гаев, как всегда, не взял с собой ничего, кроме оружия. Его подчиненные – Костик и Володя – радостно сверкали одинаковыми татуировками на почти одинаковых бритых затылках и тащили по небольшому арсеналу каждый. А смуглое лицо рядовой Рамины хранило необычайную серьезность. Боевые высадки для нее до сих пор оставались только частью учений и тренировок. Так что можно, пожалуй, считать, что это ее «боевое крещение», хотя капитан искренне надеялся, что боя никакого не будет – зайдут, отключат непонятно почему работающую станцию, подождут, пока госпожа проверяющая запечатлеет памятник Сорокалетней, и отправятся обратно.

Как всегда, когда «Астрепо» отстрелил капсулу, Андрей почувствовал легкое давление. Как только внешняя оболочка перестала вращаться вокруг внутренней камеры, в маленькие иллюминаторы ворвалась бескрайняя ночь. И только сеть махоньких огоньков на фоне темной глыбы астероида казалась частью человеческого мира во Вселенной. Заброшенная крепость перестала посылать боевые заряды, видимо, аппаратура засекла взрывы в опасной близости от станции и сделала перерыв.

«Затаилась», – мелькнула странная мысль.

– Андрей Григорьевич, какой план? – нарушил молчание Гаев.

– Хреновый план, – вполголоса проворчал Полохов и покосился на доктора наук, но та была совершенно поглощена попыткой снять астероид через небольшой иллюминатор.

– Если шлюз исправен и отсутствуют завалы, нужно будет подняться по основному коридору до командной башни. Механикой не пользоваться, не расходиться, пока не отключим управляющий центр. Сразу запускаем датчики движения – вряд ли там кто-то есть, но исключать я ничего не могу. И, Анатолий Валерьевич, – Полохов постарался, насколько это возможно, понизить голос, – проследите, пожалуйста, чтобы с госпожой Ангер ничего не случилось.

Гаев только кивнул.

– Опять никаких противников? – протянул Костик Малой. Еще курсантом десантник успел поучаствовать в зачистке базы сепаратистов на Луне-7, чем очень гордился, но с тех пор его боевая биография так и не обогатилась новыми столкновениями.

Полохов почти незаметно улыбнулся. Сам когда-то рвался в бой по любому поводу и без.

– Отставить нытье! – бросил Гаев. – Хватит на твою жизнь противников, рядовой.

Володя ухмыльнулся, ткнув товарища локтем в бок, а Рамина глянула строго, будто даже с осуждением. Капсулу слегка качнуло, когда она проходила через одну из ячеек щита. А затем маленький кораблик завибрировал, пристраиваясь к древнему шлюзу, который, по счастью, оказался не заблокирован.

– Ну все, пошли. – Полохов легким нажатием освободил заглушку на правом краешке ворота, и прозрачный радужный купол отгородил его от окружающего мира.

Практически в тот же момент остальные участники экспедиции повторили это действие. Теперь вместо лиц у всех были словно мыльные пузыри – Полохова каждый раз слегка передергивало от такого неземного аттракциона, хотя мог бы уже и привыкнуть. Впрочем, любоваться последней разработкой предприятия «Гуофанг» было некогда – улитка шлюза с механическим шелестом закрутилась внутрь, открывая вход в плохо освещенный ржавый коридор.

– Хорошо хоть «калитка» тут не закрыта, – хмыкнул в динамиках Ким. – Сажать вас через основной шлюз было бы тем еще приключением. Ну, что там у вас, капитан?

– Ржавчина, ржавчина, хлипкое освещение, снова ржавчина, – сыронизировал Полохов.

Хотя не так уж он был далек от истины. Шлюзовой коридор вел в неисправную камеру дезинфекции. Оттуда тянулся проход через полутемные служебные отсеки. Станция сохранилась на удивление неплохо, однако пустота гулких коридоров и некоторая запущенность придавали ей жутковатый оттенок.

Андрей глянул на пол. Разглядеть что-то в тусклом мигающем свете было сложно, но ему показалось, что в пыли или ржавчине темнели следы.

– Интересно, чья это база? – подала голос Рамина. Кажется, первое напряжение от нештатной ситуации прошло.

Ответить Полохов не успел.

– Судя по всему, база принадлежала Восточному Союзу, – подала голос вездесущая Ангер.

Андрей с раздражением обернулся. Рита Ангер, от которой не отставал теперь Гаев, задержалась у неприметной приборной панели. Без всякой брезгливости стерла налет ржавчины, открыв эмблему орла, сидящего в серпе-полумесяце. Сверху красовалось кодовое имя базы – «Certus». Затем «ученая дама» достала тоненькую пластинку голоаппарата и принялась запечатлевать увиденное.

«Отлично. Еще один повод настрочить донос – расконсервированная база восточных. Да Конклав от счастья подштанники свои съест…» Полохов тяжело вздохнул, снова прикрыв глаза. На сей раз это не помогло – представился разговор с руководством.

– А чего ж они по своим-то стреляют? – Володя тоже подошел поближе к панели.

– Чтоб ты спросил! – хмыкнул Гаев. – Вернуться на позицию, рядовой Жиров!

Спохватившийся Володя сделал пару шагов назад. И тут Костя выстрелил. Десантник как раз стоял напротив бокового ответвления, ведущего куда-то в глубь станции. Полохов от неожиданности тоже дернулся к оружию, так же как и Жиров с Раминой. А вот Гаев сориентировался быстрее. Он в два прыжка оказался рядом с подчиненным, чуть не сбив того с ног.

– Охренел, Малой?! Спишу к чертовой матери! Пострелять захотелось, в героя поиграть?! – Лейтенант по старой армейской привычке рубанул рукой воздух.

Ошарашенный Костик только слабо пытался вставить хоть одно слово.

– Подождите, Анатолий Валерьевич, – вмешался Полохов. – Костя, что произошло?

– Бегает там кто-то, – обиженно объяснил Костя. – Сперва я только шаги слышал, думал, показалось просто или помехи в эфире, а потом датчик движения сработал, и оно в конце коридора мелькнуло. Ну… я и выстрелил.

– Это не повод палить направо-налево, рядовой, – недовольно вмешался Гаев. – Чему вас только учат в вашем корпусе? А если бы тут разгерметизация началась? Списать – не спишу, но выговор с занесением получишь.

– Ладно, – прекратил неприятный разговор Полохов, – времени мало. Идем дальше, смотрим в оба, но без необходимости не стрелять. Госпожа Ангер, я вас прошу больше не отвлекаться и не выходить из круга охранения – мы за вашу безопасность головой отвечаем.

Непонятно было, как Рита Ангер отнеслась к такому распоряжению, но подчинилась она без лишних слов. Теперь гулкие коридоры и пустые отсеки станции с мигающим аварийным светом казались еще более зловещими. Возможно, Косте только почудилось, что он что-то увидел, – в полутьме, да еще и с таким освещением, всякое может привидеться. Датчик же мог просто выйти из строя. Хотя Андрею и самому следы в пыли примерещились. Слишком уж много совпадений.

Наконец основной коридор круто вильнул вправо, упершись в лестничный пролет и шахту неработающего подъемника. Полохов не слишком любил узкие лестничные пролеты – по ним приходилось подниматься цепочкой, а мало ли кто мог ждать наверху. Кое-кто иронизировал, что это уже паранойя, но Андрей предпочитал быть живым параноиком, чем однажды оказаться мертвым реалистом. Поэтому и теперь каждый свой шаг капитан делал осторожно, прислушиваясь к внешним звукам.

Осторожно выглянув с последнего пролета, Полохов убедился, что командный мостик пуст. Только работающая аппаратура перемигивалась люминесцентными лампочками на приборных панелях. Мутный внешний экран транслировал «Астрепо», перечеркнутый огоньками внешнего щита. Поняв, что никто не собирается выскакивать из темного угла, чтобы убить пришельцев, Андрей быстро направился к панели управления. Станцию еще требовалось разблокировать, а ключа капитан, конечно, не знал. Впрочем, он и не надеялся на авось, захватив с собой декодер.

– Тут кто-то живет?! – Ангер, похоже, впервые была удивлена настолько, что не смогла сдержать возгласа.

Полохов обернулся. Практически вся команда, кроме провинившегося Кости, охранявшего теперь лестницу, собралась у дальней стены, где громоздился всякий хлам. Вся стенка над этой кучей мусора была увешана картинками – то ли древними фотографиями, то ли вырезками из почти вышедших из обихода бумажных изданий. На всех них улыбались люди разных возрастов, полов, национальностей. И только в середине мерцала почти севшая голограмма, видимо, вполне реального человека – практически седого мужчины в форме Союза времен Сорокалетней. А под ней прямо на стене кто-то коряво нацарапал: «Никогда не отступать!»

– Что думаешь, Андрей Григорьевич? – Гаев наклонился, рассматривая одну из бумажных картинок.

– Думаю, что лучше нам не отвлекаться и как можно быстрее отключить станцию. А потом все здесь обыскать, – Андрей снова вернулся к панели управления. Пришлось подключить декодер для подбора ключа.

– Я же говорил, – мрачно заявил Костя.

– Все-таки не понимаю! – Ангер все еще была поглощена находкой. – Не может быть, чтобы здесь кто-то жил со времен конфликта.

– Конечно, нет, – снисходительно протянул Гаев. – Вы уж простите, госпожа Ангер, но это скорее всего дело рук сепаратистов. Или тут скрывается кто-то из них, или они бросили здесь какого-то беднягу. Хорошо еще, если он не повредился в уме, хотя… судя по всему этому, – уже повредился.

Полохов слушал эти препирательства вполуха. Декодер бодро подмигнул лазоревым, сообщая, что шифр подобран. Полезная штука – с тройными ключами, конечно, не справиться, но сорок лет назад их даже генерировать еще не умели. Система наведения тоже заблокирована, но там код был совсем простеньким. С боевым управлением Андрей справился уже, когда щит начал отключаться.

– Все. Теперь зачищаем станцию, и я снова ее консервирую. Теперь уже окончательно. Лейтенант Гаев, вам с ребятами придется побыть на передовой, пока не выловим местного поселенца, а мы с госпожой Ангер останемся здесь.

– Капитан, может, с вами оставить хотя бы рядовую Хигала? Мы с парнями управимся.

– Благодарю, лейтенант. Я справлюсь. Зайти здесь можно только с одной стороны, а оружием пользоваться я еще не разучился. Да и время поджимает – я ведь так и не связался с портом. Так что, чем быстрее найдете нашего Робинзона, тем лучше.

Группа десантников спустилась на нижние ярусы, и на командном мостике осталось два человека. Полохов почувствовал себя неловко, как всегда бывало, когда он вынужденно оказывался рядом с человеком, с которым и говорить-то не о чем. Однако Ангер сама нашла тему для беседы.

– Андрей Григорьевитш, а вы знаете, кто изображен на голограмме? – Она кивнула в сторону экспозиции на стене, а Полохов снова почувствовал раздражение. Ладно бы плохо по-русски говорила, так нет – все произносит правильно, а отчество его коверкает. Не иначе специально.

– Нет, госпожа Ангер, не знаю. – Андрей не лукавил, хотя лицо мужчины в форме и впрямь показалось ему знакомым.

– Это герой Сорокалетней, ваш тезка, Андрей Александровитш Кудин.

«Так она все отчества коверкает». – Полохов даже немного удивился тому, на какие мелочи он сейчас обращает внимание.

– Вообще-то, мы своих героев знаем. Назубок. А фамилия Кудин мне ни о чем не говорит.

– Думаю, потому что он скорее наш герой. – Голос Ангер немного смягчился.

– Перебежчик? – Полохов жестко усмехнулся. – Тогда понятно, почему его последователь обстреливал «Астрепо».

– Нет, – ученая дама подошла к мерцающей голограмме, – он не предавал Союз. Он погиб, спасая транспорт с гражданскими. Транспорт Конклава. Его корабль попал на линию огня, дав шанс транспорту уйти из зоны поражения.

– То есть… у вас помнят, а у нас нет? Уж простите, но это на бред смахивает. – Полохова уже откровенно бесил этот разговор.

– О нем вообще мало кто помнит, если быть честной. Конклав не признает, что подставил собственный мирный транспорт, а для Союза Кудин пропал без вести. Нет инцидента, нет и героя.

Капитан не нашелся, что на это ответить. Ангер помолчала немного, а потом негромко произнесла:

– Я, похоже, первая, кто заинтересовался им со времен Сорокалетней войны. Так уж вышло, что он спас и мою жизнь…

Полохов чуть не поперхнулся. Ангер не выглядела старше тридцати, да и в ее полномочии значилась дата рождения. Но собеседница сама поспешила все объяснить:

– Транспорт Конклава перевозил гражданских… На нем летели мои родители. Отец был стажером в летном корпусе и вахтенным на корабле, а мать – простой пассажиркой, студенткой. Если бы они погибли, не было бы и меня. Мне именно папа рассказал, что после начала обстрела приборы слежения зафиксировали легкий истребитель Союза, вставший на линии атаки. Отец никому сразу о своих догадках не рассказал. А когда транспорт сел в космопорте, какие-то чины из спецслужб провели беседу с командой транспорта и взяли подписки о неразглашении. Порой мне кажется, что только я знаю о том, что Кудин спас обреченных на гибель людей.

– Значит, вы сюда именно за этим прилетели?! – Полохов сам не понимал почему, но Ангер он поверил. Только немного раздражал тот факт, что его и всю его команду использовали «втемную».

Рита Ангер покачала головой, скрытой под зеркальным шлемом.

– Нет, господин Полохов, я действительно пишу диссертацию. Кроме того, у меня есть задачи, связанные с интеграцией и возможным совместным патрулированием отдаленных территорий кораблями Союза и Конклава.

– Вот уж это вряд ли, – тихо проворчал Полохов, после чего, уже громко, добавил: – А зачем тогда было размахивать передо мной своими полномочиями?

– Вы верите в судьбу, господин капитан? – Голос Ангер показался Андрею усталым.

– Хм-м… никогда не любил эзотерику и все, что с этим связано… – Андрей не сумел сдержать насмешки в голосе. Правда, он сам понимал, что немного лукавит. Несмотря на все достижения человечества, космолетчики, подобно земным капитанам когда-то, очень чутко приглядывались к случайностям, совпадениям и приметам, которые дарил своим «морякам» бескрайний космический океан.

– И тем не менее… – Видимо, Ангер это же шестое чувство передал ее отец, судя по ее рассказу, тоже ставший космолетчиком.

Она присела рядом с кучей хлама и протянула руку к тонкой пластинке, которая проецировала голограмму. В этот момент Полохов уловил краем глаза движение на лестнице. К куче разномастных вещей, минуя капитана, бросилось что-то карикатурно напоминающее человека. Рита Ангер ахнула от неожиданности и попятилась, едва не упав. Андрей прицелился, но в этот момент понял, что человекоподобное существо нападать не собирается. Странно перебирая тремя суставчатыми лапками и спрятав пластинку в недрах своего металлического корпуса, оно пятилось к лестнице. Обалдевший от такого поворота Полохов даже не сразу понял, что перед ним – один из роботов обслуги времен Сорокалетней.

– Лейтенант Гаев, – тихонько позвал в эфир капитан, – похоже, наш Робинзон нашелся. Возвращайтесь. Он не опасен, но норовит сбежать.

– Слушаюсь, капитан! – Командир отряда десантников ничем не выдал своего любопытства, но Полохов знал, что Анатолий Валерьевич постарается вернуться как можно быстрее, и не только для того, чтобы выполнить приказ.

В этот момент робот почти достиг лестницы, и Андрей прыгнул ему наперерез:

– Ну-ка постой, голубчик!

Механическое существо остановилось, втянуло круглую голову в корпус – почти как человек. Капитан прекрасно знал, что техника, которую использовали на военных станциях и кораблях в качестве обслуживающего персонала, не опасна, поэтому подошел ближе. Подошла и Рита Ангер.

– Надо же, о роботе я даже не подумала. Он точно здесь один?

– В это трудно поверить, но проверить можно. – Андрей присел на корточки перед обитателем станции: – Твой код?

Голова «собеседника» немного выдвинулась обратно, будто он проверял, все ли в порядке.

– Эр семьсот, – произнес приятный металлический голос.

– Эр семьсот, ты один на этой станции?

– Нет.

Полохов чуть не плюнул с досады. Неужели рано Гаева отозвал? А тот уже и легок на помине. На лестнице послышались «металлические» тяжелые шаги четырех пар ног. Робот снова втянул голову и отодвинулся к своей лежанке, или для чего у него там хлам навален…

– Эр семьсот, это свои. Отвечай на вопрос, кто находится с тобой на станции… кроме нас?

Десантники появились в рубке в тот момент, когда Эр семьсот ответил. Вернее, робот просто выдвинул один из своих кармашков-дисководов, и над ним вновь замерцала голограмма погибшего в Сорокалетней Кудина.

– Это он с голограммой тут… живет, что ли? – опешил Володя.

– Видимо, да, – не менее удивленно подтвердил Гаев.

– Эр семьсот, кто расконсервировал станцию? – решил зайти с другого бока Полохов.

– Эр семьсот, – ответил робот.

– Как?! – вырвалось у Полохова, на что робот, конечно, уже не среагировал. Поэтому пришлось перефразировать:

– Эр семьсот, как ты расконсервировал станцию?

– Ключи.

– Эр семьсот, ты знаешь ключ?

– Да.

Ну что ж, конечно, ситуация странная, но объяснимая. Роботов обслуги еще на заводе программируют на работу с боевой аппаратурой, а подобрать ключи за пятьдесят лет не так сложно. Но вот кто расконсервировал самого робота?

– Эр семьсот, как ты включился?

Робот тихонько зажужжал. Снова выдвинулся один из его кармашков. Но теперь засветившаяся над ним голограмма изображала немолодого смуглого мужчину с восточной внешностью и проседью в черных волосах. Синий комбинезон инженера-техника с эмблемой Союза сидел на нем немного мешковато. Изображение мерцало, а звук старой записи сопровождали помехи, но расслышать, что говорит человек, было несложно:

– Я – инженер-механик гарнизона семьдесят второй опорной базы Союза – Хаяо Чен. Запись сделана 15 октября 5347 года по галактическому календарю. Две астронедели назад капитан Кудин в последний раз вернулся на базу для дозаправки и чтобы оставить пострадавшего при перестрелке с противником Эр-700 для ремонта. Это был последний вылет капитана. К сожалению, ни его самого, ни его транспорт так и не нашли.

Робота я починил, но его программный код остается для меня загадкой. Базовая конфигурация сильно искажена, как будто Эр-700 заразили каким-то вирусом. Но, как ни странно, этот вирус не ухудшает работу всей системы. Он ее просто меняет. Никогда не видел, чтобы робот… тосковал по человеку. А этот Эр умеет… Я пытался блокировать или уничтожить лишние кусочки кода, но ничего не выходит. Они как будто защищены от модификаций.

Не знаю, сколько еще продлится война. И попытаюсь выяснить все, что смогу, об этом странном вирусе. Но, наверное, «парню» нужно дать шанс снова встретиться с тем, кого он так ждет. При передислокации или консервации станции я оставлю этого Эр-700 в спящем режиме. Кто знает, вдруг капитан все-таки еще жив.

Мирного вам космоса.

Запись закончилась, голограмма погасла. Полохов на пару секунд задумался. Что же они все-таки нашли – испорченного робота времен Сорокалетней или уникальное существо?

– Значит, это все, – Рамина робко указала на груду хлама в углу, – его память? Он действительно скучает…

– Рядовая Хигала, роботы скучать не умеют, если только им это не предписано человеком, – не слишком, правда, уверенно отозвался Гаев.

Костик хохотнул, но, поймав взгляд лейтенанта даже через зеркальную поверхность шлема, предпочел промолчать. Андрей прекрасно понимал, что на эту тему можно говорить бесконечно, поэтому просто задал роботу последний вопрос, который его настораживал:

– Эр семьсот, зачем ты атаковал корабль?

Было такое ощущение, что робот занервничал. Он странно задергал круглой головой, а потом развернулся и засеменил к своей маленькой галерее.

– Защищать, – произнес уже привычный голосок.

– Кого защищать, Эр семьсот?

Где-то внутри робота с жужжанием и легким треском задвигались механизмы. Андрей услышал смутно знакомый щелчок, как при включении старых записей. И сквозь шум и помехи пришел отдаленный мужской голос:

– Истребитель 734 Certus. Если кто-нибудь слышит… Транспорт остался без защиты. Прошу прикрытия. Иду…

Запись оборвалась.

– Это… номер истребителя Кудина… – Голос Ангер, обычно спокойный, дрожал.

– Эр семьсот, когда была сделана запись? – Андрей чувствовал, как привычная почва уходит из-под ног.

Из корпуса с тихим шуршанием вновь появился голографический кармашек, высветивший сегодняшнюю дату.

– Как это? – встрял удивленный Володя.

– А может быть, чтобы сигнал «потерялся»? – спросила Ангер, повернувшись к Полохову.

– Вряд ли. Возможно, системы связи станции когда-то приняли сигнал Кудина. А сегодня воспроизвели его, отреагировав на наше прибытие. Оборудование старое, сбоит. – Андрей только головой покачал. Возможно, тут мог бы что-то подсказать Гарик, однако инженер-механик остался на корабле, а связь была только с мостиком «Астрепо». – Но я бы скорее предположил, что неисправный робот перепутал даты.

– Он думает, что Кудин попросил о помощи только сегодня, – будто размышляя вслух, произнесла Рита.

– А при чем здесь «Астрепо»? Он же не «думает», что мы атаковали своего же истребителя? – ворчливо отозвался Полохов. Он и не заметил, как Ангер начала становиться частью его команды. Человеком, с которым можно поспорить о чем-то, как со старым знакомым. На нее больше не хотелось злиться из-за странно исковерканных отчеств или гипотетических отчетов в комиссию. Да и просто за то, что она – из западных.

– Астрокомиссия, – тихонько произнесла Рамина, однако все обернулись к ней, – нам предписано ходить под обоими гербами.

– Твою-то… налево, – выругался Гаев. – Я про эту… нашлепку уже и забыл. А эта железяка решила, что мы из Конклава?

– Видимо. – Андрей и сам уже привык к добавочному гербу на корпусе своего корабля настолько, что практически не вспоминал о нем.

– Никогда бы не предположила, что найду на потерянной станции еще одного героя Сорокалетней, – улыбнулась Ангер. Точнее, Полохову показалось по ее голосу, что она улыбается. – Они в чем-то похожи с Кудиным. Оба идут до конца. Уж не знаю, что случилось с его кодом… Может, он сам его сломал, если такое возможно… Но Эр семьсот не только помнит своего капитана, он до сих пор защищает границу. Его война так и не закончилась.

– Так же, как и наша, – ляпнул кто-то тихо в эфире.

– Закончится… Не может не закончиться. – В голосе Риты Ангер было столько уверенности, что никто не решился ей возразить.

Вновь повисла тишина, разлетелась по станции, затопила космос на внешнем экране. Странно и неловко было присутствовать при рождении легенды, а еще – при последних минутах давно отгремевшей войны.

– Капитан, – тишина дала трещину, когда в эфире послышался голос Кима, – что там у вас? Я уже волнуюсь.

– Все в порядке, штурман. Возвращаемся. И… с нами герой, вернее, целых два.

Константин Хапилин

Как подполковник Каддз собирался расстрелять капрала Че Гевару

Подполковнику Каддзу было двадцать девять лет. Капралу Гарри Чхе, по прозвищу Че Гевара, тоже было двадцать девять лет. Им обоим было по двадцать девять лет, если кто не понял.

Подполковник Каддз происходил из весьма скромной аристократической семьи. В его роду были генерал-лейтенанты, генерал-полковники, полные генералы и маршалы, хотя, справедливости ради надо заметить, генералиссимусов не было ни одного. Милитаристская профориентация родного семейства не помешала молодому Каддзу почувствовать в себе разные творческие способности и неуклонно их развивать. Окончив Ной-Геттинген, он немного увлёкся акварелью, слегка музицировал, кое-что сочинял. Из него мог бы получиться отличный строгий, но справедливый критик эротических перформансов, но тут суровая Родина-Мать призвала его исполнять долг.

Как-то неожиданно выяснилось, что у Каддза к двадцати одному году уже имелся неплохой послужной список. Оказывается, в университете он прошёл «расширенную офицерскую подготовку», получил боевую и, пожалуй, даже героическую специальность «идеологического воспитателя». Мало того, он даже успел отметиться в боевых действиях. Часть, к которой он после четвёртого курса был прикомандирован на сборы, активно участвовала в резне на Строггосе, и отнюдь не вина, но беда младшего лейтенанта Каддза в том, что он неожиданно заболел редкой инфекцией и три дня до отлёта «Эйзенхауэра» и тринадцать дней после провёл в лазарете на родной планете. Гемолитическая лихорадка Сидельникова – страшная вещь, господа. Выявить возбудитель не удалось до сих пор. «Скорпионы» отличились и прославились, понеся при этом безвозвратными потерями до тридцати процентов личного состава. Находившийся в списках части Каддз получил статус участника боевых действий, правда, не заработал ни единой медали. Боевой медали, имеется в виду. Пара-тройка эстетически безупречных юбилейных медалей со временем украсили мундир, пошитый, кстати, самим Эженом, младшим, естественно.

Затем была служба в отделе оперативного планирования штаба Четвёртого флота; затем преподавательская работа в Академии Генерального Штаба – неожиданно подвернулась майорская должность; затем какой-то гнусный полигон на забытом Богом планетоиде, где днём с огнём не нашлось бы ни одной приличной балетной труппы, зато нашлась подполковничья должность. Год пришлось терпеть без балета. Что ж, устав учит военнослужащих стойко преодолевать тяготы и лишения воинской службы, и потомственный офицер Каддз не видел, почему бы это ради него было сделано исключение.

Он был строг к себе.

К тридцатилетнему рубежу давняя семейная традиция подразумевала полковничьи погоны. В сто сороковой гвардейской диверсионной бригаде (самоназвание – бригада «Только Свистни») неожиданно нашлась полковничья должность, и всё бы неплохо… Глупые формальности – раз, традиции диверсионной бригады – два. Два этих нелепых обстоятельства требовали частого и непосредственного участия кандидата на должность в боевых действиях.

В принципе можно было сделать кое-что и переговорить кое с кем, кроме того, лазареты и редкие инфекционные заболевания никто не отменял. Взять хотя бы гемолитическую лихорадку Сидельникова. Однако в семье полководцев и стратегов умели дальновидно просчитывать ходы. Реальная войнушка раз в жизни военной карьере никак не помешает.

Тем более что существуют боевые операции, при которых устав не требует гнать под пули целого подполковника.

Так, на борту станции «Злыдень-2М» в один прекрасный день одновременно оказались двадцатидевятилетний подполковник Каддз и двадцатидевятилетний капрал Че Гевара.

И первый второго приказал расстрелять.

Чхе, Гарри, 29, мужчина, белый, 5 футов 3 дюйма, 136 фунтов, капрал, командир отделения, ветеран боевых действий, имеет правительственные награды, ранее не судимый. Вырос в детдоме. Корейскую фамилию рыжему месячному пацанёнку определили на третий день при оформлении документов, ткнув пальцем в телефонную книгу. Никого это не удивляло и вообще не колыхало – были чернокожие Иванищенки и желтокожие Кацманы, и ничего. Непосредственно от этого никто не сдох. От чего другого, правда, случалось. На корейца Чхе был похож, как мы с вами, дорогой читатель, на интеллектуалов. И ему, и этническим корейцам на это дело было глубоко плевать.

Из детдома Чхе вышел с девятью классами образования, вторым разрядом по боксу и с серьёзными взглядами на жизнь. Служба в пехотном полку приятно порадовала вкусной обильной едой, общей упорядоченностью и безоблачными отношениями с соседями – драться приходилось не больше двух-трёх раз в неделю, да и то первое время, а затем и вообще едва ли не раз в месяц.

Предложение командования остаться на сверхсрочную нашло моментальный отклик. Тяга к службе, хорошая реакция и боксёрские навыки не остались незамеченными – после получения специальности радиста Чхе направили в школу диверсантов специального назначения. Затем были Мьянма-12 (нашивка за ранение, медаль), ГУЛАГ (нашивка за контузию, внеочередное звание «капрал»), Строггос (нашивки за два ранения, две медали), MCZF9jR5 (нашивка за тяжёлое ранение, представление к медали, снятие с представления за пьянки, драки и дебош), Нуова-Сицилия (орден).

Иными словами, среди диверсантов Гарри «Че Гевара» Чхе ничем таким особенным не выделялся. Разве что умел работать с бета-связью, но, скажем, рядовой Слухов («Лось»), его подчинённый, в этом деле тоже был не промах.

Итак, два сверстника, у одного из которых на погонах две больших звезды, у другого – две узких лычки, одновременно оказались на борту орбитальной станции «Злыдень-2М», и один приказал другого расстрелять. Пока не вполне ясно – за что?

Планетоид с длинным номером населявшие его не то контрабандисты с пиратскими замашками, не то пираты с замашками контрабандистскими называли как-то по-своему, командование тоже по-своему, газетчики – кто во что горазд. Личный состав геройской бригады «Только Свистни», призванной навести порядок и зачистить внутренности планетоида, не уничтожая его при этом как класс, после вдумчивого тридцатисекундного изучения дал ему немеркнущее название «Шакал Ядовитый», что в общем и в целом характеризует данное космическое тело, согласитесь, не самым лучшим образом.

В один прекрасный день станция «Злыдень-2М» зависла на орбите «Шакала Ядовитого», и с неё выдвинулись и деловито направились к экваториальной горной цепи, пиратской, так сказать, штаб-квартире, три десантных бота. Система противокосмической обороны планетоида открыла огонь и вела его крайне активно в течение почти трёх секунд. В течение которых и была выявлена. А в течение ещё трёх секунд была сожжена орбитальным лазерным комплексом «Шутник».

Развитое чувство юмора «Шутника» пираты оценили по достоинству, продолжать стрельбу подручными средствами не стали, а, напротив, укрылись в разветвлённой сети подземелий. Как естественного, так и искусственного происхождения. Что говорит о том, что пираты были не глупы.

Технология уничтожения противника в подземельях без своих потерь давным-давно отработана и отшлифована. Если в двух словах, она сводится к фразе: «Бум – и всё!» Есть, однако, нюанс. Данную конкретную сеть данного конкретного планетоида требовалось сохранить неразрушенной во что бы то ни стало. Поэтому крыс не стали ни взрывать, ни удушать. К ним послали матёрых крысобоев, и, может статься, если бы крысы знали, что их ждёт, многие из них бы проголосовали за «Бум». Однако они не знали, да если бы и знали, их никто не спрашивал.

Это и была замечательная операция, как нельзя более кстати подходившая славному подполковнику Каддзу. Подполковник командовал орбитальной станцией в частности, да и операцией вообще.

Оцените. Десантирование из космоса и штурм подземелий. Бойни в штреках и штольнях. Резня. Кровь. Подробности. Кто это сделал, лорды? Это головорезы Каддза. И в дальнейшем, во всей карьере: «Это который, Каддз?» – «Как же! Это тот, что зачищал подземелья на Шакале!»

А как потрясающе это будет действовать на дам! «Понимаете, мисс, реальная война – жестокая вещь. Перед тем боем я сказал своим ребятам: «Парни! Пленных не брать. Они не щадят нас – почему мы должны щадить их?»

Война – тяжёлое испытание; воевать в подземельях, сидя на орбитальной станции в трёхстах километрах над поверхностью и разглядывая процесс с огромных чётких красочных экранов, было, конечно, тяжко, но как старому бойцу даже где-то приятно. Кресла, кофе. Деловитые распоряжения. Исполнительные грамотные подчинённые. В принципе та же компьютерная игра, только персонажи все живые. Реальное время. Нет, неплохо.

Высадка десанта прошла успешно, что было прекрасно видно на экранах. Разглядывая жестокие сцены огневых и рукопашных контактов, спускавшихся ярус за ярусом на всё большую глубину, Каддз всё больше убеждался в том, что оказался здесь не зря. Работа шла как по маслу. Его (его!) люди знали своё дело и делали его хорошо и слаженно, и со стороны непрофессионалу – а Каддз и был непрофессионалом, только не понимал этого, – казалось, что делается всё легко и просто и что так может сработать любой, была бы охота. Уж он бы точно сработал не хуже этого здоровенного сержанта, распластавшего одним ударом кованого палаша какого-то пулемётчика, даже не подозревавшего, что его огневую точку можно так легко обойти. На лице у сержанта красовался невероятный шрам, даровавший невероятный шарм, если можно так сказать.

К слову: чтобы научиться так легко разрубать неосторожных пулемётчиков, штаб-сержанту (которого полковые друзья, ценившие его за доброту, любя называли Цепнем) пришлось в своё время попортить себе немало крови.

Да и пролить немало. Как своей, так и чужой.

Тем не менее шрам был очень фотогеничен. После некоторого размышления Каддз твёрдо решил, что в хорошем, но не известном в свете салоне, и обязательно инкогнито, нужно будет сделать небольшой красивый шрам на лице. С асептикой и анестезией, естественно. И с консультацией хорошего визажиста.

Где война, там и шрамы. Ему ли, боевому офицеру, их избегать?

Сидящий слева начальник штаба, сорокадвухлетний майор Юджин Зайцев (в народе – «Заруба»), хорошо знающий этот типаж, с первого дня мигом уяснил для себя биографию нового командира, оценил его с нескольких фраз, научился читать практически все мысли, проявляющиеся на высоком породистом лбу, и пылкою любовию к начальству не пылал.

«Сука холёная, – думал он, спокойно глядя на экран. – Подстроил бы я тебе козу, хрен бы кто придрался. Пацанов жалко».

Грустно, однако схожие мысли посещали не одного Зарубу. Нечто в этом роде трюмный машинист Штырь в лаконичной, но недвусмысленной форме озвучил своему приятелю комендору Ряхе. Они курили в гальюне, и немногословный Ряха, вжимая окурок в кадку с искусственным ананасом, ответил, дословно, «это чмо хитрожопое хочет на чужом горбу в рай въехать», конец цитаты.

Коварные пиратские ловушки являлись таковыми разве что для каких-нибудь горных егерей. После суровых будней Строггоса эти детские игрушки (фугасы, мины, растяжки, провалы в полу, осыпи, газ в вентиляции и тому подобное) для диверсантов были наивны, а порою даже умилительны. «Детский сад», – бурчал штаб-сержант Цепень, замкомвзвод-три, перемкнув реле на незамаскированном щитке-распределителе, после чего установка залпового огня, дилетантски спрятанная в косом штреке, вместо того чтобы поразить команду гостей, развернулась, проехала на гусеницах метров двести и душевно разрядилась в боковой туннель, уничтожив засаду хозяев поля. «Не бухти, Цепура, – хмуро посоветовал начальник штаба, не стремящийся к преждевременным выводам, – на камбузе будешь хвастаться».

Потом на минус-седьмом уровне известный лодырь прапорщик Удав со своими душегубами нарыл трансформаторную подстанцию, заложил в неё немерено взрывчатки и с чистой совестью подорвал, паразит, оставив местное пиратско-контрабандистское население практически полностью без электропитания. «Чего с ними, блин, валандаться, – объяснял он с экрана с самым угрюмым видом. – Стар я уже за всякой шпаной по норам бегать. Нехай сами наверьх вылазют». – «Тебе, Удав, лишь бы не работать», – мудро подметил начштаба Заруба. «Да скока можно, тыщ майор, – возразил ленивый Удав. – На той неделе – подземелья. На этой неделе – подземелья. В мене от них вже голова болыть».

После обесточивания у пиратов ярко и выпукло проявились отдельные недостатки в работе вентиляции, в результате чего моральный дух оказался слегка подорван, и некоторая часть юных бойцов из подземных войск на поверхность дышать поскакала. Чем и не преминули воспользоваться гвардейцы-диверсанты, тот же Удав, к примеру. Поскольку пираты не принадлежали к великому и могучему строггскому народу, а являли собой разновидность, хотя и скверную, обычной человеческой расы, то сдававшихся не убивали, а, напротив, оставляли в более или менее живых, даже проводили иной раз беседы о вреде антиобщественного поведения и о пользе дисциплины. Было замечено, что общему повышению сознательности весьма содействует прикладная психология; в данном случае психология ударов прикладом по разным частям не вполне сознательных организмов. «Та я ж их сильно не буцкаю, – говорил Удав. – Я только, может, раз-другой, так, для профилактики кариеса». Это была чистая правда – бить кого-либо без крайней надобности Удаву было влом. А от кариеса он избавлял сразу с зубами, но, в конце концов, нельзя же требовать от Удава серьёзной стоматологической подготовки. «Нехай их Цепень бьёт, глядишь, и от него какая-никакая польза будет». В общей сложности обезоружили, забили в наручники и сдали под охрану порядка трёхсот человек, то есть, считая с достоверно уничтоженными, более девяноста процентов личного состава всех подземных супостатов.

Подполковник Каддз наблюдал за происходящим с нарастающим восторгом. Всё шло по плану. То, что этот план был разработан не им и осуществлён не им, в случае успеха операции не имело никакого значения. «Диверсанты Каддза» – и всё тут.

Кое-какие автономные источники питания у местных ребят всё же, видимо, сохранились. Об этом доложил командир разведгруппы, которого Заруба уважительно называл в переговорах Утей. «Куда ты, говоришь, Утя, они делись? На минус-девять? Блин! А что, есть такой? Ну, шуруй».

– «Утя», значит, «утёнок»? – спросил Каддз, знавший, что обычно клички диверсантами даются не в бровь, а в глаз, и теперь всерьёз поразившийся тому, как выглядит упомянутый Утя – здоровенный широкоплечий и узкобёдрый детина, чуть ли не треугольный снизу вверх. Ничего менее похожего на утёнка невозможно было себе представить.

– Наверное, – с чистой совестью соврал Заруба, в глубине души порадовавшийся новой возможности поприкалываться над Утюгом. «Утёнок»! Охренеть.

Своих легкораненых и всех выявленных супостатов – холодных и тёплых – эвакуировали. Клык и Злобарь со своими взводами проводили контрольную зачистку местности с нуля до минус-семь, а Утюг с приданной ему группой Циклопа, всего семнадцать штыков, потопал на минус-девять. В дороге маленько, конечно, постреляли, не без этого. Каких-то, видимо, не вполне хороших парней взяли да и застрелили пулями насмерть. Но картинка была замечательная.

Минус-восемь Утя с приятелями очистили, тем временем уже и Клык, и Злобарь закончили свои весёлые и полезные похождения, и Каддз не успел рта раскрыть, Заруба велел им возвращаться: «Бегом, вашу мать!» Коротко, ясно и, главное, вежливо.

Они вернулись без проблем. Утюг добрался до минус-девять и уже кого-то там энергично утюжил.

Всё шло очень хорошо и замечательно, и вдруг пропала связь. Полностью – и изображение, и звук.

Бета-связь, если говорить строго по-научному, это такая хрень, как бы и радио, а как бы и не радио. Непонятно? Ну, вот, что такое радио – понятно? Вот, если радио в эфире это как бы альфа-слой, то бета-связь это как бы в эфире бета-слой. Есть преимущества – там, где экранируется радиосвязь, бета-связь радует своей красотой и звучанием. Есть недостатки – причины, по которым бета-связь то появляется, то пропадает, неизвестны и неисправимы. Ещё недостаток. В новых технологиях важно что? Правильно – недоступность к ним вероятного противника. Мы хотим, чтобы у нас была бета-связь, а у плохих злых людей или нелюдей чтобы её вовсе даже не было. Отсюда – крайняя секретность данной связи. От секретности – крайне ограниченный круг людей, имеющих к ней доступ. Живой пример: вся станция «Злыдень-2М» – это больше двухсот человек вместе с десантом. Все – люди проверенные-перепроверенные. Мытые-перемытые. У каждого – допуск к всевозможным секретам, поскольку тот же двигатель нуль-перехода или, скажем, «Шутник» – это, самое малое, шестой уровень секретности. Или даже седьмой.

А у Че Гевары и Лося – девятый. И кроме них двоих, сукиных детей, никто: а) не имеет права подходить к аппаратуре бета-связи, бэ) всё равно ни бельмеса в этой аппаратуре не понимает.

Из всех этих нюансов Каддз знал только то, что бета-связь суть превосходная связь (так гласила теория, и это секунду назад блестяще подтверждала практика) и что она – весьма секретна.

Кто занимается данной связью, какие у неё тактико-технические характеристики, каков правовой статус связистов – эти практические вопросы, кстати, написанные дословно и вполне доступные командиру орбитальной станции, как-то выпали из поля зрения героического подполковника Каддза.

– Что со связью? – спросил подполковник Каддз, холодно глядя на майора Зарубу.

– Нет связи, – ответил Заруба, глядя на свой планшет с цифрами, которые теперь замелькали чаще и гуще. Любому человеку, мало-мальски знавшему майора Зарубу, было бы ясно, что он сейчас встревожен за судьбу группы Утюга. Жизнь приучила майора Зарубу прятать в деле свои эмоции, однако знающему человеку озабоченность была бы видна.

Подполковнику Каддзу, который, пока всё шло хорошо, обращал на эмоции своего начштаба внимания не больше, чем на эмоции собственного сапога, показалось, что майор равнодушен и отстранён.

«Это же не его операция! – озарила подполковника Каддза светлая мысль. – Ему наплевать на успех! Он равнодушен. Может быть, он даже обрадован – ведь срывается мой триумф!»

Следующие мысли органично вытекали из первой и были по-своему вполне логичны. Беда в том, что посетившая породистую голову подполковника Каддза мысль была в корне неверной. Заруба сейчас слегка встревожился тем, что бета-связь, как неоднократно бывало раньше, вдруг взяла и пропала, что Утюг не спешит восстановить иные виды связи и это может быть связано со множеством самых разных причин, среди которых он, начальник штаба, не может сбрасывать со счетов самую неприятную.

Он размышлял об этом, работая с планшетом, не обращая внимания на совершенно бесполезного в данной ситуации и, по сути, постороннего офицера, волею судеб оказавшегося сейчас его формальным командиром. Майор Заруба был военным профессионалом и сейчас напряжённо занимался поиском выхода из непонятной ситуации.

«Эти пешки он уже сдал, – размышлял тем временем Каддз, имея в виду Утюга и его группу. – Да, да. Я столкнулся с завистником-неудачником. Старый майор завидует молодому перспективному подполковнику, вставляет ему палки в колёса. Знакомая, знакомая ситуация! Мелкую неполадку – отсутствие связи – умелый интриган раздует в полный провал всей операции. А сам останется в стороне».

– Да, связи нет, – пробормотал Заруба, поднимая взгляд на экран и снова склоняясь к планшету. Может, Утюг попробует литосферную связь – Заруба по планшету отдал команду бортовому акустику и получил сообщение: «Приказ понял, настраиваюсь на активный поиск».

«Издевается!» – подумал Каддз. Картины, одна другой тяжелей, рисовались ему. Его на семейном совете выставляют неудачником. «Сколько сил мы тратим на прикрытие твоего ничтожества!» Как не хочется услышать эти слова. Они сами затащили его, по сути, человека искусства, в эту их дурацкую армию! Что за глупость – руководить какими-то грязными головорезами, шныряющими по подземельям и воюющими с другими головорезами, по сути, такими же грубыми подонками. Как он далёк от этого! Его душа ранима – и она должна терпеть все эти переживания за чуждых ему людей, получающих извращённое удовольствие в убийстве себе подобных! И ведь совсем малость оставалась до блестящего триумфа. Если бы только не оборвалась эта бездарная связь… Связь? Связь! Надо немедленно обеспечить связь.

Эта мысль взбодрила Каддза. Он вспомнил, что он как-никак командир всей этой… этой мерзкой станции. Что он военный начальник, к тому же – в ходе военных действий. И что он заставит, заставит любого повиноваться ему. Ему нужна связь? Прекрасно. Где этот тупой малограмотный саботажник-связист, который своей неумелой работой губит его, Каддза, триумф?

– Э… – Он откашлялся: – Майор!

Заруба услышал, что к нему обращаются, отметил, что акустик выуживает какие-то слабенькие и неопределённые, но всё же дискретные сигналы по литосферной связи и поднял голову:

– Да, командир?

– Кто у нас обеспечивает бета-связь? – Каддз постарался, чтобы голос был спокойным и холодным.

– Че Гевара, – ответил Заруба.

– Я приказываю ему обеспечить связь с группой Утёнка.

Какого Утёнка? – не сообразил начштаба. Потом сообразил. Тьфу, блин, мне бы твои заботы. «Приказываю обеспечить связь! Приказываю солнцу взойти!» Хорошо.

Он врубил корабельную связь:

– Гевара!

– Я.

– Что за херня там у тебя?

– Нет прохождения, товарищ майор. Все настройки по двадцать раз отладил – жду.

Разговор был исчерпан. Если Че Гевара говорил, что связи нет, но настройки проверены и он ждёт, это означало только то, что связи нет, что настройки в полном порядке, потому что Че Гевара их проверил и что всем остаётся только ждать появления бета-связи. А пока рыть другие каналы, что уже и было сделано.

Однако приказ есть приказ.

– Капрал Чхе, – сказал Заруба, или в данной ситуации правильнее будет выразиться, майор Зайцев, кашлянув. – Приказываю вам обеспечить связь с группой старшего прапорщика Брехта. С Утюгом, – добавил он на всякий случай, решив, что Гевара может сразу и не сообразить, что это за зверь такой, старший прапорщик Брехт. А уж Утюга ни с кем не спутаешь.

– Есть, – без малейшего удивления отозвался Че Гевара.

– Давай, – кивнул Заруба и отключился.

Теперь можно было заняться планшетом, тем более что, похоже, литосферный сигнал начал потихоньку проясняться, но не тут-то было.

– Послушайте, майор, – раздался голос Каддза. – Вы, кажется, не понимаете серьёзности положения.

Опа! – подумал Заруба.

– Я ясно и недвусмысленно дал понять – мне сию минуту нужна связь с группой…

– …Утюга, – сказал начштаба, решив, что не всем можно именовать Утюга утёнком.

Секунду или две Каддз молчал. Он сообразил, какую глупость сморозил с «утями». Однако отступать не собирался:

– С группой старшего прапорщика Брехта.

– Бета-связи сейчас нет. Наладим…

Он не успел договорить «литосферную связь», как рука нового командира с размаху стукнула по столу.

«Твою мать! – расстроился Заруба. – Эта гордость модельера ещё и истерик!»

Среди диверсантов, имеющих возможности для проявлений любых видов и форм насилия практически в любое время и в избытке, необходимости сбрасывать эмоции на соседей или подручные предметы не было в принципе. В боевой обстановке никто кулаками по столу не бил.

Подавленное тяжёлое молчание своего начштаба Каддз расценил как испуг вперемешку с подготовкой новых каверз.

Напугать Зарубу было бы не под силу и двадцати каддзам. Что до новых каверз, то Заруба был практиком всевозможных каверз, а значит, никогда не устраивал их на пустом месте. Для хорошей каверзы нужна зацепка. Хорошую каверзу противник подготовит себе сам, твоё дело – грамотно подтолкнуть. Каддз шёл к яме, но покуда Заруба не видел никаких способов его туда подтолкнуть, потому и не строил никаких каверз.

Если бы он знал, о чём подумал Каддз, что Каддз подозревает его, Зарубу, в том, что он нарочно подставил своих людей только ради того, чтобы насолить Каддзу… Да, тогда бы Заруба освирепел.

– Я даю этому саботажнику три минуты, – сказал Каддз, обнадёженный молчанием майора. – Если через три минуты у меня не будет связи с… у меня не будет бета-связи – я поступлю с ним по законам военного времени.

– Это как? – поднял глаза Заруба.

«Я вам покажу. Вы у меня узнаете, что такое мой порядок».

– Я отдам приказ его расстрелять.

– Понятно, – отозвался Заруба и снова замолчал.

Он молчал почти минуту, потом склонился над своим планшетом и принялся за работу. На чёрном экране вспыхивали и гасли всевозможные символы, в основном зелёные буквы и цифры, иногда оранжевые значки. Каддзу было недосуг разбираться во всей этой тактической ерунде.

Между тем это была не ерунда. Акустик докладывал, что Утюг вышел на связь по литосферному каналу. Связь была энергоёмкая и некачественная, общались условными сигналами. Утюг докладывал, что всё в порядке, ситуация штатная, зачистка успешно завершена, потерь нет, все возвращаются на поверхность. Они сейчас на минус-восемь, а уже на минус-пять проявится обычная связь.

Теперь Заруба был спокоен. Поверхность Шакала Ядовитого контролировалась с орбиты. На верхних уровнях Клык и Злобарь порезвились так, что теперь туда можно было водить на экскурсии хоть детский сад – ничего опасного там уже не было в природе. Утюг и его компания были всё же слегка посерьёзней, чем детский сад. Если из глубинных недр планетоида не вылезет вдруг сам Вельзевул, то всё остальное этой тёплой компании не угрожает в принципе.

Что ж, успокоившись, можно вернуться и к нашему барану.

Баран не стал дожидаться возвращения и проявился сам.

– Прошло три с половиной минуты, – объявил он. – Есть бета-связь?

– Никак нет, – доложил Заруба, смутно ощущая, что вот сейчас это уже не так уж и плохо. Он пока ещё не понимал как, но ему казалось, что Каддз всё ближе подбирается к заветной ямке.

Подполковник Каддз набрал воздуха в грудь и почти торжественно произнёс:

– Приказываю за невыполнение приказа и саботаж расстрелять связиста, капрала… мне нужны его данные.

– Капрал Гарри Чхе, – спокойно сказал Заруба. «Не бзди, Че Гевара, никто тебя не расстреляет», – подумал он, безмятежно глядя на Каддза.

Безмятежность взгляда майора Каддз оценил по-своему. «Радуется, – подумал он, – доволен, что нашёлся крайний и этот крайний – кто-то другой. Погоди, майор, ты у меня поплачешь».

– Письменный приказ, – спокойно сказал начальник штаба.

Что ж, такие мелочи не могли остановить подполковника Каддза, Каддза, закусившего удила. Нервно подрагивая рукой, на командирском приказном бланке он выписал приказ, а начальник штаба спокойно и задумчиво наблюдал за этим.

Закончив писать, Каддз заколебался, положить ли бумагу просто на стол или протянуть её майору. Протянешь – а вдруг не возьмёт? Заруба, однако, избавил подполковника от колебаний – спокойно протянул руку и взял заполненный бланк.

Майор внимательно и сосредоточенно прочёл приказ три раза и не нашёл ни малейшего повода придраться. Как ни торопился, как ни волновался Каддз, все формальности, надо отдать должное, были соблюдены. Это хорошо, подумал Заруба. Он разгладил приказ и, словно только вспомнив, поднял голову:

– Господин подполковник! (Устав предусматривал обе формы обращения, называть сейчас командира товарищем Зарубе не хотелось.) Получено сообщение по литосферной связи. Группа старшего прапорщика Брехта возвращается в полном порядке.

– Прекрасно, – сказал Каддз, так и не сообразивший, хорошо это в данной ситуации или нет. – Тем не менее моего приказа это обстоятельство не отменяет.

– Я понял, – кивнул Заруба. – Так я вношу его в книгу приказов?

– А разве не ясно? – огрызнулся Каддз. – Вот что. Боевая задача выполнена. Моя операция завершилась полным успехом. Я отправляюсь отдыхать. Поручаю вам встретить возвращающуюся группу, принять пленных, позаботиться о раненых с обеих сторон и…

– И расстрелять капрала Чхе, – закончил майор, кивая.

Каддз на минуту застыл в проходе. Потом оглядел майора с головы до ног и вышел, не сказав больше ни слова.

После его ухода Заруба на долгое время – на две с половиной минуты – задумался.

Вот оно как, значит!

Холёный маменькин сукин сын, успешно делающий карьеру на их крови, в ближайшее время доложит в штаб флота об успешном выполнении операции. «Моя операция завершилась полным успехом».

Это будет важный, знаковый момент в его гнусной карьере – завершённая боевая операция, в полном объёме, в краткие сроки, без потерь и без чрезвычайных происшествий. Всякие второстепенные моменты – неполадки со связью и тому подобное – всерьёз разбираться и учитываться в штабе флота уже не будут. Конечно, никто Че Гевару не расстреляет, однако и ему, и Зарубе (а за связь отвечает начальник штаба) придётся пережить неприятные моменты дисциплинарных разборок типа служебного расследования. Получат нахлобучки, измотанные нервы, отметки в личных делах…

Один Каддз выйдет сухим из воды.

Это если на ближайшем сеансе бета-связи через полчаса после окончания ужина Каддз, как положено, доложит в штаб флота об успешном выполнении задания.

Стоп! На ближайшем сеансе бета-связи? Так-так.

Своё задушевное прозвище Диверсант Юджин Зайцев получил в молодые годы благодаря красивому техничному владению сапёрной лопаткой в рукопашных схватках.

Спустя годы, став начальником штаба диверсионной бригады, Заруба отнюдь не утратил полезных в повседневной жизни навыков обращения с колюще-режущими и рубящими предметами, при этом приобрёл немалый опыт в задумке, организации и проведении всевозможных каверз и подлянок. В конце концов, что такое толковая разведывательно-диверсионная операция в тылу врага, как не одна большая и красивая подлянка?

Немалый профессионал в своём деле, Заруба решил, что раз в жизни не грех воспользоваться профессиональными навыками для маленького личного пользования. Тем более граждане, польза от этого применения будет не только и не столько ему одному, Зарубе, сколько всему дружному и бесхитростному коллективу злодеев-диверсантов.

План сложился в голове майора Зарубы быстро и легко. Для плана требовалась помощь одной личности. Заруба склонился над планшетом, выбрал нужный канал, буркнул: «Зайди-ка, покурим, что ли», затем включил громкую связь и принялся отдавать распоряжения и принимать доклады.

Отправляться встречать вернувшихся «с прогулки» он и не подумал. Не дети маленькие. Все мероприятия по встрече вернувшихся бойцов были давным-давно отлажены, и за это дело можно было как раз не переживать.

Копия приказа не успела высохнуть в журнале, как на мостике появился толстый жизнерадостный офицер. Это был штабс-ротмистр Клюква. С одной стороны, это была вроде как остроумная кличка. С другой стороны, это была не такая уж остроумная кличка, потому что это была фамилия.

– Привет, привет! – сказал толстый весёлый Клюква, усаживаясь без церемоний прямо на пульт. – Что новенького, старик? Слышал, ты тут повоевал? С кем война?

– Брехня, – отмахнулся Заруба. – С кем тут воевать? Отправил десяток молокососов с местными деревенскими штакетинами помахать, и сразу все – «война, война». Чай будешь?

– Только с коньяком. Как тебе новый командир? Что-то не вижу пылкого восторга в очах.

– Да ничего так командир. Даже не знаю, как и сработаемся. Ты же знаешь, мы люди мирные, мухи не обидим, а тут такой боевой енерал. Иной момент страшно становится.

– Да ну?

– Ей-богу. Да вот хоть взять случай… да даже не знаю. А! Вот хотя бы случай с Че Геварой.

– И что с ним? – осведомился Клюква, бесцеремонно распахивая потайной отдел личного Зарубиного шкафа и доставая оттуда бутылку «Белого аиста».

– Да так-то ничего. Велено его, понимаешь, расстрелять.

– Понятно. Тебе налить?

– Плесни капелюшку.

– Давай. Что из дому слышно?

– Да всё путём.

– Ну давай по маленькой, за то, что всё путём.

– Ай, дарагой, какой хароший тост ты гавариль.

– Учись, пока я жив. Помру – кто тебя толковым тостам обучит?

– Дурака бестолкового? Верно, отец, только ты.

– Ну-ну. И что ты там говоришь, с Че Геварой?

– Да вот.

Штабс-ротмистр Клюква взял книгу приказов и, опять-таки, очень и очень внимательно прочёл приказ на бланке, его копию в книге приказов, уже заверенную печатями и подписью начштаба майора Зайцева.

– Давно пора, – одобрительно кивнул он, закончив чтение. – Распустились, понимаешь. Поверишь ли, давеча иду мимо рекреации – что ты думаешь? – курят!

– Кошмар.

– Я и говорю. Что там было-то?

Заруба быстро и деловито рассказал, что произошло. Толстый жизнерадостный Клюква не всю жизнь был жандармским штабс-ротмистром и оперуполномоченным ПАУК – подразделения анализа, управления и координации, проще говоря, особистом. Несколько лет назад достаточно стройный Клюква служил в танковом полку командиром разведроты. Нюансы, в отличие от Каддза, он понимал прекрасно.

Выслушав рассказ Зарубы и расспросив его ещё немного, он на минутку задумался.

– А не позвонить ли нам Людоеду? – спросил он.

Милое прозвище Людоед носил доктор Венцль, врач орбитальной станции. Людей он не ел, чего не ел, того не ел. В остальном же он был самый настоящий Людоед, за что и пользовался на станции всеобщей любовью и уважением.

– И то, – согласился Заруба. – Что это мы с тобой, словно нехристи какие, пьём вина зелёные на двоих? Сказано же – по три.

Сказано – сделано. Через несколько минут Людоед присоединился к Клюкве и Зарубе. Его отличал двухсотпятисантиметровый рост, статринадцатикилограммовый вес, неуставной конский хвост, при наличии вполне солидной лысины, короткая неухоженная тёмно-русая борода и ожерелье на шее из строгговских клыков – все до единого им самолично вынутые из пастей строггов после бесхитростной анестезии. Анестезия проводилась, опять-таки, им лично – либо выстрелом из штурмовой винтовки с неблизкого расстояния, либо пудовым кулаком в голову с расстояния близкого. Четвёртый дан в шотокан-карате отнюдь не мешал природной силушке Людоеда, напротив, как-то даже слегка её дополнял. Бутылка ещё не опустела, а злобный коварный комплот был сколочен. «К слову сказать, среди меня Каддз тоже не пользуется популярностью», – не без некой обиды заметил Людоед и собрался было привести пример нехорошего к нему, бедному доктору, отношения, но ему рекомендовали быстрей заняться делом, а истории оставить на потом, и Людоед, допив залпом халявный коньяк, ушёл весьма довольный.

Путь его пролегал на третью палубу, где в кубрике связистов в полном одиночестве свободный от смены отдыхал рядовой Слухов.

Рядовой Слухов сидел в нарушение устава на койке и читал, опять-таки, не устав, скажем, внутренней службы, а книжку «Любовь в разгар лета» с неизменной блондинкой, целующейся на обложке с неизменным брюнетом.

– Привет, Лосяра, – сказал ему Людоед, весело хлопая по плечу, от чего Лось, мальчуган отнюдь не хилый (прозвище было ему дано за физические данные, и данные эти были – не приведи бог увидеть в страшном сне), даже слегка крякнул. – Командира нашего ты давно видел? Каддза, я имею в виду.

– Я его тоже… имею в виду, – настороженно заметил Лось. – Бог миловал, как в ночную заступил, после инструктажа не сподобился.

– Теперь скажи, друг ситный, – Людоед оглянулся. Нет, никого рядом не было. – Ты как насчёт того, чтобы перекантоваться несколько суток в изоляторе?

Попасть в медицинский изолятор, в царство неги, комфорта и безделья, было недостижимой мечтой всего личного состава. Лось, понятно, рвался туда всей душой, но понимал, что мечта сия несбыточна. И тут вдруг – на тебе! Сами зовут. Нет, что-то здесь не то.

– А Че Гевара там один как? Сгниёт на узле связи.

Людоед снова оглянулся и притянул Лося к себе.

– Ты за Гевару не ссы, – сказал он тихонько на ухо. – Тут скоро такое начнётся – мама, не горюй. Я тебе расскажу – у тебя рубаха дыбом завернётся. Пошли, покантуешься в лазарете, я тебе потом все дела нарисую, а Че Гевара тебе только спасибо скажет.

Может, натуральный лось, который с рогами, в этой ситуации и начал бы упрямиться. Однако рядовой Лось кое-что прикинул. Что Людоед подлян строить не будет – это ему было понятно. А уж положить хрен на службу, да ещё и по закону – от такого счастья ни один боец не откажется в жизни.

Как итог – через десять минут Лось, довольный жизнью, осваивался в персональном боксе лазарета, а Людоед в набранную из вены Лося пробирку с кровью капал пипеткой стерильную дистиллированную водичку. Чего, спрашивается, ещё ждать от злобного Людоеда?

Ещё через несколько минут старший лейтенант медицинской службы Венцль докладывал подполковнику Каддзу, что им выявлен и изолирован от личного состава рядовой Слухов с верифицированным диагнозом гемолитической лихорадки Сидельникова. ГэЛээС, товарищ подполковник, это опасное инфекционное заболевание, этиология которого…

– Я знаю, что такое ГЛС, – оборвал Людоеда Каддз. – Проводите все необходимые мероприятия. Опасность для личного состава есть?

– Никак нет. Пока пациент изолирован – опасности никакой.

– Прекрасно. Не вздумайте его выпускать. Это приказ. Поверьте, старший лейтенант, я знаю, что это за лихорадка. Удвойте бдительность. Можете требовать всё, что необходимо.

Каддз действительно многое знал об этой лихорадке. Он, например, знал, что уж у него-то её точно никогда не было. Это была страшная болезнь с неуловимым возбудителем. При этом никаких специфических реакций, позволяющих подтвердить или исключить заболевание, не было в природе. Насчёт верификации, то есть достоверного подтверждения диагноза, врач, мягко говоря, преувеличил. Однако он действовал строго по инструкции. Едва в пробирке со свежей кровью появлялся необъяснимый иными факторами гемолиз, диагноз инфекции считался эпидемиологически обоснованным и пациент надолго изолировался от окружающего мира.

Большинство заболевших умирали. Из выживших был определённый процент, не имевший никаких клинических проявлений. Подозревали, что это были симулянты. Каддз точно знал, что он был симулянт – ему помогали в своё время врачи, задействованные родственниками. Возможно, что этот старший лейтенант тоже по каким-то причинам помогает симулянту. Каддза это не касалось. Даже лучше, если это симулянт. Опасности заражения для личного состава, а значит, и для него, Каддза, никакой. А проблемами, почему тут творятся такие дела, будет в скором времени заниматься новый командир. Каддз, можно сказать, сделал себе славное боевое имя и теперь может готовиться к переводу на новое тёплое место.

Он не знал, что как раз по имени и готовится удар.

Он узнал об этом, когда пришло время доклада.

После ужина – он не пошёл в кают-компанию, объяснив это отсутствием флотских привычек, и в одиночку скромно поужинал омарами с бутылочкой шато-сен-мишель № 7 в своей аскетичной трёхкомнатной командирской каюте – Каддз и майор Зайцев, Заруба, снова встретилась на мостике. Близилось время связи со штабом флота, доклад по бета-связи и получение нового задания.

– Что с бета-связью? – первым делом спросил Каддз.

– Исправна, – коротко ответил Заруба, и на душе у Каддза сразу стало легче. В принципе, если у этих идиотов хватило ума не расстреливать недоумка-связиста, сейчас самое время его помиловать. Это вообще самый благоприятный исход – никакого существенного инцидента, считай, что не было.

А в рассказах о войне это будет дополнительный драматический момент. «И тут полностью прервалась связь».

– А этого капрала… приказ выполнен?

Майор Заруба отстранённо вглядывался в потухшие экраны.

– Насколько мне известно – пока нет.

«Что же, прекрасно», – сказал про себя Каддз.

– Что это значит – «насколько мне известно?» – спросил он недовольным тоном. – Человек либо расстрелян, либо не расстрелян.

– Господин подполковник, этот вопрос следует задать начальнику особого отдела. С момента подписания вами приказа капрал Чхе находится в его юрисдикции.

«Гора с плеч, – подумал Каддз, – ну, конечно! Особый отдел. Теперь это их головная боль. Вот уж не думал, что буду рад близости жандармов».

– Что ж, пускай он и делает, что хочет. Вообще-то я собираюсь подумать о помиловании. Впрочем, речь сейчас не об этом. Время подходит – включайте связь.

– Вы имеете в виду бета-связь? – холодно спросил Зайцев.

«Наглый хам! – вскипел внутри Каддз. – Дорого он заплатит мне за такой тон и такие издёвочки!»

– Я имею в виду бета-связь, – резко ответил он.

– Это невозможно, – спокойно сообщил начальник штаба.

Каддз какое-то время пристально смотрел на него. «Не понимаю, – думал он, – откуда у этого ограниченного майора-перестарка такая невозможная наглость?»

– Минуту назад, – как можно более сдержанно и в то же время холодно начал он, – вы доложили мне, что бета-связь исправна.

– Так и есть, господин подполковник, – кивнул Заруба.

– Так в чём же дело?

Майор равнодушно пожал плечами:

– Нет радиста.

– Как нет? У нас их двое.

– Никак нет. Капрал Чхе находится под арестом и ждёт расстрела. Рядовой Слухов – в медсанчасти.

– Ну и что? Один саботажник и один симулянт? Давайте любого и обеспечивайте связь. Мне нужна связь сию же минуту.

– Которого?

– Любого. Давайте… – Каддз на секунду задумался («Ну их, этих жандармов – с медиками проще договориться»). – Давайте симулянта.

– Мне нужен письменный приказ.

– Какого чёрта… – начал Каддз и осёкся. Он вспомнил доклад доктора – чёрт, как некстати. Гемолитическая лихорадка? Всё понятно. Конечно, это симулянт. Всё подстроено. Эти недоумки сбились в кучу, и все заодно. Хорошо же!

Однако написать приказ и забрать из изолятора пациента, пусть и заведомого симулянта, он не может. С него спустят шкуру, если он позволит вывести из изоляции больного с подозрением на опасную инфекцию. Ну и чёрт с ними!

– Давайте на мостик этого вашего Чхе! Считайте, я его помиловал.

Наглый майор снова равнодушно пожал плечами:

– Обращайтесь к начальнику особого отдела.

Каддз резко шагнул к пульту и включил внутреннюю связь:

– Штабс-ротмистр? Это командир станции подполковник Каддз. Что там у вас с арестованным?

На экране штабс-ротмистр Клюква не выглядел ни жизнерадостным, ни даже особо толстым.

– Арестованный ждёт приведения приговора в исполнение, господин подполковник, – спокойно и немного устало сообщил жандарм.

– Я отменяю свой приказ, – через силу улыбнувшись, сказал Каддз. Он старался выглядеть добродушным. – Я немного погорячился в боевой обстановке. Возвращайте бойца в строй, он мне нужен. Если нужно ещё что-то написать – я напишу, – поторопился добавить он.

Жандарм пожал плечами точь-в-точь как только что майор:

– Арестованный ждёт исполнения приговора.

– Но это мой, личный мой приговор. И я его отменяю.

– Да, господин подполковник. Это ваш личный приговор. По закону вы вправе вынести его в боевой обстановке. Однако с момента вынесения вашего приговора он теряет обратную силу и может получить её, если не будет приведён в исполнение, только решением трибунала.

Каддз какое-то время размышлял над услышанным.

– Ну, хорошо. Предположим, трибунал капрала оправдает. Даже скорей всего. Я буду ходатайствовать об этом. В сущности, если инициатор приговора ходатайствует о его отмене, вопрос ведь решается сам собой, не так ли?

– Нет, господин подполковник. Вы ведь вынесли приговор не просто так, а на основании некоего факта?

– Да. Был факт отсутствия связи в момент боя.

– Ну вот. Трибунал будет с этим разбираться. И если написанный в приказе факт саботажа со стороны капрала Чхе подтвердится, приговор будет оставлен в силе, и даже вы не сможете его отменить. Вы ведь действовали не по своей прихоти, приговаривая его к смертной казни, правильно? Вами двигала необходимость, так? (Каддз кивнул.) Необходимость выше вас. Выявится саботаж – арестованный понесёт наказание по законам военного времени.

– Ладно, – кивнул Каддз, которого слово «необходимость» заставило поискать ещё варианты. – Берегите этого парня для трибунала, раз таков закон. Но сейчас отдайте мне его как угодно – с конвоем, под расписку, отдайте для выполнения сиюминутной боевой задачи. Мне необходима бета-связь.

Штабс-ротмистр не позволил себе улыбнутся. Он оставался спокойным и усталым.

– Это невозможно, господин подполковник. Собственно, в тот момент, когда вы подписали приказ о расстреле, вы полностью сложили с приговорённого все его обязанности. Он не может работать ни с бета-связью, ни с чем-либо ещё. Я даже не могу приказать ему, чтобы он подтирал собственную задницу. Де-юре он уже расстрелян, понимаете? По закону я имею право расстрелять его в любую минуту. Я повторяю: он не расстрелян, но вам и всем следует его рассматривать как уже расстрелянного. Образно говоря, представьте, что человека приговорили к смерти и ведут на казнь по дороге. Могут вести минуту. Могут пять. Могут десять. Если дорога длинная – час. Несколько часов. Никакой разницы нет – часом раньше или часом позже, ведь этот человек уже расстрелян. Вы ведь не будете требовать у человека, которого ведут на расстрел, чтобы он по дороге заодно и поработал вам на радиостанции? Здесь то же самое.

– Да ну вас к чёрту с вашими глупыми баснями! – не выдержал Каддз. – Перестаньте морочить мне голову. У вас есть человек, умеющий работать с бета-связью и имеющий к этому допуск. Мне наплевать, приговорён он или не приговорён. Он ещё жив, в него никто не стрелял. Приговор – всего лишь условность. А он – он безусловно полезен. Выдайте мне его на время сеанса, а потом хотите – расстреливайте, хотите – везите в трибунал, хотите – к чёрту на рога.

– Вы говорите, приговор – условность? – Жандарм внимательно взглянул на Каддза, и тут до командира станции дошло, что этот штабс-ротмистр не так прост, как ему поначалу казалось. Не так прост и не так безопасен. – Простите, подполковник, а какие ещё законы вы трактуете как условность? То есть как нечто, ничего не значащее?

– Любы… никакие. – Каддз вдруг сообразил, что жандарм, этот толстый шут гороховый, который только и интересуется, что дармовой выпивкой, и несёт всякую чушь, перед камерой явился по полной форме, застёгнутый, как говорится – при орденах и регалиях, вымыт и выбрит, смотрит прямо и осмысленно и говорит чётко, ясно и внятно. Он осознал, что их диалог фиксируется и что, даже если он не имеет юридической силы, что вряд ли, кровь и карьеру может попортить очень неслабо. «Готов поспорить, что у него обувь вычищена до блеска, – невпопад подумал он, – несмотря на то что камера не захватывает ноги».

– Я… уважаю законы, – начал он, – но, согласитесь, есть такая вещь, как целесообразность. Уж она-то…

– …выше закона? – подхватил жандарм.

«Ну, конечно!» – хотел крикнуть Каддз.

– Нет, ну что вы. Я не это имел в виду.

– Что ж, – неожиданно сказал штабс-ротмистр, – тогда – честь имею. – И полностью прекратил дискуссию, вырубив связь со своей стороны.

Каддз протянул было руку на кнопку вызова, однако спохватился. Во-первых, это выглядело глупо. Во-вторых, жандарм в таких делах был в своём праве и мог не подчиняться.

Время связи неумолимо уходило. Каддз взглянул на часы. Да, плохо дело!

– С бета-связью так постоянно. – Майор Зайцев-Заруба сидел в кресле и с отстранённым видом разглядывал стило планшета. – Появляется – исчезает. Однако никогда не исчезает больше чем на шесть с половиной часов. Почему – неизвестно, но это давным-давно зафиксированный факт. Не переживайте… господин подполковник. Шесть с половиной часов невыхода на связь не вызовут никаких переживаний в штабе флота. Соответственно, тринадцать часов не вызовут никаких переживаний в Генеральном Штабе.

– А что потом? – спросил Каддз, который прекрасно понимал, что «потом», но боялся себе в этом признаться.

– А ничего страшного, – сказал майор Заруба, выкидывая стило в корзину.

Что будет потом, было понятно обоим. Сложись всё нормально – и сейчас они бы уже доложили о выполнении задания и получили бы новый приказ. Скорее всего – возвращаться на базу. Хотя, вполне возможно, что напротив, прыжок чёрт-те куда дальше. Без приказа они не имели права возвращаться. Через шесть с половиной часов невыхода на связь за ними пришлют поисково-спасательное судно с полномочной комиссией. Когда выяснится, что боевая ситуация началась и завершилась нормально, а весь сыр-бор разгорелся из-за непоняток на ровном месте, при том, что все живы и, за исключением Лося, здоровы, да и Лось, кстати говоря, помирать не собирается, оправдывая своё здоровое прозвище, что аппаратура исправна и имеется отличный радист, который не может обеспечить связь только потому, что его совершенно безосновательно приговорили к расстрелу, тогда комиссия, в которой отнюдь не одни только подхалимы и доброжелатели семейства Каддзов, вынесет решение, и это решение будет не в пользу боевого подполковника Каддза.

Похоже, Каддз тоже начал всё это потихоньку осознавать. Скандал с его первым самостоятельным командованием, похоже, ставил крест на его головокружительной карьере. Он сидел осунувшийся, похожий на какое-то мокрое жалкое животное. В его воображении злые языки вовсю полоскали его имя, и ему было нестерпимо жаль себя.

Не похоже, чтобы ему при этом было хоть немного жаль Чхе, размышлял Заруба, для которого по-прежнему все мысли Каддза были написаны на лице подполковника не мельче заголовков газетных передовиц.

Каддз и в самом деле не думал о Чхе. Ему было плевать.

Самое интересное, что и капралу Чхе, Че Геваре, тоже было плевать.

Дело в том, что сразу после беседы с Зарубой прямо на смену к Че Геваре заявился штабс-ротмистр Клюква:

– Чем занимается наша доблестная связь? Трудимся?

– Так точно.

– Вижу, вижу. Ценю. Слушай, пламенный революционер! Мне был вещий сон: бета-связи ещё долго не будет. Звякни Зарубе на мостик, он даст добро. Он тебя отпустил помочь мне кое-какие бумажонки под расписку посжигать. У тебя допуск после меня самый крутой, ты знаешь.

– А что там Утюг? – спросил Че.

– Нет, ну нашёл за кого переживать! – с печальною укоризной сказал Клюква. – За Утюга, а? Да возвращается он, целёхонький, Шуруп две минуты назад отрапортовал. По-хорошему надо не за Утю, а за меня волноваться. Ведь у меня давление – раз, сердечко слабенькое – два. Память ни к чёрту. Помру, тогда осознаете, эгоисты, кого потеряли. Но будет уж поздно, и начнёте вы горестно рыдать. «Где, – возопите вы, – где наш старый добрый Клюква? Опочил Клюква. Не ценили мы его, мизерабли!»

– Угу, – сказал Че Гевара.

Он отзвонился на мостик, и Заруба подтвердил, мол, закрывай лавочку, опечатывай свой бета-блок и вали куда хочешь, хоть в открытый космос, только забери с собой, ради бога, этого жулика Клюкву, надоел он хуже горькой редьки. Весь коньяк выпил, веришь, нет?

И капрал Гарри «Че Гевара» Чхе оказался в секретной рубке Клюквы, где довольный Клюква завалил его сортировкой и уничтожением всякой неизбежной бумажной ерунды, которую ему самому разбирать были страшные ломы. Разбирал он бумаги до самого прибытия судна с комиссией. Трибунал вник и разобрал дело Че Гевары заочно. Так Че Гевара оказался единственным человеком в Вооружённых Силах, приговорённым к расстрелу и узнавшим об этом только после отмены приговора.

Может быть, поэтому особого зла на Каддза он не держал.

Каддз ушёл из армии и, по слухам, очень удачно женился. Что ни говори, а козлам почему-то везёт.

Жена держит его в ежовых рукавицах.

Клюква служит до сих пор. Всё так же большой любитель выпить на халяву и поболтать ни о чём. Многие очень сильно удивляются, узнав, что он оперуполномоченный особого отдела.

Заруба через полгода после описываемых событий лёг на обследование в госпиталь, у него нашли какую-то ерунду, и он, махнув рукой, распрощался со спецназом и сейчас гоняет народ в учебке – замкомбата. Очень доволен.

Утюг ни черта не поменялся. Утюг – он и в Африке, знаете, Утюг. Вот только про Удава ничего не могу сказать, давно его не видел.

Единственное, в чём я не сомневаюсь, – он всё такой же лодырь.

* * *

Автор благодарит передовой трудовой коллектив, создавший весёлую и добрую игру «Quake», ст. о/у Гоблина, написавшего по данной игре поучительную и занимательную книжку про диверсантскую дивизию, а также выносит заслуженное порицание прапорщику по прозвищу Удав за постоянную ненормативную лексику, по мере сил сглаженную в данном рассказе.

Николай Коломиец

Там, где мы нужны

Утро. По серым бетонным стенам скользят золотистые лучи. Далекие облака отливают червонным золотом, отражаясь в лужах под ногами. Нежно-голубое небо, умытое ночным дождем, радует глаз… Радует? Может, чей-то и радует.

Вот идут навстречу две девушки. Красавицы. Ножки, фигурки – загляденье. Нет. Заметили, перешли на другую сторону дороги. Куда же вы, милые? Я ведь с вами и пошутить могу, и классику обсудить, и порассуждать на тему разницы мировоззрения Канта и Маркса. Э-эх. Так оно это им и надо. Так что, приятель, рассуждать ты можешь о чем угодно, но на тебе – форма. А значит, для всех вокруг ты – тупое быдло. Служивый.

– Смотри, опять эта зеленая макака пошла, – несется тебе в спину. Но как бы тебе ни хотелось развернуться и вбить эти слова обратно, ты этого все равно не сделаешь. И топаешь дальше – защищать этих «хозяев жизни».

– Слышь, а почему макака-то? – Второй голос тоже тебе знаком. До боли. Особенно в плече, куда вчера запустили бутылку.

– Ну как! Вояка – макака. Ладно, поехали в универ. Вечером это чмо обратно пойдет – развлечемся. – Электрокар проносится мимо, старательно обдавая тебя грязью из ближайшей лужи. А ты почти уворачиваешься. Идешь дальше. И вечером, когда эта парочка напьется пива до поросячьего визга, стоя у машины и вопя дурными голосами, так же пройдешь мимо, игнорируя летящие в тебя брань и бутылки.

Как же тебе хочется хоть раз остановиться! И коротко, но основательно объяснить идиотам, что к чему. Плевать, что их там обычно пятеро, ты ведь знаешь, что сможешь их сломать. Вот только… Витек вот однажды не выдержал и, когда такая же компания начала приставать к его жене, отправил троих в реанимацию, а одного – в морг. А сам получил четыре ножевых ранения и пожизненное. За нападение на гражданское население и преднамеренное убийство. И произошло это днем, в центре города, при десятках свидетелей.

Тебе, конечно, проще. Жена от тебя ушла года три назад. Сказала, что не желает связывать жизнь с неудачником, что хочет жить, а не выживать, что твоя мизерная зарплата и вообще… Помнишь? Тогда ты начал пить. Вы все начинаете пить в подобных ситуациях – когда бросают дорогие люди, а в спину летят оскорбления и камни. А еще… Еще когда друзья не возвращаются из боя…

– Мама, а я хочу себе такого мужа… – Детский голосок бьет в спину похлеще пули. И чувствуешь, как расправляются плечи. А вдруг… Нет, краем глаза ты все-таки видишь маленькую девочку, лет семи, которая дергает маму за руку и указывает на тебя.

– Хочешь, значит, найдем, – с улыбкой произносит мама. – Я тоже хотела, но вот не нашла.

– А я найду.

И как-то сразу небо для тебя стало светлее и радостней. Легче стало небо на твоих плечах.

Удивительно, что могут сделать полсотни лет мира и процветания с населением планеты. Всего семьдесят шесть лет назад вахтенный офицер колониального корабля «Нова» наткнулся на неизученную систему. И на планету земного класса. Изнуренные многолетним перелетом колонисты единогласно решили не продолжать поиски. Планету назвали Новым Горизонтом, заложили первые города. Стали вооружаться, чтобы у соседей не возникло желания поживиться ресурсами за чужой счет. Не возникло. Вторая Колониальная война очень наглядно показала, что выжженные радиоактивные пустыни в хозяйстве не выгодны, даже если они на других планетах. Зато с колониями можно и нужно торговать. Тогда впервые стали раздаваться робкие голоса, призывающие сократить вооруженные силы. Начались реформы. Правда, продлились они недолго – через пару лет человечество столкнулось с иной галактической цивилизацией. И, естественно, запаниковало. Паника продолжалась где-то с десятилетие, умело подогреваемая Старой Землей, создававшей свою Империю. Новый Горизонт, впрочем, как и другие колонии третьей волны, разбросанные по медвежьим углам космоса, усиленно накачивал стальные мышцы и тихонько молился. То ли молитвы и впрямь помогли, то ли, что более вероятно, завоевательный азарт Империи выдохся, но война до них так и не докатилась. К тому же выяснилось, что чужие вовсе даже не опасны. Начал устанавливаться осторожный мир.

Семнадцать лет назад Новый Горизонт вступил в Коалицию независимых миров, а еще через год Коалиция и Империя подписали соглашение о сотрудничестве и взаимопомощи, ликвидировав тем самым последнюю угрозу, висевшую над планетой. Некоторое время правительство еще продолжало поддерживать боеготовность армии, скорее по инерции, чем по каким-то иным причинам. Население сперва радовалась виду бравых вояк на торжественных мероприятиях, потом стало возмущаться. Ну а с легкой руки новостных агентств, в которые кто-то кинул циферки из бюджета, так и вовсе стали требовать их разгона…

Размышления прервались, когда он подошел к проходной. Низкая обшарпанная будка с забитыми фанерой окнами. На стене какой-то «остряк» краской написал: «Резервация зеленых козлов». Да к тому же и намалевал что-то непотребное. Кто это сделал – никого не интересовало. Зато автор, а точнее человек, выцарапавший над дверью предупреждение по-латыни: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», был ему известен. Капитан еще раз пробежался глазами по причудливой вязи древнего языка и приложил ладонь к сканеру. Дверь с неприятным шелестом открылась. В помещении было темно.

– Ну и кто нынче дежурный Вергилий в сей юдоли скорби? – шутливо поинтересовался он, когда сервомоторы с воем и скрежетом поставили дверь на место.

– Дурацкие у тебя шутки, Женя, – донеслось из темноты. – Проходи, сейчас подсвечу.

– Май, не стоит. Я здесь уже все выбоины помню.

– Хорошо. – Голос дежурной прервался чем-то очень напоминающим всхлипывание.

– Что случилось? – Капитан разом отбросил веселость. Будь на месте Майи другая девушка, он, может быть, и попытался бы в шутку пофлиртовать. Вот только Майя смеяться не умела. Не научилась за свои восемнадцать лет. А еще она очень не любила свет, поэтому офицеры в ее дежурство проходили КПП на ощупь. Но никто не возмущался по этому поводу – не хватало духу. А если кто-нибудь из новичков и заикался о постоянном сумраке, то его отводили в сторону и очень тихо объясняли, что к чему. Больше вопросов не возникало. Никогда.

– Нет, Жень. Все нормально. Я… – голос дрогнул, – я просто вчера вечером немного прогулялась. Не беспокойся, меня никто не тронул…

Капитан скрипнул зубами. Майя была красивой девушкой. Была…

Квартал горел. Черные клубы дыма закрывали небо. Изредка сквозь дым проносились юркие тени АКИ и атмосферников.

– Четвертый, обходите Оперу слева. Там несколько наших танков.

– Я – Четвертый, вас понял. – Глайдер подбрасывает на ухабе. Офицеры с размаху врезаются шлемами в потолок. Слышен негромкий мат.

– Держитесь крепче, мужики, – из кабины высовывается голова стрелка. – Это не те дороги, к которым вы привыкли.

– Внимание, Четвертый, – доносится сквозь треск помех, – противник справа, двадцать. Высадить группу.

Глайдер резко тормозит, падает аппарель, и они сыплются на разбитый асфальт. Занимают позиции.

– С богом, мужики! – И люки закрываются. Сверху раздаются сухие щелчки скорострелки.

Визир шлема пестрит отметками. Люди вжимаются в землю и открывают огонь. Чужие приближаются, сквозь дым уже можно различить белоснежные фигуры. Они идут не спеша, окруженные радужным сиянием.

– Твою… это какое-то поле! Семеныч, долбани из тяжелого!

Рядом поднимается могучий широкоплечий старлей в своей громоздкой броне. Выдвигает на плечо орудие. По стволу проносятся вспышки, и одного из белых разносит на части. Остальные открывают огонь. Высокоэнергетические разряды в пыль разбивают асфальт. Прошибают «Витязь» Мишки Ершова.

– Я – Четвертый. Прижаты огнем. У меня два двухсотых. Прошу п… – Голос командира прерывается.

Из-за угла вылетает гравитанк, оба ствола выплевывают огонь. С визира исчезают отметки. Танк зависает, из люка выскакивает девчонка в полевой форме. Бежит к ним. С неба раздается рев, и танк исчезает в ослепительной вспышке. Тишина.

А потом – пронзительный крик боли. Он подбегает, подхватывает на руки полуобугленное, но еще живое тело…

Майя выжила. Они забрали ее на Базу, где медики, как могли, регенерировали ткани. Нет, на них не стоит обижаться – все-таки ногу и руки им удалось сохранить… Но попробуйте объяснить это молодой девушке. А денег на пластические операции собрать так и не удалось.

– Жень, ты сегодня рано. Может, чаю налить?

– Да нет, я позавтракал. – Оба знали, что капитан врет. В его конуре уже давно нет еды – денег хватает только на сигареты. Но это давно стало чем-то вроде ритуала. – Давай я потом зайду.

– Давай, – тихо отозвалась Майя. Он проходит внутрь Базы.

База, или, как они стали говорить после начала войны, База-Н, раскинулась на десятки гектар. В свое время идея объединить в одном комплексе аэрокосмическую оборону, десантно-штурмовые части и подразделения обеспечения вызвала много споров. Но это было давно. Сейчас это спасало.

Площадка транспортера, поскрипывая, приняла его вес. Когда-то все перемещения на территории городка управлялись сенсорной панелью, но ее уже давно разобрали на запчасти. Рядом с опустевшим корпусом сенсорики теперь громоздилось самодельное устройство с рядом кнопок. Куда сегодня? Пальцы на мгновение зависли над пультом. Штаб. Площадка с лязгом понеслась по тоннелю. Через пару минут он уже спустился в штабной бункер, шагнул в длинный коридор. И остановился. Приблизительно метрах в десяти от него серые стенные панели были безжалостно содраны, и по периметру тянулись странного вида приборы, связанные между собой пучками кабелей. На приборах мигали алые лампочки. Значит, сегодня центр управления находился на Базе-Б. Ну что ж… Он пошел вперед.

Несколько секунд мучительной дезориентации, и он на месте. Створки бесшумно разошлись, пропуская человека. Между прочим, подумалось, что любое другое существо так и стояло бы перед гермодверью, ожидая, пока из бойниц не польется старый добрый напалм. Система защиты была создана еще после первого контакта с чужой расой, но так и осталась неиспользованной. До скорого будущего, вернее, ну да… переход рабочий, значит, уже до недавнего прошлого. До войны Второго контакта.

– Евгений Батькович, ты сегодня рано, – донесся голос из ближайшего кресла. – Почувствовал, что ли…

– Вроде того, – согласился капитан. – Привет, Вадим. Давно началось?

– Да минут пять. Пока Высшие возятся с минными полями. – Майор в кресле потянулся, расправляя затекшую спину. – Через полчаса будем поднимать группы. Тогда уже станет ясно, куда эти черти попрутся. По-моему, они настроены решительно.

– Много? – Евгений остановился у тактического стола, занимавшего центр зала.

– Очень. – Вадим отбросил шутливый тон. – Полсотни белых и пять скимеров. Ополчение их не удержит.

– Твою дивизию… – Капитан уже спешил к двери. – Порталы включены везде?

– Да. Технари уже готовят броню. Удачи, мужики!

– К черту! Если что – не поминайте лихом.

Он выскочил в коридор. Побежал к лифту, тихо матерясь на сработавший портал. Полсотни… Это действительно много. Слишком много. Высшие не бросали в наступление таких сил с самого начала войны. Они явно хотят покончить со всем одним ударом. Почему-то сразу вспоминается допрос одного из Высших.

Он сидит на табурете. Высокий, хрупкий, похожий на какую-то диковинную статуэтку. С сероватой кожей и узкими глазами, над которыми тускло мерцает «третий глаз». Вытянутый безволосый череп кажется непропорционально большим по сравнению с неразвитыми плечами. И выражение лица… Высокомерное. Отсутствующее. Чужое.

Они стоят напротив. Пока просто стоят и смотрят. Впитывают образ, примиряются с ним. Ирония судьбы – первая негуманоидная раса, с которой столкнулось человечество, Инсекты, оказалась коалицией гуманистов и философов, а первая гуманоидная… врагами. И первый контакт стал первым допросом.

– Самоназвание, личное имя, должность и звание? – полковник Каракаев начинает по инструкции.

– Мы – Высшие. Мы – разумные. Вы – нет, – доносится синтезированный переводчиком голос пришельца. – Я буду говорить.

– С неразумными? – А вот это уже от себя. Сарказм вообще плохо вяжется с казенными фразами.

– С разумными мы разговариваем тоже. На разных языках. С вами мы говорим на языке силы. – Высший самоуверен до невыносимого.

– Вот только это вас допрашивают. Цель вторжения?

– Мы лечим галактику. От чумы. От вас. Вы – хитрые чумные крысы, уничтожающие все. Ни одна другая раса не представляет такой угрозы. Мы наблюдали. Мы спорили. Мы решили.

– И что же вы решили?

– Мы истребляем вас. Мы будем вас истреблять. Вы – опасные животные. Нестабильны. Ненадежны. Агрессивны. Ваше стадо размножается слишком быстро. Вы не способны жить разумом и живете эмоциями, но даже для этого вам нужно быть в стаде. Стадо – признак неразумности.

– Оставим в покое философию и прочие высшие материи. Какими силами вы располагаете?

– На корабле сто двенадцать индивидуальностей. – По комнате проносится изумленный шепот. Необычайно малая цифра для армии вторжения. И это, наверное, было бы смешно… Если бы сейчас многомиллионные города не лежали в руинах.

– Вы имеете в виду сто двенадцать особей вашего вида?

– Нет. Индивидуальностей. Вы привязаны к своей биологической оболочке. Мы – нет. Ваше оружие разрушило около двадцати наших оболочек и пять вышло из строя от старости во время полета. Сейчас эти индивидуальности существуют в другой форме.

– Объясните. В какой еще другой форме?

– Вы называете это машинами. Нам не страшно разрушение оболочки. Мы – Высшие. Мы не знаем проблемы смерти. Вы разрушаете одну нашу оболочку, мы создаем другую. Мы не знаем эмоций. Вы будете уничтожены…

Да. Это было страшное откровение. Высший тогда еще долго рассказывал. Без принуждения, без пыток. Он говорил просто потому, что хотел это сказать. Хотел похвастаться своим превосходством, унизить и раздавить. В чем-то это ему даже удалось. Но вместе с этим он дал нам надежду. Высшие не могли перемещаться в гиперпространстве. Они только поддерживали связь. И свое вторжение они начинали именно сейчас, когда армию считают лишней и ненужной. Высшие следили за колонией, прогнозировали. И напали в тот момент, когда оборона планеты была уничтожена правительством.

Евгений посмотрел на небо. Где-то там висит спутник-шпион, укрытый маскирующими полями. И не один. А те Высшие, с которыми капитан сражается, сейчас сидят у экранов в сорока трех световых годах отсюда и наблюдают за ними. Сейчас. Для военных это слово разорвано на два времени. Сейчас в настоящем и сейчас в будущем. И буквы в названии Базы означают именно это: Настоящее и Будущее, сплетенные в один клубок. Змея, кусающая свой хвост.

На Базе-Б они иногда смотрели исторические хроники. Чтобы узнать, что им уготовано. Безрадостное, беспощадное знание. Они не могли ничего изменить в настоящем, чтобы не вызвать временного парадокса. Только ждать, заранее зная, что через четыре года правительство придерется к очередному конфликту между молодежными группировками и военнослужащими и разгонит последних. Территории баз пойдут с молотка, принеся ощутимый доход заинтересованным лицам, для чего, собственно, и нужно уничтожить армию. Кампания по дискредитации вооруженных сил, начатая недавно, достигнет пика через два года. Тогда многие военнослужащие либо погибнут, либо уйдут из Сил планетарной обороны, чтобы тихо спиваться, при условии, что они, конечно, выживут в войне, которая начнется через сорок пять лет.

Ты устал, запутался. Ты мчишься по Базе Настоящего, чтобы через несколько минут оказаться в мясорубке. Зачем? Ты ведь тоже мог плюнуть на все и уволиться, когда узнал обо всем. Некоторые и уволились. Не захотели воевать за детей и внуков тех, кто их предал и продал. Ну а ты? Но тут взгляд натыкается на стайку малышей, несущихся по пыльному бетонному плацу. Это дети, которых вы эвакуировали из горящего будущего. И ты знаешь ответы на все вопросы, которые сам себе задал. Ты сам выбрал себе жизнь, а их никто не спрашивал. За детьми ковыляет на трех лапах смешной лопоухий щенок. Четвертую лапу ему оторвало лучевым залпом Высших, но его маленький хозяин не захотел уходить без него. И тогда кто-то из вас подхватил обоих и понес прочь от выстрелов. Ты так и не узнал – кто. Просто аккуратно принял из рук его ношу и понес дальше. А он лежал и немигающим взглядом смотрел в небо, ведь даже тяжелая броня «богатыря» не способна выдержать больше трех попаданий.

Он проскочил в ангар, где вокруг брони уже крутились техники. Кивком поприветствовал их и ребят боевой группы. Затем переоделся в обтягивающий комбинезон-поддоспешник и полез в недра штатного «Витязя». В черепе мгновенной болью отозвались имплантированные разъемы, отвечая на подключение систем. Потом пошли тесты.

– Третий готов. «Витязь» подключен, в работе, – произносит он в эфир.

– Третий, вас понял. Пятый, что у тебя там?

– Неисправность системы сервоприводов мышечного усиления.

– Нам надо минут двадцать, – доносится голос техника.

– Пятый, устранить неисправность. Пойдешь в следующей группе. Как понял?

– Я – Пятый, есть устранить неисправность и выступать со следующей группой.

– Внимание группе: к машине!

Они выстраиваются в две колоны у аппарели глайдера. Ждут.

– Па-машинам! – Глайдер отрывается от пола и скользит к воротам ангара.

– Господа офицеры! – Первый осматривает их группу, скорчившись в люке. – Похоже, денек нынче ожидается жаркий. Задача – любой ценой задержать Высших и не дать им пройти к Базе.

Перед глазами у каждого появляется схема города. Пока Первый объясняет маневр, на схеме загораются указатели и условные обозначения. Машину трясет. Это привычно.

– Ну что ж, господа, к бою, – заканчивает инструктаж командир. – И да поможет нам Бог.

Аппарель падает на асфальт. Они выскакивают из глайдера, растягиваясь жидкой цепью. Впереди уже виднеются белоснежные фигуры Высших.

– Разбиться по тройкам! Выбрать цель! Огонь!

Они пригибаются к земле. Раскалывают очередями отражающие поля противника. Белые в ответ отплевываются из своих лучевиков.

– Альфа, это База. Четыре белых лево триста. Обходят вас по флангу. Командуйте отход.

– База, это Альфа. Отходим. Постараемся закрепиться в ближайших развалинах. Где, черт возьми, танки?

Отступают к разрушенным домам. В пролом проскакивает последний боец, и они занимают позиции.

– Димон, давай крайнего!

– Готов.

– Огонь!

Из дыма вылетает скимер. Развалины окутываются дымом, стены плавятся.

– Это Альфа. Прижаты огнем техники. Прошу помощи.

– Альфа, это База. Отходите до отметки семь ноль одна. Там заняли оборону остатки группы Браво. – Передача едва прорывается сквозь треск помех.

– Я – Альфа. Выйти из-под огня не можем.

– Командир, мы с Димоном прикроем. Отходите!

– Группа, отходим на отметку семь ноль одна. Мужики… – Первый не заканчивает фразы. Его и так поняли.

Они уже не отходят. Бегут. Позади гулко стучат автоматные очереди. Гремят разрывы. Вот замолк один автомат.

– Говорит старший лейтенант Вавилов, всем-всем. Вызываю огонь на себя!

– Вавилов, я – Гром шесть, координаты принял.

Раскалывая небо, из низких туч выскальзывают штурмовики.

– А я Академику полтинник остался должен, – вздыхает кто-то.

– Седьмой, отставить. Береги дыхание.

Они добегают до траншей. Падают в нее.

– Альфа, вы как? – Из дыма проявляется чужой «Витязь».

– Живы. Потеряли четверых. – Командир поднимается на ноги. Оглядывается: – Что здесь?

– Зарываемся. Тут два взвода ополченцев. Нас, из Браво, – трое. Правее – бункер с импульсником и два шестьсот вторых в руинах.

– Альфа, занять позиции в траншее. Сема, дуй в бункер, помоги там и связь держи. Браво, как у вас с броней?

– Никак. Два скимера выскочило. У меня только «Витязи».

– Хреново. Давайте на левый фланг. И пару отделений пехоты возьмите. Кто здесь ополчением командует?

– Флаг-майор Дунаевский, – в траншею спрыгивает маленький человек в мешковатой форме.

– Командир группы «Альфа», подполковник Веденеев. Майор, что у вас с тяжелым вооружением?

– Два расчета ракетниц и три штурмовых гранатомета.

– Хорошо. Рассредоточьте гранатометы по траншее, а ракетницы, – командир оглядывается, – вон в то здание, на второй этаж. Жень, возьми Васильева – прикроешь.

– Есть!

Они забираются в полуразрушенное здание школы. Подбадривают испуганных ополченцев.

– Внимание всем! – На визире шлема начинают вспыхивать отметки. – Противник прямо семьсот. Приготовиться к отражению атаки.

Высшие идут не спеша. Уверены в своем превосходстве. Кто-то из солдат при виде белых фигур начинает молиться.

– Третий, что наблюдаешь?

– Пятнадцать белых и три скимера. – Он вглядывается в дым. – Идут шеренгой, скимеры на правом фланге.

Внезапно противник делает рывок. Боевые машины взмывают почти вертикально вверх и проносятся над траншеей.

– Господин офицер, что нам делать-то? – Ополченец вопросительно смотрит на него.

– Огонь по скимерам!

Ракеты срываются с направляющих, несутся вперед, оставляя дымные шлейфы. Почти одновременно грохочут орудия шестьсот вторых. Один скимер падает и загорается. Два оставшихся начинают дуэль с гравитанками.

– Перезарядить орудия. Цель – левый скимер. Залп!

И вновь ракеты уносятся к противнику. Есть!.. Скимер дергается, подставляет брюхо танкам. Те не теряют времени. Белые тем временем доходят почти до траншеи.

– Шестьсот вторые, валите последний!

Не успевают. Руины вместе с танками сплавляет в одну массу. Скимер начинает разворачиваться к школе.

– Беглый огонь!

Ракета за ракетой уходят к цели. Белый корпус покрывается пятнами окалины.

– Мы его не пробьем! – скулит кто-то. Из траншеи выскакивают двое. До машины добегает только один, но он успевает швырнуть что-то на броню. Скимер исчезает в клубящемся огненном облаке.

– Третий, что у вас?

– Скимеры уничтожены!

– Отлично. Прикройте бункер.

Ополченцы перезаряжают ракетницы и начинают беспорядочно палить в сторону противника. Белые пятятся.

– Отбились. Жень, что у тебя с боеприпасами?

– Ракет пять осталось.

– Плохо. А на автомат?

– Минут на двадцать боя, если экономить.

– Замени Сему в бункере, он все до железки отстрелял. Внимание всем: доложить о потерях и количестве боеприпасов.

– Я – Браво. Потерял одного. Боеприпасов на пять минут.

– Я – флаг-майор Дунаевский, потерял сорок человек убитыми и ранеными. Штурмовые гранатометы имеют по три обоймы, личное оружие – на десять минут боя.

– Я – командир расчета импульсного орудия старшина Тыртычный. Потерь личного состава нет. Осталось пять батарей.

– Негусто. Еще одна-две атаки, и стрелять будет нечем.

– Альфа, это База. Как слышите?

– Я – Альфа, слышу вас хорошо.

– Плохие новости, Альфа. Высшие сосредотачиваются на вашем участке. Около двух десятков белых и один скимер. Поддержать ничем не могу – у остальных тоже жарко.

– База, у меня железа на десять минут. Потом не смогу стрелять.

– Альфа, держитесь! Постараюсь помочь.

Он поднимает переднюю панель шлема. Закуривает. Ополченцы тоже пыхтят самокрутками. Передышка.

– Альфа, я – База, выслал к вам два глайдера и техников с импульсником. Больше ничего. Держитесь.

– Вадим, какого черта! – не выдерживает командир. – Нас размажут тонким слоем.

– Игорь Дмитриевич, чего вы от меня хотите? Я сейчас сам ухожу к Дельте. База в двухстах метрах от вас, а на базе восемь тысяч гражданских. Держитесь. Конец связи.

– М-м-мать… – в сердцах бросает Веденеев. – Господа офицеры, переключиться на второй канал.

Он последний раз затягивается. Закрывает шлем.

– Значит, так, мужики, – хрипло произносит командир. – Шансов у нас ноль целых хрен десятых. Патронов – кот наплакал. А отступать нельзя. Что делать будем?

– Есть у меня одна идея… – растягивая слова, начинает старлей из Браво.

– Ну, не томи душу. Давай уже, говори.

– В общем, можно пойти в рукопашную. Ополченцы, ясное дело, ни фига в этом не помогут, но у нас шанс есть. Хотя маленький и дохлый, но есть.

– Еще идеи будут? – В ответ – тишина. – Тогда подпустим белых поближе – и врукопашную. По местам.

Передышка заканчивается. Техников так и нет, а впереди уже снова можно различить силуэты Высших. Заливается звонким лаем импульсник, глухо рявкают гранатометы, сухо стучат автоматы. Кто-то из белых спотыкается, встряхивается и продолжает свой неторопливый марш. Над бункером проносится скимер, двумя залпами снося развалины школы. Потом медленно скользит вдоль траншеи, поливая ее огнем.

– Я – Браво. Боеприпасы кончились.

– Ждем.

Высшие все ближе и ближе. Трое или четверо упали, но остальные шагают. Замолкают гранатометы. Захлебывается в облаке дыма и пыли импульсник. Стук автоматов все реже и реже.

– Альфа, Браво, приготовиться к броску. Подпустим их метров на двести и…

И тут небеса рушатся вниз. Десятки черных штурмовых ботов стремительно приближаются к земле. Тормозят резкими ударами маршевых двигателей, расшвыривая ударными волнами Белых и руины. Евгений вздрагивает, уважительно думая о том, какие перегрузки при этом выдерживают десантники. Распахиваются люки, черные фигуры выскакивают из них, ведя прицельный огонь. В отблесках разрывов мелькают ало-желтые полосы на броне.

– Имперцы! – вопит кто-то из ополчения. – Ура!

«Ура!» – разносится над выжженной землей. Они выскакивают из траншей, бегут вперед. Туда, где Высшие уже начинают пятиться, огрызаясь редкими выстрелами. Вперед!

Внезапно все кончилось. Штурмовики двумя залпами разнесли скимер, и Белых не осталось. Они медленно, пошатываясь от внезапно навалившейся усталости, побрели к командирскому катеру, откуда уже шли им навстречу несколько офицеров. Они встретились на перепаханном взрывами пустыре между позициями. Имперец шагнул вперед, козырнул двумя пальцами.

– Командир первого взвода пятьсот тринадцатой ударно-штурмовой роты мастер-лейтенант Хорхе Мартинес, – представился он. – С кем имею честь?

– Командир группы «Альфа» первого дивизиона Сил планетарной обороны Нового Горизонта подполковник Веденеев. – Они пожали руки. – Проклятье, ребята, вы очень вовремя.

– Эскадра вошла в систему двенадцать часов назад. Как только вышли на орбиту – нас бросили на помощь. Одну секунду, отвечу на вызов.

Мартинес перешел на внутренний канал, что-то ответил. Потом откинул шлем.

– Поздравляю, господа. Мне только что сообщили, что планета Новый Горизонт полностью отчищена от сил противника. Это – победа!

Схлынула горячка боя. Осталось позади безумное ликование выигранной войны. Евгений чувствовал себя полностью опустошенным и лишь усилием воли следил за разговором. Они стояли у ворот ангара, в которых слабо мерцало поле хроноперехода. Еще немного, и они снова вернутся в настоящее. Туда, где никто, кроме них, не знает о войне и о победе.

– Профессор, что вы намерены делать со всеми порталами? – Голос Веденеева доносится, как сквозь вату.

– Ну… когда закончится реэвакуация гражданских лиц и собственно ваше возвращение, – ученый, полный и широкоплечий человек, пожал плечами, – я предполагаю, хронопереход будет уничтожен. Эксперимент удался, и, несомненно, очень своевременно удался. Но в процессе практического применения… Как бы это сказать. Видите ли, он представляет несомненную угрозу для пространственно-временного континуума. Мы, естественно, сохраним наши теоретические наработки и, вероятно, даже продолжим изучение этого феномена, если территорию базы вновь вернут в собственность института. Вот только пока создавать новых хронопереходов не будем. И… не хочу вас расстраивать, но…

– Говорите уже, профессор, – вздохнул подполковник.

– Нам необычайно повезло с вашим перемещением. Все дело в том, что в своем времени вы – лишние люди. Абсолютно ненужный элемент социума, который стремится вас отторгнуть. Поэтому мы могли не опасаться разрыва ткани реальности. Все наши расчеты однозначно показали, что изъятие из общества и перенос во времени возможен только для субъектов с низким уровнем социальной значимости. К примеру, перенос в наше время какого-либо политического деятеля повлек бы изменение будущего, а следовательно, мог бы уничтожить нас. С вами такого произойти не могло, вы не оказывали никакого влияния на свое время. Еще раз прошу прощения, но факты…

– Лишние, значит, – задумчиво повторил Веденеев. И внезапно расхохотался: – Эх, профессор. Ни черта вы все-таки не поняли. Мы там – где нужны. Группа, становись! В настоящее – шагом марш…

А у ворот проходной древний седой старик тщательно замазывал надпись «резервация зеленых козлов» и тихо сквозь слезы твердил:

– Простите меня, сынки. Глупый я был, молодой и глупый.

Дежурные по планете

Очень редко на пороге успевают оглянуться,

Оглянуться, улыбнуться, что-то главное сказать…

Уходящие уходят в те края, где лозы вьются,

Где крылатыми очнутся те, кто был рожден летать.

Не всегда дано заметить, что стоишь ты на пороге,

На пороге, за которым плещут теплые моря,

Зеленеют сочно травы, и ведут, ведут дороги

Через поле, над которым занимается заря.

Это будет слишком рано, это будет слишком поздно,

Слишком рано для прощанья, слишком поздно для мечты,

Вспыхнет радуга над лугом, понесутся в вальсе звезды,

Уводя в иные дали тех, кого оставишь ты.

Очень редко на пороге успевают оглянуться…

Вера Камша

Екатерина Чистякова

Старик

На пустыре за домами в кои-то веки стояла тишина. Несколько мальчишек разного возраста, рассевшись кружком на ярко-зеленой, какая бывает только в начале лета, траве, увлеченно следили за руками игроков, еще не выбывших из кона.

– Орн, Орн, иди сюда!

Худой черноглазый паренек лет четырнадцати нехотя оторвался от игры и обернулся на крик.

– Потом, Ларс! – отмахнулся он от невысокого светловолосого мальчишки, едва не приплясывающего от нетерпения. Тот указал рукой на узкий проход между домами.

– Ну давай же, там старый Пар! Пошли, устроим потеху!

Услышав это, Орн поднялся и пошел к другу, оставшиеся игроки, переглянувшись, побросали камушки и, радостно гомоня, побежали за ним.

Двор был большой и чистый, маленький фонтанчик в его центре окружали аккуратные высокие клумбы, пестревшие всеми цветами радуги. Толстые серые голуби вальяжно прохаживались по белым плитам. На лепившихся к стенам крытых галереях несколько женщин развешивали белье, оживленно переговариваясь между собой. Они бросали недовольные взгляды на стайку детей, окруживших сгорбленную фигуру, но, хотя и знали, что произойдет дальше, вмешиваться не стали. Пусть уж лучше шалят по-своему, чем начнут отрывать матерей от дел, вопя на весь двор и мешаясь под ногами.

Старик, медленно переставляя костыли, брел вдоль стены к темному проему двери. Штанины сильно заношенных, местами залатанных порток странно колыхались при ходьбе; из-под них, издавая глухой стук, выглядывали две деревяшки, довольно не похоже изображающие ступни. Водянисто-голубые глаза с покрасневшими веками смотрели под ноги. Сорванцы подбежали к старику и, кривляясь, начали на все лады передразнивать его походку. Лучше всего это получалось у Ларса, он шел за Паром след в след, копируя каждое его движение. Мальчик скособочился и скривился, подражая выражению лица старика, и получилось настолько похоже, что мальчишки зашлись от хохота, а женщины на галереях, не выдержав, прыснули.

Старик оглянулся и встретился глазами с Ларсом. Тот радостно оскалился в ответ и, показав Пару язык, заорал непристойную песенку, тут же на ходу и сочиненную. Мальчишки, гогоча, подхватили дурацкий стишок и запрыгали вокруг.

Пар остановился и приподнял костыль, намереваясь перехватить его поудобнее.

– Спасайся, кто может, у него меч! – выкрикнул Ларс и в притворном ужасе отпрыгнул от старика, вызвав новый взрыв смеха.

Пар хрипло закашлялся и вдруг, уронив костыль, оперся рукой о стену.

– Он сложил оружие! Он сдается! – радостно выкрикнули сразу несколько голосов.

Но охладить пыл разошедшегося Ларса оказалось не так-то просто. Подбадриваемый смехом и восхищенными взглядами ребятни, он подхватил костыль и отскочил от Пара. Старик, не двигаясь с места, посмотрел на дверь, темнеющую совсем рядом.

– Отдай, мальчик, – сипло прокаркал он, переводя взгляд на Ларса. А тот, приняв горделивую позу и размахивая костылем, орал:

– Я победил! Теперь это – мой трофей!

Вдруг Ларс замер, хитро улыбнулся и, захваченный какой-то новой мыслью, сказал:

– Ладно, бери, – и протянул костыль Пару.

Старик нерешительно потянулся к нему, едва не упал и неловко взмахнул руками, с трудом выравниваясь.

Мальчишки перестали смеяться и с любопытством смотрели, что будет дальше.

– Ларс, хватит, – негромко сказал Орн, – отдай.

– Нет, пусть сам возьмет, – заупрямился Ларс, раздосадованный непрошеным вмешательством друга.

– Что тут у вас? – рявкнул сзади грубый голос. Мальчишки резко обернулись и порскнули в стороны, освобождая место внушительной фигуре Ольдена, вышибалы из таверны. Ларс вжал голову в плечи и быстрым движением сунул костыль старику.

– Он палку потерял, – быстро нашелся маленький рыжий мальчишка, указывая грязным пальцем на Пара, – а Ларс поднял.

– А-а, – протянул Ольден, едва заметно нахмурившись. Его взгляд неприязненно мазнул по старику. – Ну, так и иди, дед, чего встал?

Старик покорно заковылял дальше и скрылся в доме.

Через несколько минут голоса мальчишек стихли за углом. Женщины на галереях возобновили разговор, обмениваясь новостями и перемывая косточки соседям.

– Нехорошо это, – вдруг тихо произнесла одна из них, задумчиво расправляя белье на веревке.

– Что нехорошо? – удивленно спросила дородная женщина во вдовьем чепце.

Та покосилась вниз.

– А, старик? – понимающе кивнула вдова. – Дурачатся, да, но ничего плохого же не делают. Да и Пар на них не обижается вроде.

– Что Пар, Алита? – громко спросила женщина с галереи этажом ниже, уловив обрывок разговора. – Опять чего учудил?

– Нет, Лисса, – ответила вдова. – Бери не понравилось, как твой сын развлекается!

– Что мой сын? – уперев руки в бока, громогласно осведомилась Лисса. – Ты, Бери, тут без году неделя, а мы уж натерпелись от Пара достаточно! То ведро помойное прямо у двери опрокинет, то кашляет всю ночь напролет, детей будит! Крыс этих летающих прикармливает, загадили уже тут все! – Женщина зло встряхнула мокрой простыней. – А уж сколько раз у него стряпня пригорала, весь дом провонял…

– Он еще ирисы помял намедни! – подала голос румяная молодка с младенцем на руках. – Алита всю весну над ними билась, чтоб зацвели.

– Старый хрыч! – сплюнула Лисса, набрасывая простыню на веревку. – Помер бы уж поскорее да место освободил, некоторые вон вшестером в одной комнате ютятся!

– Может, помочь ему чем… – еле слышно пролепетала Бери после того, как Лисса ушла за новой порцией белья.

Вдова передернула плечами:

– Не хочет он, отказывается. Ну, а на нет и суда нет.

Холеный полосатый кот, раскинув лапы, разлегся на бортике фонтана. Пушистый хвост безвольно повис, желтые, осоловелые от жары глаза лениво следили за голубями, выклевывающими что-то из щелей между плитами. Когда рядом тяжело опустился старик, кот лишь дернул туда-сюда кончиком хвоста, ничем больше не показав, что заметил чужое присутствие. Птицы засуетились и, беспокойно тараща на кота круглые глазенки, придвинулись поближе к человеку. Покопавшись в кармане, Пар вытащил горбушку и начал крошить хлеб на землю. Словно только того и ждали, голуби набросились на угощение, с шумом распихивая крыльями соседей.

Тихонько журчал фонтанчик, из арки едва долетал обычный уличный шум, с пустыря за домом доносились крики детворы, затеявшей какую-то игру с беготней.

Послеобеденная жара становилась невыносимой, даже толстые стены беленых домов не спасали от духоты, и то и дело кто-нибудь появлялся на галереях, обмахиваясь чем придется и всматриваясь в небо без единого облачка. Даже голуби, склевав последние крошки, убрались с раскаленных камней. Пар, похоже, от жары не страдал – он уселся на самом солнцепеке, там, где заканчивалась тень от дома, в которой лежал кот. Убаюканный плеском воды, старик начал клевать носом.

Из арки появились Орн и Ларс, держа в руках по кульку жареных орешков. Негромко переговариваясь и сплевывая шелуху себе под ноги, они пошли прямиком на пустырь, откуда слышались веселые голоса. Вдруг Ларс заметил старика и остановился. Воровато оглянувшись, он что-то зашептал другу на ухо. Орн безразлично пожал плечами и зашагал дальше, Ларс, часто оглядываясь, двинулся за ним. Через несколько минут Ларс снова появился во дворе. Кот напрягся и проводил его настороженным взглядом, но мальчик шел не к нему. Озорно блеснув глазами, Ларс подкрался к дремлющему старику, осторожно поднял прислоненные к бортику костыли и так же тихо скрылся за углом. Вскоре оттуда грянул взрыв хохота. Кот расслабился и зажмурил глаза.

Солнце медленно ползло по раскаленному небу. Пару раз Ларс выглядывал из-за дома, но вскоре ему это наскучило – старик все спал, не меняя положения. Кот, сколько мог, отодвигался от границы тени, постепенно подбирающейся к нему. Наконец, когда весь фонтан оказался на солнце, кот зевнул, потянулся, царапнув когтями камень, спрыгнул на землю и, мазнув по ноге старика хвостом, неторопливо удалился. Пар, почувствовав прикосновение, последний раз всхрапнул и поднял голову, просыпаясь. Обнаружив пропажу, он повертел головой, но вокруг никого не было. Старик натужно поднялся на ноги, не отрывая взгляда от двери, гостеприимно приоткрытой в каких-то десяти шагах от него. Но ноги подвели – не успел он попытаться сделать хотя бы один шаг, как колени подломились, и Пар упал обратно на бортик.

Время шло, ближе к вечеру начали возвращаться с дневной работы мужчины. Из окон потянуло едой, то тут, то там завязались оживленные разговоры. На старика, притулившегося у фонтана, никто не обращал внимания. Только раз Керн-мясник, вышедший покурить на галерею, спросил у жены:

– Чего он все сидит-то?

– Кто? – переспросила румяная женщина, выглядывая на улицу. – Пар? Да кто ж его знает? Делать ему нечего, вот и сидит.

Керн хмыкнул, докурил цигарку и ушел внутрь, притворив за собой дверь. Через минуту из комнаты донеслось гуканье младенца и довольный мужской бас, прерываемый женским смехом.

Солнце садилось. Небо окрасилось сначала в синий, а затем в фиолетовый цвет, на нем мягко замерцали первые звезды, над крышей показался желтый серп месяца. Стих уличный шум, тишину нарушали только чье-то негромкое пение да ругань Лиссы, отчитывающей за что-то мужа. Несмотря на тепло летнего вечера, старик на каменном бортике зябко поежился. Несколько раз он вглядывался в проход между домами, ведущий на пустырь, но оттуда никто не шел – малыши уже сидели по домам, а ребята постарше убежали в город, посмотреть заезжих акробатов. Внимательно оглядев окна и галереи, Пар убедился, что за ним никто не наблюдает, и медленно, осторожно опустился на четвереньки. Закусив губу и судорожно перебирая по остывающим плитам дрожащими руками, он пополз к дому, тяжело подволакивая застывшие от долгого сидения ноги. Через минуту из-за закрывшейся двери послышался лающий, захлебывающийся кашель.

Уже совсем стемнело, когда двое запыхавшихся мальчишек вбежали во двор с улицы. В гулкой тишине зазвучал жаркий шепот:

– Орн, мать меня прибьет! Я ведь обещал вернуться до темноты!

– Сам виноват, – прошипел Орн. – На кой тебя в порт понесло? Или… – он даже притормозил, – ты опять за старое?

– Не, на острова я больше не хочу. Чего там делать, коров пасти? Зато, говорят, на севере с десяти лет на флот берут! Вдруг бы получилось на корабль пробраться? Уплыли бы вместе, а? Ну, ты только представь!

Орн не сразу нашелся что ответить.

– Найдут тебя, как в прошлый раз, под шлюпкой, – наконец буркнул он, – враз вспомнишь, на чем люди сидят. И что-то не слыхал я, чтобы соплю, вроде тебя, на флот взяли. Разве что пираты…

Мальчик резко остановился, не договорив. Старика у фонтана не было.

– Ой, совсем забыл… – пробормотал Ларс в замешательстве.

– Ларс, ты кретин. – Орн, насупившись, перевел взгляд на друга.

– Можно подумать, ты не знал! – возмутился тот.

Орн как будто смутился, и это сразу придало Ларсу уверенности:

– Ну и ладно. Небось кто-нибудь из малышни вернул, схожу, гляну.

Через минуту он вернулся, растерянно сжимая в руке оба костыля.

– И что теперь с ними делать? – Ларс поскреб лохматую макушку.

– Что-что, иди отнеси! – Орн подтолкнул его в спину.

– Еще чего! – вскинулся Ларс, упираясь. – Он ведь меня не видел!

– Так наверняка догадался!

– Кто, эта старая развалина?!

– Эй, заткнитесь! – крикнул сверху рассерженный мужской голос. – Живо по домам!

Мальчики перестали пихаться и подошли к дому. Переглянувшись, они пристроили костыли у двери Пара, коротко и резко стукнули в шершавые доски и, сверкая босыми пятками, понеслись каждый к себе домой. Они не видели, как дверь приоткрылась, и старик, взглянув на костыли, вытер тыльной стороной ладони мокрые глаза.

– Алита, Бери, слыхали? Старый Пар ночью помер! – разнеслось по двору.

В окне появилось заспанное лицо Алиты.

– Спаси нас Трехликий, – пробормотала она, осеняя себя святым треугольником. – От чего помер-то?

– Как от чего? – закатила глаза кричавшая. – От старости, конечно! А может, от жабы грудной, он весь последний месяц так кашлял, на чердаке слышно было.

– А, ну да, – зевнула Алита. – Хоронить-то кто будет?

– Сейчас пристав придет, разберется. Эй, Керн, старик Пар умер!

– Да знаю я, чего орешь? – Керн, потягиваясь, пересек двор и неспешно двинулся на улицу.

Коротко обсудив новость, соседи занялись повседневными делами. Только Лисса иногда высовывалась из-за двери, зорко вглядываясь в темноту арки. Поэтому, когда ближе к полудню появился сопровождаемый гвардейцем пристав, она заметила его первой и, вихрем промчавшись мимо поредевших к осени клумб, вызвалась показать ему квартиру старика. Они вошли в комнату вместе.

– Чего это она суетится? – спросила у Алиты Бери, заметившая странное поведение Лиссы.

Вдова изумленно вскинула брови:

– Да ты что? У них же с Паром стена смежная, а Лисса давным-давно стонет, что им места не хватает. Даст приставу пару золотых, он ей комнату и отпишет.

Оставшийся снаружи гвардеец привалился к стене, снисходительно взирая на детей, привлеченных к нему блеском мундира.

– А зачем ему палка? – тыча пальцем в устрашающего вида дубину, дернула Ларса за рукав девочка в чистеньком передничке. – Он ею дерется?

– Нет, Тилла, он ею голубей гоняет, – потрепав сестру по макушке, ответил тот, старательно пряча восхищение бравым воякой за ехидной усмешкой.

– Дядя, а вы были на войне? – отчаянно краснея, пролепетал вихрастый малыш. Гвардеец ощерил в улыбке желтые зубы и отрицательно мотнул головой.

– Дурак, войны уже полвека не было! – снисходительно усмехнулся Орн.

– И не будет, наверное, – вздохнул Ларс.

Дверь открылась, пристав с семенящей за ним Лиссой вышли из квартиры и уселись у фонтана. Чиновник поставил на бортик переносную чернильницу и расправил на коленях бумаги.

– Так вы говорите, давно? – продолжил он разговор, начатый в доме.

– Да, – сверкнув глазами на подслушивающих мальчишек, закивала Лисса. – Он, когда тут поселился, уже безногий был.

– Причина увечья известна? – Рука чиновника быстро заполняла документы мелкими буковками.

– А кто его теперь знает. Небось зимой шел пьяный, упал в сугроб и уснул. Вот ноги-то и отмерзли.

– Родственники у него имеются?

– Ой, ну какие родственники! Ни семьи, ни друзей. По крайней мере, сколько я тут живу, ничего такого не видела. Да вы кого угодно спросите.

Пристав перетасовал бумаги, выудил из пачки одну и, покосившись на женщину, спросил:

– Сколько, вы сказали, у вас детей?

– Четверо, – охотно ответила Лисса, уставившись на документ жадными глазами. – Уж так тесно, так тесно, да и…

– Вот вам бланк, – перебил ее пристав, – заполните и принесите завтра вместе с метриками в ратушу. Если все окажется в порядке, через неделю комната будет ваша.

Открытое настежь окно не спасало от пыли, ее было столько, что чесалась кожа, а от частого чихания звенело в голове. В бессчетный раз утерев покрасневший нос, Ларс дернул за углы ветхую серую тряпку, бывшую когда-то простыней. Гора мусора на ней дрогнула и едва не рассыпалась.

– Бестолочь! Я же говорила, не наваливай столько! – Крик матери, отскребающей что-то с пола, заставил мальчика страдальчески поморщиться.

Он осторожно потянул простыню на себя и поволок мусор на помойку. Когда сын вернулся, Лисса уже сменила нож на тряпку и остервенело терла ею доски под окном.

– Когда же это кончится? – бубнила она. – Здесь что, сто лет не убирались? Еще и потолок закоптило, белить придется. Хорошо хоть, что он дом не сжег, вечно у него подгорало что-то.

Ларс поднял угрюмый взгляд на темные пятна копоти, густо покрывавшие потрескавшуюся штукатурку, и подавил вздох. Он знал, кому придется белить потолок.

– Ну, опять мечтаешь? Вон еще работы сколько. – Лисса указала сыну на рассохшийся комод.

Мальчик чихнул, выдвинул верхний ящик и начал безжалостно ссыпать вещи на расстеленную тряпку. Все сколько-нибудь ценное мать уже унесла – это было первое, чем она занялась, получив разрешение занять комнату Пара. Такого оказалось немного – несколько стопок потрёпанных книг, какая-то мелочь в облезлом кошельке и более-менее целое белье. Остальное безжалостно отправлялось на помойку.

Ящик почти опустел, когда Ларс, доставая какое-то тряпье из его дальнего угла, вдруг ощутил резкую боль в пальце. Он отдернул руку и, едва удерживаясь от ругательства, раздраженно уставился на капельку крови, выступившую на коже. При более внимательном осмотре ветоши обнаружилась причина несчастья – железная закорючка, торчащая из кружевного, хотя и довольно ветхого, платка. Мальчик быстро оглянулся на мать, но та ничего не заметила, поглощенная застарелым пятном на подоконнике. Ларс сунул платок в карман так, чтобы железка не воткнулась в ногу, и, вывалив оставшиеся вещи на простыню, потянул ее к выходу.

Освободившись от хлама, Ларс убедился, что его никто не видит, осторожно достал платок и развернул его. И замер в немом восхищении. В пожелтевшем кружеве лежал треугольник – знак Трехликого изумительной работы. На гранях камней всех оттенков синего, щедро рассыпанных по потемневшему металлу, ослепительными брызгами дробился солнечный луч. Из покореженной оправы торчала злополучная колючка, словно кто-то пытался вытащить из Трехликого самый большой камень, а потом неумело вставил обратно. Медленно выдохнув, Ларс аккуратно завернул находку в ткань, положил в карман и вернулся к работе.

Вечером, когда в комнате не осталось ничего, кроме пустой мебели, Лисса, наконец, отпустила сына на улицу. Первым делом Ларс бросился искать друга и, найдя, оттащил его в дальний конец пустыря, где их никто не мог увидеть в густом переплетении желтеющих кустов.

– Чего ты меня сюда притащил? – закатил глаза Орн. – Я есть хочу!

– Успеешь еще. Глянь лучше, какую я цацку нашел! – Ларс торжественно развернул платок и сунул его под нос Орну.

Тот вытаращил глаза и изумленно ахнул. Ларс, захлебываясь, принялся объяснять, откуда у него знак, пересыпая рассказ мечтами о том, сколько всего можно накупить на вырученные от его продажи деньги. По мере рассказа Орн постепенно мрачнел, и Ларс, не понимая, что могло вызвать его недовольство, запнулся и смолк.

– А ты уверен, что это не простые стекляшки? – спросил Орн, не отрывая взгляд от блестящего великолепия. Предупреждая возмущенный вопль Ларса, он быстро добавил: – Ну, ты сам подумай. Зачем было Пару жить, словно нищему, если он мог купить на такие деньги хоть два квартала!

Ларс растерянно смотрел на друга, рука с Трехликим дрогнула. На его лице столь явно боролись надежда и разочарование, что Орн, сжалившись, неуклюже произнес:

– Хотя кто его знает, вдруг он взаправду настоящий…

Но собственные слова показались настолько неубедительными и ему самому, и Ларсу, что Орн отвел взгляд от едва не плачущего друга. Тот, машинально заворачивая знак обратно, вдруг оживился:

– Но ведь он такой красивый. Не может быть, чтобы он совсем ничего не стоил!

Орн улыбнулся:

– Ага, я видел, сколько стоят бусы, которые Керн купил Хильде на рождение сына. Может, Трехликий даже подороже будет. Вон как блестит!

Умело лавируя в толпе, друзья пробирались через ратушную площадь. Отовсюду неслись крики уличных торговцев, пахнущий рыбой ветер с моря полоскал навесы над окнами лавочек. Орн уверенно свернул на широкую, мощенную бежевыми плитами улицу и вскоре остановился:

– Здесь.

– Ты с ума сошел? – оторопел Ларс, разглядывая обманчиво-скромную вывеску над большими, невероятно дорогими витринными стеклами.

– Пошли.

Орн подтолкнул нервно оглянувшегося на него друга и толкнул массивную ручку.

Мелодично тренькнул колокольчик, и дверь бесшумно затворилась за друзьями, отсекая гомон толпы. В ювелирной лавке царил уютный полумрак. Роскошные портьеры наполовину занавешивали окна, за которыми бурлила запруженная людьми и повозками улица. В многочисленных шкафчиках, богато инкрустированных дорогими породами дерева, загадочно поблескивали изящные вещицы, на взгляд мальчиков, вполне достойные пиратских сокровищ. Ларс жался к другу, отчаянно жалея, что они пришли именно сюда. Но Орн был неумолим – он считал, что, если Трехликий вдруг окажется настоящим, больше, чем здесь, за него нигде не дадут.

Долговязый юноша со значком подмастерья на вороте высокомерно осмотрел мальчиков с ног до головы и, едва выслушав, ушел в глубь дома, оставив их одних. Ларсу показалось, что можно схватить первое, что попадется под руку, и выбежать за дверь, но мысль мелькнула и пропала, когда он заметил маячивший за портьерой силуэт охранника.

Вошел полный бородатый хозяин, сопровождаемый давешним подмастерьем. Не скрывая удивления, взглянул на ношеную, хотя и аккуратную, одежду, задержал взгляд на стоптанных, кое-как почищенных ботинках Ларса. Тот почувствовал, что краснеет. Орн, напротив, приосанился и вздернул подбородок, хотя Ларс заметил, как по его виску стекла капелька пота.

– Что вам нужно, мальчики? – дружелюбно пророкотал низкий голос.

Орн покосился на Ларса, но тот ответил ему испуганным взглядом. Тихо вздохнув, Орн вытянул из руки друга повлажневший платок с Трехликим и решительно протянул толстяку:

– Вот.

Хозяин брезгливо принял скомканную тряпицу, хмыкнул и неторопливо развернул. Все, как по команде, уставились на руку ювелира. Тот, слегка приподняв бровь, коротко взглянул на лица мальчиков, легким кивком отослал юношу-подмастерье и отошел к столику, на котором стояло хитрое приспособление из линз и зеркал. Положив кулон под большое круглое стекло, ювелир зажег фитиль в специальной лампе и склонился над столом. Мальчики, тихо перешептываясь, с любопытством разглядывали странную конструкцию и потому не заметили, как изумленно толстяк уставился на их находку, как замерло его дыхание и полная рука непроизвольно стиснула воротник. Когда хозяин задул огонек и повернулся к ним, он уже вполне овладел собой, только странный блеск в глазах и легкий румянец выдавали его волнение. Взгляд же был бесстрастным, а голос, как и жест, которым он бросил Трехликого в руку Орна, вполне небрежным.

– Увы, это подделка. Сожалею.

Мальчики переглянулись. Только сейчас они поняли, сколько надежд возлагали на эти камни, оказавшиеся кусками бесполезного стекла. Но Ларс все же нашел в себе силы спросить:

– Но, может, вы все же купите его?

Ювелир задумчиво пожевал губами и скрестил пальцы на объемистом брюхе, всем своим видом выражая сомнение. Друзья ждали, затаив дыхание.

– Пять золотых, – наконец, неохотно протянул хозяин, – исключительно из жалости к вам.

Орн и Ларс переглянулись в радостном изумлении. Такого они уже и не ждали. Сумма, конечно, не ахти какая, не сравнить с той, что они могли выручить за настоящие камни, но и не маленькая. Ювелир смотрел на них, едва скрывая нетерпение за ленивой, добродушной маской. После того как Орн важно произнес «мы согласны», он сразу засуетился, подхватил Трехликого и быстро отсчитал пять больших желтых кругляшей в протянутую Орном ладонь.

Едва дождавшись ухода друзей, толстяк бросился в глубь мастерской. После недолгих поисков из секретера был извлечен пожелтевший лист. Быстро сверив знак с рисунком на нем и пробежав глазами по строчкам подписи, ювелир подозвал к себе подмастерье. Через минуту тот, уже без значка, вышел из лавки и, делая вид, что прогуливается, свернул в тот же переулок, в котором только что скрылись мальчишки.

На пустыре было тихо. Нудный холодный осенний дождь только что закончился, густо пахло прелыми листьями и чуть-чуть помойкой. Каникулы давно закончились, Орн еще не вернулся с занятий, и Ларс, учившийся на два класса младше, сидел на мокром бревне в полном одиночестве. Сначала он надеялся дождаться друга у школы, но, заметив в окне учителя, поспешно ретировался – тот еще был зол на Ларса за проделку с доской. Домой тоже идти не хотелось: мать наверняка нагрузит работой до самого обеда, а пальцы до сих пор болели после учительской линейки.

– Там приехал какой-то дядька и тебя спрашивает, а мама волнуется и хочет, чтобы ты скорей пришел, – скороговоркой выпалила выскочившая из-за угла Тилла и сразу убежала обратно во двор.

Ларс озадаченно посмотрел вслед сестре, поднялся и побрел к дому.

У фонтана стоял хорошо одетый господин, по виду из благородных, и о чем-то говорил с Алитой. Та, выпятив внушительную грудь, лукаво посматривала на незнакомца, придвинувшись к нему так близко, как только позволяли приличия; две матроны на галерее, поджав губы, осуждающе наблюдали за ней.

– Ларс, ну где тебя опять носит! – донесся до мальчика крик матери, и Ларс почувствовал раздражение. Он неохотно повернул к дому – с куда большим удовольствием он бы присоединился к мальчишкам, обступившим соловой масти коня, спокойно косящего на них голубым глазом и встряхивающего подстриженной гривой.

– Вот этот господин хочет поговорить с тобой, – шепнула Лисса сыну, кивая на мужчину, который, увидев Ларса, оставил Алиту и подошел к ним.

Ларс, непонимающе хлопая глазами, поднял голову и посмотрел на незнакомца. Мужчина был довольно молод – лет тридцати, подстриженные по последней моде усики темнели на худом приятном лице. Его взгляд заинтересованно остановился на мальчике, и Ларс сразу же начал лихорадочно вспоминать, что натворил за последнее время. Вроде бы ничего особенно ужасного…

– Здравствуй, Ларс, я Дариан, – приветливо кивнул незнакомец, улыбнувшись. – Мне нужно кое о чем тебя расспросить.

Лисса обеспокоенно покосилась на мужчину.

– Успокойтесь, почтенная, – заметил ее движение мужчина, – все в порядке. Просто я надеюсь, что ваш сын сможет мне помочь в одном деле.

Ларс вытаращился на мужчину в сильнейшем изумлении. Ничего себе! И этот господин пришел сюда для того, чтобы попросить помощи у него, Ларса? Это какой же? Видимо, вопрос так ясно отразился на его лице, что Дариан хмыкнул:

– Не переживай, это не займет много времени. Где мы можем поговорить наедине?

Все еще пребывая в замешательстве, Ларс повернулся и повел мужчину на пустырь, к бревну, с которого поднялся минуту назад.

Впрочем, наедине им поговорить не удалось – едва они уселись, как из-за угла показалась темно-зеленая школярская куртка Орна, высматривающего друга. Заметив их, он решительно подошел к мужчине и, нахмурившись, бесцеремонно спросил:

– Что вам от него нужно?

– Ты, наверное, его друг? – улыбнулся Дариан. – Вот и славно, вы нужны мне оба.

– А зачем? – растерянно пискнул Ларс.

Мужчина сунул руку в кошель и достал маленькую коробочку, обтянутую черным атласом. Под крышкой оказалась знакомая вещь – знак Трехликого с едва держащимся в углу камнем.

Мальчики застыли.

Ларс испуганно переглянулся с чуть побледневшим Орном, сглотнул и посмотрел на Дариана. Тот внимательно вглядывался в их лица.

– Так, значит, вы те самые мальчики, которые продали эту вещь?

Отпираться было бессмысленно.

– Д-да, – запнувшись, выдавил Ларс. Орн, поколебавшись, кивнул.

– Скажите, где вы его взяли? – Вопреки ожиданиям, в голосе Дариана не было угрозы, напротив, в нем звучало неподдельное волнение.

– Вы не подумайте, мы его не украли, – быстро заговорил Ларс, – у нас в доме сосед умер, старый совсем, так нам его комнату отдали, там я эту цацку и нашел…

– Умер? – резко выпрямившись, перебил его мужчина.

– Да, умер, – закивал Ларс, – давно уже, с месяц как.

Дариан помолчал.

– С месяц… Он был калекой?

– Да, – сбитый с толку такой осведомленностью, кивнул Ларс. – У него ног не было.

– Как его звали? – тихо спросил Дариан после паузы, он выглядел по-настоящему расстроенным.

– Пар, – ответил Орн, – а фамилии его мы не знаем.

Мужчина кивнул, опуская голову. Его рука сжала коробочку, и она звонко защелкнулась, скрыв голубое сияние. Пустырь сразу показался серым и тусклым.

– А кто он вам? – негромко спросил вдруг Орн.

Дариан посмотрел на него, потом на Ларса. Усмехнулся:

– Это долгая история.

Та битва стала переломной в долгой, изнурительной войне с северным соседом. Прошло почти пятьдесят лет, но мужчина рассказывал так, словно сам был свидетелем давних событий:

– …Парень-доброволец был очень молод, совсем почти мальчишка, из тех ополченцев, что набрали в ближних хуторах тем же летом. Последний резерв, так сказать. Он был единственным, кто вызвался довезти письмо с просьбой о подкреплении в Альвин, ближайшую к Пограничной крепость. Головы двух неудачливых гонцов уже украшали колья перед осажденной цитаделью, и вызвавшегося, скорее всего, ожидала та же участь. Парень понимал это не хуже остальных, но все равно решился. Вручая ему пакет, начальник гарнизона был немногословен – все и так знали, сколько зависит от этого послания.

Гонец шел двое суток, без еды, пешком – конь пал перед горным перевалом, его потом нашли, изрешеченного болтами. Не представляю, как парень оторвался от погони, как перешел перевал, кишащий голодным зверьем, а потом, окончательно обессилев, всю ночь полз по снегу, обмотав руки разорванным плащом. В Альвине часовые чудом услышали, как он скребется в ворота, и целых полчаса не открывали, думая, что там шастает обнаглевший волк… Говорят, пакет с письмом отдирали от гонца вместе с кожей, а кровавый след тянулся от ворот до самых предгорий.

Осада была снята.

От парня отказались все лекари, каких только удалось найти в округе, – стрела в груди, кое-как вытащенная им самим, обмороженные ноги, которые пришлось отнять, чтобы гнилая лихорадка не убила его раньше, чем заживут другие раны, – этого было вполне достаточно, чтобы копать ему могилу. Но, вопреки ожиданиям, он выжил.

Когда северян отбросили за Рубеж, парня, едва пришедшего в сознание, навестил начальник гарнизона Пограничной. Было много слов, много хороших, правильных слов о долге, о героизме и воинской чести и была награда – кое-какие деньги и вот этот самый Трехликий…

Дариан задумчиво посмотрел на черный атлас, скрывающий знак. Орн скосил глаза на друга. Ларс сидел, закусив губу, руки стискивали острые коленки. На коробочку он не смотрел. Дариан продолжил:

– Несколько лет назад, когда пересматривали архивы, дело Пара попало в наш департамент. Содержание, которое назначили ему после войны, за все время ни разу не было востребовано, а на запросы, где он находится и жив ли вообще, вразумительного ответа никто так и не дал. Мне поручили выяснить, что произошло. Я начал поиски, побывал и в Пограничной, и на хуторе, с которого он родом. След отыскался в небольшой деревеньке неподалеку от восточного моря. Оказалось, что там у Пара были когда-то дом и даже жена… – Дариан сбился, а потом неуверенно продолжил: – Но он ушел от нее, не взяв с собой ничего, кроме этого знака.

– Ушел? – удивленно переспросил Ларс. – Почему?

– Как бы вам это объяснить, – медленно произнес Дариан, словно с трудом подбирая слова. – Боюсь, вы еще слишком юны, чтобы понять такие…

– Она спуталась с кем-то? – неожиданно перебил его Орн.

– Что? – удивленно поднял брови Дариан.

– Я говорю, жена его с другим спуталась?

– Хм. Можно и так сказать.

Ларс недоуменно переводил глаза с одного на другого.

– Женщины… – процедил Орн совершенно по-взрослому и презрительно сплюнул в сторону.

– Ему просто не повезло. Он ведь с войны не нищим вернулся. Наградных там было прилично, хватило и на дом, и на землю. – Дариан горько усмехнулся: – Вот она и окрутила его по-быстрому, пока парень толком не прочухался.

Он вдруг спохватился и продолжил совсем другим тоном:

– В общем, пропал он. У нас на него давно рукой махнули. Дело закрыли. А я… – Дариан пожал плечами. – Не знаю, что на меня нашло, но эта история крепко засела у меня в голове. При каждом удобном случае я продолжал поиски. Но страна у нас большая, да и лет много прошло, а о нем ничего не было известно, только то, что у него был этот знак, который мог уже сто раз сменить владельца, и еще имя – Парриш Марни.

Дариан снова открыл коробочку, серый свет осеннего дня преломился в голубых гранях самоцветов, и мальчики словно наяву увидели стылые, ослепительно-голубые скалы, между которых, оставляя в снегу глубокие следы, бредет, спотыкаясь и падая, но раз за разом поднимаясь, крохотная фигурка.

Ветер ровно гудел в голых ветках тутовника, сдирая с них последние бурые листья. Рваные клочья туч неслись по свинцово-серому набрякшему небу, предвещая скорое ненастье. Дыра в заборе обнаружилась почти сразу: Орн хорошо помнил это место, летом они с Ларсом прятались здесь от сторожа, охраняющего фруктовые сады за оврагом. Мальчик не смог сдержать усмешки, вспомнив, как отчаянно трусил Ларс, не зная, кого больше бояться – яростно орущего вслед воришкам сторожа или мертвецов, лежащих у них под ногами.

День святого Эрта-воителя начался сегодня, как обычно, с молитвы перед храмом Трехликого. Помпезная процессия служителей, хоть и была разодета в пух и прах, была не слишком занимательным зрелищем, и Орн не так уж и удивился, обнаружив, что Ларс куда-то запропал. Так вышло даже лучше – не пришлось врать, чтобы прийти сюда, да и вернуться успеет до того, как друг его хватится.

Орн пролез между досками, стараясь не порвать одежду о торчащие из них ржавые гвозди, и огляделся по сторонам. Ряды заросших и не очень холмиков украшали покосившиеся могильные треугольники. Знаки Трехликого, оказавшиеся ближе всего, были совсем старые, многие лежали на земле, а те, что стояли, посерели от дождей и солнца. Орн пошел туда, где треугольники казались новее, дощечки, из которых они были сколочены, еще радовали глаз сочной желтизной.

На муниципальном кладбище не было никаких имен – только номера, выжженные на поперечных перекладинах. Орн знал нужный номер и, попав на новую часть кладбища, начал более внимательно вглядываться в цифры. Наконец он как будто заметил нужные и повернул к невысокому бугорку, полускрытому кустом разросшейся полыни. И едва не упал, споткнувшись о чьи-то ноги в коричневых ботинках. Очень знакомых ботинках…

Ларс резко вскочил, испуганно вытаращившись на Орна. От изумления никто из них не мог вымолвить ни слова, продолжая молча смотреть друг на друга. Потом Орн взглянул на могилу, хмыкнул и вытащил из-за спины руку с зажатым в ней букетиком слегка подсохших листьев, перемежающихся сиреневыми звездочками уже почти отцветших осенних астр, и положил его на вершину холмика. Так же молча он хлопнул робко улыбнувшегося Ларса по плечу. Друзья долго стояли рядом, а потом ушли, так и не решившись нарушить тишину.

Старое кладбище привычно опустело. Первые капли дождя упали на два одинаковых букетика из цветов и листьев, украсивших бурую траву безымянного холмика.

Даниил Ковалев

Погружение в небо

– Стив, прекрати вилять! Держи курс.

– Да не специально я! Тут целые облака этого льда, стабилизаторы только мешают!

– А ты сосредоточься!

– Слушаюсь.

Слушается он, как же, раздраженно подумал Рикард Кальвин. Атмосферный катер ведомого выпрыгивал в камерах заднего вида то справа, то слева. Стивен, разумеется, старался, как мог, но в таких делах нужен опыт.

Рик и сам с трудом удерживал корабль на правильном курсе – неравномерное сопротивление газов атмосферы постоянно утягивало катер в сторону. Предупреждающим движением пилот скорректировал траекторию полета через облако аммиачного льда и тут же обернулся на камеры – ведомый, ясное дело, болтался справа, почти вне поля зрения.

– Какого черта, Стив?!

– Я стараюсь, Рик! Ты же сам видишь, какой тут кисель.

– На приборы смотри, растяпа! Предварительная коррекция траектории – это программа пятого летного курса. Что ты делал вместо занятий? Бегал на свидания с Алей?

– Знаешь ведь, что нет. Не издевайся.

Не издеваться. Рикард медленно выдохнул. Легко сказать.

– Лейтенант Кальвин, это Стерх, как слышите?

– Слышу вас хорошо, Стерх.

– Доложите показания приборов.

– Глубина от условной точки – более четырех тысяч километров. Высота от «поверхности» – семьдесят километров. Давление на внешнюю обшивку – чуть больше трех бар, температура за бортом – сорок семь градусов Цельсия. По хромографии ничего не выявлено. Состав атмосферы соответствует вчерашним данным на 96,7 %. Двигаемся по заданной траектории, средняя скорость – около четырехсот километров в час.

– Почему так медленно?

Рик усмехнулся уголками рта, предвкушая, как краснеет сейчас Стив.

– Облака аммиачного льда и воды не дают возможности двигаться быстрее.

– Кальвин, сообщаем, что в термосфере над вами начинается шторм с интенсивной электрической активностью. При его распространении в нижележащие слои атмосферы вам придется уклоняться. Понятно?

– Вас понял, Стерх. Будем следить. Конец связи.

Рик устало поморгал, размял пальцы, уставился на хромограф. Водород, метан, гелий, аммиак, сульфид аммония, вода… Ничего необычного. Ничего интересного. Все как вчера, и как позавчера, и как неделю назад. А сначала-то казалось – вот уж работа так работа! Настоящее исследование, погружения в неведомую пучину, полную штормов, вихрей, гроз и неведомых опасностей. А на деле? А на деле через полгода все превратилось в утомительную рутину. Ну, ничего, это теперь уже ненадолго.

Руки на курсовых манипуляторах едва заметно дрогнули. Кальвин вздохнул.

Подать рапорт о переводе… как ни крути – это было сложным решением. Но теперь все сделано. И это хорошо. Да, черт подери!

– Рик, ты слышишь? – озабоченно пропыхтел Стивен. – Ионосфера начинает волноваться.

– Глубина?

– Пока далеко – на двух тысячах километров. Но шторм обещает быть сильным. Вихревые потоки двигаются с постоянным ускорением.

– Не трусь. Сюда ни одна молния не долетит.

– Да я не боюсь. Просто Стерх сказал…

– Помню я, что он там сказал, – нетерпеливо перебил ведомого Кальвин. – Хватит уже трястись за свою шкуру. Вернешься к своей Алечке, не волнуйся.

– Не начинай!

И правда, чего я опять завожусь? – одернул себя Рикард. – Уж кто-кто, а Стив точно ни в чем не виноват. Это я заварил кашу. Потому и злюсь. Да ладно. Меня переведут, и все разрешится. Будет ребятам счастье.

Катера, наконец, прорвались сквозь толщу облаков аммиачного льда и теперь плыли в газовом океане водорода и гелия. Сенсоры показывали незначительные следы паров воды и сульфида аммония. Давление постепенно повышалось, вместе с ним росла и температура. Рикард даже не глядел на обзорный экран. Что там увидишь, кроме бурой темноты, озаряемой короткими вспышками атмосферных разрядов? Зато на хромографах и спектральных анализаторах – буйство красок. Голубая дымка – это водород и гелий, бурые облака – метан, белые – аммиак, красные – соединения серы. Сверху – величественные громады облаков, снизу – слоистые полупрозрачные туманы, наползающие один на другой, а под ними – темные купола огромных туч. Хоть акварельки рисуй.

– Рик!

– Что такое?

– Можно я включу музыку?

– Валяй. Только негромко.

– Спасибо.

М-да… Акварельки, значит. Хотя зачем? Исследователи Юпа уже все нарисовали, а здесь все то же самое – планета-двойник. Сжатие, орбитальный и планетарный радиусы, объем, масса, средняя плотность, состав атмосферы – все совпадает, практически без погрешностей. Даже имечко дали – Зевс, греческий аналог Юпитера. Только вот на Юпе нашли гигантские «облака» гидразина – бесценного в биологической промышленности углеводорода, а тут – только следы. Непорядок. А кто должен разбирать любой непорядок? Правильно – Исследовательская Служба Флота.

На обзорном экране несколько раз мелькнули зарницы во весь горизонт, за ними проследовала череда ветвистых молний поменьше. Непроглядная тьма осветилась мутно-голубым светом, ясно очертив разводы аммиачных облаков и паров воды.

– Стив, ты видел?

– Да. Ионосфера бушует. Разряды на уровне тропопаузы, всего в десятке километров над нами.

– Будут ниже?

– Не должны. Почему Стерх молчит?

Действительно, почему? Раз начался такой шторм, надо бы выходить из его зоны. Атмосферные катера, конечно, рассчитаны на многое, но молнию Зевса принять на корпус как-то не хотелось бы. На Юпитере это добром ни разу не заканчивалось.

– Стерх, это Кальвин, как слышите?!

В ответ – тишина, наполненная шуршанием и треском. Не пробивается сигнал? Да что там, черт подери, происходит?!

– Стерх! Это лейтенант Кальвин! Шторм опускается на нас. Разрешите начать уклонение?

Молчание в ответ.

Черт!

– Рик! Что будем делать?

– Сухари сушить.

На обзорном экране заискрили новые молнии, голубыми и синими вспышками раскрасило всю верхнюю полусферу.

– Рик! Если будем двигаться прежним курсом, попадем прямо в середину возмущения. Давай уклоняться.

– Давать тебе Аля будет! Заткнись лучше.

Обиделся. Засопел. К черту его! Сопляк. Надо решать.

Кальвин дрожащими пальцами пробежал по клавишам. Смена траектории. Сделать дугу с уходом к экватору и погружением на десяток километров? Маловато. А два десятка? Нельзя – слишком высокое давление. Черт! А если бросок по эллиптической орбите, параллельно поверхности, с уходом к экватору на ускорении? Если не попадем в облака льда или пара – вполне! Сканируем. Чисто. Отлично.

– Стив, лови новый курс. Выполняем уклонение от шторма по эллиптической орбите с ускорением!

– А вниз?

– Никаких вниз! Пара километров ничего не решит, а уходить за 10 бар – самоубийство! Держись за мной. Форсаж – по моей команде, когда выйдем на чистый участок.

Снова вспышки зарниц мечутся в смотровом экране, и уже можно различить многосуставчатые ломаные линии голубых молний, рвущихся в бешеном танце, пока что где-то высоко, на границе со стратосферой.

– Стив!

– Готов я, готов!

Поехали!

Курсовые манипуляторы плавно подчинились движениям рук, стабилизаторы загудели от возросшего сопротивления, но атмосферный катер абсолютно чисто вошел в вираж, который не каждый решился бы заложить в плотной атмосфере Зевса.

Стив тоже не подвел – немного сгладил дугу, но вышел из поворота в нужной точке, завалив машину на левый бок.

– Так! Теперь разгон. Давай. До пятисот, потом форсируй. Следи, чтобы на пути не было облаков – на такой скорости тебе оторвет стабилизаторы.

– Ясно. Готов. Вытаскивай нас отсюда, Рик!

Легко сказать! А если шторм расползется в ширину быстрее, чем полетят катера? Если ионосфера даст такое возмущение, что нарушит работу приборов? К черту все «если»! Решение принято.

– Жми!

Коричневая дымка уже не погружалась во тьму – ее все время озаряли гигантские вспышки, свет которых терялся в синеве где-то далеко внизу, где под высочайшим давлением плескался океан жидкого водорода.

Куда там слабым атмосферным разрядам – теперь в «небе» разыгрывалась настоящая гроза Зевса. Ужасающее и завораживающее зрелище.

Ускорение вдавило пилота в кресло. Обзорный монитор пришлось выключить, чтобы не раздражал своим беспрерывным мерцанием. Рикард злобно сжимал манипуляторы, то и дело ощущая, как вибрирует от грохота атмосфера вокруг катера.

Форсаж в тропосфере – тоже маневр из разряда аварийных. Скорость, впрочем, оказалась рассчитана верно – нагрев корпуса не превысил допустимого.

Кальвин хмыкнул – Стив не отставал и тоже шел по курсу без секундных отклонений. Сосредоточился-таки. Пилот, тоже мне. К черту таких пилотов!

Катер начало угрожающе потряхивать – гроза опускалась все ниже. Правильно – раз не везет, то пусть уж не везет по полной!

До границы шторма оставалось несколько километров, когда Рикард понял, что у него кружится голова.

Приборная панель медленно расплывалась перед глазами, а в ушах нарастал неприятный шум. К горлу подкатил тошнотворный комок.

«Я сейчас отключусь!» – мелькнула отчаянная мысль. Нельзя! Нельзя!

– Стив…

Не отвечает… неужели он тоже?

Дрожащие пальцы отказывались повиноваться, все плыло, а голова, словно налившись свинцом, начала против воли пилота падать на грудь.

Бешено вращая глазами, Кальвин вдавил в панель кнопку экстренной помощи, почувствовал укол стимулятора в бедро, а потом все потухло…

* * *

Темноволосая девчонка, хитро прищурившись, заглядывала к нему в тетрадь.

– Эй! – Рик возмущенно закрыл страничку локтем. – Ты что? Ты списываешь?!

– Ну да, – пожала плечами соседка по парте, – а тебе жалко, что ли?

– Нет, не жалко! Но почему ты не выучила?

– Какая разница? – Девчонка лукаво подмигнула и откинула темную прядь со лба. – Ну дай списать, иначе мне двойку поставят!

– А вот и не дам! – обиделся Рик. – Это нечестно.

Аля обиженно отвернулась, презрительно фыркнув.

Кальвин, тоже фыркнув, уткнулся в свою тетрадь.

Через секунду он с криком вскочил – через всю комнату пронеслась огромная, отливающая синим молния. По глазам резануло нестерпимо ярким пламенем, а потолок раскололся на сотню осколков, которые вдруг превратились в грохочущие слова:

– Кальвин, это Стерх! Кальвин! Срочно уходите, шторм опустился ниже тропопаузы и продолжает расширяться. Маневр уклонения по исходной схеме, у вас не больше трех минут… примите во внимание нисходящие вихри… Кальвин!

* * *

– Невероятно. Десять лет… – Аля задумчиво наклонила голову, откинув волосы назад.

– Да. Я думал, что мы здесь навсегда, – кивнул Рикард.

– Так и казалось. Странно, правда? А теперь я даже не знаю – радоваться или грустить?

– Мы так ждали выпуска! Зачем грустить?

– Не знаю. Такое чувство, будто я что-то теряю. Никогда бы не подумала раньше, но мне будет очень не хватать школы… – Аленка одарила его долгим взглядом зеленых глаз. Она в свои шестнадцать выглядела далеко не так привлекательно, как ее сверстницы, и только в глазах уже появилось что-то необъяснимое, женственное. Кальвин поймал себя на том, что ему нравится этот ее задумчивый зеленый взгляд из-под ресниц.

– Да, я тебя понимаю. Я уверен – все мы испытываем нечто подобное. Но надо радоваться. Все ведь впереди.

– Но я, возможно, больше никогда не увижу ни тебя, ни Стивена!

– Глупости! Мы будем собираться, обязательно. Правда, Стив?!

– Конечно! – поспешно кивнул Чейз. – Столько лет вместе! Мы не можем взять и просто потеряться.

– Еще как можем. – Аля поджала губы. – Это ведь так просто! Разбежимся кто куда. Рик уедет в свою Академию Флота и, конечно, поступит. Мы со Стивеном вернемся на Землю и там тоже разбежимся. Кстати, Стив, ты решил, куда подашь документы?

– Пока нет. – Чейз втянул голову в плечи. – Я бы тоже хотел во Флот, только не возьмут, с моим-то аттестатом. Да и по физподготовке не пройду точно. А летать хочется…

– Да ну брось! Зачем тебе летать? Это все ты, Рик! Твое влияние.

Кальвин отмахнулся, что-то пошутил в ответ. Он вдруг понял, что без друзей ему не так уж и хочется поступать в Академию Флота. Ведь рядом не будет Аленки, перед которой так здорово хвастаться успехами. И поучать будет некого – такого задохлика, как Стив, во Флот точно не возьмут.

Вот так и начинается новая жизнь. Настоящая жизнь. Взрослая.

Рикард заставил себя улыбнуться. Как тяжело! И этот печальный взгляд… Что ни говори, а глаза у Аленки красивые: зеленые, словно морская волна…

А вспышки – синие. Синие вспышки в бурых облаках.

Плохо навсегда расставаться с друзьями. А еще плохо то, что шторм опускается ниже. И эти молнии в воздухе – зачем они? Гром. Гром, от которого рушатся стены.

И мысли. Тоже рушатся.

Что же такое «тропопауза»?

До свидания, Аля.

* * *

Она стояла перед ним, совершенно прежняя и одновременно – другая. Восемь лет назад он прощался с худой девочкой-подростком, а теперь видел прекрасную молодую женщину. Узкий комбинезон бессовестно подчеркивал волнующие линии ее фигуры, и только глаза остались прежними – задумчивыми и зелеными.

Вот вам и сюрприз. Гадкий утенок превратился-таки. Кальвин сглотнул, не в силах оторвать взгляд от плавных изгибов. Черт! Ну что же это такое?!

– Ты похорошела, – сказал он после долгого молчания.

– Нравлюсь?

– Да! – Кальвин выпалил это, не успев даже одернуть себя, и густо покраснел.

– Смешной ты. – Аля привычно наклонила голову, опустила ресницы. – Что же не приехал ни разу? Мы ведь приглашали…

– Да все не мог вырваться. Сначала учеба, потом два года в действующем Флоте… полная чертовщина.

– А мы ждали!

– Ждали, – пробормотал Рик и вдруг разозлился: – Могли бы, кстати, и сообщить…

– Вот тогда бы ты точно не приехал.

– Логично. Тем не менее…

– Да что с тобой?! – Аленка улыбнулась и взяла его под руку. – Первая встреча за столько лет, а ты на что-то дуешься!

– Да я это… от неожиданности, – хрипло проговорил Кальвин. – Такие, знаешь, новости. А Стивен-то где? Прячется от меня, что ли?

– Он оформляется у коменданта станции. Сейчас придет.

– Летает все-таки. Сбылась мечта идиота. Ага… вот, кстати, и он. Легок на помине. Вот уж кто не изменился.

Аленка сдержанно улыбнулась, и, когда Чейз обнимал ее, Кальвин вдруг ощутил… прилив совершенно непривычной злости. Черт подери! Зачем они скрывали от него?! Скрывали, а теперь нагрянули. Сюрприз, называется.

– Хватит обниматься! Для меня это пока непривычное зрелище. И… когда свадьба?

Стивен что-то отвечает, но его не слышно из-за раскатов грома.

* * *

Лейтенант Кальвин проснулся от собственного крика.

Темнота каюты. Привычный запах кондиционированного воздуха. Монитор на дальней стене в ночном режиме – бледные цифры показывают только время. В коридоре тишина.

Все это был сон! Странный, врезавшийся в память сон. Сначала – плановый полет с болваном Чейзом, потом – жуткий шторм в тропосфере Зевса, рискованный маневр уклонения. А под конец – мучительные обрывки воспоминаний…

И снова – про Алю. Все про нее.

До их приезда было так хорошо! По крайней мере – не плохо. А теперь… теперь все летит к чертям. И невозможно думать ни о чем другом.

Кальвин сел на кровати, взял из тумбочки бутылку с синтезированной водой, выплеснул безвкусную жидкость в пересохшее горло. Безвкусная вода, безвкусная жизнь.

В последнее время они частенько сталкивались с Алей в прогулочном павильоне, когда Чейза не оказывалось рядом. Рик отчего-то стеснялся и тем не менее ждал этих «случайных» встреч. Старым знакомым было что вспомнить и над чем погрустить, отсутствие Стивена ничуть этому не мешало. Кальвин болтал без остановки, словно наверстывая те годы, когда ему не с кем было делиться впечатлениями и переживаниями. А потом, глянув на спутницу, частенько терялся и замолкал. Ведь рядом с ним шла, наклонив голову, не худенькая шестнадцатилетняя девушка, а красивая женщина. Чужая женщина! И при этом Рикард с ужасом осознавал – жизнь приобретала вкус и цвет, только когда рядом была Аля. А она? Она слушала. Она улыбалась. Она, казалось, не замечала и не признавала той пропасти лет, которая отодвинула их прежнюю школьную дружбу.

А потом приходил Чейз. Он нежно целовал свою невесту и, обняв, уводил в каюту. Кальвин старался не думать о том, чем они там занимаются, но получалось прямо наоборот – он думал об этом почти все время. И злился, злился до безумия.

Смятая бутылка с глухим стуком ударилась о стену каюты.

Кальвин сжал зубы. Какого черта все это случилось именно с ним? С ним! Первый выпускник Летной Академии, спортсмен, победитель орбитальной эстафеты, поэт… да и вообще – замечательный парень. Почему все это происходит с ним?!

Почему он ненавидит и избегает Стивена? Почему живет этими встречами с Алей? И самое главное – как он посмел ее упустить тогда?! Не разглядел. Не обратил внимания. А теперь? Это же так глупо! Глупо и несправедливо.

Так. Рик посмотрел в зеркало, показал себе крепко сжатый кулак. Хватит жалеть себя! Это не украсит лучшего пилота-атмосферника. Все скоро закончится. Его переведут, а Стив и Аля пусть любят друг друга сколько влезет, в любой позиции. Лишь бы не у него на глазах.

Белые циферки на мониторе показывали три часа по стандартному земному времени. Можно еще спать и спать.

Кальвин встал, прошелся по каюте, подобрал и выкинул испорченную бутылку. Потянувшись, он убрал экраны с иллюминатора, ожидая увидеть черноту космоса и колючие россыпи звезд…

Вместо этого за прозрачным пластиком клубилась буро-розовая мгла, озаряемая вспышками молний. Черные вихри носились смерчами, размазывая кляксами облака пара. Жуткие зарницы выхватывали все новые причудливые очертания рваных туч, походивших то на невероятных птиц с кривыми когтями, то на хищных амеб, шевелящих опасными ложноножками.

Но это же был сон!

Бред какой-то…

Кальвин оперся рукой на стену каюты, но стена вдруг упруго выгнулась, и пальцы прикоснулись к чему-то теплому:

– Рик… не нужно.

Да уж. Этого делать не стоило. Это уже не прогулки под руку…

– Прости. Я не знаю, что творю.

– Знаешь.

– Я просто не могу больше… не могу смотреть, как он прикасается к тебе…

Она не ответила. Ее темные глаза смотрели куда-то сквозь него. И ее тело, затянутое в тонкую материю комбинезона… пальцы все еще помнили прикосновение. Неужели он никогда не сможет больше дотронуться, обнять, прижать к себе?

– Аля… я должен тебе сказать…

– Молчи! Молчи, Рикард. Не мучай ни меня, ни себя.

Кальвин не выдержал. Взял ее руку в свою. Сжал. Она не отстранилась. Не отступила. Только в зеленых глазах появилось… смятение?

– Аленка… что же ты делаешь со мной?! Я с ума схожу. Эти полгода… наши встречи…

– Рик, замолчи! Иначе… так будет только хуже.

Он замолчал. Сделал еще шаг и привлек ее к себе.

– Рик… зачем ты?

Молния через весь горизонт. Летят обрывки облаков.

– На его месте должен был быть я! Ты ведь любила меня – тогда? Ответь! Ответь мне…

– Не знаю. Теперь я уже ничего не знаю…

– Но ты все-таки выйдешь за Стива?

– Я… я не знаю. – В зелени глаз блеснули слезы.

Она медленно освободилась из его объятий. Он проводил ее взглядом. Стройный силуэт скрылся в сиянии голубых молний и водовороте коричневых облаков.

– Я же люблю тебя! Алена…

* * *

– Рик, привет!

– И тебе не хворать.

– Слушай, я хотел спросить… ты не знаешь, что происходит с Аленой?

– А в чем дело? Не дает?

– Очень смешно. Она последнюю неделю сама не своя… похудела. И… мне кажется, она иногда плачет, а мне не говорит ничего.

– Нашел кого спрашивать. Мне-то почем знать ваши интимные подробности?

– Рик, это ни разу не смешно. Она… она сказала, что не уверена насчет свадьбы…

Кальвин вздрогнул. По спине пробежал неприятный холодок.

Не уверена насчет свадьбы.

Приплыли.

Отличная работа, лейтенант.

Одно прикосновение. Несколько вырвавшихся слов. Та грань, которую нельзя было пересекать. И вот – результат.

Как это похоже на тебя! Ни о чем не думать, а делать только то, что хочется. Понравилась девушка? Вперед! Что может быть более гуманным, чем сбить с толку невесту лучшего друга? Достойный поступок, ничего не скажешь.

Стив с Алей встречались шесть лет, а потом на сцене появляешься ты и ломаешь все, что они кропотливо и бережно строили. Ломаешь им жизнь. Им и себе. И кому теперь хорошо? Аленка плачет. Стив ничего не понимает и кусает локти от бессилия. А ты? Что получил ты? Она все равно не будет с тобой. А теперь и с Чейзом не будет. Браво!

Отличная работа.

* * *

Это было настолько невероятно, что Кальвин даже не удивился.

Он висел в атмосфере Зевса. Без скафандра. Вообще без одежды.

Вокруг клубились тучи, проплывали какие-то завихрения, вспыхивали слабые разряды. Шторм кончился.

Было страшно, и хотелось сжаться в комочек. Но не получалось. Рик вообще не чувствовал своего тела и поэтому не мог сказать, чем он в данный момент дышит и бьется ли сердце.

В каком-то десятке метров в позе распятого Христа висел Стивен Чейз. Тоже без одежды.

Вверху бурая дымка светлела, одновременно приобретая нежный розовый оттенок, – где-то там начиналась стратосфера Зевса. Снизу же тянула свои чернильные щупальца первозданная тьма, никогда не видевшая света звезд.

И самым странным было то, что Рикард очень четко, почти физически, ощущал все эти тысячи километров атмосферы над головой. Он словно смотрел на себя со стороны, а заодно и из космоса, так что видно было всю структуру Зевса: вихри, экваториальные циклоны, ветры-джеты, океан жидкого водорода и даже твердое ядро где-то на невероятной глубине.

Я спятил, совершенно спокойно решил Кальвин, или задыхаюсь в катере. Гипоксия мозга порождает галлюцинации. Выходит, я умру? Обидно, конечно. Ведь еще столько важного не случилось! Так много надежд не оправдались! А с другой стороны – нынешняя жизнь была, скажем честно, так себе. А вот Стивену, наверное, умирать совсем не хочется.

Неожиданно Рик ощутил что-то вроде дуновения ветерка. Облака осветило россыпью голубых и золотых вспышек, и вдруг человека потащило вниз, в пугающую и густую темноту водородного океана.

Свет померк.

Перед глазами начали мелькать какие-то невнятные образы, и от этого мельтешения картинок страшно разболелась голова. Вспыхивали росчерки молний, куда-то тянулись щупальца черных то ли осьминогов, то ли пауков, которые, сплетаясь, образовывали долгие плетеные канаты, нырявшие в удачно подвернувшееся отверстие, а по ним неслись вниз и вверх зеленые и голубые искорки. Канат резко обрывался, и на его срезе расправляла крылья бабочка-махаон, которая улетала, а перед глазами уже скакали лошадки из детской книжки, и у них смешно дергались хвосты, которые состояли из щупалец тех черных осьминогов-пауков, копошащихся среди борозд на вспаханном, дышащем влагой поле.

Неожиданно в этой круговерти на пару секунд высветилось задумчивое и печальное лицо Али. Ухватившись за этот образ, Кальвин постарался думать только о ней.

Несколько слепяще ярких картинок попытались грубо ворваться в сознание, но Рик усилием воли начал по крупинкам снова воскрешать в памяти образ девушки. Такой он увидел ее полгода назад, когда они со Стивом впервые ступили на борт орбитальной станции ИСФ. Печальные глаза, плотно сжатые губы, удивленно взметнувшиеся вверх брови…

Беготня картинок с пауками, бабочками и лошадками прекратилась. Кальвин не пускал их в свое сознание, продолжая раз за разом рисовать образ Али. Казалось – это единственный способ избежать безумия. Он рисовал ее сначала акварелью, потом маслом, потом пастелью, восковым мелком, углем на белой стене, аэрографом на пластиковой обшивке своего атмосферного катера…

А потом из непроглядной темноты появился Стив. Он висел, раскинув руки, и тоже неотрывно глядел на колышущийся лик девушки.

Снизу рванулась горячая, обжигающая темнота.

И тут же из головы Рика исчезли все мысли. Остались только ощущения и желания. Очень четкие и понятные.

Он испытывал страх и легкий голод, ему не нравились темнота и ощущение необъятного простора, но это все было неважно.

Он хотел Алю. Больше всего на свете он хотел обладать ею. Прямо сейчас. Но тот, другой самец, стоящий напротив и скалящий зубы, тоже хотел ее.

Она достанется кому-то одному.

Другого самца нужно убить, и убить немедленно!

И тут же – благодатный прилив злости. Рик ощутил, как встает дыбом шерсть на загривке. Он зарычал, и другой самец, припадая на передние лапы, тоже ответил рычанием.

Не было ничего – только он, его враг и самка, которой нужно обладать. И это было так просто, так естественно, что тот, кто звал себя Кальвин, испытал даже некоторую радость от этой ясности и простоты.

И все так легко решить!

Он смотрел прямо в глаза своему противнику. Оба были готовы к схватке, оба сходили с ума от вожделения и злости. И оба бросились друг на друга, не испытывая ни страха, ни боли…

И одновременно с хрустом костей на зубах и вкусом крови к Рикарду вернулась способность мыслить. Он стрелой возносился куда-то вверх, к свету, который своими лучами разгонял липкий мрак.

Мир вокруг начал наполняться красками. Нежной розовой пастелью наливалось небо, белыми и кремовыми громадами плыли, не спеша, скопления туч.

Стив и Алена были рядом. Кальвин ощущал их близость и радовался ей. Значит, и они видели это плавное течение тонких воздушных материй и прозрачные хрустально-розовые лучи, льющиеся сверху.

Как радостно было на душе! Какими мелочными и глупыми казались все споры, все проблемы и неурядицы жизни. Истина и счастье были здесь – среди молчаливых облаков, светлого неба и всеобщей благодати.

Тихо играла музыка. Музыка ли? Невероятное, непостижимое сочетание едва слышимых дуновений и шепота. Что это – перезвон капели солнечным весенним днем? Шелест падающего осеннего листа на промозглом ветру? Щебет птиц в летней роще? Журчание первого ручья среди талых снегов? Сладостный стон возлюбленной в момент близости? Грохот океанского прибоя о холодные древние скалы? Что это за песня? Как запомнить ее?!

Кальвин полной грудью вдохнул трепещущий прозрачный воздух. Как прекрасен этот мир! И как здорово, что рядом – самые дорогие и близкие друзья, с которыми можно без слов поделиться этим восторгом и счастьем созерцания.

По сердцу растекалась умиротворяющая истома. Как можно злиться и ненавидеть, когда есть такая красота и такая любовь? Когда в воздухе льется волшебная мелодия без нот? Когда глаза полны слез радости и умиления?

Да, здесь, высоко, все видится и ощущается иначе, чем в темной и тесной глубине…

Глубине… чего?

Мы же плаваем в атмосфере Зевса! Что вообще происходит?

Кальвин вздрогнул. Мелодия оборвалась. Чувство всеобщей любви и восхищения – тоже. Зато вернулась драгоценная способность мыслить рационально.

Итак, рассуждай, Рик, рассуждай! Ты близок к ответу!

Сначала – пляска образов, потом Аля, потом…

Стоп. Что за образы это были? В основном вспышки, словно молнии. А еще – какие-то похожие на паучков создания, цепляющиеся друг за друга длинными щупальцами-отростками… и между отростками тоже проскакивали словно электрические разряды… а потом они сплетались в канат… который был на самом деле хвостиком лошадки…

Где он уже это видел? Эти пауки – что-то до боли знакомое! Что-то очень известное… Ладно, хватит. Идем дальше. Потом что? Потом стало темно.

Стало темно, страшно, и исчезли все мысли. Были только желания и злость. И все это казалось таким простым и естественным… И словно в противовес – взлет наверх и эйфория… всеобщая любовь…

Может, это – Рай и Ад?

Сатана и Бог?

Но при чем тут паучки, лошадки и молнии?

Ну, с грозой понятно – Зевс был громовержец. Поэтому и молнии.

Стоп!

То падение вниз – словно в глубины атмосферы, туда, где начинается океан жидкого водорода! И мысли – словно из глубин подсознания! Первобытная ярость, инстинкты, борьба… все самое темное, самое потаенное, самое низменное. И – самое естественное!

А потом наоборот – верхние слои атмосферы и возвышенные, нерациональные, божественно чистые мысли, благодать… это что? Возможно – лучшее, что есть в нас? Умение наслаждаться красотой… умение любить и прощать… ощущение жизни…

Все это – лишь разные уровни сознания!

Все это – лишь разные уровни атмосферы планеты!

Стоп!

Паучки. Щупальца. Молнии. Зевс.

Нейроны. Аксоны. Мысли. Мозг.

Мысль – электрический импульс. А молния? Тоже.

Вот и все. Так просто!

Он сам тебе все показал. Как же ты сразу не догадался?

* * *

Кальвин с трудом разлепил веки.

Голова раскалывалась на мелкие острые осколки. На губах запеклась солоноватая на вкус кровь. Комбинезон оказался насквозь мокрым от пота.

Вот черт!

Рикард несколько минут просидел без движения, просто открывая и закрывая глаза. Ничего не менялось.

В кабине было совершенно темно. В кабине?!

Человек, со стоном приподняв руки, ощупал шероховатую поверхность сиденья, приборную панель, прохладные изгибы курсовых манипуляторов… Да, он находился в кабине своего атмосферного катера. Слышалось равномерное гудение антигравитационных двигателей.

Рикард сделал осторожный глубокий вдох. Воздух был теплый и очень влажный – значит, системы жизнеобеспечения работают на пределе. Катер поврежден. И приборы не светятся. Нет напряжения на панели.

Так.

Мысли ворочались лениво, словно оглушенные рыбины. Любая попытка обратиться к памяти пресекалась тупой болью, которая стальным обручем сдавливала виски.

Пилот провел рукой по лицу, ощущая потную липкую кожу. Потом медленно стянул с головы шлемофон и зажмурился. Стало немного легче.

Раздался тихий треск, а потом, подмигнув желтым огоньком, ожила прямая связь:

– …Рик! Рик, ты меня слышишь?!

– Слышу, Стив. Не кричи так, голова раскалывается, – проговорил Кальвин, не открывая глаз. Можно ли быть уверенным, что все это не очередное видение, подкинутое планетой в несчастный человеческий мозг? Можно ли быть теперь хоть в чем-то уверенным?

– Рик, я отключился! Я видел… такое! У меня были галлюцинации, но потом в них появился смысл. Ты не поверишь… Зевс – это не просто газовый гигант!

– Успокойся, пилот. Доложи, что с катером.

Несколько секунд молчания. Идиот Стив даже и не подумал начать с общей проверки. Слышно было, как он щелкает тумблерами и пыхтит.

– Плохо дело, Рик. Видимо, нас накрыло молниями и сожгло электронику. У меня вышел из строя курсовой компьютер, система оптимизации нагрузки двигателя, сгорело реле усилителя орбитальной связи… хромограф и спектрограф обесточены, сетка координат не работает… и система кондиционирования не справляется…

– Что с двигателем?

– Я сейчас просто болтаюсь в пространстве в режиме гашения гравитации. Двигатель работает, но системы выравнивания хода и оптимизации не работают.

Кальвин медленно открыл глаза, запустил общую диагностику. Буквы и цифры на отчетном экране системы еле светились. Пилот пригляделся, сплюнул. Так и есть – повреждения те же, что и у Стива. Плюс – нет подсветки панели и перегорел обзорный монитор. Но движок работает, топливо пока есть, и это главное.

– Стив! У тебя открыт обзорный экран? Ты меня видишь? Можешь определить расстояние до меня?

– Зачем? Твой катер болтается в сотне метров прямо перед моим.

– Отлично. Значит, нас не раскидало. Это хорошо. Расчет буду делать сразу на двоих, без поправок.

– Рик! Ты тоже отключился, да? Ты что-то видел?

– Видел, видел, – буркнул Рикард, настраивая шлемофон в режим мягкого освещения.

Так. Есть. Что тут у нас? Вот это новости…

– И ты догадался? Он разговаривал с нами! Зевс! Он попытался объяснить, что действует и существует подобно мозгу человека. Только электрическая активность имеет более сложную природу, чем нейрональная. Иная биохимия. Ты понимаешь?!

– Стив, катись к черту! Заткнись и не мешай мне думать. Надо вытащить нас отсюда. Обоих и живыми. Мы до сих пор разговариваем только потому, что аварийная автоматика, до того как сдохнуть, успела запустить режим гашения гравитации и вырубила курсовые ускорители. Иначе мы давно бы сожгли все топливо. Знаешь, сколько времени мы пробыли без сознания?

– Нет. У меня слетели на ноль все таймеры.

– Восемь стандартных часов.

Стивен изумленно затих. Потом хрипло уточнил:

– Ты уверен?

– Да. У меня дублирующая механическая система. Восемь часов. А теперь заткнись. Мне надо рассчитать, сколько у нас осталось топлива и воздуха. Уверен, что мало. Но хочу знать наверняка.

Несколько минут они просидели в молчании. Кальвин, так и не сумев перезагрузить бортовой компьютер, начал корябать расчеты маркером прямо на стенке приборной панели, подсвечивая фонариком шлемофона. Дышать становилось все тяжелее – содержание кислорода в воздухе падало, температура и влажность – росли, это ощущалось и без приборов.

Вот и оправдали себя годы отличной учебы, невесело усмехнулся Рик, выводя одну за другой многоэтажные формулы. Итак, средний расход для гашения гравитации на высоте семьдесят километров… на восемь часов, с учетом инерции… только вот… как узнать – когда именно аварийная система вырубила форсаж и курсовые ускорители? Будем считать – в момент, когда мы потеряли сознание… так… а как отследить перемещение, если слетела сетка координат? Черт!

– Рик… – голос Стивена казался каким-то потусторонним в темной, наглухо задраенной кабине. – Ведь если Он разумный… Он же не бросит нас погибать? Он же должен был понять, что мы тоже разумные… раз Он показывал нам эти картинки… иначе зачем все это нам объяснять?

Кальвин промолчал, занятый расчетами. Сколько топлива надо на прыжок до тропопаузы? Возьмем за единицу сопротивление аммиачного льда – наверняка придется идти через его облака… Так. Но ведь двигатель не синхронизирован и работает без оптимизации. Это увеличит расход на…

– Мы не погибнем! Зевс нас вытащит. Зачем ему желать нам смерти? Нет, подумать только – разумная планета! Интересно, а старина Юп – тоже разумный? Ведь они близнецы просто…

– Стив. Заткнись и слушай. Новости плохие. У нас осталось не больше десяти килограммов спрессованной смеси.

– Этого хватит?

– Нет. В лучшем случае мы сможем подняться на пару десятков километров, но потом ускорение угаснет и гравитация утащит нас. Прямая связь со Стерхом возможна, только если выбраться за тропопаузу… Выводы?

– Это… конец?

– Именно, пилот. Мы, считай, уже погибли. – Кальвин даже удивился, как спокойно и обыденно звучали эти страшные слова. Бог и дьявол, высшее мышление и глубины подсознания… разумный газовый гигант… всеобщая любовь… да кому это, к черту, интересно, когда на кону – твоя жизнь?!

Не хочу умирать, признался себе Рикард, совсем не хочу. Хочу жить. Хочу дышать морозным воздухом, бегать по горячему песку, плавать в соленом прохладном море, смеяться с друзьями, наслаждаться красотой, любить женщин и быть любимым самому. И для этого вовсе не обязательно знать тайны Зевса.

Как обидно! Будь у них хотя бы пятнадцать-семнадцать килограммов топлива, появился бы шанс. Из поля тяготения гиганта, конечно, не вырваться, но подняться над облаками и попытаться наладить связь – это можно. Только вот нет этих пятнадцати килограммов.

Хотя отчего же нет? Они есть. Есть целых двадцать. Только достанутся они одному.

Кальвин почувствовал, как по спине сбегают струйки холодного пота.

Черт, а ведь решение есть.

Контактным тросом сблизить катера до десятка метров. Чтобы подключить топливный насос, придется вылезти из кабины в скафандре… Собственно говоря, жизнь одного из пилотов на этом и закончится – в разгерметизированную кабину можно не возвращаться. Системы жизнеобеспечения все равно уже не накачают достаточно кислорода. Все просто и печально: выбрался, подключил насос, проследил, что разведенная смесь перекачана в резервные отсеки второго катера… и все?

Как жаль, что в кабине хватит места только для одного пилота.

И что же теперь? Предложить Стивену тянуть жребий? Да ладно, какой тут жребий… и так все ясно. Меня там никто не ждет. Родители? Погибли во время второй колониальной эпидемии. Девушка? Которая? Курсанточка та? Так я и имени ее не помню. Аля? Чейз? Не смешно, ей-богу. Вот уж кому моя смерть – единственное спасение. Не будет меня – будет свадьба, будут дети, будет счастье. Я ведь им все испортил. А теперь как раз отличный шанс исправить свою ошибку. Поступить, наконец, благородно. Впервые, может быть, в жизни.

Вот и выходит, что это мне из кабины лезть в скафандре. А что? Достойно, красиво. Некоторые даже мечтают так погибнуть. И Аленка, может, поплачет обо мне. Отличная перспектива.

А с другой стороны – ведь это я лучший пилот, спортсмен, победитель эстафеты… а он – слабый, болезненный, нерешительный… сопляк, одним словом. Для флота моя жизнь, пожалуй, и дороже. А Аля? Что – Аля? Поплачет, конечно, по жениху, а потом… а потом она придет ко мне. Придет, потому что любит. Ко мне! Господи…

Алена – со мной! Да чего же еще можно желать?! Вот так подарок от Зевса. Царский подарок.

Но легко ли будет жить с таким грузом на совести? Что шкуру свою купил жизнью товарища?! Вот я, к примеру, смогу с этим жить?

Смогу.

Лишь бы жить.

Инстинкт самосохранения. Древний, темный, непобедимый.

Спросить Стива? Ха, этот точно предложит себя на роль жертвы. Психология у него такая. Да, если ему сказать, он слушать не станет – разгерметизирует кабину, вылезет наружу, и все – не остановишь. И придется принимать жертву. И жить. Жить вместо него.

Значит – молчать!

Через час и пятнадцать минут антигравитационные двигатели останутся без топлива, и катера рухнут вниз, и будут падать бесконечно долго, пока их не расплющит давлением. Погибнем с достоинством, как и положено офицерам Флота.

Молчать. Кальвин сжал зубы. Влажная темнота кабины, липкое кресло пилота, запах металла и пота, робкие огоньки издыхающих проборов. Тишина, разбавленная тяжелым дыханием и безразличным гудением антиграва.

Вот, оказывается, как это бывает!

Ожившая рация заставила Кальвина вздрогнуть:

– Рик! Я знаю, как нам спастись. Точнее – одному из нас. Если слить все горючее…

«Молчи, Стив! – до крови закусив губу, беззвучно закричал Рикард. – Замолчи! Не заставляй нас выбирать! Не надо! Ради всего святого, не надо…»

Этого ты хотел, громовержец Зевс?!

* * *

– Полковник, сэр. У нас есть сигнал о помощи по прямой связи.

– Код?

– Это один из катеров группы лейтенанта Кальвина в квадрате М-119.

– Только один?

– Да, сэр. Высылать звено?

– Конечно! И как можно скорее. Давайте красный код. Этого парня надо вытаскивать.

Эпилог

Привет.

Мне 33 года, я пилот Исследовательской Службы Флота в звании обер-капитана. Сейчас работаю в учебной группе на Юпитере. Обучаю зеленых новичков, чтобы те потом возили высоколобых на беседы к нашему новому приятелю – Зевсу. У меня два десятка правительственных и военных наград. Одна из них – за установление контакта с внеземной формой жизни. Самая почетная. Я даже знаменит благодаря ей.

У меня замечательная семья: красавица жена по имени Алена и дочка Кейт, ей скоро пять. Я очень счастливый человек. Мне в жизни всегда очень везло.

Хотя кому я рассказываю?

Ты ведь все это знаешь, друг.

Ты – тот, кто доказал иному разуму, что мы не просто животные.

Ты – тот, кто мог бы иметь все то же самое, что имею я.

Ты – тот, кто погиб, чтобы я жил.

Теперь я понимаю: не было никакой разницы между нами. Останься ты в живых – был бы на моем месте. В том же звании, с теми же наградами… и с той же женщиной.

Зачем же ты отказался от этого? Зачем подарил мне?

Ты сказал тогда, что не сможешь жить с таким грузом на совести. Что лучше умереть героем, чем всю жизнь ненавидеть себя. Что быть человеком в лучшем смысле этого слова – это всегда правильно. И за это не бывает стыдно ни тебе, ни другим.

Ты стал героем. Я стал живым. Могло быть наоборот. Могло, но не стало.

Знаешь, друг, ты был прав. Очень тяжело жить с таким грузом. Иногда – просто невыносимо. Ты был прав – лучше бы нам обоим было остаться там, в темных облаках Зевса… Ты во всем был прав.

Иногда мне хочется покончить с собой, но это, наверное, будет нечестно. Я должен идти дальше. За себя и за тебя.

Прощай. Это письмо я распечатаю на настоящей бумаге и сожгу. Как и предыдущие. Зачем? Не знаю. Так надо.

Алена Дашук

Дежурные по планете

Матрёшу разбудил надрывный плач. Плакала женщина. С трудом разлепив тяжёлые веки, Матрёша тревожно глянула в сторону соседки. Генна Ольга лежала, откинувшись на белоснежные подушки, – во взгляде презрение, тонкие губы растянуты в недоброй усмешке.

– А я говорила этой курице, бросит он её! – мстительно прошипела она. – Смолоду такой был. За каждой юбкой…

Старуха закашлялась. Узловатые пальцы скомкали на груди лёгкую ткань покрывала. Матрёша потрясла головой. Прозрачные тени сна растаяли окончательно, уступив место бескомпромиссной реальности. В углу, над транслирующей панелью, проживали свою переполненную страстями историю мужчина – надменный, сухопарый – и женщина – чуть полноватая, со смешными кудряшками над заплаканным лицом. Очередная «мыльная опера» о житье-бытье обитателей выдуманного кем-то «райка».

Снова «райка». Матрёша уныло потёрла кончик носа. Кино – и литпродукция, музыка, игры-симуляшки и прочая проникающая в эту дремотную обитель дребедень были исключительно «райскими», из жизни «тех, кому за…». Бравурно, ярко, местами душещипательно. Только очень уж не похоже на жизнь подлинных «райков» – закрытых пансионатов, куда попадал всякий достигший возраста, оговорённого Международным Правом. Любые упоминания о мире за пределами последнего пристанища, живом и суетном, были здесь под запретом. Зачем тревожить стариков, напоминая им о том, к чему возврата нет? Двери «райков» открывались перед входящими в него лишь однажды. Дальше – неусыпная забота персонала и… Словом, вечный покой начинался ещё при жизни.

На мгновение Матрёше стало досадно. Уж лучше бы это рыдала генна Ольга! У неё хоть можно выспросить причину слёз, утешить или присоединиться, уловив в чужих жалобах мимолётные призвуки собственных печалей. Хоть что-то можно предпринять. А что сделаешь со слезами сериальной героини? Скучно…

Немного поразмыслив, Матрёша попыталась вызвать соседку на разговор.

– А вы, генна, и с генном Хемфри знакомы были? – невинно поинтересовалась она, усаживаясь в постели и кивая на двигающиеся над панелью фигурки.

Соседка фыркнула, словно нюхнула кусок тухлятины.

– Мне ль его не знать! И ко мне клинья подбивал. Мне лет девяносто было, девчонка совсем. Как раз на роль Матильды де Ла-Моль утвердили. Ох и красавица я была – стать, профиль… Профиль мой на камеях… лучшие мастера… Один, помню… – Старуха невидящим взором уставилась в окно. Выбеленные временем глаза потеплели.

– Ну, а он-то что? – спустя некоторое время осторожно напомнила Матрёша. Она давно привыкла к несвязным монологам товарки.

– Кто?

– Генн Хемфри. – Матрёша снова указала на благовидного старца над трансляшкой. – Вы говорили, что были знакомы.

Генна Ольга приподняла выцветшие бровки:

– Да? Не помню… Хотя… Это не он ли обманул бедняжку Китти? Этакий негодяй, знаешь ли.

– Ясно. – Матрёша вздохнула.

Если верить генне Ольге, все сериальные персонажи были её давними знакомцами. Может, сталкивалась старая актриса с кем-то из играющих незамысловатые роли коллег, а может, и нет. Не отличить теперь зыбкие воспоминания от иллюзии. Не размотать запутанную нить стариковского сознания. А жаль… Послушать о похождениях юного генна Хемфри было бы любопытно.

Стоп!

Матрёша поёжилась. Генна Хемфри или артиста, игравшего роль? Не хватало и ей погрязнуть в болотистой топи полуяви-полусна, как случилось с большинством жителей «райка».

Усилием воли Матрёша заставила себя отвернуться от притягивающего взор транслятора и принялась перебирать в памяти стёршиеся лица – не такие яркие, как в трансляшке, зато настоящие, будящие в груди сладковатую, острую тоску.

Последние лет восемьдесят она работала у молодой супружеской пары. Про себя Матрёша называла их «мои инженеры». Вечно в разъездах, вечно спешащие. Оба погружены в работу с головой. Дома бывали набегами. К модной, приготовленной руками настоящего человека, еде даже не притрагивались. Сославшись на нехватку времени, глотали высокоэнергетические гели и снова бежали на свой несносный объект. Матрёша ковыряла вилкой любовно приготовленные ею кушанья, потом, повздыхав, активировала притаившегося в хозяйственной ячейке уборщика. Мгновение – и от лакомого блюда не оставалось ни крошки. Обидно!

Матрёша смахнула с припухшего века выступившую влагу, прислушалась. В груди ныло не больно, а мягко, точно кто пушистый и ласковый о сердце тёрся. «Своих инженеров» Матрёша любила – как беспокойных детей.

Почти как Лику.

Будто вчера держала на руках тепло сопящий свёрток. Держала и удивлялась – это её дочь. Дочь. Надо же! Больше такого всепоглощающего, головокружительного чувства ей испытать не придётся. Земля перенаселена. Разрешение на рождение единственного ребёнка ждать приходится десятки лет. Им с мужем повезло: каких-то тридцать лет – и заветная подпись получена. Несказанное счастье! Джек-пот. Бонус.

Муж… Его Матрёша пыталась забыть, но не получалось. Ей было всего восемьдесят шесть, когда он не вернулся из рейса. Нет, это была не авария. Все остались живы и здоровы. Просто на строящейся планете-спутнике он встретил другую. Вот так всё банально – встретил и остался с ней.

А скоро Лика прошла профтестирование – первое в жизни. Заключение – выдающиеся способности. Как объяснила дочь, дано ей было понимать минералы. Особенно… подвергшиеся влиянию стресса, так, кажется. Опасная штука! Камни – это же не только безобидная галька. Это и горы, и плиты какие-то (на них целые города стоять могут), и даже планеты – Лика рассказывала. Интересно рассказывала, взахлёб. И глазёнки у неё горели… Они и потом горели – когда учиться уезжала, когда на каникулах появлялась, когда улетала в первую свою экспедицию.

А домой всё реже наведывалась. Замуж вышла. Матрёша зятя так ни разу и не видела. Обещали приехать, да закрутились. Сама думала поехать, но выяснилось, что планетка, где обустроилась дочь, закрыта для посещений. Неспокойно там – вулканы, гейзеры, разломы какие-то подвижные… От одних мыслей с ума сойдёшь. Как там она? Хоть и умеет камни утешать, да всякое ведь случиться может. Поди, разбери, что в голове у минералов этих. Дурные и среди них небось попадаются.

Отвлечься бы чем… Талантов особых у Матрёны никогда не было, направления на образование потому никто не дал. Всего и умения – дом вести да сердцем прикипать. Так к инженерам и попала. Верой и правдой служила. Хорошо, видно, служила. На прощание обед в её честь закатили. Большой, со сменой блюд, Матрёшиными руками состряпанных. Красота!

Матрёша счастливо прикрыла глаза, улыбнулась.

А Лика так и не приехала… Сменила позывной и потерялась. Не голографировала даже. Спохватившись, Матрёша принялась оправдывать дочь – бывает, потеряла позывной, перепутала даты. Мало ли что. Детки, может, у неё. Несколько! На каменной планете ведь перенаселения нет небось.

Следующие часа полтора Матрёша представляла себе своих розовощёких внуков, правнуков, праправнуков… На прапраправнуках она сбилась и незаметно для себя задремала.

– Матрёша! Матрён!!

Звали настойчиво, с подвыванием. Матрёша села, протёрла осоловелые глаза.

– А?

– Болит, говорю! – Генна Ольга со страдальческим видом тёрла костлявую грудь.

– Где? Где болит?! – всполошилась Матрёша.

– Везде! – Генна Ольга замотала головой. – Все косточки ломит!

– Сейчас смотрящую позову, лекарствичко даст, и не будет болеть. Чего ж сама-то не вызвала, на руке браслет-то!

– Звала – не идут! – захныкала генна Ольга.

Матрёша глянула на сделанные «под старину» настенные ходики. Половина десятого. Давно минул срок утреннего обхода. Такого в «райке» просто не могло быть! За тем, чтобы постояльцы не испытывали физических страданий, тут следили ревностно. Первопричину, конечно, не лечили – в «райках» лечить запрещено – всяк должен уйти от собственной болячки, освобождая место следующим поколениям, но испытывать боль… Что за первобытные пережитки! Болезни делали своё дело тихо, практически незаметно. Естественно и безболезненно – таков был девиз «райков». Это называлось гуманное умирание. Малейшие отступления строго карались.

А тут…

Не принесли им и завтрак.

Матрёша недоумённо воззрилась на мечущуюся по подушке голову соседки.

– Да неужто не приходил никто? Генна Ольга, путаете вы что-то…

– М-м-м… О-о!

Где-то тоненько скулил сигнал тревоги, пищал прерывисто и жалобно. Скоро к его заунывному плачу добавился второй. Третий. Постояльцы звали нерадивых смотрящих.

– Ма-атрёша! – Стон генны Ольги заставил Матрёну содрогнуться. – Матрё-о-он!!

Как была, в ночной шёлковой рубахе и шлёпанцах на босу ногу, Матрёна вылетела за дверь. Шаркая и задыхаясь, преодолела бесконечно длинный коридор – дорожка-эскалатор двигалась слишком медленно, пользоваться ею сейчас не время.

Дежурной смотрящей на посту не было. Проковыляв на ватных ногах ещё несколько метров, Матрёша ввалилась в дежурное – как ни странно, оно было не заперто. Уж здесь непременно кто-то должен быть. Так велит Устав любого «райка». Иначе просто быть не может! Подсудное дело!

Залитое утренним солнцем помещение было пусто.

Матрёша тяжело опустилась на стоящий у стены пуфик и заплакала. Где все, чьим заботам они доверены?! Что происходит?! Уж не кошмар ли ей снится?!! Только в горячечном бреду может такое привидеться.

Дверь с грохотом отворилась. Матрёша вздрогнула, резко обернулась. Сердце зашлось, но, несмотря на это, забилось часто и радостно – они. Однако никто из персонала не появился. На пороге стоял, сердито тараща глаза, генн Алексей из двести четырнадцатого.

– У моего соседа почечная колика! – прорычал он, делая шаг вперёд. – Он на стену лезет от боли!

Матрёша втянула голову в плечи, развела руками:

– У генны Ольги тоже… не знаю что, но ей больно.

– Лежачая с ревматоидным артритом? – Уголки губ старика дёрнулись. – Ещё бы не больно! Сколько лет она без пролонгации?

– Шесть. – Матрёша смиренно поджала губы. – С тех пор, как здесь.

Генн Алексей нервно хмыкнул. Матрёна смутилась. Всем известно, что процедуру полного обновления организма – пролонгацию – регулярно проходят только те, чей возраст не достиг часа Х, то есть трёхсот полных лет. Обитатели «райков» этой возможности лишаются – их время молодости и абсолютного здоровья закончено, пора уступать место. Тут-то и начинаются стремительные превращения. За какой-нибудь месяц природа навёрстывает упущенное. Кожа обвисает, желтеет, покрывается морщинами и пигментными пятнами. Спина сгибается, суставы опухают, наливаются тугой тяжестью, каменеют. Не знавшие усталости мышцы дрябнут. Звуки становятся глуше, очертания предметов размываются… Наступает старость. Нахрапом, не дав времени опомниться и приспособиться к новой своей форме. Многие ломаются.

Таковы реалии настоящих «райков». Но в увлекательных сериалах «для старшей возрастной категории» об этом ни гугу.

Тех, кто умел принять себя и таким, ждали несколько лет усыпляющей полуяви, слепленной из придуманных кем-то утешительных мифов. Именно так тянулись шесть бесконечных лет генны Ольги. Естественное и гуманное умирание – постепенное и безболезненное растворение в небытие.

Матрёша подняла на генна Алексея глаза. В них мелькнуло отчаяние.

– Что же нам делать?

– Все наши болячки они обрабатывают универсальным анестезирующим аэрозолем. – Генн Алексей прошёл к шкафу. – Я, как бывший медик, проявлял интерес. По привычке. Так что вопрос у меня один – как нам добраться до сокровищ. Насколько я знаю, шкафы с препаратом зак… – Он потянул за ручку. Прозрачная панель бесшумно отъехала в сторону. – На этот раз открыты. – Генн Алексей достал из шкафа один из множества одинаковых, как дождевые капли, баллончиков, потряс перед носом Матрёны. – Цитопластазин, нанопроникновение, действие мгновенное. – Направив его себе в левый висок, нажал на основание. Послышался мелодичный сигнал, баллончик засветился мягким зеленоватым светом. Прищёлкнув языком, генн Алексей облегчённо выдохнул. – Говорю же, действие мгновенное. – Пояснил: – Дозировку определяют встроенные в оболочку датчики, так что не ошибётесь. Кладёте палец на термосканирующий клапан и направляете на больного. Анализаторы сами разберутся, как распределить поток частиц. Всё поняли?

Матрёша утвердительно покачала головой. Чуть помявшись, спросила:

– Но куда делись смотрящие?

Вопрос явно застал генна Алексея врасплох. Он нахмурился:

– Выяснять подробности будем после. Слышите? – Старик поднял вверх указательный палец, прислушался. – Вызов из двести семнадцатого. Пробегусь по экстренным.

Под призывный писк тревожных сигналов оба вышли из сестринской. Облачённых в летящие туники смотрящих в коридоре по-прежнему видно не было.

Генна Ольга в изнеможении прикрыла глаза. Искажённое секунду назад лицо разгладилось.

– Спасибо, Матрёша. – Помолчав, добавила едва слышно: – Это было так… странно. Я совсем забыла, что такое боль. Когда-то в юности я ломала ногу, но тогда мне срочно провели пролонгацию, я всё забыла. Теперь вспомнила… Правда, удивительно? Молодая была, не помнила, а сейчас… Ты прости меня, я просто испугалась.

Матрёна присела на край кровати соседки, повертела в руках баллончик с чудодейственным аэрозолем. Глянула на него с уважением.

– Я бы тоже испугалась, – призналась Матрёша, невольно отмечая внезапно вернувшуюся связность речи своей соседки. Протянула ей баллончик с цитопластазином: – Бери, ты можешь позаботиться о себе сама, если боль будет возвращаться. Я должна идти.

– Куда?

– Завтрак так и не принесли. Пойду в пищеблок.

Генна Ольга открыла глаза.

– Я хочу есть. А где смотрящие?

Матрёна пожала плечами. Ей снова стало страшно. В «райке» происходило что-то… что-то… Да, именно странное. Соседка права, это было хорошее слово – верное. Внезапно захотелось выплеснуть сжимавшие горло растерянность и тревогу, пожаловаться на дурное предчувствие. Чем могла помочь беспомощная генна Ольга, Матрёна не знала, но желание говорить было сильнее доводов разума. Она уже открыла рот, готовясь излить на соседку поток самых нелепых своих подозрений, но генна Ольга её опередила. Умильно склонив голову, шепнула:

– Как думаешь, раз нет смотрящих, Стас сможет мне голографировать? Кто ему теперь запретит?

Матрёша нахохлилась. Желание делиться с подругой своими страхами исчезло.

– У тебя нет голографона, – напомнила она. – Ни у кого здесь нет, ты же знаешь…

– Знаю, не глупей тебя! – Генна Ольга обиженно надула губы. – Но у Стасика он ведь есть! Он такой умница, так меня любит. Он сделал мне предложение, когда до моего ухода в «раёк» оставался всего год! Ах, какая у нас была свадьба… – Старая актриса засмеялась низким грудным смехом, поперхнулась, откинувшись на подушку, зажмурилась. На бесцветных губах блуждала улыбка. – А ведь он моложе меня на семьдесят два года! Ах, Матрёшка, какой гобелен он подарил мне в день нашей помолвки! Мой портрет в полный рост… и озеро… озеро на рассвете…

Матрёша покачала головой. О молодом супруге знаменитой актрисы она была наслышана. Девятом, кажется. Или одиннадцатом… Запамятовала. Точно помнила, что не десятом. Что-то около того. А гобелен с портретом на фоне восходящего солнца дарил своей молодящейся пассии незабвенный генн Хемфри из любимого генной Ольгой сериала.

Матрёша поднялась. Чтобы отвлечься, ей хотелось чем-то себя занять.

– Ну, раз такое дело, конечно, голографирует, – примирительно сказала она. – А я пойду, подсуечусь с завтраком. Может, даже сама приготовлю, надоели эти штампованные котлетки из комбайна.

Матрёна полюбовалась делом рук своих. Каша ручной работы была пышная, белая, с золотистыми потёками растаявшего масла. Не то что сваренная бездушными машинами, которые и вкуса-то настоящего не знают – одна энергетическая ценность у них на уме. Столовой в «райке» не было. Обычно порции в номера доставляли шустрые киберразносчики, но из-за всех этих передряг она забыла код общей активации. Матрёша устало опустилась на стул. Ноги гудели. Не самой же бегать.

Переведя дух, Матрёша засеменила в парадную залу. Там шло общее собрание. Глядишь, вместе что-нибудь и придумают.

На высокой, богато убранной неувядающими цветами и лентами сцене царил генн Алексей. Он с важным видом демонстрировал собравшимся баллончик с цитопластазином, обучал пользоваться им, разъяснял тонкости.

– И, надеюсь, вы не забудете о тех, кто по разного рода причинам не может воспользоваться препаратом самостоятельно! – гремел он, хмуря кустистые брови.

Слушатели внимали ему с покорностью послушных детей. Под сводами залы висела густая и жирная, как Матрёшина каша, тишина. На цыпочках Матрёна пробралась ближе к сцене, присела на краешек свободного кресла.

– Вопросы есть? – Генн Алексей обвёл ряды слушателей строгим взглядом. Над головами поднялась худенькая ручка.

– Скажите, а как же мой бал? – Крошечная старушонка в ярко-фиолетовом паричке горько кривила напомаженные губы. – Столько готовились. Мне платье заказали, точь-в-точь как у генны Китти! Помните, такое лиловое, со шлейфом?

Собрание оживилось.

– А чего нам смотрящие?! Сами справимся, без надсмотрщиков! – выкрикнул кто-то надтреснутым фальцетом. – Пять лет в «райке», это вам не как-нибудь! Юбилей!

– Э-э… – Генн Алексей почесал покрасневшее ухо. – По организации мероприятий медицинского характера вопросы есть?

– Бал! Ночной бал! – Юбилярша захлопала в ладоши. – И никаких отбоев!

Крякнув, генн Алексей принялся спускаться со сцены. Матрёша засуетилась, завертела головой, крикнула, стараясь превозмочь поднявшийся в зале гомон:

– А вот с кашей, значит, делать-то что?! Готова ведь! Горяченькая!

Несмотря на неуклюже изложенный вопрос, Матрёшу поняли. Оживление переросло в бурю – на часах время обеда, а у обитателей «райка» со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Вопрос решили незамедлительно – лежачим разнести, остальное – в залу. Генеральная репетиция пира!

В какой-то миг всеобщее радостное возбуждение передалось и Матрёше. Вдруг из бесконечно далёких глубин памяти всплыло шаловливое видение – маленькая девочка с тоненькими косичками. Родители впервые оставили её дома одну. Какое это было ликование! Почти непереносимое счастье! Невообразимая лёгкость бытия! Весь мир принадлежал тогда ей. Можно было прыгать по кроватям, кувыркаться через голову, петь во весь голос и погружать руки в невесомо-мягкую муку. Да, у них была настоящая мука! Это ведь мама приучила её к мысли, что рукотворная еда совсем не похожа на обычную – имеет неуловимые оттенки, её вкус целиком зависит от полёта твоей фантазии.

Мама… Матрёша застыла. Сколько лет прошло! Она встретила Андрея и уехала с ним далеко-далеко из крошечного приморского городка. И больше никогда не видела маму. Почему? Почему она не поехала к ней, когда осталась одна? Слишком многое минуло и забылось. Время разорвало какие-то связи. Или… Матрёша похолодела. Или мама уже была в «райке»? А она даже не знала, в каком. Закрутилась? Да. Ей тогда так казалось.

Матрёша оглянулась, точно кто-то мог подслушать её мысли – стыдные, мучительные, – и тут же натолкнулась взглядом на генна Алексея. Он стоял у неё за спиной, смотрел угрюмо и, ей показалось, осуждающе.

– Я… это… – Матрёна так сконфузилась, что сердце холодным комочком забилось в горле.

– Нам нужна ваша помощь, – не замечая её смущения, сказал генн Алексей.

– Моя?! Но чем я могу?.. – Чуть помедлив, закончила: – И кому это вам?

– Мне и Николаю Андреевичу. А там, как знать, возможно, и всем нам. – Генн Алексей огляделся.

На них никто не обращал внимания. Захваченная идеей праздника толпа радостно гудела, двигалась, билась на группки и снова сливалась в общую массу.

– Генну Николаю?! Но кашу лежачим вроде разносят. Цитопластазин вы уже…

– Нет-нет, помощь нам нужна другого рода. – Генн Алексей потряс головой. – Если честно, ничего конкретно я вам сказать не могу. Нам просто нужны здравомыслящие люди.

– Здравомыслящие… – эхом повторила Матрёша. Задумалась. Зардевшись, забубнила: – Но… вы с генном Николаем, конечно… образованные, а я… не умею ничего. Всю жизнь на домашнем хозяйстве.

– Вы реально смотрите на вещи, – прервал её генн Алексей. – В исчезновении персонала вы видите проблему. Это объективный взгляд, это разумно. Другие же событие рассматривают иначе – сейчас для них это просто счастливая возможность нарушить режим.

– Их можно понять, – вступилась Матрёша. – Торжественный вечер в честь пятилетия пребывания в «райке» генны Альбины готовили два месяца.

– Вы не смешиваете собственную жизнь с жизнью генны Кэтти-Бэтти-Пэтти или как там их… Ваш мир настоящий, – гнул своё доктор. – Чтобы в этом мире что-то понять, решить, исправить, подброшенные им задачи надо трезво оценивать. В конце концов, вы приготовили завтрак, а не ждали, что прикатит супермен весь в белом и вас накормит.

– Я поняла. Не знаю, смогу ли быть вам полезна, но я попробую.

Они стали протискиваться к выходу. У самых дверей генн Алексей обернулся:

– Да, и не называйте его генном. Николай Андреевич этого не терпит. Обращайтесь к нему по имени-отчеству.

– Почему? – удивилась Матрёша. – «Генн», «генна» – хорошее слово, что-то вроде «уважаемый». Так ведь всех называют, кто дожил до часа Х.

Генн Алексей многозначительно глянул на Матрёшу:

– Тот, кто ввёл подобное обращение к жителям «райков», обладал своеобразным чувством юмора. Слово «генн» взято из какого-то мёртвого языка. Или инопланетного, не помню. Означает «сброшенная кожа», как у змей, слышали? Так-то вот. Николай Андреевич рассказывал. Вы же знаете, он полиглот, каких мало.

– Знаю. Мне говорили, языки он стал учить, как только попал в «раёк», – ввернула Матрёша. – Чудак такой! И зачем ему это здесь?

– Это отдельный разговор.

Матрёша молча семенила за доктором, обдумывая сказанное. Потом робко заметила:

– Зато не забудешь. Память-то у нас уже… того. Имена, и те порой забываешь. А тут легко: генн, генна – и всё.

Генн Алексей остановился, чтобы перевести дух. Его мучила одышка, но бегущей дорожкой пользоваться он почему-то не спешил.

– А известно ли вам, дорогая Матрёна Семёновна, что человеческий мозг требует постоянной настройки и тренировки? Для полноценной его деятельности необходимы разумные нагрузки. Новая информация и работа над ней. Как правило, ухудшение памяти связано с уменьшением интеллектуальной деятельности. Аналитические способности снижаются, если в топку разума не подбрасывать дровишки познания. Говорю вам как врач: отсрочить возрастные и патологические изменения возможно! Скажу более – можно даже отсрочить, а то и вовсе избежать старческой деменции!

– Чего?

– Слабоумия. Но надо работать! Познавать мир, пытаться понять его. В конце концов, многие и многие открытия далёкого прошлого были сделаны людьми весьма преклонных лет. Учёные, колоссы искусства трудились до глубокой старости! Им был интересен этот мир до самого последнего вздоха. Об этом говорит история. Это, кстати, ответ на ваш вопрос, зачем нашему Николаю Андреевичу Скрыбину нужны здесь языки, пособия по физике, химии, искусствоведению, биологии и сонму прочих наук. Чтобы жить, дорогая Матрёна Семёновна. Таков он, старейший житель планеты Земля! – Генн Алексей расплылся в улыбке, но тут же снова стал серьёзным: – Неустанное познание окружающего мира – вот что позволяет этому великому старику сохранять интеллект и психическое здоровье. Не растворяться в заботливо приготовленных нам фата-морганах.

– Хм… – Пламенная речь доктора Матрёшу чуть-чуть напугала. Она не привыкла к такому обилию грохочущих слов. – А как же я? Вы же говорите, что я тоже без этих вот… морганов… А я здесь уже четвёртый годок.

Генн Алексей поднял глаза к витающим под потолком пухлощёким ангелочкам. Поразмыслив с минуту, ответил:

– Включённость в реальную жизнь. Вы сохраняете объективный взгляд на происходящее, не пытаясь подменить не всегда лучезарную действительность подделками. Потому в исчезновении персонала чувствуете некую нетипичность ситуации, возможно угрозу.

Слушая доктора, Матрёна всё сильнее вжимала голову в плечи. Ей казалось, он говорит не о ней. Было приятно и немножечко стыдно, точно обманула хорошего человека. Когда её спутник закончил, Матрёша долго мялась, потом вдруг жалобно всхлипнула:

– Мне очень страшно, генн Алексей. Очень-очень…

Они подошли к двести двадцатому номеру, где жил Николай Андреевич Скрыбин. Слухи о нём в «райке» ходили самые разные. Злые языки поговаривали, что, стремясь сохранить статус заведения, где проживает старейший гражданин планеты, местная администрация тайно, в обход законов, нет-нет да проводила старику процедуру пролонгации. Матрёша в это не верила. После пролонгации все морщинки разглаживаются, все суставчики как новенькие. Ей ли не помнить. Генн Николай на юношу похож не был – с желтовато-серой всклокоченной бородой, высохший, точно сухофрукт. Да и вставать без самодвижущегося костюма давным-давно не мог. Он вечно полулежал в одной и той же позе, опершись спиной о подушки, и что-то быстро-быстро надиктовывал на архиватор. По лежащему на тощих коленях планшету бежали какие-то символы, буквы, формулы. И ни словечка не понять. На притулившийся у кровати столик грудой были навалены многочисленные носители информации. Дежурная Матрёша быстренько справлялась с порученными ей делами и уходила, стараясь не вступать со стариком ни в какие беседы. Куда ей!

Часто в номере генна Николая заставала она и доктора. Иногда между мужчинами располагалась старинная, выцветшая до белёсых пятен доска в клеточку. Они смотрели на стоящие на ней фигурки, чёрные и белые, и, судя по всему, были очень тем увлечены. Стариковские чудачества! У кого их здесь нет. Иногда приятели просто о чём-то разговаривали. В глубине души Матрёша им немного завидовала. С генной Ольгой беседовать становилось с каждым днём всё труднее.

– Это всё, – без всяких вступлений сообщил генн Алексей, пропуская Матрёну в полумрак комнатушки. – Все, на кого я возлагал надежды, считают, что время терпит до завтра. У них бал-с!

Сделав комичный жест, доктор застыл с разведёнными в стороны руками.

– Торжество в честь юбилея Альбины Григорьевны? – ничего не уточняя, спросил лежащий на кровати старик.

Лицо с впалыми щеками словно плавало в круглой лужице направленного на него света. Скрыбин недолюбливал яркое освещение. Как обычно, на коленях у него покоился планшет с записями.

– Откуда вы знаете? – Генн Алексей вяло улыбнулся.

– Слишком много шума было в последние дни с подготовкой. Не отказываться же. Для большинства живых существ выбор очевиден: сначала я схвачу лежащее перед носом лакомство, потом разберусь с подозрительным шорохом за спиной.

– А вы циник! – Доктор рассмеялся.

– Нет, я прагматик. Тем приятнее столкнуться с исключением. Добро пожаловать на огонёк, милая Матрёна Семёновна.

Матрёша бочком подобралась к стоящему у столика креслу. Села, как привыкла, на самый краешек, тщательно расправила на коленях подол.

– Здравствуйте, ге… – Тут же вспомнила о предупреждении доктора, зарделась. Отчества старейшего жителя планеты она не помнила.

Старик цепко глянул на неё:

– Можете называть меня просто Николай.

Покраснев ещё сильнее, Матрёна кивнула.

– Итак? – Доктор вопросительно уставился на Скрыбина.

– Что вы хотите от меня услышать? – огрызнулся тот желчно. – Готовый рецепт? Я не волшебник, Алексей Дмитриевич. Мне необходимы хоть какие-нибудь факты. В этом я полностью полагаюсь на вас и на нашу добрую Матрёну Семёновну. Более того, мне хотелось бы выслушать ваши версии. Какие имеются предположения?

В комнате повисла напряжённая тишина.

– Война? – спустя какое-то время выдал доктор. Извиняющиеся нотки в его голосе не оставляли сомнения – в свою гипотезу он и сам не очень-то верил.

– По-вашему, за пределами «райка» все умерли? – Скрыбин иронично наморщил нос. – Не забывайте, доктор, «раёк» не витает в эфире, это часть земного мира. Он лишь заключён в пространственную капсулу. Парк, окружающий наш чудесный пансионат, метров десять, не больше, остальное – уходящий в многомерную бесконечность лес. Фикция!

– Хороша фикция, – пробурчал генн Алексей, – попади в эту фикцию, и будешь блуждать там до скончания дней.

– Или до тех пор, пока кто-то в техническом центре не отключит капсулу. Но я не о том. Я лишь говорю, что мы отделены от внешнего мира каким-то десятком метров. Любое оружие, применённое за периметром, прикончило бы и нас. Я имею в виду оружие массового уничтожения, но не из пистолета же там всех перестреляли!

– Резонно.

– Скажу ещё. Имеются факты, которые как-то ложатся в общую картину. Первое: поэтапное сокращение числа смотрящих в последние годы. Недаром были введены дежурства «райковцев», жаль, кроме Матрёны Семёновны, да ещё двоих-троих человек, надолго их не хватило. Следовательно, опасность надвигалась постепенно. Одни уходили от неё раньше, другие ждали своей очереди. Факт второй – новенькие.

Генн Алексей пожевал пересохшие губы.

– Позвольте, какие новенькие? Уже несколько лет…

– То-то и оно! – Николай Андреевич торжествующе глянул на слушателей. – Уже несколько лет мы не получаем даже отрывочных сведений извне. Раньше, помню, когда в «райке» появлялись новые постояльцы, мы, как коршуны, накидывались на них, чтобы узнать хоть какие-то новости. Новеньких не стало – мы лишились этой возможности. Вывод: что-то от нас скрывали намеренно. Вероятно, боялись паники. Загнанная в угол мышь может оказаться опаснее льва. Там, за периметром, вообще многого боятся. Вида старости и неизбежности смерти, например. В противном случае мы с вами не оказались бы здесь.

В голосе Николая Андреевича Матрёша уловила горечь, но причины её не поняла.

– Так напугались нас, что разбежались, кто куда?! Скажете тоже! – Доктор принялся хохотать. Смех его был злой и неискренний.

Николай Андреевич сделал вид, что не заметил докторского взрыва.

– Они опасались паники, потому держали нас в счастливом неведении. Остаётся лишь предполагать, что за беда свалилась на их… на наш мир.

– Но куда тогда селят новеньких? – вмешалась Матрёша.

– Возможно, для них создаются отдельные «райки», – после короткой паузы ответил Скрыбин. – С какой-нибудь более мощной программой воздействия. – Он помрачнел. Казалось, он силился отогнать какую-то мучившую его мысль. – Итак, подведём итоги. На протяжении нескольких лет нас лишают информации извне; число персонала сокращается. В один прекрасный момент исчезают все, оставив беспомощных стариков в замкнутом пространстве, без средств связи с внешним миром и возможности выбраться. Пометка – запасы еды и жизненно важного препарата цитопластазина ничтожны, я правильно понял вас, Алексей Дмитриевич?

– Абсолютно верно, – отозвался доктор. – По вашей просьбе я уже провёл ревизию. Пищевых запасов нам хватило бы на неделю, если бы не сегодняшняя пирушка. С препаратом чуть лучше, дней десять продержимся.

– Или они знали, что у нас этих десяти дней не будет… И заметьте, – Скрыбин ехидно прищурился, – смерть наша будет вполне естественной – непредвиденный катаклизм, форс-мажор. Всё по уставу.

Доктор судорожно сглотнул:

– Вы считаете…

– Я физик, всю жизнь считаю, – невесело пошутил Николай Андреевич.

Неожиданно Матрёша вскочила и, беспорядочно взмахивая руками, затараторила:

– Неправда! Они не могли так с нами! Надо что-то делать! Звать на помощь! Они просто не знают! Они придут! Ну, сами подумайте, всё всегда было заперто, а тут… Всё открыто! И кухонный блок, и медицинские комнаты! Они хотят, чтобы мы выжили!

Скрыбин с доктором переглянулись.

– В её словах есть рациональное зерно. Служебные помещения открыты… Хм… – Скрыбин глянул в окно. В сгущающихся сумерках беспечно покачивали верхушками стройные липы – до самого горизонта, до нежно-алых росчерков на бесконечном небосводе. – Но пространственная капсула не снята. Может быть, они действительно заботились о нашем покое? – Голос Скрыбина сел. Взяв себя в руки, он встряхнулся. – И всё же я хочу понять, что там творится. Я не ребёнок, чтобы утешать меня розовыми леденцами, когда корабль идёт ко дну! Я хочу действовать! Я хочу быть равным среди равных… хоть я и здесь… Кровь из носа, мы должны связаться с внешним миром. Не верю, что где-нибудь в этом сонном царстве не отыщется стационарное средство связи! Хоть какое-нибудь! Эх, где мои сто лет! Ноги, ноги…

Доктор поднялся.

– Разве не для этого был создан наш миниатюрный штаб? Можете на нас положиться. Считайте дежурными, если угодно.

Едва поспевая за доктором, Матрёша озиралась по сторонам: двери жилых номеров, комнаты досуга, гостеприимно распахнутые створки симуляторов, войдя в которые можно целиком окунуться в совершенные, кем-то сконструированные мирки… Всюду цвели гипоаллергенные растения, журчали вычурные фонтанчики, порхали бесплотные и безмолвные птицы (чудо реалити-графики). Вот только во всех этих доступных обитателям «райка» помещениях ни одного устройства, способного обеспечить связь с миром молодых, не было. Не было и быть не могло. Так велел Закон, заботившийся о полном и беспрекословном покое заслуживших свой отдых граждан.

Или защищавший внешний мир от чего-то?

Почему все административные строения вынесены за длящийся бесконечность лес? Словно спрятались. Отгородились. Конференц-зал для сотрудников, кабинеты руководства, бухгалтерия – всё за непреодолимой стеной. А ведь наверняка оттуда можно было бы связаться с городом и позвать на помощь.

Или хотя бы спросить: за что?

Матрёша отогнала липкий вопрос. Ох уж этот Скрыбин со своим желанием докопаться до самого истока! До его туманных рассуждений о страхе «райки» не вызывали у Матрёши никакого протеста. Она просто не думала об этом – есть и есть, так уж заведено, так положено.

Они вошли в небольшую прозрачную кабину. Обычно в таких сидели смотрящие на случай, если кому-то из постояльцев срочно что-то понадобится.

– Никого, – озвучил очевидное доктор. – Никого и ниче…

– Генн Алексей!

От неожиданности Матрёша попятилась. Она не верила своим глазам. Испуганный её восклицанием, доктор резко обернулся. Поняв, куда дрожащей рукой указывает спутница, издал звук, напоминающий утробное рычание, и ринулся к лежащему на подлокотнике кресла блестящему предмету.

– Работает! – Генн Алексей пробежал пальцами по чувствительной панели голографона. – Наберём кого-нибудь из списка. Должны же ответить.

Матрёша сжала кулаки, затаила дыхание.

Первым в списке значился некий Антоша. Доктор нажал вызов. Минуты две аппарат посылал в пространство призывные волны. Голографическая копия неведомого Антоши не появлялась. Раздосадованно чертыхнувшись, генн Алексей набрал следующего абонента – Анюта. Ответа не последовало и от неё.

Перебрав список от начала до конца несколько раз, старики обменялись озадаченными взглядами.

– Потом ещё попробуем, – растерянно пробормотал доктор, кладя голографон в карман.

– Попробуем. – Матрёша успокаивающе погладила спутника по руке. – Возьмём с собой и попробуем. Ге… Ник… он наверняка помнит какой-нибудь позывной своих знакомых. Правда же?

Признаваться, что последние лет сто вызывать ей было некого, Матрёша не стала. Генн Алексей с сомнением глянул ей в глаза, молча кивнул. Они направились в обратный путь.

– Прекрасно! – Николай Андреевич крутил голографон в руках. Глаза Скрыбина радостно сияли. У его кровати топтались недоумевающие Матрёша с доктором: чему так рад неуёмный старик, аппарат-то всё равно молчит?! Скрыбин весело глянул на вытянутые лица товарищей, подмигнул: – Вот теперь мы узнаем всё!

– Неужели? – Генн Алексей прищурился. – Откуда такая уверенность?

– По нему всё равно никто не отвечает, – поспешила напомнить Матрёша.

– Неважно. Есть у меня кое-какие соображения… – Скрыбин стал судорожно перебирать записи в планшете. – Кое-что… Два года работал… Тут где-то… А, вот! – Глаза старика засияли, но вдаваться в подробности он не стал. Сразу приступил к делу: – Доктор, помнится, в одной из комнат досуга имелся инструмент. Вы даже делали попытки починить с его помощью ваши антикварные часы.

– Было дело. – Генн Алексей потупился. – Фамильные. Из поколения в поколение передавались, да вот… Мелкие детальки, а глаза уж не те.

– Ничего. Вы честно пытались. – Скрыбин едва сдержал улыбку. – Не о ваших часах сейчас речь. Принесите-ка мне тот инструмент, и… – Старик махнул рукой в сторону двери. – До утра не смею вас беспокоить.

«Раёк» готовился к балу. Послонявшись по коридорам, Матрёша заглянула в залу, где намечалось чествование генны Альбины. Ряды кресел были теперь утоплены в многоуровневый пол, их место заняли длинные столы. Похоже, кто-то из «райковцев» недурно разбирался в хитроумной технике, способной в мгновение ока превратить конференц-зал в шикарную ресторацию, танцпол или даже бассейн. Освобождённые кем-то киберразносчики уставляли белоснежные скатерти невиданными яствами. Матрёша вздохнула – ни одного рукотворного блюда. В следующую секунду она вспомнила о словах доктора: «…если бы не сегодняшняя пирушка». Окинув ломящиеся столы грустным взглядом, она неодобрительно поджала губы. Беспечные жители «райка» продолжали существовать в баюкающем мифе.

Отчего-то при виде пёстрых, увивающих стены растений стало тягостно – словно кто по спине провёл ледяной, недоброй рукой. Что бы ни происходило – отмечали ли юбилей «райковцы», прощались ли с усопшим, – вечные цветы были те же. Было в том что-то неправильное, остановившееся. Неживое.

Матрёша вышла из залы.

Добравшись до номера, юркнула в постель и накрылась одеялом с головой. Протяжно и нудно ныла генна Ольга. Она хотела на бал, хотела облачиться в украшенный перьями наряд, хотела танцевать. Со Стасом ли, с генном ли Хемфри, Матрёша так и не поняла.

Покончив с утренним туалетом, своим и своей разобиженной соседки, Матрёна отправилась в номер Скрыбина. Ей не терпелось узнать, что придумал старик. Доктор уже был там. Мужчины разглядывали голографон.

– Все вопросы читаются в ваших прелестных глазках, – сразу взял быка за рога Николай Андреевич. – Что ж, томить не буду. Мучить техническими подробностями – тоже. Начну с главного: я изобрёл энергосканирующую камеру. Постараюсь покороче, без излишних технических подробностей. Здесь всё-таки дамы! – Хмыкнув, старик указал Матрёше на кресло. – Если в двух словах, несколько лет назад я нашёл способ снятия энергетической копии человека с его материального тела. Никакой мистики! – Он насмешливо глянул на доктора, с которым, видимо, имел на этот счёт расхождения во мнениях. – Созданный таким образом фантом может, как многие нематериальные сущности, в доли секунды оказаться в заданной сознанием субъекта точке. Фантом представляет собой наделённую слухом, зрением и способностью анализировать ситуацию голограмму. То есть способен собрать необходимую нам информацию. Напомню: по сути своей фантом является разумной голограммой. Догадываетесь, какое устройство стало родителем нашей энергосканирующей камеры?

– Го-голографон? – несмело предположила Матрёша.

– Именно! – Скрыбин расплылся в улыбке. – Ночь работы – и вместо обмена голограммами с абонентом мы получаем возможность высвободить из материальной оболочки энергетического двойника. И вперёд! Вершить великие дела! Ну… – Николай Андреевич потёр ладони, – может, и не вполне великие – он бесплотный, – но посмотреть и послушать точно сумеет.

– Хотите отправить фантом за периметр? – догадалась Матрёша.

– Верно! Испытания мы с доктором уже провели.

– Да уж, – генн Алексей сердито засопел, – в вашем-то возрасте пульс под двести при возвращении!

– Зато я прогулялся по парку. Для годами лежащего человека это настоящий пир духа. – Доктор крякнул, но возражать не стал. – Ну что, приступим?

Скрыбин активировал голографон.

– А может, это… Я попробую? – предложила Матрёна. – Я покрепче буду.

– Камера настроена на мои энергоимпульсы, – не поднимая головы, буркнул Николай Андреевич. – Не хочу рисковать. Если что, молоды вы ещё помирать! – Он хохотнул: – Триста три года, что за возраст! Вот поживёте с моё…

Фразу он не закончил. Тело старика обмякло, голова запрокинулась, глаза закатились. Матрёша дёрнулась, чтобы помочь, но её схватил за руку доктор.

– Считывает… – прошептал он, кивая на лежащий на груди Скрыбина голографон. – Всё идёт по плану, я уже видел.

Прошло минут пять. Старик не подавал признаков жизни. Матрёша начала уже волноваться, когда от недвижимого тела отделился полупрозрачный силуэт, в котором смутно угадывались черты Скрыбина. Оглядевшись, фантом приветственно вскинул точно сотканную из сероватого дыма руку. Кивнул.

– Говорить не может, – наклонившись зачем-то к уху Матрёны, пояснил доктор. – Недоработочка.

Матрёна медленно поднялась, открыла рот, тут же его захлопнула и, шумно выдохнув, осела в кресло. Беззвучно ухмыльнувшись, фантом растаял.

Знакомый когда-то город Скрыбина потряс. Так выглядят мертвецы – живое, ставшее в одночасье холодным, безучастным ко всему предметом. Ветер гнал по дорогам обрывки пакетов и стаканчики, хлестал воздух оборванными гирляндами, хлопал жёсткими крыльями одряхлевших рекламных щитов, вывесок, распахнутых дверей. В недосягаемых окнах небоскрёбов краснело одинокое солнце. Ни разрушенных домов, ни расплавленных витрин, ни живых людей, ни трупов видно не было.

Скрыбин петлял по старым узким улочкам, взмывал над крышами, стремительно проносился над пустыми проспектами. Город стоял не тронутый ни огнём, ни водой, ни смертельными излучениями – и всё же он был мёртв. Люди покинули его, спасаясь от какой-то незримой, но страшной беды. И Скрыбин уже догадывался какой.

Он увидел его в углу тёмной парадной, когда обследовал городские трущобы. Сюда Николай Андреевич явился намеренно. Только здесь было возможно отыскать тех, чья очередь на спасение так и не пришла. Кто был отброшен за ненадобностью. Здесь да в рассеянных по городу «райках». Мужчина лежал, обхватив руками тощие голени. Уткнутое в колени лицо, слипшиеся волосы, разорванная на локтях рубаха – бродяга не шевелился. Не веря в происходящее, Скрыбин приблизился. Сведённое судорогой, точно каменное, тело. Последние сомнения развеялись – это было оно. Но как?! Чтобы убедиться окончательно, придётся заглянуть бедняге в лицо… Раньше, когда в «Новостях» показывали жертвы этой напасти, всегда размывали им лица, щадя нервы зрителей.

Николай Андреевич склонился над бродягой. В следующее мгновение Скрыбин уже нёсся высоко над городом. Дальше от стеклянных, мутными шарами выкаченных глаз, от перекошенного в безмолвном вопле рта, от иссиня-чёрных искусанных и распухших губ…

Старик на кровати захрипел. Тощая шея выгнулась, вздувшиеся на ней вены налились синевой.

– Нам только инсульта не хватало! – Доктор кинулся к Скрыбину, принялся считать пульс. – Холодной воды! Скорее!

Матрёша завертелась на месте, заметалась по номеру в поисках кружки. В суете никто не заметил, как в лежащее на кровати тело влилась едва видимая тень. Николай Андреевич открыл глаза, долго надсадно кашлял. Потом выдавил:

– Город пуст… Зона…

О Залипании Пространства Матрёша знала немного – не имеет ни цвета, ни запаха, не улавливается никакими приборами. Просто однажды человек проваливается в сон, а потом уснувшего находят оцепеневшим, не реагирующим ни на какие попытки вернуть его к жизни. Он словно застывал в какой-то жуткой, внезапно обрушившейся на него иной реальности. Что было в той реальности, судить не брался никто. Искажённое до неузнаваемости лицо ушедшего свидетельствовало лишь о том, что погибал несчастный в страшных мучениях. Окаменевшие мышцы, маска дикого ужаса на лице, поседевшие волосы – эти признаки перечисляли обычно, когда описывали жертвы загадочного явления. Столкнувшимся с подобным настоятельно рекомендовали срочно покинуть место, где нашли погибшего, и сообщить о случившемся властям. Зону бедствия оцепляли, жителей окрестностей эвакуировали – справиться с бедой пытались, но, насколько знала Матрёша, ничего у них не получалось. Зона неумолимо ползла по одному ей ведомому пути, росла, захватывая всё более обширные территории. Кто и почему назвал весь этот кошмар Залипанием Пространства, Матрёна не знала.

Впрочем, она не сильно интересовалась. Зона Залипания появилась ещё до её рождения, то есть, с её точки зрения, существовала всегда. Это была данность, бороться с которой не в её силах, а следовательно, чего об этом и думать. К тому же происходило это всегда далеко, где-то за морями-океанами, ползла Зона медленно, иногда вовсе замирала на десятки лет. Одним словом, вечно делающие ремонт соседи волновали Матрёшу куда сильнее.

Сейчас она сидела в погружённой в вечный полумрак комнатушке Скрыбина, как громом поражённая. Как случилось, что далёкое и страшное, то, что казалось ей всегда почти вымышленным, вдруг вынырнуло прямо у её порога. Скрыбин говорил что-то горячо и быстро, прижимая к груди сжатый кулак. Доктор смотрел в пол и молчал. Подавив первую волну паники, Матрёша прислушалась.

– Да, дорогой доктор! Я утверждаю! Одной из вводных нашей головоломки является человеческое сознание! Мы искали исток проблемы в материальном: токсины, вирусы, излучения разного рода, но упустили главное – сознание способно быть величиной значимой и в физическом смысле! Известно ли вам, доктор, что раньше находились люди, вышедшие из состояния заложников Зоны?!

– Известно, – мрачно отозвался генн Алексей. – Этих счастливчиков было всего трое. И ни один из них ничего не сумел объяснить. Последние полвека выживших не было. И что это доказывает?

– Мне ясно одно: пока мы не начали играть с пространственными капсулами для «райков», с бесконечностью, никаких Залипаний и в помине не было! Я помню время, когда был основан первый «раёк» с его несовершенной ещё капсулой. Мне было лет пять, не больше. Не кажется ли вам странным, что первые жертвы Залипания были найдены именно в той местности?!

Доктор тяжело поднялся.

– Возможно, вы правы. Пространственные капсулы и у медицинской общественности всегда вызывали вопросы. В конце концов, во все времена в психиатрических клиниках находилось немало пациентов, пытавшихся познать бесконечность. Человеческая психика перегорает, столкнувшись с подобными категориями.

– Ага! Чувствуете, опять сознание?!

– Не стану спорить. Сознание и всё, что с ним связано: вполне может быть одной из составляющих того, с чем мы столкнулись. Но… – Генн Алексей отвернулся. – Что мы можем с этим поделать? Даже если мы разгадаем загадку Залипших Пространств, остановить движение Зоны мы не сможем. Сотни лет человечество билось над этим. Лаборатории, институты, сложнейшее оборудование… Что могут изменить несколько стариков? – Доктор протестующе поднял руку. – Увольте! Я делаю то, что в моих силах. В данный момент я должен пройти по номерам, где лежат те, кто нуждается в моей помощи. Я вижу, наши гуляки совсем их забыли – коридоры пусты, похоже, бал всё ещё продолжается. Кому-то из тех, кто не может обслужить себя самостоятельно, требуется доза цистопластазина. Я должен идти.

Николай Андреевич насупился, но возражать не стал. Генн Алексей вышел. Матрёша поёрзала в кресле, надо было заняться завтраком, но покинуть номер Скрыбина сейчас она не решалась.

– А… а почему раньше выжившие были, а потом погибали все? – попыталась вернуть Николая Андреевича к разговору Матрёша. Вопрос прозвучал наивно.

– Не знаю, – раздражённо буркнул Скрыбин. – Возможно, мощность воздействия со временем нарастает.

– И скорость тоже? Раньше-то медленно ползло, а теперь за четыре года… фьють, и тут. И когда успело?

– Скорость… – Скрыбин посмотрел на Матрёшу так, словно на его глазах она обратилась белой лебедью. – Движение… Бесконечность… Движение сознания… Матрёша, вы – Эйнштейн! Нет! Вы Тесла! Нет, Леонардо да Винчи! Эклектично мыслите! Золото!

Матрёна испуганно вжалась в кресло:

– Чего я такого…

Скрыбин ей не ответил. Схватив свой потёртый планшет, принялся что-то быстро-быстро записывать. Матрёша с ужасом вслушивалась в абракадабру, которую бормотал старик, и думала, не сошёл ли бедняга с ума. А что вы хотите – возраст!

Дверь распахнулась неожиданно, заставив Матрёну подскочить на месте от испуга. На пороге стоял доктор – бледный, как вечно белые пылепоглощающие стены «райка».

– Там… – Он ткнул рукой в сторону коридора. – В зале… Они все…

Доктор кривил непослушные губы.

– Я пошёл разогнать эту гулянку, а там…

– Что там ещё? – Скрыбин недовольно поднял голову.

– Они все не двигаются.

Закованный в неудобный самодвижущийся костюм, точно древний рыцарь в латы, расстояние до парадной залы Скрыбин преодолел с превеликим трудом. Весь длинный путь в дальнее крыло огромного корпуса, где располагалась зала, Матрёша смотрела на ряды массивных дверей. За каждой из них жилой номер. В скольких из них люди? Больные, беспомощные, не способные позаботиться о себе. Всех их придётся увозить в другие номера, спасать от неумолимо ползущей Зоны. Точно услышав её мысли, доктор тихо произнёс:

– И кто знает, где начинается граница этой самой Зоны.

– Где в сон потянет, там и она, – кряхтя, откликнулся влекомый бесстрастным костюмом Скрыбин. – Но не волнуйтесь, какое-то время мы сможем бороться со сном. Недолго, правда. Так что туда и обратно. Может, вытащим кого.

Такого Матрёше видеть не приходилось. Смешение праздника и смерти. Накрытые столы и стылая, давящая тишина. Разноцветные, поблёскивающие богатыми тканями или дешёвой мишурой одежды и скорчившиеся на полу, на диванах, в креслах люди – скрученные агонией тугие клубки тел, разинутые рты, выпученные в пароксизме страха глаза… И вечные цветы, так напугавшие Матрёшу вчера. Точно знали они о том, что случится здесь несколько часов спустя. Знали и шептали об этом.

А Матрёша не расслышала.

Не разобрала.

Не спасла…

…

– Матрёна Семёновна! – Кто-то тащил её за руку. Кто-то злой и настойчивый. Матрёна застонала.

Спать!

Провалиться в баюкающую тёплую пустоту…

…и спа-а-ать…

– Да, очнитесь же!

Кто-то вёл её куда-то. Кто-то держал под руку слева. Кто-то поддерживал справа. Пустота звала ласково, окликала со всех сторон. Потом из-за спины.

Матрёна открыла глаза, недоумённо огляделась.

– Что ж вы, Матрёна Семёновна… – Доктор укоризненно качал головой. – Предупреждали ведь!

Скрыбин смотрел в развёрстый зев оставшейся позади залы.

– Это было безрассудно. Простите меня! Но я должен был это видеть, – хрипло сказал старик.

С того дня он не расставался с планшетом – что-то читал, чертил, записывал. Пространных разговоров не вёл, ничего не объяснял.

Впрочем, Матрёше и доктору было не до того. Уже несколько суток они перевозили оказавшихся вблизи от Зоны лежачих постояльцев «райка». Многие привыкшие к своим обжитым номерам старики сопротивлялись, менять место отказывались наотрез. Убеждать их было бесполезно – одни верили в хеппи-энд, неизменно случавшийся в любимых сказках «для старшей возрастной категории», другие просто не понимали, о чём им талдычат надоедливые гости.

С каждым днём Матрёна всё больше выбивалась из сил. Доктор становился всё угрюмее. Зона продолжала расти. Перевезённые ещё накануне «райковцы» уже утром снова оказывались у самой её границы. И всё начиналось сначала.

Случалось, Зона их опережала… Угадать, сколько метров захватит за ночь взбесившееся пространство, было невозможно. Ещё накануне её добыча составляла каких-то семь-восемь метров, а за следующую ночь смертоносная невидимка проглатывала больше десятка номеров. Во многих из них были люди.

Одним из погибших оказался постоялец из двести четырнадцатого, бессменный сосед доктора – забавный и неугомонный старичок, знавший несметное множество анекдотов и присказок и тем скрашивающий скучноватое существование зануды-доктора.

Генн Алексей прислонился спиной к коридорной стене.

– Всё, – выдохнул он, равнодушно глядя в потолок. – Это всё.

– Да как же всё? – Запыхавшаяся Матрёша отёрла вспотевшие ладони о подол. – Ещё двести сороковую надо в триста девятый. Двести тридцатого в триста восьмой. Двести сорок второй в триста тринадцатый отказывается, говорит, число несчастливое. Надо триста пятнадцатый подготовить…

– Это всё, – повторил доктор и вдруг заговорил – возбуждённо, с надрывом: – Как вы не понимаете?! Иногда надо смириться. Просто принять! Как приняли мы свой час Х, как принимаем «райки». Прекратить суетиться и встретить неизбежное спокойно. Нам не остановить Землю! Зона расти не перестанет! Наступит момент, когда безопасных номеров не останется! Зона загонит нас в угол! Это непременно случится. Так зачем мы бьёмся, теряя последние силы?! Я стар. Я устал! Подумайте, кого мы спасаем? Их? – Он указал в сторону убегающих в перспективу дверей. – Себя? Довольно самообмана! Нас бросили здесь. Ушли, не оглянувшись! Мы – ненужный хлам! Отработанный материал! Горькое напоминание о тленности всего сущего! Мы вызываем лишь жалость и страх! Страх того, что когда-то немощь придёт и к ним! Так для чего…

Он не договорил. Обречённо махнув рукой, пошёл по направлению к Зоне.

Когда генн Алексей скрылся за поворотом, к Матрёше вернулся дар речи.

– Триста пятнадцатый… подготовить же надо… – пролепетала она, опускаясь на дорожку-эскалатор.

Широкая, покрытая мягким ковром лента нехотя поползла в противоположную сторону.

Известие о капитуляции доктора Скрыбин принял сдержанно. Поднял на подавленную Матрёшу затуманенные бессонными ночами глаза и снова уткнулся в планшет.

– Я должен подумать, – пробурчал он.

В словаре Скрыбина это означало «Оставьте меня в покое». Матрёшу захлестнуло отчаяние, почти ненависть – как он может оставаться таким спокойным?! Она хотела что-то крикнуть, обвинить, но подавилась словами и выскочила из комнатушки, изо всех сил хлопнув дверью.

Вечером, пытаясь растолкать уснувшего постояльца в соседнем со скрыбинским номере, Матрёша почувствовала обволакивающую дурноту.

Цепляясь за стену, она выволокла своё ставшее вдруг неподъёмным тело из отвоёванной Зоной комнаты и поплелась к Николаю Андреевичу.

Он, как обычно, полулежал на подушках, только неизменный планшет валялся на полу посреди номера. Скрыбин смотрел в окно на убегающие в бесконечность старые липы.

– Довольно теории. Не пойду, – произнёс он тихо.

В его голосе было что-то, от чего бурлящая в груди целый день обида улетучилась, как подхваченный сквозняком дымок. Матрёша присела рядом.

– А некуда идти, – сказала она, точно утешая капризничающего ребёнка. – Пять номеров осталось, они все заняты.

Николай Андреевич положил сухую шершавую ладонь на руку Матрёши.

– Вот и славно, – улыбнулся он чему-то. – Спасибо вам, и простите меня, если что.

Матрёша не ответила. Смотрела на погружающегося в дрёму старика и думала о своём.

В комнате ничего не менялось – так же горел тусклый свет, так же тяжело дышал спящий старик, только Матрёшины веки стали наливаться свинцовой тяжестью да заговорили, зашептались человеческими голосами растворённые в пустоте старые липы.

Спа-ать!

Матрёша уронила на грудь отяжелевшую голову…

Пространство было густым, как горчичный мёд. Николай Андреевич попытался развести его, но руки увязли в тёмной патоке. Рванувшись всем телом, он хотел сделать шаг, но проклятый сироп сгустился и почернел. Вязкая масса быстро застывала, схватывалась, сковывая руки и ноги. Тягучим чёрным тестом вползала в горло при вдохе. Скрыбин забился, стараясь отвоевать у топкого пространства хоть сколько-нибудь места. Титаническим усилием оттолкнул пустоту, вырывая ноги из засасывающего мрака, сделал два шага… И вдруг с убийственной отчётливостью понял, что не произвёл ни единого движения. Теряя рассудок, закричал. Звук увяз в смоляной топи. Руки и ноги сковало. Замерло, оцепенело всё вокруг – звуки, темнота, время, – пространство залипло.

В угасающее сознание Скрыбина неслышно прокрался образ – русоволосая женщина. Она сидела у зеркала в длинной прозрачной рубашке, подхватив тонкими руками рассыпающиеся волосы. Смеялась… В полуоткрытое окно лился солнечный свет. Утренний ветерок трепал выпавшую из пучка прядь, перебирал складки на рубашке, ерошил невесомые лепестки стоящих на подоконнике незабудок. Всё вокруг трепетало, двигалось, дышало – жило.

– Движение… – прошептал Скрыбин, но слова отразились лишь ослепительной вспышкой в сознании.

Паника прошла. Как он мог забыть?! Скорость мысли. Движение! Память… Он думал об этом, искал – там, в другой реальности. Там, где потерял всё, но где хранил и пестовал главное – разум. Только не знающая преград и оков мысль способна двигаться там, где останавливается всё. Только она способна преодолеть непреодолимое!

И только страх может её остановить…

Двигаться! Двигаться дальше! Куда? Неизвестно. Сквозь залипшее, сдавливающее пространство. Сквозь застывшее время.

На смену женщине явились какие-то увлечённо спорящие люди. Молодые, красивые, очень знакомые, но забытые. Формулы, расчёты, бегущие поверх их лиц. Туман из цифр и символов… Аномальное ускорение? Траектория «кротовой норы»?

Бородатый мужчина, чертящий что-то на демонстрационной панели…

Быстрее!

Лакающий воду из поильника рыжий пёс…

Ещё быстрее!!

Сильные руки, ловящие радостно визжащего Николашу…

Высоко!

Ещё выше!!!

Свет.

Хрусталь. Чистота. Огромный мир вокруг.

Чья-то жёсткая борода… Тёмное, до бронзовой смуглоты, лицо. И глаза. Лучистые. Светло-карие. Словно изнутри солнцем просвеченные. Морщины… Совсем не страшные. Пряди серебрящихся волос. Неловкие, раздутые в суставах пальцы. Что-то поглощает страх… Что-то ликующее и мягкое. Колени, на которых сидит Николаша, костлявые, жёсткие, но слезать с них не хочется. Сидеть на них надёжно и… правильно.

Кто этот старик? Почему Николаша сидит у него на коленях?! Ведь… Ах да! В те времена не было ещё «райков». Потому у Николаши был прадед – дед Ваня.

И мир был огромный. Не исчерченный лабиринтами слепленной кое-как бесконечности.

Он нашёл его!!

Выбрался!

Выкарабкался…

Николай Андреевич застонал, открыл глаза.

– Движение мысли, – просипел он. – Память. Мир… чистый. Я помню его. Только я и помню. Только я мог… теперь.

Матрёша испуганно хлопала глазами:

– Как же?.. Отпустило!

Николай Андреевич пришёл в себя:

– Верен был мой расчёт, Матрёша. Вот как движение там осуществлялось – сознание, мысль, память. И конечная точка – чистый мир, тот, где никаких Зон ещё не было. Один я остался, кто мир тот видел. Старейший человек на Земле! Раньше-то были, но со страхом своим не справлялись, с паникой. Трое сумели, но и те понять не смогли – не довели мысль. А мысль там всё! Я четвёртый. – Он пожал плечами, точно извиняясь. – А планшетку я зря разбил. В сердцах. Сомневался я, Матрёша, не прав, думал. Вот на эксперимент и решился. И ушла ведь бесконечность, пробил я её! Сама в себя утекла. Только вот думаю, а если обратно явится, когда память о чистом мире вместе со мной угаснет? Нет, здесь надёжнее что-то надо. Но это пусть молодые изобретают. Когда вернутся. Восстановить бы расчёты теперь. Кому ж, кроме меня?

Матрёша кряхтя подняла с пола планшет. Повертела, разглядывая.

– Не починить. Хорошую вещь загубил! – Помолчав, с сомнением спросила: – Вернутся, думаешь? Недаром ведь спутники строили да другие планеты обживали.

Скрыбин засмеялся:

– Вернутся! Дом их ведь здесь. Придут, а им тут – бац! – полная выкладка о Залипшем Пространстве. Пусть способы ищут, чтоб и без деда Николаши мир чистым оставался. – Он посмотрел в окно. За старыми липами просматривался погруженный в лунную зыбь город. – Не всё так плохо, Матрёша. – Дед лукаво прищурился: – Думаешь, случайно кто-то голографон оставил?

Матрёна дёрнула плечами – о чём это он?

– А не помрёшь, молодёжь поджидая? – Она смешливо наморщила нос: – А то доконают тебя твои формулы!

– Пока не восстановлю – не помру. – Он погрозил пальцем: – И ты не помрёшь. В случае чего, тебе мои записи передавать. Ответственные мы с тобой… дежурные по планете.

– Это да, – закивала Матрёна важно. – Это уж будь спокоен! – И неожиданно для себя самой прибавила: – Николай Андреич. – И заулыбалась.

Вячеслав Шторм

Видели ли вы пятнистого клювокрыла?

Его ввели в кабинет – какого-то особенно тонкого, без малого – прозрачного. Не от отсутствия цвета, а будто светящегося изнутри. Светлые, чуть вьющиеся, волосы. Почти не тронутая загаром белая кожа. Глубокие, цвета морской волны глаза. Длинные пальцы с идеальными, ухоженными ногтями. Булкин вдруг поймал себя на странной мысли, что ему безумно хочется… протянуть врагу руку. Стиснуть бы эти породистые пальцы в своих – сильных, грубых, с намертво въевшейся грязью – и давить, давить, давить, читая в глазах олигарха растерянность… страх… боль…

Кивком отпуская конвой и одновременно – прогоняя чересчур яркую картинку перед глазами, он буркнул:

– Садись, гражданин Сваровский.

– Благодарю, господин комиссар. Только я Саровский…

– Господ, типа, всех уже того… – поморщился Булкин. – А кого не того, тех мы… – Он несколько раз демонстративно сжал и разжал свои внушительные кулаки, чтобы до ненавистного олигарха лучше дошло.

– Простите мое любопытство, го… – Блондин вовремя опомнился и, хоть и не без труда, выговорил: – …Гражданин комиссар… а как ваше имя?

– Булкин мое имя, – буркнул тот. – Временно исполняющий обязанности военного коменданта Урании Булкин. Так запомнишь или, блин, визитку подарить?

– Нет, я имел в виду… То есть Булкин – это ведь фамилия, а вот имя… Не привык, знаете ли, как-то…

– Привыкай.

Комиссар вытащил из ящика стола пачку наркотических сигарет «Тахо» и пепельницу. Пощекотав ногтем обнаженную грудь жгучей брюнетки на пачке, так что девица сладострастно выгнулась от этой ласки, он несколько раз щелкнул конфискованной у какого-то вражины дорогущей зажигалкой. Прикурил от выскочившего сиреневого столбика пламени и блаженно выпустил в потолок густую струю дыма. Потом вспомнил об олигархе и подпихнул сигареты к нему:

– Кури.

– Благодарю вас, но я…

– Ясно. Здоровеньким, типа, помереть решил. Лады-ы, – угрожающе протянул комиссар, сузив глаза и становясь похожим на разозлившегося носорога. – А мне вот здоровеньким помереть уже не получится, факт. И еще хрен знает скольким миллионам на этой гребаной планете. И все из-за таких, как ты!

– Но я же…

– Ма-алчать! – Кулак Булкина глухо впечатался в столешницу.

Наступила тишина. В ней отчетливо было слышно тиканье антикварных механических часов на стене. Помнится, когда Булкин впервые узнал, что в его рабочем кабинете будет висеть штуковина, которая стоит больше десятилетнего заработка рядового люмпена, он впервые поверил в то, что революция победила.

Комиссар раздавил в пепельнице окурок и пододвинул к себе лежащую на столе папку. Раскрыл и вытащил два листа бумаги.

– Фамилия, имя.

– Чьи? – глупо переспросил арестованный и тут же смутился.

«Он же ведь совсем еще сявка! – с удивлением подумал Булкин. – Циклов двадцать, а то и меньше».

– Твои, гражданин, твои. Про себя я, типа, и так все знаю. Ну?

– Саровский, Ной Юлий Ричард.

«Ох ты ж! Третья ступень именования предков! – мелькнуло в голове комиссара. – Высокого полета птаха».

– Год и место рождения?

– Три тысячи сто второй, планета Церера, город Урания.

«Местный».

– Происхождение?

– Олигарх, – развел руками Саровский, словно говоря этим: «А то ты сам не видишь».

«Вот такой я, типа, дурак!» – мысленно же огрызнулся комиссар и продолжил допрос:

– Состоишь на воинской службе?

– Да.

– Армия, название части, воинское звание?

– Седьмая Помпейская дивизия. Третий саперный полк. Сублейтенант.

– Угу… Ну, расскажи мне теперь, гражданин Сваровский…

– Саровский.

– Одна хрень. Все вы – Сваровские… Так я говорю, расскажи мне, голуба, на кой черт тебе понадобилось зверей красть. Тебе, типа, хавать нечего было?

– Как бы вам объяснить, чтобы вы поняли…

– Объясняй как есть. Не тупей, блин, полена.

– Хорошо. Прежде всего, я их не крал.

– Угу. – Булкин вновь закурил и намеренно выдохнул облачко дыма в лицо арестованного. Тот немедленно стал тереть глаза – содержащийся в дешевых нарксигах опиат раздражающе действовал на слизистую оболочку. – Типа, на свой корабль ты их загонял, чтобы покатать… Эй, дежурный!

В приоткрывшуюся щель дверного проема немедленно протиснулась физиономия, которую любой, знакомый с творчеством великого Тома Гермеса Шелдона, мог бы описать крылатой цитатой из «Прометея Раскованного»: «Сколь зверовиден лик владельца Навсикайи»!

– Второго сюда! Мухой! – приказал Булкин, откидываясь в кресле и буравя олигарха взглядом. Тот, стоит отдать ему должное, ответил на взгляд совершенно без страха.

Через несколько минут дверь вновь раскрылась, впустив троих. Жесткие, похожие на спутанную проволоку волосы и почти черная кожа первых двух однозначно говорили о том, что под защитным куполом они бывали не часто. Лица, носящие явную печать вырождения, высоченный рост и гипертрофированно развитые мышцы недвусмысленно давали понять, к какому типу людей относятся оба. Но главное – огромные пульс-карабины, скорострельные «химеры» и вибромачете. В эти дни с оружием по улицам Города Неба ходили только повстанцы-люмпены. Вчерашние слуги и сегодняшние господа. Победители.

Под руки громилы вели – а точнее, волокли – абсолютно седого мужчину лет сорока в рваном и кое-где покрытом характерными бурыми пятнами мундире старшего офицера имперских ВВС.

– Товарищ временно исполняющий обязанности военного коменданта! – рявкнул просочившийся следом за троицей дежурный. – По вашему приказанию враг независимой демократической республики…

– Туда! – не дослушав, приказал Булкин, указывая на пустующий стул рядом с Ноем Ричардом Саровским. – Свободны!

Еле слышно прошипела закрывающаяся дверь, и в кабинете воцарилась тишина. Против ожидания Булкина, ни один из врагов даже не подал виду, что знаком с другим. «Выдержка? Понт высших существ? Ничего, и не таким баранам рога отшибали!»

– Ну-с, граждане олигархи, – потерев руки, с преувеличенным энтузиазмом провозгласил он, – приступим к делу! Прежде всего это касается тебя, гражданин… как там тебя… Ной? М-да, наградили же имечком… Но хошь ты ной, хошь вой, а отвечать за преступления перед народом все равно придется!

– Бросьте паясничать, та-ва-рисч, – слабым голосом, в котором тем не менее слышалось невыразимое презрение, выговорил седой. – Довольно и того, что я вынужден вас слушать.

– А ну захлопни пасть, гнида! – взревел комендант, хватаясь за кобуру с «химерой». – И не разевай, покуда не спросят. А то прямо тут мозги на просушку выну!

– Да уж, именно это вам подобные и умеют делать лучше всего, – скривился пленный. – Особенно когда против безоружных, да в силовых наручниках. Только плевать я хотел на все угрозы – ваши и…

– Георгий, не стоит… – поднял было руку Саровский, но седой ожег его таким испепеляющим, переполненным ненавистью взглядом, что Ной Юлий Ричард отвел глаза и закусил губу.

– Ага! Стал-быть, играть в несознанку и уверять, что вы друг друга первый раз видите, не будете? – возликовал Булкин. – И то хлеб!

Он не спеша поднялся, с хрустом потянулся, расправляя плечи, и смачно зевнул. Потом вновь присел, но уже не в кресло, а на край стола, уперев локоть в колено и положив на кулак небритый подбородок.

– Значит, гражданин Росетти, угроз ты моих не боишься, так? – спросил он пленного. – И вообще ты у нас такой, типа, храбрый, что о-го-го! Брехали, на Протее с одной имп-гранатой против лазерной, блин, турели ходил! Так чего же ты, храбрец, со зверушками воевать взялся? Меня вот безоружными попрекал, кто сдачи не даст, а сам-то чем лучше? Они ведь тоже без волын в клетках сидели, когда ты, герой, с планеты ноги делая, их пластидом обкладывал.

– Что за чушь вы несете, Булкин? – скривился тот. – При чем тут звери? Я вам уже неоднократно говорил, что получил приказ: при отступлении взорвать «Зоомир» как стратегически важный объект. Приказ, вы понимаете?! Хотя где вам такое понять…

– Напрасно ты так, гражданин Росетти. Очень даже понимаю. Значит, тебе дали приказ, и не выполнить его ты, такой весь из себя правильный офицер, ну просто не мог. А вот гражданин Сваровский, то есть, блин, Саровский, почему-то смог. Хотя тоже офицер и тоже с приказом. Отчего ж так?

– Вот у него и спросите!

– Спрошу, спрошу, не сомневайся. Но неужто тебе самому не интересно, за что тебе твой же друг и брат в спину из парализатора стрелял и остальным своим боевым товарищам тоже? Из-за какой такой придури ему звериные шкуры вашей – да и своей тоже – дороже стали, а?

– А какая разница, чем руководствовался предатель? – устало прикрыл глаза Росетти. – Одно скажу: очень рад, что кавалер Галактического креста и Протектор Империи генерал Юлий Хеймдаль Михаил Саровский до сего дня не дожил! И давайте закончим, наконец, этот фарс!

– Погоди! Твоя очередь говорить, гражданин Саровский. Вот прям щаз, перед лицом своего, блин, старшего товарища и командира, как на духу, а? Ну облегчи душу? Ему ж все-таки к стенке из-за тебя становиться…

Ной Юлий Ричард некоторое время молчал, сцепив свои замечательные тонкие пальцы в замок. Потом поднял на коменданта глаза и негромко спросил:

– Видели ли вы пятнистого клювокрыла?

* * *

Поздно вечером, нацарапав свое имя внизу последнего из нескончаемого вала документов, временно исполняющий обязанности военного коменданта Урании с отвращением отбросил световой стилос.

– Боролись мы с бумажками этими, боролись, – проворчал он, с омерзением косясь на переполненную окурками пепельницу, – и сами, блин, к ним же в плен угодили!

Булкин встал из-за стола и подошел к зеркальной стене кабинета, представляющей собой гигантское окно с удивительной панорамой засыпающего гигаполиса. Отсюда, с высоты в две с лишним сотни этажей, Урания даже со следами недавних боев и более чем на две трети потушенными огнями выглядела так, что захватывало дух. Спутники планеты – оранжевый Тюр, голубоватый Циолковский и опаловый Беллерофонт – во всей красе поднимались в усыпанном звездами небе, кажущемся еще бездоннее под сферой защитного купола.

– Да-а, – выдохнул комендант, машинально прикусывая кончик очередной «Тахо». – А ведь только один город, одна планета… Есть за что помордокваситься, за что красненьким побрызгать. Сколько веков на этих ублюдков горбатились, лишний грошик за счастье считая, сколько жили, как скоты – без врачей, без образования нормального. Да чё там образование – даже угла своего часто не было! А уж что жрали – ни тебе фугу в мундире, ни, блин, вина из одуванчиков… – яростно затянувшись чуть ли не на треть нарксиги сразу, он выпустил долгую струю дыма. – Но теперь – ша, граждане олигархи! Теперь и наши пацаны смогут кататься на «Торресах», «Арженто» и «Гран-Циклонах», учиться в разных там Святых Николаях и Имперских академиях управления, да и в корпорациях ваших бывших – вот в таких кабинетах работать, а не полы мыть да мусор выносить! Уж если даже ваши же собственные, трехступенчатые, это поняли… Дежурный! Дежурный! Да где он там, мать-перемать!

Снова усевшись за стол, Булкин от души врезал ладонью по кнопке тревожного вызова.

– Ты где шляешься…! – взревел он, когда через пару минут в кабинет влетел растрепанный боец с пульс-карабином на изготовку.

– Виноват, товарищ временно исполняющий обязанности военного коменданта! – отчаянно моргая, забубнил тот. – Больше не повторится, товарищ…

– Знаю, что не повторится! – все так же грозно, но внутренне уже успокаиваясь, прорычал комендант. – Потому как если повторится, я тебе, сукину коту, мигом мозги на просушку выну! Понял?

– Так точно! – гаркнул дежурный, не просто вытягиваясь по стойке «смирно», но даже пытаясь от рвения привстать на носочки.

– Ну, то-то! Ладно, принеси стакан «Райского сада» покрепче, с бейлем, и пусть ко мне доставят этого… Саровского…

– Так точно… то есть никак нет. Не могу, товарищ…

– Не понял. «Сад» кончился? Или бейль?

– Никак нет! Саровский! То есть разрешите доложить: военнопленный Саровский по решению военного трибунала приговорен к высшей мере социальной защиты. Приведено в исполнение, – дежурный покосился на часы, – сорок минут назад.

Булкин сгреб комбинезон на груди бойца в кулак, рывком подтянул его вплотную к себе, так что у того почти оторвались от пола ботинки, и яростно выдохнул в побелевшее, несмотря на планетарный загар, лицо:

– КТО ПРИКАЗАЛ?!!

И тот, зажмурившись и готовый на все, даже на легендарные комендантские «мозги на просушку», лишь бы не видеть бездны в щелках глаз начальника, выдохнул:

– Вы…

Перечень военнопленных, подлежащих «высшей мере социальной защиты». Список из восемнадцати имен. Одиннадцатый номер – Георгий Ульрих Соломон Росетти. Двенадцатый – Ной Юлий Ричард Саровский. Да, ошибки не было: почти шесть часов назад, в этом самом кабинете, за этим столом, он, временно исполняющий обязанности военного коменданта Города Неба Булкин, поставил свою нехитрую закорючку под этим документом. Быстро, небрежно, даже не вчитываясь в знакомые казенные формулировки.

Не вернуть. Не исправить.

Давно остыл принесенный едва дышащим дежурным «Райский сад», а Булкин все сидел, бездумно помешивая ложечкой в стакане и устремив невидящий взгляд в окно, за которым раскинулась ночная Урания. Перед глазами стояли лица сыновей – заживо сгоревшего во время аварии на руднике, администрацию которого не заботили даже азы техники безопасности, Старшего и погибшего во время самоубийственной атаки повстанцев на верфи Миноса Среднего. На плечи вдруг разом навалилась вся накопленная за последний месяц нескончаемых боев, нервотрепки и вечного недосыпа усталость. Наконец он негромко позвал:

– Дежурный!

На этот раз боец, кажется, вырос у левого плеча, словно из пустоты:

– Я, господин временно…

– Вот что, братуха… Ты ведь писал сегодняшний допрос?

– Так точно! В соответствии с протоко…

– Включи. И иди, отдыхай…

«Видели ли вы пятнистого клювокрыла? А серого лунного кота? Земного жирафа? В «Зоомире» были все эти животные и сотни других прекрасных и удивительных существ. А больше – нигде. Понимаете?

Я – очень обеспеченный, прекрасно образованный, генетически здоровый человек. Офицер вооруженных сил Империи. Олигарх с третьей ступенью предков в имени. Вы – уж не знаю вашей профессии… горняк? рабочий завода? уборщик? – не важно. В любом случае почти мутант, нищий и малограмотный. Люмпен, у которого имени нет вовсе. Между нами – куда больше, чем пропасть. Между нами – пять веков подлости, непонимания, лжи, ненависти. И кровь, кровь, кровь… Позавчера вас не пустили бы и на задворки моего дома. Вчера мы сражались друг против друга с оружием в руках. Сегодня вы походя, даже не вынув изо рта эту вонючую дрянь, отправите меня на смерть. А что будет завтра, не знаете ни вы, ни я. Но если вы спрашиваете, чего я хотел, когда нарушал приказ, стрелял в своих товарищей и пытался вывезти животных из приговоренного к уничтожению «Зоомира», – извольте. Я хотел, чтобы дети – ваши, мои, любые – смогли посмотреть на живого радужного геккона или каспийского льва. Чтобы они не воспринимали «Зоомир» сугубо как стратегически важный объект. Чтобы были не олигархами или люмпенами, но – людьми. И, быть может, тогда, когда вновь разверзнутся все источники великой бездны и окна небесные отворятся, у них еще будет шанс…»

* * *

Булкин успел в последний момент.

Нет.

Булкин опоздал.

– Ну чего, стрелять-то будем? Или только клювом щелкать горазд? Давай!

Выстрел.

Жалобное мычание.

Хохот.

– Э-эх, слеподырый ты, Тармашкин! Только шкуру зря попортил! Если б все так стреляли, олигархи нас еще когда к ногтю бы прижали! Учися, пока я жив!

Выстрел.

Звук падения чего-то тяжелого.

Одобрительные крики.

– Видал, как кувырнулся рогач? То-то! А ну, выводи второго! Нет, двух! И еще вон ту страшилу пятнистую. Устрою вам, желторотым, мастер-класс! И… смир-ррна!

Его все-таки заметили.

– Товарищ временно исполняющий обязанности военного коменда…

Договорить «стрелок» не успел – Булкин, не останавливаясь, влепил ему прямым в зубы. Даже не посмотрев на упавшего и, кажется, потерявшего сознание, бросил через плечо сопровождающим:

– Арестовать!

Потом повернулся к оставшимся четырем бойцам, замершим в шеренге не дыша. Прошелся взад-вперед, покачиваясь с пятки на носок и красноречиво положив руку на расстегнутую кобуру «химеры». Остановился возле стоящего последним – молодого лобастого парня с оттопыренными ушами.

– Фамилия, звание?

– Рядовой Тармашкин! Вторая рота добровольческого уранийского батальона!

– Что тут делаете?

– Охраняем… – Тармашкин сглотнул, когда его взгляд против воли уперся в три окровавленные туши за низким заборчиком. И с каждым следующим словом голос рядового звучал все тише: – Стратегически… важный…

– Ах, охраня-яете? А эти, – кивок на убитых животных, – типа, застрелены при попытке к бегству?.. Не слышу ответа!!!

– Никак нет… – еле слышно прошептал Тармашкин.

Булкин с минуту молча смотрел бойцу в глаза, едва слышно поскрипывая зубами.

– Ты хоть знаешь, придурок, как эти звери называются? Нет? Ну, ничего, блин, скоро узнаешь. И этих, и всех прочих у меня выучишь! Так, чтоб ночью разбуди – всех! Без запиночки! С номером клетки, ростом и весом! – Булкин шумно выдохнул, с некоторым внутренним усилием застегнул кобуру, одернул летную куртку и вновь обратился к бойцу, но теперь уже – совершенно другим тоном. Сухо. Деловито. Спокойно. – Значица, так, товарищ Тармашкин. С завтрашнего дня ты назначаешься комендантом «Зоомира». Подчиненность – лично мне. Приоритетность… – он чуть не брякнул «ноль», но вовремя остановился, – …«один». Отчитываться будешь еженедельно. Завтра получишь приказ о назначении, документы, а также деньги для закупки корма зверям на первое время и две роты в усиление охраны. А послезавтра жду тебя с полной описью обитателей «Зоомира» и соображениями на тему… всего. Вопросы есть?

– Никак нет… – выдохнул изумленный боец.

– Выполняй!

Булкин кивнул бойцам сопровождения и направился к своему бронеходу. Остановившись на подножке, он обернулся и позвал:

– Тармашкин!

– Я!

– Не подведи меня, братуха! Очень на тебя надеюсь. Иначе – сам понимаешь…

Не договорив своей любимой присказки-страшилки, комендант хлопнул дверцей.

– Так-то вот, гражданин Росетти, – проговорил он. – Может, только это я и умею лучше всего… но не всем же, блин, в белых перчатках ходить! Особенно – по первости… – Тут Булкин поймал изумленный взгляд водителя и, смутившись, буркнул: – На работу!

* * *

– Младшего? – Лицо жены на экране визора выражало крайнее удивление. – Да он уже сопит давно… Ладно, ладно, не шуми. Сейчас разбужу.

Через несколько минут на экране появилась недовольная, заспанная физиономия тринадцатилетнего мальчишки, со скидкой на разницу в возрасте очень похожего на временно исполняющего обязанности военного коменданта Города Неба. Он отчаянно тер глаза и, кажется, с трудом понимал, где находится.

– Здорово, сын, – кивнул Булкин.

– Хай, – вяло махнул рукой тот. – Все работаешь?

– Типа того. Дел – во! – комендант рубанул себя ребром ладони по горлу. – И, главное, сколько ни делай – все равно остается больше.

– А-ааа…

Повисла неловкая пауза. Наконец окончательно проснувшийся Младший робко спросил:

– Бать…

– А? – будто очнулся Булкин. – Чего, сынуль?

– Ты чё хотел-то?

– Хотел? А, да. Ты, это, видел когда-нибудь живого клювокрыла?

– Кого живого? – не понял и, кажется, даже слегка испугался мальчишка.

– Клювокрыла. Пятнистого. Нет? Вот и я не видел. То есть вроде и видел, да не разглядел толком. Темно, понимаешь, было. Но главное не это, а что он, клювокрыл этот, – есть. И еще до хрена кого есть. Так что, когда прилетите ко мне сюда, на Цереру, сразу пойдем смотреть. Зачем? Ну, ты, блин, спросил! Вот ты зачем в школу ходишь? Потому что мы с матерью посылаем? Не, на самом деле. Да не издеваюсь я! Во-от. Правильно мать подсказывает – чтоб человеком стал. Понял? Не люмпеном, не олигархом – человеком… Как это? Ну, понимаешь… Такое ведь сразу не объяснишь… и вообще, ночь на дворе. Так что иди, спи. После поговорим. Угу, и я вас…

Жена отключилась, но Булкин еще долго сидел, уставившись в погасший экран визора. Потом включил комп и вывел на экран универсальный поисковик по Глобальной Сети.

«БЫТЬ ЧЕЛО…» – поползли в строке запроса буквы, но комиссар, не дописав, остановился.

– Ага! Типа, щаз мне все расписали в двух словах, навроде инструкции к перфоратору! Да и не с моими пока мозгами такие вопросы задавать. Я ж не какой-нибудь там… Сваровский! – Булкин невесело усмехнулся. Посидел немного, задумчиво постукивая ногтями по столешнице. И вдруг тихо произнес: – Как там товарищ Пехтин говорил: «Чтобы понять врага, надо его узнать»? А ну-ка…

И он, решительно пододвинув к себе клавиатуру, напечатал:

«НОЙ ЮЛИЙ РИЧАРД САРОВСКИЙ».

ERROR: hatred

Там, где вода ударяет в камень,

Чтобы разбиться в пыль,

Я отыскал тебя, мой хозяин,

А отыскав, завыл.

Как рассказать, что случилось дома?

Несколько дней назад

Воинов с запахом незнакомым

К нам прискакал отряд.

Пахло от них холодным и древним,

Чем-то чужим и злым…

Утром остались от всей деревни

Только зола и дым.

Как рассказать тебе без утайки,

По-человечьи – как?

Как мне сказать, что мертва хозяйка,

Оба твоих щенка?

Стая же вражья, трубя победу,

Вдаль ушла на восток.

День я за ними бежал по следу,

Только догнать не смог.

Им не уйти бы, не будь я ранен,

Даром что на конях!

Я потерял их, прости, хозяин!

Бей, но не прогоняй!

Но я запомнил, запомнил запах…

Мой человек молчал.

Тихо касался раненой лапы

И головой качал.

Ты не вернулся в свою деревню,

Минуло две зимы.

Мне не упомнить всех тех сражений,

Где побывали мы.

Кожа, железо, дожди и пламя,

Мухи, палящий зной…

Люди, еду делившие с нами,

Звали это «войной».

Только однажды с осенним дымом

Ветер до нас донес

Запах – и шерсть встопорщилась дыбом,

И защипало нос.

Запах, который – я помню, помню! —

Носит с собою враг.

Мой человек посмотрел – и понял.

Или же знал и так?

Мы ворвались в ту деревню вместе;

Если вам кто сказал,

Будто собаки не знают мести,

Плюньте ему в глаза!

Взвился пожар петушиным гребнем.

Вдруг показалось мне,

Что не чужая – наша деревня

Снова горит в огне.

В спину ударил твой голос строгий:

– Стой, Золотой! Назад! —

Я не послушал тебя, о Боги!

Знаю: я виноват.

Но под огнем проседала крыша,

И я рванулся в дом,

Вынес в зубах кутенка, мальчишку,

Пахшего молоком.

Гавкнул, смущаясь, охрипше глухо

И положил у ног,

После покорно упал на брюхо,

Твой облизал сапог.

Знаю, что недруга кровь – отрада,

Знаю, как месть сладка.

Только прошу, хозяин: не надо,

Не убивай щенка!..

Вечером пахло дождем и сажей,

А от котла – борщом.

Глупый мальчишка из стаи вражьей

Спал под твоим плащом.

Данила Филимонов

Кэтти Джемисон

От перемены мест слагаемых

Цветок к земле заставив наклониться,

сбив с ожерелья паутины жемчуга,

вспугнула перепёлку у гнезда

внезапно пуля, прежде чем вонзиться

в грудь человека.

Роберт Фрост.

«В перекрестье прицела»

Надпланетный бой. Перекрестья лучей в тёмном пространстве. Вспышки лазеров. Вспышки горящих машин. Крики друзей по чудом работающей связи. Серые паршивцы держат «зелёный коридор» эвакуации в строжайшей неприкосновенности, и с планеты уходят вереницей катера разных размеров и мастей. Тают силы обеих сторон, всё больше ошибок делают пилоты, инженеры и механики, всё больше отчаяния, усталости и злости копится за каждым блестящим шлемом, всё реже попадают на прицел стоящие огня мишени, а по «коридору» проносятся серые тени, точками мерцая на экранах радаров. Наконец стартует с поверхности последняя перегруженная машина, пробивает атмосферу, исчезает в подпространстве, и тут же защитники «схлопывают» коридор.

Ни огней, ни криков. Плывут в пространстве обгоревшие машины, обуглившиеся катера, обломки истребителей и крейсеров, клубы газов… Бой окончен.

Сочинение

Куда я поеду на каникулы

Эллинор Р.

«Мой папа – командир истриéбительского звена. Его звено побeдило в бою над Матиссой. На каникулах я и мама поедем к папе. Я очень хочу увидеть Матиссу, но папу я хочу увидеть больше. Я скучаю по нему каждый день.

Папа прислал сообщение про Матиссу. Там чёрное море и салата́вая листва. Ещё там живут мыши с крыльями и рыбы с тремя глазами. А ещё он нашёл мне подарок, но не сказал какой. Мама говорит, что это будет сюрприз.

Я уже собрала чема́дан и сумку. У меня тоже есть сюрприз. Я получила отлично по математике».

Оценка: хорошо.

Рекомендация: Эллинор, пользуйся словарём!

В дальнейшем орфография и пунктуация Эллинор изменены в соответствии с принятыми правилами.

Георгий потянул на себя рычаги и выжал педали – истребитель мягко опустился на посадочную площадку. Обычно машина такого тоннажа садилась в облаке пламени и пыли, но для этого нужен нормальный космодром с метровым покрытием, а не имперская посадочная площадка, заросшая чахлой травкой. Сядешь на такую без должной осторожности и сразу стабилизатор потеряешь. Придётся залить хоть что-нибудь бетоном, а то звенья будут жечь топливо как оголодавшие утилизаторы.

Машина покачнулась и замерла.

– Высаживаемся, ребята, – сказал Георгий и отстегнул ремни. Ему ещё не верилось. Победа. И какая! Полвека Федерацию лупят в хвост и в гриву, отгрызая лакомые куски пограничных систем, а сегодня он стоит на одной из центральных планет Империи, и весь хвалёный имперский флот, поджав хвост, улепётывает в бесконечность. Оставив над планетой – и это тоже не будем забывать – кучу разбитых машин.

Георгий протиснулся в люк. Истребители дрожали в прохладном воздухе. Пилоты выпрыгивали на землю из своих аппаратов: ещё ошалелые, ещё не верящие, ещё заворожённые затянувшимся надпланетным боем, ещё не прочувствовавшие горечи от гибели друзей и знающие только, что они живы, а Матисса наконец взята.

– Пошли, лейтенант! – Алекс ткнул его в плечо. – Успеешь настояться.

Особо рассиживаться им не дали: шестичасовой сон, и вся часть отправилась чинить, проверять и заправлять истребители. Десантные группы прочёсывали города и веси, специалисты по технике копошились в подвалах и чердаках, а пилотам, как обычно, выпало оказывать посильную поддержку ремонтному корпусу. К вечеру через посадочную площадку прогалопировали десантники, и Георгий окликнул одного из них:

– Что-нибудь нашли?

Коста притормозил на минуту, благоразумно держась подальше от перемазанных смазкой Георгия и Люка.

– Пусто. Не зря эти сволочи двадцать часов держали «коридор»: ни человека, ни котёнка, ни щенка. Мы прошли мимо фермы, так они даже скот успели выпустить.

– Да ну?

– Честное слово – вон в той долине пасётся. Город тоже пустой. Желающие могут гулять.

– Это официальное разрешение?

Коста рассмеялся:

– За официальным – к своим! Ладно, я побежал.

– Ты пойдёшь? – с интересом спросил Люк, оттирая смазку с инструментов.

– Пойду, конечно, – рассеянно сказал Георгий. Его, наконец, догнало ощущение избитости, оставленное перегрузками, и ни в какой город не хотелось. Но пропустить возможность внимательно рассмотреть логово врага было, разумеется, немыслимо.

Город рядом больше походил на село: домики низкие, по всем улицам зелёные насаждения, периодически переходящие в огороды и рощи, главная площадь обсажена со всех сторон кактусами. Самыми интересными зданиями были госпиталь и ремонтные мастерские катеров. Пилотов расквартировали в госпитале: раненых в одном крыле, целых – в другом. Военнопленные были где-то на верхнем этаже, но туда Георгий не сунулся. Впрочем, его бы туда и не пустили.

В компании с Алексом и Иеном он обошёл значительную часть города, периодически заглядывая в дома. Жители вымелись по тревоге с удивительной оперативностью, не забыв ни детей, ни домашних животных, ни работающей аппаратуры, но без сожаления оставив все предметы обихода. Георгий не сомневался, что трофеи с Матиссы будут долго украшать жилища его сослуживцев и их подруг, но сам он подбирать их избегал. Во-первых, кто их знает, чем всё это заражено, учитывая, что имперцы – короли биологического оружия, а во-вторых, снятые с мёртвых тряпки никому ещё радости не приносили. Алекс и Иен его брезгливости не разделяли. В одном из домов они нашли коллекцию холодного оружия и затеяли приволочь её на квартиры и раздать ребятам. Помогать им Георгий не стал. Вместо этого он прошёл в соседнюю комнату, где и увидел куклу.

Кукла сидела на разобранной постели. Она была размером с младенца, но изображала девочку лет пяти со светлыми косами, карими глазами и мягкими ступнями и ладошками. Кукла была одета в жёлтый комбинезончик с бабочками на груди, а за спиной у неё висел пёстрый рюкзачок. Георгий поймал себя на мысли, что вот так, наверное, и выглядела хозяйка куклы, влекомая мамой к транспорту в середине ночи. Только у неё, наверное, растрепались косички и светлые пряди били в лицо… Хотя откуда в Империи светловолосые дети? Вот же падки мутанты на экзотику – даже куклы похожи на другие расы! Или хозяйка сама блондинка – бывают же и у них. Иммигрантка откуда-нибудь или экспериментальный геном… На коленях у куклы лежал конверт, на котором неровным детским почерком было выведено «Победителям». Георгий поколебался пару секунд и протянул руку за письмом.

Конверт был не запечатан, и взрывчатки к нему не прилагалось. Внутри, на единственном листе бумаге, были крупно выведены расплывающиеся буквы. Девочка старалась, писала на незнакомом языке, может быть, даже высунув от напряжения язык, как Эллинор.

«Пожалуйста, отдайте мою куклу тому, кто будет о ней заботиться. Её зовут Танни, и ей четыре года.

Спасибо. Кора Мирэ-Вайo».

Георгий, уже не колеблясь, спрятал письмо в карман, взял куклу на руки и вышел к товарищам.

– Что это? – удивился Алекс, обвешанный оружием, как рождественская ёлка игрушками.

– Кукла. Подарю Эллинор.

– А-а-а. Ну пошли.

Теперь я не живу на Матиссе, потому что Матисса захвачена. Мы в гостях у Лиссы – она моя троюродная сестра. Мне поручено её развлекать и охранять. В последний раз мы виделись год назад, когда она была совсем маленькая. Из нашей встречи я помню торт и фейрвеки, а она – мою куклу. Я всё утро ждала, когда она о ней спросит.

– А где же Танни, Кора?

Лисса ещё маленькая и не знает, что есть вопросы, на которые не хочется отвечать.

– Я её подарила.

Я ревела весь взлёт, как малышка. Но мама права: с ящерицей в кармане, рыбками в руках, щенком в сумке и запасом воды на груди ещё и куклу я бы не унесла. А на маму, кроме второго щенка и Райда, был навешан запас воды и еды для нас всех, включая зверей, а ещё какие-то «очень важные приборы» и костюмы космической защиты. И Танни осталась дома, на кровати. Единственное, что я успела сделать, это написать письмо, чтобы её отдали. Я знаю, что она не живая – и ей всё равно. Но я-то люблю её!

– Кому?

– Тому, кто будет жить в нашем доме.

– Ты думаешь, ей понравится?

– Угу.

Конечно, ей не понравится. Но, наверное, с другой «мамой» лучше, чем вообще одной. Так, по крайней мере, думает моя мама. Я спросила у неё вчера, с кем теперь Танни, и она ответила мне: «С кем-нибудь». Моя мама всегда занята, а сейчас больше, чем всегда. Я думаю, она нарочно. Папа ещё на Матиссе, и она за него боится. К маме приходил один из разведчиков, сказал, что папа жив, но в плену. Мама дала ему печенья на дорогу, а потом плакала ночью. Я знаю, я подсматривала. А теперь, чтобы больше не плакать, она занята. А мне можно плакать, раз я пока маленькая, но я не хочу. Я только волнуюсь. И хочу спросить про папу, но не спрашиваю. Поэтому спрашиваю про Танни:

– Ты думаешь, ей хорошо?

– Если ты немедленно отправишься в постель, я куплю тебе другую куклу.

– Мне не нужна другая!

– Тогда марш.

– Ну ма-ам!

– В постель, Кора. Я не знаю, где Танни. Я надеюсь, что её любит чья-нибудь дочка. И когда-нибудь ты встретишься с Танниной приёмной мамой, и она всё тебе про неё расскажет.

Через неделю части полностью обжились на новом месте.

Инженерный корпус ещё монтировал орбитальные форты, заливал бетоном космодромы и оборудовал новые квартиры связью, а солдаты уже облазили город и окрестности. Десантные отряды облазили даже и не один, но командование решило не распылять их по планете, и поэтому городок, где приземлились истребители, был забит под завязку.

Раненые выздоравливали, хотя часть из них пришлось эвакуировать в центр. Георгий пару раз столкнулся на улице с военнопленными – их таскали на допросы в северную часть города. Большинство из них, в соответствии со стереотипом, были темнокожими, темноволосыми и лохматыми, хотя попадались и другие. Серая форма оказалась вовсе не серой, а хамелеоном, хотя Георгию понадобилось несколько встреч, чтобы это понять. Сначала он решил, что пленных переодели, но не могли же их переодеть в три разных цвета, да так, чтобы цвет всегда сливался с окрестностями! Интересно, почему их тогда прозвали «серыми паршивцами» – неужели никто раньше не обращал внимания? Злорадствовать над пленными не хотелось, и Георгий кивал им, проходя мимо, но его распирало от гордости. Победа. Купленная кровью и слезами, объединённым усилием многих тысяч людей… вот занята, наконец, имперская планета, а за ней будет следующая, и ещё одна, пока обнаглевших мутантов не выставят на окраину галактики, где им самое место и никакие имперские замашки им не помогут.

Кукла Танни сидела у него на тумбочке и ждала оказии, но оказия не потребовалась. Через месяц, когда орбитальные крепости были закончены и семьям разрешили въезд, Мариам и Эллинор явились в гости на рождественские каникулы.

Мариам, конечно, потратила целое состояние на билеты, но когда Элли с криком «Папа!» повисла у него на шее, упрекать жену у Георгия не было ни возможности, ни желания. Кукла была подарена дочке в тот же день.

Удивительно, как Эллинор была на него похожа: Георгий готов был поклясться, что у дочки пробежал по спине ровно тот же холодок при виде румяных щёчек и тугих косичек.

– Чья она? – спросила Элли, держа куклу осторожно, как вазу.

Георгий прижал дочку к себе.

– Здесь жила девочка, её звали Кора. Когда мы победили, ей пришлось уехать. Она оставила куклу тебе, чтобы ты могла о ней заботиться.

– А откуда она знала про меня? Она телепат, да?

– Я не думаю, что она знала про тебя, зайка. Но она надеялась, что найдётся какая-нибудь девочка, которая будет её кукле хорошей мамой. Она оставила письмо – почитай.

Эллинор нахмурилась, пытаясь разобрать неровные строчки, а потом забрала письмо из папиной руки.

– Я буду хорошо о ней заботиться, – пообещала она. – Можно она пойдёт завтра с нами?

Кончилось это тем, что Танни «ходила» с Эллинор на пляж, в город, в столовую, в парк и даже в ванну. В ванной кукла доказала свою непотопляемость и ненамокаемость, а в остальных местах – незагрязняемость. Кукла была явно рассчитана на прямое попадание в руки ребёнка.

Матисса Элли понравилась. И Георгия, и Мариам не покидало ощущение чужеродности места, но ребёнка эти фантазии не мучили. Она носилась по чужим домам, плескалась и купала Танни на озёрном мелководье, и, глядя на неё, Георгий забывал, как много надо будет построить и разломать, чтобы превратить Матиссу в нормальную планету. Правда, однажды дочка сама озадачилась непохожестью Матиссы на свой дом.

– Папа, а почему здесь нет небоскрёбов? И космодрома нет, и магистралей, и подземки, и мэрии? – спросила она как-то вечером, готовя Танни ко сну.

– А ещё чего нет? – поинтересовался Георгий, помогая дочке заплетать кукле косы. Элли любила перечислять:

– И планктонных ферм, и бассейнов, и катка, и кино, и бетона тоже нет. Матисса же важная планета, как Ко-Миринда? Или не важная?

– Не такая важная. Ко-Миринда – столица, а в Империи столица Гизиэлла. Вы не проходили по астрографии?

Дочка потупилась.

– Проходили, но я забыла. Но Матисса – важная?

– Очень важная. Здесь производили больше всего катеров и оружия и тренировали половину пилотов.

– Катера – это как истребители?

– Да, малыш. А небоскрёбов и подземки здесь нет потому, что имперцы живут по-другому. Они не любят больших городов и шумных мест, поэтому им ни магистрали, ни подземка не нужны.

Элли задумалась, завязала бантик на косичке, критически осмотрела получившуюся причёску и принялась расплетать Танни обратно. Георгий уже было решил, что культурологические изыскания дочке больше неинтересны, но, оказывается, она просто размышляла, потому что через минутку задала следущий вопрос:

– Папа, а мы разве любим шумные большие города? У мамы от шума голова болит…

Вопросы сыпались из Элли водопадами. Впрочем, от любопытной дочки Георгий другого и не ожидал.

– Папа, что здесь написано? Тут те же буквы, что на браслете у Танни.

– Каком браслете?

– Таннином. Вот, смотри.

Он и забыл, что у куклы был браслет.

– Та же азбука, зайка.

– А Кора знает Стандарт, а я имперского не знаю.

– Так и я его не знаю.

– А кто знает?

– Кто в разведке работает, знает. Лингвисты, инженеры…

– А-а-а…

В тот же день Элли навлекла на столовую приступ едва сдержанного веселья, заставив Раджива переводить слова на браслете. Георгий ничуть не удивился, услышав что «Танни четыре года, у неё аллергия на молоко и водоросли», но Элли была впечатлена без меры, и остаток ужина кукла просидела с другой стороны от неё, подальше от опасного стакана.

Дневник Эллинор Р.

Папа подарил мне куклу!

И это лучше, чем салатовые листья и даже летающие мыши!

У меня никогда такой не было! Её зовут Танни, а её маму зовут Кора. Кора уехала, когда папино звено победило имперцев, а куклу она взять не смогла. Может быть, у неё не было скафандра? Кора написала письмо, чтобы Танни отдали мне. Не «мне» мне, а «тому, кто будет о ней заботиться». Я буду. Она всегда будет со мной, и с ней ничего не случится.

На Танни жёлтый комбинезон с бабочкой и браслет с буквами. Букв я не знала, и папа не знал, но знал Раджив. Папа говорит, что Раджив разведчик и поэтому всё про имперцев знает. Буквы он действительно знает: на браслете написано, что у Танни аллергия на молоко. Но если он знает всё, то почему он не сказал мне, зачем уехала Кора и почему она не могла взять Танни с собой? И почему по улице вчера вели пленного, если учительница говорила, что имперцы не сдаются в плен? И почему пленный улыбнулся мне и сказал папе, что у него красивая дочка, как раз когда мама жаловалась, что я «чумазая, как чушка»?

Папа говорит, что у нас война с Кориными родителями и мы победили. Я думала, что понимаю про войну, а теперь не понимаю. На Матиссе не с кем играть, и Кора уехала куда-то и даже не взяла Танни. Если бы мы победили, было бы хорошо, а разве это хорошо?

Контратака настигла федерационные силы без предупреждения.

Разумеется, имперцы знали систему как облупленную и, презрев все законы тактики, рискнули выйти из подпространства в бреющий полёт, минуя орбитальную защиту. Несколько катеров рухнули на землю, не выдержав нагрузок или не рассчитав перехода, но из более тысячи истребителей Федерации в воздух поднялась треть – остальные были сожжены прицельным огнём с минимальной дистанции. Имеющие преимущество в высоте форты смогли пару раз плюнуть огнём в пришельцев, но потом из подпространства выпрыгнуло имперское подкрепление и связало их огонь. Кто-то следил за боем дальше, но только не Георгий – он едва успевал следить за своим звеном. Не вышел из пике Алекс, вспорол землю Люк, вспыхнул прикрывавший ведущего Иен… Истребители не приспособлены для боёв на малых высотах, но никто и никогда не выжимал из своих машин таких чудес, как второе звено Синих Ястребов. Георгий был горд своими ребятами, так горд, как никогда в жизни. Он успел краем глаза увидеть на панели старт транспортов с планеты и понадеялся, что Мариам и Эллинор сумеют вовремя скрыться в подпространстве, прежде чем безумие боя смыла темнота.

Георгий очнулся от тряски, боли и чужого языка где-то над головой. Двое спорили где-то на грани слуха, потом Георгия ослепил свет, оглушило удивлённое восклицание, а голоса перешли на стандарт:

– Ты жив, герой обороны? Не шевелись, мы тебя вытаскиваем. В первый раз вижу, что на этом металлоломе срабатывает аварийка…

Резкий акцент рвал слова на куски, и Георгий не открыл слезящихся глаз.

– Угомонись, – посоветовал второй голос. – И не урони его.

– Ты думаешь, он оценит твою заботу?

Второй раз он очнулся на операционном столе и снова слышал голоса над собой, чувствовал холод рук и инструментов, но боль уходила…

Третий раз он очнулся в палате от крика: «Папа!»

– Эллинор, зайка…

– Осторожно, – посоветовал кто-то, и Георгий с трудом оторвал взгляд от заплаканного личика дочери. – Аккуратно поцелуй его, и пойдём.

Элли послушалась, оставив мокрую дорожку на его щеке. Мариам последовала её примеру, шепнув в его ухо: «Очень люблю тебя. Нас отправляют домой».

– Пойдём, – позвал имперец, и Георгий, наконец, увидел и его тоже, но мельком. Он не мог и не хотел отвести взгляда от жены, от дочки с её куклой.

– Господин офицер!

Мариам вздрогнула и попыталась схватить дочку за руку, но та уже подошла к имперцу:

– Господин офицер, пожалуйста, вы не отдадите Танни Коре? Коре Мирэ-Вайо. Она же вернётся сюда?

– Даже если не вернётся, я передам ей Танни. – То ли имперец знал, что над детьми нельзя смеяться, то ли у него вообще не было чувство юмора, но он даже не улыбнулся.

Элли чмокнула Танни в лоб и передала её собеседнику.

– А можно, папа полетит с нами? Или мы останемся с ним? – попросила девочка.

– Твоему папе нельзя лететь, – объяснил имперец. – Но он тебя догонит через пару недель. Пойдём, вас с мамой уже давно ждут.

Две самые дорогие Георгию женщины вышли из комнаты вслед за своим провожатым. Мариам оглянулась в проходе, прощаясь. На этот раз она крепко держала Эллинор за руку.

Георгий не особенно надеялся на милость имперцев, но на этот раз они честь по чести обменяли пленных, и через месяц он снова был дома. Мариам встретила его со слезами, a Эллинор заявила, что «она ни капли не волновалась», потому что если уж имперский офицер согласился отдать Танни хозяйке, то неужели ж он не отдал бы папу Элли? Втроём они облазили полпланеты, но так и не нашли похожей на Танни куклы, купив Элли взамен рыжего оленёнка и серого гусёнка. А ещё через две недели Георгий был призван обратно в строй – Федерация начала новую атаку Матиссы.

* * *

Мариам всегда считала, что с дочкой ей повезло. Сколько растущих практически без отца детей ударялись в буйство и разгильдяйство, а Эллинор всегда была девочкой доброй и старательной. Она даже училась хорошо и в школу ходила с удовольствием. Иногда на неё, правда, нападали приступы рассеянности, и тогда Мариам делала глубокий вдох и напоминала себе, что четвёртый класс – не выпускной и что у Эллинор будет множество возможностей исправить свои оценки. Ругать девочку за невнимание было жалко и бесполезно – Эллинор переживала из-за своих двоек куда больше родителей.

Но в этот раз, когда Эллинор принесла из школы «родительскую» карточку, Мариам пришлось не только глубоко вдохнуть, но и посчитать до десяти.

– За что у тебя целых две единицы по политическому обзору, Элли? – спросила она наконец дочку.

Против обыкновения, глаза Эллинор не наполнились слезами.

– За правду, – ответила она, доставая из корзинки яблоко. – Я сказала мадам Грималди, что битву у Матиссы выиграли родители моей подруги.

Георгий Виноградов

Ogres Robustus

(они не узнают…)

Из разговоров в Великой Сети

Дюк: Привет любителям потрындеть за происхождение человеков! Все тут помнят, кто такие огры?

Натуралист: Э? Ogres robustus. Правда, есть подозрения, что надо бы не Ogres, а Homo. Здоровенный такой разумный примат. Большой и сильный. Второй наш конкурент на этой благословенной планете. Умел делать большие дубины, но луков, к счастью, не изобрёл, а потому вымер…

Дюк: Так вот, новость. Генетики сумели добыть ДНК из найденных костей огров…

Северянин: И что?

Дюк: Выделили характерные маркеры. А потом посмотрели генотип нынешних людей. Наш с вами генотип. И знаете, что они там нашли?;))

Белые мухи кружатся над тёмными елями, и кое-где землю уже засыпало белым. Зима на носу. Последняя наша зима, если мы будем ждать её тут… и, боюсь, одна из последних, если тут мы её ждать не будем. И поэтому мы не будем, ибо бои всё-таки можно выиграть, а снег победит наверняка. Собственно, всё уже решено, и завтра… какое завтра, сегодня уже, мы уходим. На Юг, за перевалы. На Юг, где нет хвойных лесов, нет сиреневых просторов, от которых кружится голова, где между горами и Проливом лежат болота, но между болотами и горами, среди поросших каштанами взгорий, наш поредевший народ сможет жить. Пережить, переждать, – вдруг да устанет Повелитель Снегов, и уберётся назад, к себе, за Холодный Туман, – и вернуться назад, дождаться и вернуться. Ведь могли бы, могли, пусть не мы, а дети или внуки наши, но переждали бы, пережили – если бы не те. А сейчас – это большой вопрос, очень большой, уцелеем мы там, с такими-то соседями, или нет. И, боюсь, хотим мы того или нет, ответ на него придётся искать в годах жестокой резни, и холодная кровь будет мешаться с горячей… Но это всё будет потом, за перевалом. А сейчас, пока хмурые женщины собирают остатки того, что нам нести с собой, у Охотников нашлось ещё одно дело на дорожку. Поганое дело. Давно, очень давно не возникало нужды вспоминать этот древний закон. Когда племя уходит от голодной смерти, когда припасов всего ничего, а хорошей охоты по пути ждать не приходится, всем не дойти. И не дойти никому, если всё-таки тащить с собой слабых. Поэтому их бросают. Жестокая необходимость. Понятная необходимость. Дрянь. Но иначе нельзя. Сначала недавно рождённых детей, в которых ещё нету смысла. Если удастся дойти до еды, женщины родят новых. Потом стариков, которые обессилели. Потом, если станет совсем худо, придёт черёд охотников. Женщин, способных рожать, будут беречь до последнего, без них не будет возрождения, и племя перестанет существовать… Ох, как бы я хотел не вспоминать про этот закон никогда! Любой бы из нас хотел. Но Вождь прав, такое время пришло. Вождь приказал. Сначала детей. И, пока остальные готовятся к пути, десяток охотников несёт пищащие свёртки через замерзающий лес. В священную рощу, велел Вождь. Пусть даже мы потеряем день. Быть может, если дети племени останутся под старыми дубами, Предки легче простят нас за них. Но вот здесь я сделаю по-своему. Я веду охотников не туда. Да и живы ли ещё те дубы?

– Чуешь дым? Тут есть стоянка Пришлых. Вон там, за перелеском.

– Пришлых?! Так какого…

– Одна из последних. Её нашли уже тогда, когда мы поняли, что уйдём. Вождь решил не связываться. Незачем.

…Вождь так, конечно, действительно решил. Не сразу, сначала-то он вскинулся почесать кулаки. Но тут я ему сказал, что в пути каждый раненный в стычке будет стократ обузой, а этих Пришлых мы больше всё равно не увидим. И Вождь согласился оставить их в покое. Знал бы он, что я не о раненых думал. Знал бы он, как нам повезло, что такая стоянка вообще нашлась…

– Не думал, что они вообще остались в этих лесах.

– Эти, похоже, последние. Мы придавили их очень хорошо.

Слишком хорошо, думаю я сейчас. Хотя парой зим раньше я был бы этому рад.

– Ну это ж мы! Раз уж взялись. Тем более за дело. Зря они били нашу дичь в наших лесах! И нечестно били…

– Зато мы остались верны Старой Охоте. Может, тоже зря? Нет, догнать оленя и придушить его руками – это замечательно. Для праздников. Но ведь мясо нужно каждый день. А они… они не стесняются брать зверя хитростью. И вот результат: они, слабаки, едят и тогда, когда мы голодаем…

Говорить, что Пришлые ели тогда, когда мы голодали, попросту потому, что они намного, намного умнее нас, я не стал. Незачем бередить незажившие раны перед прощанием. Вряд ли нам, Настоящим, повезёт ещё раз увидеть эти места. И Пришлых. Пришлые… Если верить сказкам, когда-то мы вышли из тех же Жёлтых Земель, что лежат за Большим Проливом, из которых явились и они. Но к тому времени, когда Пришлые переправились через Пролив и миновали болота, мы уже давно прошли горы и заселили здесь все леса. Нет, всем легендам о Счастливых Веках не верю даже я, но Настоящие жили тогда хорошо и благодушно. И когда первые поселения этих слабаков, этой бледной немочи возникли по нашу сторону от перевалов, мы только хмыкнули. Пускай их. Малорослые, слабые, тонкокостные. Любой Охотник раскидает десяток таких, не запыхавшись. Пусть себе ловят лягушек и сусликов, оленя им всё равно не догнать…

– И всё же так близко… Зачем ты привёл нас сюда, Вещун? Нас мало для драки. И у нас другое дело.

– Хватило бы. Но драки не будет, а дело своё мы исполним здесь. Я знаю, Вождь говорил про рощу, но по пути я подумал… Если оставить детей у этой тропы… вдруг они подберут их? У Пришлых ещё есть еда…

И отчаянно не хватает охотников. А решать будут не мужчины. Я уверен, что подберут. И про «по пути» я соврал… как ни дико для меня это слово.

– Вещун! Ты не ошалел от снега?! Вождь велел…

– Вождь велел, чтоб в племени этих детей не стало. Их и не станет.

– Пришлые их всё равно перебьют!

– Ты предпочитаешь сделать это сам? Пойми, у нас появился выбор! И я тут пока что главный…

– Тут – ты. А ты представляешь, что сказал бы Вождь, услышь он про это дело?

Спасибо, Охотник. Ты мне очень помог. Я улыбаюсь:

– Представляю. Он сказал бы: «Вещун, ты всё же придумал хорошую шутку. Я был бы рад позволить ребятам попросту перебить Пришлых, но думать, что их самки будут растить наших детей, а их… их недоделанные охотники только зубами скрежетать… нет, это будет куда лучшая месть!»

Они не будут скрежетать зубами, друг. Ты выслушал меня, а сам опять не подумал. Не будут просто потому, что некому. Их ведь почти не осталось, Охотник. Нашими стараниями не осталось. Но я не буду об этом напоминать. Ни тебе, ни другим. Ведь вам понравилась эта мысль… не говоря уж о том, что вам тоже не хочется видеть во сне замерзающие свёртки на снегу. Ну что ж, порадуйтесь этой проделке, похохочите над ней. Пока Юг не выбьет из вас смех. Проклятая кровь Вещунов, бесценная редкость, зачем она мне досталась! Был бы как все, гонял бы оленей в лесах… Как же порой тяжело понимать то, что ещё не поняли соплеменники, видеть бездну и не мочь свернуть. Эх, был бы как все… И не было бы Вещуна. И скоро, солнце не успело бы пойти на закат, я с удовольствием пришиб бы напоследок последнего детёныша Пришлых. Или просто ушёл бы на Юг, стараясь забыть доносящийся из священной рощи плач, и знать бы не знал про эту их несчастную стоянку… Про последнюю надежду Людей. Не Настоящих, не Пришлых, а просто Людей.

…Тогда, при дедах дедов, Пришлые не пожелали есть сусликов. Оказалось, что ум и хитрость в их головах вполне заменяли слабость мышц на костях. Оказалось, что согнутая палка и кусок жилы могут зашвырнуть другую палку куда дальше, чем кинет копьё самый ловкий Охотник. Оказалось, что из измочаленной травы можно скрутить хитрую петлю, и она удержит оленя надёжнее самых сильных рук. Охотники начали ревновать. Сначала просто ревновать к этой пришлой немочи, которая тащила из лесу добычи больше, чем лучшие из Настоящих. И, сколько ни отговаривайся обычаями, мы, конечно, живо подхватили бы способы Пришлых… если бы смогли. Но вся беда в том, что сила мышц на костях не всегда способна заменить слабость мозгов в черепах. Понять, глядя на Пришлых, что к палке надо приделать жилу, было нетрудно. Понять, как выбрать эту палку и эту жилу, что сделать с ними, чтобы они гнулись и метали, а не ломались и рвались, мы не смогли. Даже Вещуны с их проклятым даром. Он ведь приносит другое… Когда знание вдруг накатывает на тебя и ты видишь, как выгорает трава и сохнут болота в глуби Жёлтых Земель и как громоздятся льды за Холодным Туманом, но при этом не можешь, не можешь понять, как проклятые недомерки гнут свои луки… я ведь тоже, уже в наши дни, вглядывался в добытое Охотниками оружие, вглядывался до рези в глазах, до звона в ушах, до тошноты… и не смог…

Да. А потом зимы стали становиться холодней, и дичи в лесах стало меньше, а снег зимой из редкого стал обычным, а потом – обязательным и обильным. И вдруг оказалось, что мы – мы! – голодаем, а они – нет. Что оленей не хватает на всех… но хватает на Пришлых с их луками. И тогда кто-то сказал «ворожба», а кто-то сказал «бей». И сказанное услыхали.

– Только, Вещун… подумал ли ты, что эти дети вырастут? И нам придётся бить собственную кровь?

– Это будет уже не наша кровь, а кровь их самок. Если Пришлые вообще доживут до тех пор, пока мы вернёмся из-за перевала.

Я подумал об этом, ещё как подумал, Охотник. И потому-то и промолчал, когда Вождь говорил про рощу. Его бы я не переубедил, ему думать о всех, о годах возвращения, ибо он верит в него… ему не класть своими руками пищащие свёртки в снег. И он сказал бы: «Нет, пусть дети останутся в роще, на руках у Предков». Так что я просто решил сделать по-своему. Я не мог рисковать. Не мог. После той ночи, когда проклятая кровь вновь плеснулась во мне и я увидал Судьбу… и возможность её обмануть. Ведь ты всё ещё не понимаешь, Охотник, что из-за перевалов мы не вернёмся. Почти наверняка. Ведь ты ещё не знаешь про тех. Этого не понимает даже Вождь, хотя его-то я предупредил. И ни ты, ни Вождь не захотите подумать о том, что по крови мы и Пришлые не так уж и далеки, что наша война – это война племён, не более, раз уж выяснялось пару раз, что их самки… их женщины могут рожать от Охотников. На Юге будет не так, и зря Вождь так уверен в нашей победе.

…И тогда кто-то сказал «ворожба», а кто-то сказал «бей». И сказанное услыхали. Зимы стали холодать при дедах, а уже при отцах в лесах началась война. Сила и дубина против слабости и лука. И оказалось, что один лук уносил больше врагов, чем одна дубина. Но только нас было больше, ведь мы тут жили давно. И костры на стоянках Пришлых стали гаснуть, и меньше стало лесов, где бы встречались их следы. И, наверное, лет через пять всё было бы кончено. Вот только не будет у нас этих лет. Потому что пришли холода. Потому что, пока у нас холодали зимы, в Жёлтых Землях сохли болота…

…И в ночных кошмарах мы, Вещуны, видели, как из сохнущих болот выходят обитавшие там существа с зелёной чешуйчатой шкурой и гребнем на спине. С холодной кровью, золотыми немигающими глазами и длинными копьями в лапах. И мы знали, что именно от этого соседства ушли к Полуночи сперва наши предки, а потом и прародители Пришлых… которые, в отличие от зелёных зубастых тварей, были нашей роднёй. Сушь убивала Жёлтые Земли, и зелёные твари с копьями в лапах снялись и пошли, пошли прочь от жары и безводья, на Полночь, по следам тех, кто когда-то бежал от них. Они одолели Пролив, добрались до прибрежных болот, которые наши и Пришлых предки когда-то прошли, не задерживаясь, а дальше лежали горные перевалы, и за ними – наши леса. Нет, те не пошли бы за горы… сейчас не пошли бы… собственно, уже не пошли и встали в разлюбезных своих болотах… и быть бы меж нами горам, но вся беда в том, что теперь уже Повелитель Снегов гонит нас к ним, теперь мы не сможем оставаться тут. Пришлые смогут, а мы – нет. Потому что зимы начали холодать РЕЗКО.

– А всё-таки… Вот задумался я. Вот они выживут, а, Вещун?.. Ведь мы ж тогда отдадим Пришлым свою силу! Себе на голову отдадим, Вещун!

– Твои опасения напрасны, это тебе Вещун говорит. Скажи, мы когда-нибудь ошибались?

Не ошибались, нет. Врали. Совсем недавно. И вот только что опять. Ты молодец, Охотник, что сообразил. И вдвойне молодец, что сообразил поздно. Когда остальные в отряде уже захотели сделать именно так, как сказал я, и этого уже не переиграть. Тем более что Вещуны ведь никогда не врали до этого дня. И больше, наверное, тоже не соврут, ибо зачем тогда они Настоящим? Но сегодня я служу не Настоящим, а Людям.

Да… Зимы стали холодать РЕЗКО. Пришлые и то не успевали за ними, а о нас уж чего говорить? Последние две зимы Настоящие вымерзали целыми стоянками. Пришлые придумали, как выделывать шкуры волков, чтоб их можно было носить в мороз. Мы опять не смогли повторить. Говорят, во времена прадедов наиболее ушлые Охотники умудрялись что-то выменивать у них на добычу… но только не после начала войны за леса, не после того, как уцелевшие Пришлые слишком хорошо уяснили, что смертельно опасно подпускать Настоящего на расстояние удара. И вот теперь они как-то держались, а мы – нет. Если эта зима будет опять холодней предыдущей, то Настоящим её не пережить. Никому из нас. А она будет, это ясно. Вон кое-где уже и снег лежит… прошлой осенью в эти дни было ещё тепло.

Я не знаю, что будет на Юге. Вещуны могут видеть настоящее и то, что было раньше, но заглядывать вперёд нам не дано. Вот только одно я видал и понял. Пока зелёные твари шли к Проливу, они осознали, что могут обходиться без своих болот. И, значит, когда им станет в них тесно… А это будет скоро, ведь нынешние их болота совсем не так велики, как те, что высохли в Жёлтых Землях… Так вот, тогда они покинут их и пойдут за перевалы. И нам их не удержать, ибо нам не хватит на это ума. А Пришлым их не удержать потому, что им не хватит на это силы. Тем более что лучших их мужчин выбили мы. Успели. А те, что остались… они хиляки даже для Пришлых. Не им и не их детям заглянуть в эти немигающие золотые глаза и остаться живыми, смешно об этом говорить. Вот такие дела, Охотник. Я могу не любить Пришлых, и я их и не люблю, но если нас сметут, то уж лучше они, чем зелёные твари. Ты правильно понял, что я задумал. Не понял только зачем. Они ведь выживут здесь, в лесах. И те младенцы, что не остались стыть в роще, что к вечеру замяукают уже на этой их стоянке, выживут тоже. И наплодят детей, они будут самыми сильными мужчинами в племени, уж это-то наверняка. И если повезёт, их дети получат не только силу отцов, но и ум матерей. А дальше – или отступят холода и твари придут сюда из-за гор, или Пришлые расплодятся без нас и сами двинутся на юг. В любом случае когда-нибудь они встретятся. И когда они встретятся, у Пришлых… у наших с Пришлыми потомков будет надежда устоять. Я верю, что она будет.

– Ладно, хватит болтать. Нам ещё возвращаться. Пора.

И ведь они не узнают. Никогда…

Из разговоров в Великой Сети

Натуралист: Если они могли скрещиваться, значит, людей и огров не стоит считать разными видами.

Северянин: А кем тогда стоит считать? Резюмируем – возможно, предки, так и не оформившись как полностью самостоятельный вид, вместо этого побрели скрещиваться с ограми.

Принцесса: А кого чего удивляет? Времена были простые, моралью не обременённые…

Ваш Стекольщик: Да не было никаких огров! Вообще! Давно доказано, что пресловутый череп из О’Гранье – это фальшивка!

Натуралист: Находки давно не ограничиваются костями в О’Гранье. Так что были. Только мы их благополучно выбили…

Северянин: Ящеры, а не мы.

Натуралист: Ну, ящеры тоже постарались. А мы добивали остатки и тех, и других:). Хотя соглашусь: не случись в Ледниковый период ящеров в южном рефугиуме, ещё неизвестно, кто бы кого – мы огров или огры нас.

Северянин: Ну, не скажи. Как я понимаю, пока ещё не ясно, дожили ли южные огры до встреч с людьми. Вот северных мы били, это да. Но они кончились раньше:).

Принцесса: Одно утешает. Что эти ваши генетики нашли у нас огров, а не ящеров;)).

Хищница: Вариантов с огрскими маркерами в генах людей на самом деле масса. Что угодно могло быть. От союзов по взаимному согласию до прямой их противоположности. Жизнь, как известно, пышно зеленеет.

Принцесса: Да, темна вода… Подозреваю, что кто там и как у предков нашалил, мы всё равно не узнаем. Ладно, дети огров:), хватит болтать о ерунде. Лично я спать пошла.

Хищница: А всё-таки как минимум интересно… Спасибо, Дюк!

Платон Сурин

Трефовый валет

(история одного отыгрыша – с примечаниями и пояснениями)

1. Дольгауз

[7]

– И что же, эти несчастные и в самом деле круглый день сидят в оковах? – Тонкие пальчики крепко сжали крохотную ручку чайной чашки, будто ища у нее поддержки.

– Помилуйте, голубушка Ольга Андреевна, – почти что оскорбился Ледер. – Что за дикая у вас картина… Это романистам пусть будет угодно живописать бесчинства, которые, по их мнению, творят жестокосердые врачи над беззащитными жертвами душевной болезни, а просвещенным людям не к лицу… Заверяю вас, что ни цепей, ни клеток в стенах Обуховской больницы не применяется – мы же не Германия какая-нибудь… – Последняя фраза в устах Ледера выглядела особенно комично, поскольку сам он был из немецкого рода – давно, впрочем, обрусевшего. – Для успокоения ажитированных пациентов используются ремни и специальные camisoles[8] с особенно длинными рукавами. Рукава обвязываются вокруг тела и закрепляют больному руки, чтобы он не мог повредить себя во время приступа ярости. Никаких прочих «оков» не применяется.

Ледер шумно отхлебнул чаю и укоризненно покачал головой:

– Душевную болезнь, господа, не излечить жесткими мето́дами. В корне любой мании или меланхолии лежит страх, а страх можно победить только добротой и гуманным обращением. Тут я являюсь приверженцем идей, первоначально развитых месьё Дакеном: прежде чем хоть сколько-нибудь продвинуться на пути исцеления, врач должен установить с больным особенную доверительную связь, научиться понимать его помешательство, даже в некотором роде разделить его – être fou avec eux[9]…

Ольга Андреевна не сдержала удивленного возгласа.

– Ну, не в буквальном, натуральном, значении, – со смешком успокоил Ледер, довольный произведенным впечатлением.

– И что же, – полюбопытствовал юнец флегматической наружности, приходящийся, кажется, хозяйке дома племянником, – значителен ли успех?

– Успех, вне всякого сомнения, есть, – ответил Ледер. – Вот не далее как вчера… – Он неожиданно спохватился: – Однако я боюсь, что решительно наскучил. Прервемся.

Собрание запротестовало. Предмет определенно вызывал у всех живейший интерес.

– Рассказывайте, Михаил Францевич, – распорядилась Ольга Андреевна. – Не кокетничайте.

Ледер развел руками, показывая, что желание хозяйки для него закон, и продолжил:

– Два года назад к нам поступил примечательный больной. Молодой инженерный офицер в состоянии глубочайшей – поистине, как говорится в народе, черной – меланхолии. Был он совершенно погружен в себя и вовсе не реагировал на происходящее вокруг. Целыми днями сидел он неподвижно и чрезвычайно скоро бормотал под нос одни и те же слова по кругу: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!»

– Что же означала эта фраза? – полюбопытствовала одна из дам.

– О, тут целая мрачная поэма. Молодой этот человек имел страсть к карточной игре, и можно прямо утверждать, что именно эта губительная склонность и привела к тогдашнему его печальному состоянию. Он проигрался поистине фатальным и трагическим образом, лишившись махом всего своего капитала. Других подробностей я о ту пору не знал.

Ледер задумчиво помял в руке салфетку.

– Люди нервического, увлекающегося склада подобны языку пламени на тлеющих углях. Со стороны кажется, что и огня-то никакого почти что нет, и жару не стоит опасаться – но впечатление такое обманчиво. Огонь только прячется до поры, ждет подходящего порыва ветра, а когда дождется, тут-то и вспыхнет костром… Мой инженер был именно такой натурой. Пожар, приключившийся в его душе, был, по всей видимости, очень силен, так что вреда наделал серьезного. Прошли месяцы, прежде чем новый пациент – назовем его Шварцем, хоть настоящее имя его не таково, – впервые выказал признаки улучшения…

– Шварц? – переспросил муж хозяйки. – Из иностранцев?

– Кажется, отец его был немец, – бесстрастно ответил Ледер. – Впрочем, я знаю не наверняка… Поначалу лечение продвигалось тяжело. Случай господина Шварца несомненно относился к тому, что в Эскиролевой[10] классификации именуется липеманией, и характеризовался сильнейшей подавленностью и полнейшей сосредоточенностью на какой-то единственной мысли. Такая мысль, как правило, представляет собой порождение бреда, болезненной фантазии и причиняет своему обладателю немалые страдания. Страх и тревога, обуревавшие молодого инженера, были неотступны – казалось, они вконец поглотили его. Шварц не отвечал на обращенные к нему вопросы и не проявлял никакой способности к осознанному действию. Даже кормить его зачастую приходилось насильно. Несмотря на почти полную неподвижность, он находился в крайней степени нервного истощения. Он будто бы безостановочно бежал вкруг какой-то дьявольской карусели, безуспешно тщась на нее вскочить и повторяя одно и то же бессильное заклинание. «Тройка, семерка, туз!» «Тройка, семерка, дама!»

Ледер обвел взглядом лица слушателей и остался доволен произведенным эффектом. Всеобщее внимание принадлежало рассказчику безраздельно.

– Через полгода после поступления положение пациента решительно не изменилось. Однако я все еще не торопился объявить его неизлечимым. Ментальная болезнь часто является отражениями мучений души, а отнюдь не свидетельствует об утрате рассудка. Я взял Шварца под свое особое покровительство. Моксы[11] и холодные ванны приносили некоторое облегчение его положению; но наибольшую важность я полагал в постоянных беседах, которые наказал проводить с пациентом ординаторам, и которые, по меньшей мере, единожды в неделю проводил сам. Беседы эти поначалу трудно было назвать таковыми, поскольку со стороны Шварца участия не было никакого. Но тут значимость имел не собственно диалог, а доброжелательность и внимание, которые выказывались пациенту и были призваны источить панцирь его меланхолии, подобно тому, как вода точит камень.

Ледер сделал паузу, давая возможность аудитории получше распробовать на вкус изыски его красноречия, затем продолжил:

– Мало-помалу лечение начало приносить плоды. Пациент мой стал понемногу отвлекаться от своего наваждения. Все чаще наступали периоды просветления, когда Шварц уже не сидел угрюмой букою в углу, а прогуливался по коридорам или в саду. Зловещее свое бормотание он вскоре совсем оставил, а еще несколько месяцев спустя впервые выразил желание вступить и в разговор.

– И что же, – не вытерпела тут Ольга Андреевна, – поведал ли он свою роковую тайну? Ведь наверняка тут должна была иметься какая-то тайна?

Ледер сдержанно кивнул.

– Мы, разумеется, не раз обсудили со Шварцем обстоятельства, столь трагически обострившие его душевное состояние. Их, пожалуй, действительно можно в полной мере назвать роковыми. Тайны, впрочем, из них он особенной не делал… говорил неохотно, и видно было, что воспоминания доставляют ему определенные муки, но от рассказа не увиливал, в полной мере осознавая необходимость поскорее освободиться от мрачных призраков прошлого. «Призраки» тут, пожалуй что, звучит некоторым каламбуром. – Ледер усмехнулся. – Поскольку именно призраку в истории отводилась заметная роль. Коротко говоря, дело обстояло так. Шварц и в самом деле всегда имел нездоровый интерес к азартной игре, никогда, однако, не позволяя себе даже в руки брать карт. По его собственным словам, во главу угла для достижения любой цели он ставил твердость, тщание и непременно сдержанность во всем. За зеленым сукном, считал он справедливо, последнему качеству места нет… До поры до времени он благополучно избегал соблазна, пока однажды от одного из приятелей случайно не услышал курьезный анекдот о волшебном способе Сен-Жермена. Мол, существует секретный рецепт угадывать верные карты, и кто им владеет, проиграть никак не может. Сказка эта неожиданно крепко засела у моего Шварца в голове. Несколько дней и ночей не давала ему покоя мысль об игре без риска, он на все лады мечтал о том, как ловко было бы сделаться таким образом богачом, вертел эту вредную фантазию так и этак, и под конец случилось с ним нечто вроде горячки. Одной ночью заявился к нему призрак, готовый назначить те самые сен-жерменовские карты…

– Чей призрак? – перебил муж хозяйки. – Сен-Жермена?

– Нет, не персонально его, а некоей старухи, которой сей знаменитый чародей полстолетия назад самолично передал означенный секрет.

– Какой же старухи? – удивленно переспросила хозяйка.

– То ли покойной родственницы приятеля, рассказавшего пресловутый анекдот, то ли какой-то другой особы – на этот счет Шварц был несколько туманен… Одним словом, он имел видение, в котором ему чрезвычайно определенно сообщили три карты, которые непременно должны принести капитальный выигрыш. На следующее утро после мистического посещения Шварц, как говорил он сам, впал словно в сон наяву. Ни на минуту даже не ворохнулось в нем сомнения, что ночная посетительница сказала правду. Три карты целиком заняли его воображение. Тройка, семерка и туз виделись ему теперь повсюду, и желал он только одного: без промедления оказаться за зеленым столом, чтобы воспользоваться магической комбинацией. Случай не замедлил представиться.

Ледер драматически замолчал. Слушатели затаили дыхание.

– Катастрофа была тем более ошеломительной, что судьба, как назло, решила сыграть с нашим героем жестокую шутку. Шварц играл три дня. В первый день он сразу поставил небывало крупную сумму – все деньги, которые смог к тому дню собрать, что-то около пятидесяти тысяч.

Супруг Ольги Андреевны крякнул:

– Лих ваш инженер. Видать, и впрямь крепко поверил в покойницыны пророчества. Что ж, в руку оказался сон?

– Представьте, в руку! – ответил Ледер, вызвав за столом восхищенный шепот. – Выпала тройка, как и было предсказано призраком. Шварц получил деньги и тотчас ушел, не произнеся более ни единого слова – слишком одолевали его в тот момент чувства. Вернувшись на следующий день, он поставил уже удвоившуюся со вчера сумму на семерку.

Ледер опять театрально замолк. Все взгляды были прикованы к нему.

– Семерка выиграла, – торжественно объявил рассказчик.

Дамы заахали. Мужчины усмехнулись – кто иронически, кто недоверчиво.

– Всякие бывают совпадения, – сказал один. – Ну уж третий-то раз точно вышел пшик.

Ледер лукаво прищурился:

– На третий вечер Шварц, как было заказано призраком, ставил на туза. Вокруг стола, за которым шла игра, столпились все присутствующие – все оставили свои занятья, чтобы наблюдать, как Шварц понтирует. Карты ложились на стол в полной тишине.

Тишина воцарилась и в зале. Гости с нетерпением ожидали развязки таинственной истории.

– Направо легла дама, – сказал Ледер. – Налево туз.

– Не может быть! – громко воскликнул Ольги-Андревнин племянник.

Все разразились возгласами, заговорили разом, задвигались. Ледер, однако, многозначительно поднял палец, показывая, что конец рассказу еще не наступил.

– Да не томите же, Михаил Францевич. Что вы, право, растягиваете! – жалобно простонала хозяйка.

Ледер смиренно склонил голову и приступил к завершающей части своего повествования.

– Шварц торжествующе улыбнулся и открыл свою карту, в мыслях уже празднуя победу. «Ваша дама бита», – объявил ему банкомет.

– Как дама?! Откуда ж?

– Нет ничего более жестокого на свете, чем случай, – философски заметил Ледер. – Та же удивительная случайность, которая позволила Шварцу принять свое горячечное видение за откровение свыше и угадать три карты кряду, та же самая случайность заставила его ошибиться. Волнение его перед игрой достигло такой величины, что он обдёрнулся[12]. Вместо желаемого туза вытащена им была из колоды дама.

Слушатели взволнованно загудели. Ледер подождал, пока возбуждение чуть-чуть уляжется, и закончил:

– Такого поворота расстроенное сознание молодого инженера вынести уже не смогло. Мысли его окончательно помутились. Ему показалось, что вместо пиковой дамы, проделавшей с ним столь досадную чехарду, с карты ухмыляется проклятая старуха, нарочно устроившая всю эту каверзу, чтобы посмеяться над ним. Его захлестнуло отчаяние и страх, в котором он с каждой секундой тонул все глубже и глубже. На следующий день его доставили в Обуховскую – в совершенно, как я уже говорил, трагическом состоянии.

– Да зачем же старуха такое устроила? – недоумевающе спросил Ольги-Андревнин племянник.

– Вот уж, право, не приложу ума, – сардонически покривил губы Ледер. – Может статься, призраки скучают на том свете и только и ждут возможности поразвлечься за счет живущих.

Племянник неуверенно засмеялся.

– А все же до чего невероятное приключение! – заметила Ольга Андреевна. – Ведь карты были названы верные. Если бы юноша не ошибся…

– Голубушка моя! – Ледер протестующе взмахнул руками. – Помилуйте! Чрезвычайно опасно полагаться на таинственные секреты и потусторонние подсказки. Простите закоренелого скептика, но я вам прямо скажу: все эти мистические видения – не более чем игры воображения. А в любой игре азарт до добра не доводит – недостаточно вам моего в том ручательства, так возьмите вот хоть Шварцеву историю.

– Но ведь есть все же место и чудесам, – заупрямилась Ольга Андреевна. – Не все же тайны подвластны человеческому осмыслению.

– Нету, нету неподвластного, – хитро усмехнулся Ледер. – Доберется со временем наука до любых чудес. Человеку самому надобно своей судьбой распоряжаться, а не под дудку фантомов плясать…

– А что же теперь Шварц? – полюбопытствовала юная дама с очаровательно вздернутым носиком и россыпью не желавших поддаваться отбеливанию премилых веснушек.

– Ах да! – спохватился Ледер. – Главное-то я и забыл упомянуть. Шварц исцелился полностью. Вчера только выписали его.

– А пожалуй, к картам-то у него вкус отшибло? – ухмыльнулся хозяйкин муж.

– Начисто, – подтвердил Ледер. – Даже разговор об этом предмете вызывает у него неприязнь.

2. Наполеоновские планы

«Свободен», – было первой мыслью Германна (такова на самом деле была фамилия загадочного героя Ледеровой истории, в целях сохранения секретности обозначенного доктором как «Шварц»), когда двери Обуховской больницы закрылись за его спиной. Он зашагал по Фонтанке по направлению к Сенной – сначала медленно, затем все быстрее. На его лице было спокойствие, под глазами лежали легкие тени. Он не оглядывался по сторонам и не щурился на солнце, как можно было бы ожидать от человека, впервые за долгое время оказавшегося на городских улицах, – напротив, шел устремленно и размеренно, будто следуя ежедневному маршруту. Казалось, он отлично знает, куда направляется, а между тем, говоря откровенно, идти ему было решительно некуда.

Прежняя жизнь его лежала в руинах: небольшое состояние обратилось в прах; с военной службы он был естественным порядком уволен по здоровью; друзей или родственников, могущих проявить участие, не имел. За два года пребывания в больнице к нему не явилось ни одного посетителя.

Надо было каким-то образом пытаться подобрать и склеить осколки – но он не имел никакого понятия, с чего начать и за что браться. За исключением скромной суммы, выданной на первоначальное обустройство заботливым Ледером, средствами к существованию Германн не располагал. Впрочем, его это волновало до нелепого мало.

Доктор был прав: пациент исцелился. «В основе любой меланхолии лежит страх», – уверял всезнающий медик, и страха в Германне не было больше ни перед чем. Это место заняло другое, не менее сильное чувство: жгучая, разъедающая душу жажда отплаты. Этого Ледер о нем не знал. Впрочем, Ледер многого о нем не знал, а то бы, может статься, не поспешил выписывать так скоро…

Германн бродил по городу до самого вечера, все так же печатая шаг и не глядя по сторонам. Не ощущалось им ни усталости, ни голода, словно физические потребности тела отступили, повинуясь приказу духа. В конце концов ноги сами принесли Германна на Ново-Исаакиевскую, к дому его погубительницы, покойной графини ***. Особняк имел нежилой вид, окна были темны, портьеры задернуты. Молодой человек поднял голову. На мгновение ему почудилось, будто угол портьеры пошевелился – но нет, то была лишь игра теней.

Германн сложил на груди руки. Легкое сходство с Наполеоном, которое его отмечало, в этот момент усилилось. В глазах же, если бы нашлось о ту пору кому в них заглянуть, можно было усмотреть нечто поистине мефистофелевское.

Проходивший по противоположной стороне улицы высокий субъект в криво сидевшем на голове черном боливаре[13] остановился вдруг как вкопанный.

– Германн? – спросил он громко. – Ты ли?

Германн вздрогнул и всмотрелся в говорившего, не узнавая.

– Да точно, ты! – засмеялся человек, тотчас переходя улицу. – Собственной персоной. А меня, значит, не отождествляешь?.. Желихов. Иван, ну!

Теперь уже Германн и сам видел. Желихов был старый приятель по Инженерному корпусу. Последний раз виделись они лет пять назад. «Интересно, – подумал Германн, – знает ли он обо мне?»

– Вот это оказия, – радостно удивлялся Желихов. – Вот уж кого не чаял повстречать… Я ведь в Петербурге на неделю всего. У тетки остановился, на Малой Мещанской. А ты что? Где? Как?

Не знает, понял Германн.

– Я тоже проездом, – сказал он, повинуясь внезапному порыву.

– Вот это штука! – Желихов захохотал. Лицо его под полями дурацкого его chapeau[14] сделалось совсем ребяческим. – Где ж ты поселиться выбрал? Недалеко где-нибудь?

– Да, собственно, еще не выбрал, – ответил Германн. – Только что приехал.

– Только что? А вещи где? Впрочем, пустяки, потом заберешь… Так пойдем, со мной и расположишься… Вот уж все обсудим всласть. Вина по дороге купим.

«Это кстати вышло, – сказал себе Герман. – Не иначе судьба мне его послала».

На губах его снова промелькнула усмешка.

– Ну, изволь, – объявил он Желихову. – Идем к тебе. А только тетка не станет ли возражать?

– Да не станет. Еще и рада будет.

В радости теткиной Германн усомнился, однако морочиться не стал. «Мне-то что до чужого удобства? – подумал он холодно. – Пусть каждый о своем хлопочет».

По пути на Мещанскую Желихов говорил без умолку. Германн слушал вполуха. На вопросы о себе он отвечал уклончиво, отделываясь общими фразами и наскоро состряпанным враньем. По счастью, Желихов не был особенно пристрастен, предпочитая говорить о себе. «Жениться, брат, задумал!» – провозгласил он во всю ивановскую и принялся подробно расписывать невесту и новобрачные планы. Германн скрипнул зубами от досады.

Еще час пришлось промучиться за ужином, где Желихов ударился в воспоминания об ученической поре, а тетка, престарелая особа с отстающими беспрестанно от головы фальшивыми буклями, монотонно предлагала то подлить хересу, то отведать холодной телятины. Германн еле дождался окончания тягостной трапезы. Отговорившись усталостью, отказался от чаю и затворился в отведенной ему гостевой комнатке, такой невеликой размером, что в ней едва можно было поворотиться.

Он, не раздеваясь, лег на постель и уставился в потолок, сведя брови к переносице и изморщив лоб думой. В таком положении он провел несколько часов.

В доме уже давно погасили огни. Стихли все звуки, кроме легкого шелеста веток, раскачиваемых ветром за окном.

Медленно приближалась полночь – время, когда демоны, одолевавшие Германна, начинали терзать его с особенной силой. Чего ему стоило научиться их скрывать перед проницательными взорами врачей и ординаторов, один Бог знает… В голове Германна вставали неотступные картины: то карты, мерно ложащиеся на зеленое сукно стола; то улыбка Чекалинского, указывающего ему на ошибку; то лицо мертвой графини, насмешливо щурящееся с картонного прямоугольника.

Германн рывком сел на постели и зажег свечу. Из внутреннего кармана сюртука он достал колоду, купленную днем в лавке. Отыскав в колоде даму пик, поднес поближе к свету. Карта смотрела равнодушно, надменно сжав пурпурные губы.

– Мой черед, – сказал Германн тихо, с ненавистью вглядываясь в нарисованный лик. – Всего лишился через тебя: карьеры, денег, душевного равновесия; едва ль не жизни самой. Теперь же и ты заплатишь. И на том свете не будет тебе покоя, когда отниму у тебя то, что тебе дорого было на этом.

Карта оставалась бесстрастной. Бессмысленно глядели уставившиеся в одну точку глаза, надменно выгибалась шея.

– Даже и у такой чертовой ведьмы, как ты, имелись слабости сердца, – прошептал Германн почти что со страстью. – Знай же, что не пощажу из них ни одной. И племянник твой, и воспитанница пострадают вскоре от моей руки – и проклинать за это до скончания веков будут тебя.

Свеча вдруг затрепетала. Германн выпрямился и стал жадно смотреть в темноту, будто ждал, что оттуда вот-вот появится кто-то. Но никто не шел. Он потушил огонь и снова лег.

К утру ему удалось забыться сном.

Проснулся он почти к полудню. Тетка известила, что Желихов уже ушел, и Германн мысленно порадовался этому. Отказавшись от завтрака, он попросил перо и бумагу и снова закрылся в комнате.

Еще через час он со всей любезностью попрощался и тоже покинул дом.

* * *

Когда Томскому доложили о посетителе, он не поверил своим ушам:

– Как? Какова, говоришь, фамилия?

Лакей повторил.

– Из себя непредставительный, да и одет неважно. Пришел пешком. Швейцар не знал, пускать или нет, да тот сказал, что хороший знакомый. Прикажете от ворот поворот?

– Нет, нет. Проси!

Томский бросил так и не разрезанный роман и перевязал пояс халата.

Лакей ввел визитера.

– Германн! А я и не поверил, что это ты. – Томский шагнул навстречу, не понимая толком, как приветствовать нежданного посетителя. – Так ты уж… – вышла заминка. – Поправился? Вот славная новость.

– Поправился, – с улыбкой сказал Германн.

– Славно, славно, – повторил Томский, не зная, что еще сказать. – Тимофей, неси-ка чаю!

Германн стоял, все так же странно улыбаясь и машинальным движением потирая руки.

«Денег пришел просить, – подумал Томский. – Надо бы половчее свернуть эту канитель».

Он уже жалел, что согласился принять неудобного знакомца. О чем с ним и говорить-то теперь было? Не былые же лихости вспоминать… Да и к слову, никогда не водилось между ними особенной дружбы…

– Ну, что ты сейчас? Восстановился ли в части?

– Нет, не восстановился, – коротко ответил Германн. – Я теперь имею другие намерения.

Он замолчал. Казалось, он вовсе не был заинтересован в поддержании беседы. Тимофей внес чай.

Томский принялся было излагать сведения об общих приятелях, но Германн слушал невнимательно.

– А Нарумов получил наследство, – рассказывал Томский. – Вышел в отставку и заделался покровителем искусств. Да, собственно, не всех искусств, а преимущественно балетного… и балетных.

Он засмеялся, и Германн, спохватившись, посмеялся вместе с ним.

– А что Лизавета Ивановна? – спросил он вдруг, с отсутствующим видом вертя в пальцах ложечку. – Где она сейчас?

– Какая Лизавета Ивановна? – озадачился Томский.

– У твоей бабушки, графини ***, кажется, была воспитанница…

– Lise? – удивился Томский. – Она вышла замуж. Ей сыскалась хорошая партия, сын бывшего управителя grand-maman[15]. По слухам, они живут счастливо… А ты разве был знаком?

– Шапочно, – ответил Германн. – Но, впрочем, был бы рад продолжить приятельство. Я сейчас, фигурально выражаясь, подбираю нити прошлого. Обхожу, как видишь, всех знакомых… Не разодолжишь ли адресом?

– Да у меня и нет его. – Удивление Томского росло.

Неожиданно он припомнил, что одно время поддразнивал Лизу каким-то влюбленным в нее инженерным офицером и что об этом офицере рассказывал ему впервые именно Германн… и рассказывал так неравнодушно, что он даже сам навлек на себя подозрения в романтических намерениях…

– Нет, погоди, – тут же передумал Томский. – Должен быть адрес. Она писала мне несколько раз. Вспомнить только надо, где он у меня обретается…

Он подошел к бюро и принялся рыться в бумагах.

Германн сидел неподвижно, задумчиво скользя глазами по комнате. Взгляд его упал на стоящую поодаль раскрытую коробку с парой новехоньких дуэльных пистолетов.

– Хороши! – одобрительно сказал он.

– Что? – Томский оторвал от бумаг голову. – А! Утром только доставили. Вчера купил на Невском у Куракина.

– Это Лепажа?

– Да, – ответил Томский рассеянно, перебирая пачку конвертов. – Ты осторожней с ними, я зарядил один… Нашел!

Записав адрес, он вручил его Германну, предупредив напоследок:

– Но только не знаю, захочет ли она тебя видеть. Я слышал, они замкнуто живут.

Он нарочно сказал «они», желая вновь подчеркнуть семейное счастие Лизаветы Ивановны.

– Ничего, – благодарно кивнул Германн, закрывая крышку футляра и принимая листок. – И не надо, коли не захочет… Знаешь, а у меня ведь дело к тебе, Paul.

«Ну, добрался наконец», – облегченно подумал Томский. Ему хотелось побыстрее покончить с неприятным визитом.

– Изволь. Какое ж дело?

Герман посмотрел на него пристально, словно оценивая. Произведя какие-то мысленные расчеты, он качнул головой:

– После скажу. Я зайду к тебе еще. Пустишь?

– Зачем же после? – пробормотал Томский. – Лучше бы сейчас… Впрочем, как знаешь…

– Я в пятницу в такое же время, – сухо произнес Германн, точно не спрашивал дозволения, а отдавал распоряжение. – Будешь ли дома?

Получив утвердительный кивок, он незамедлительно откланялся, и Томский не особенно усердствовал его удерживать. В присутствии Германна ощущал он чрезвычайное стеснение, даже робость. Отчего-то при взгляде на улыбающееся лицо незваного посетителя в душе шевелилось нечто тяжелое, холодное… какое-то словно бы предчувствие. «Пустое!» – сказал себе Томский, обругав себя за глупую мнительность. Какое тут могло быть предчувствие, добавил он мысленно, с какого бока… Он велел Тимофею убирать чашки и направился на половину жены, все еще мысленно посмеиваясь над собой.

Пропажи одного из лепажевских пистолетов он не обнаружил ни в тот день, ни на следующий.

3. Пиковый интерес

Лизавета Ивановна разбирала покупки. Две пары перчаток, три аршина французских блондовых кружев[16], вердепомовые[17] ленты с цветочным тиснением – приказчик в галантерейной лавке не напрасно расстарался сегодня перед покупательницей.

Миловидная быстроглазая горничная принесла запечатанный конверт без почтового штемпеля. Обратного адреса тоже не значилось.

– От кого? – удивленно спросила Лиза.

– Молодой человек приходили. Лично в руки наказали отдать.

На лице горничной читалось любопытство. Лиза отослала ее из комнаты и распечатала конверт.

Письмо не содержало обращения или приветствия.

«Все это время я только и делал, что думал о Вас», – бросилось в глаза Лизе, и кровь отлила у нее от щек. Ей показалось, она узнала почерк.

Она бросила листок на стол, будто боясь замараться. Потом подобрала снова.

– Немыслимо! – прошептала она. – После всего он еще осмеливается писать мне.

На миг в ней возникло намерение сжечь письмо, не читая, но внутри она знала, что не располагает такой твердостью духа.

Сохраняя внешнее спокойствие, она доразобрала свертки и прошла в спальню. Там, затворив за собой дверь, она снова поднесла листок к глазам.

Письмо было преисполнено одновременно страсти и почтительности. Германн искренне сожалел, что в своем помрачении доставил Лизавете Ивановне столько горя, что послужил косвенной причиною скоропостижной кончины ее покровительницы. «Я был так увлечен идеей разрешить единым разом вопрос финансового благополучия, что отбросил все благоразумие. Нехватку средств я полагал тогда единственным препятствием, отделявшим меня от достижения окончательного счастия, о котором я, как и любой преисполненный романтического пыла безумец, только и мечтал денно и нощно. Соблазн быстрого обогащения одолел меня почти без борьбы. Теперь-то я понимаю, что и впрямь был тогда безумен – ведь после моего ужасного поступка надежда на счастие оказалась навсегда для меня потерянною…»

«О какой надежде он говорит?» – спросила себя Лиза, чувствуя, как ее душу охватывают самые противоречивые чувства. Строки было полны такого неподдельного, такого смиренного покаяния, что молодая женщина не могла не испытать жалости к писавшему. Между тем за четкими, убористыми буквами читался и затаенный напор, темное пламя – то самое, которое два года назад уже являлось ей в сумрачном взоре молчаливого офицера с наполеоновскими чертами. Лиза ощущала, что, как и тогда, письмо его оказывает на нее нечто вроде магнетического воздействия, и не могла не пугаться этого ощущения.

«Когда горячка моя прошла, я поклялся, что никогда не причиню Вам более страдания, – писал Германн. – Мое счастие навеки утрачено; теперь смысл моего существования я вижу лишь в счастии Вашем. Я не помешаю ни в чем. Не лишайте меня только возможности писать Вам, говорить с Вами, быть хотя бы крохотной частию Вашей жизни…»

Лиза смяла листок.

«Да как он смеет!.. – подумала она смятенно. – Бесстыдство полагать вероятность какой-либо между нами дружбы…»

Она оставила письмо без ответа и постаралась поскорее стряхнуть с себя странное обаяние, которое имели над ней эти ровные, без следа помарок и описок, строки. Мужу она выбрала ничего не сообщать.

На следующее утро, однако, ее ожидало новое послание. Мальчишка из цветочного магазина, доставивший письмо вместе с букетиком фиалок, заявил, что велено, мол, справиться об ответе, и Лиза сердито наказала бойкому посыльному не носить более ни цветов, ни записок. Наваждение не проходило, наоборот, теперь Германн почти не выходил у нее из головы. Она досадовала на себя за это, расстраиваясь чуть ли не до слез и все сильнее страшась неизвестно чего.

На следующий день муж ее отбывал из города по служебной надобности, и тем же вечером она получила новую записку. Германн умолял о свидании.

Лиза не знала, что и думать. Первым ее побуждением было порвать письмо на мелкие клочки. Тяжело дыша, она бросилась к раскрытому окну. Когда она перевела взгляд вниз, то заметила в тени арки противустоящего дома неподвижно застывшую темную фигуру. Фигура пошевелилась, и Лиза отшатнулась прочь, словно увидев самого дьявола. С трудом отдавая себе отчет в собственных действиях, она позвала горничную и велела немедля принести бумагу и чернильницу.

* * *

Сама судьба была на его стороне, с каждым днем все более убеждался Германн. Все шло в соответствии с его макабрическим планом, любое затруднение тут же разрешалось какой-нибудь удачной случайностью. Он не боялся, что ему не хватит решимости довести начатое до конца – за время, проведенное в стенах петербургского Бедлама, он успел продумать все до мелочей, оценить все последствия и взвесить их тяжесть. Только одна мысль давала ему силы и не позволяла окончательно помрачиться рассудком – это была мысль о том, как расквитаться с графиней. Бедолага Ледер, усматривавший так много важности в своих прогрессивных методах, был бы жестоко разочарован, если бы знал, что на самом деле творится в душе столь отличаемого им пациента.

Германн действительно положил много сил и терпения на то, чтобы обрести равновесие, но, согласно кивая внушениям Ледера о необходимости отделять иллюзорное от реального и гнать прочь бесов соблазна и порока, он внутренне ни на миг не поддался считать, что происходящее с ним было следствием иллюзии. Уж он знал твердо, что посещение усопшей графини ему не привиделось: может статься, верные карты и были подсказаны ему бесами, но бесами настоящими, а никак не вымышленными… И, уж конечно, совершенно уверен был, что роковая развязка того давнего вечера в доме Чекалинского не объясняется каким-то нелепым промахом. «Когда бы пришла блажь мне обдёрнуться, – повторял себе Германн, – то потянул бы я, верно, прилегающего к тузу короля, а не растреклятую даму…»

Но у пациента достало рассудительности не делиться с докторами своей убежденностью и уж тем более намерениями. Он предавался мыслям о мести лишь в уединенности своей палаты, лелея в воображении способы, какими будет восстанавливать справедливость.

Он решил все бесповоротно и теперь не собирался идти на попятный. Два человека были дороги старухе при жизни, и он собирался разрушить жизни обоих. Лежа без сна в темноте чужого дома, Германн шептал в потолок: «Тройка, семерка, туз. Тройка, семерка, дама». Снова и снова, без устали – словно то было заклинание, призывающее с того света мертвых…

4. Начальный куш

Германн жил в доме Желиховской тетки уже четвертый день и начинал опасаться, что дальнейшее пребывание вот-вот станет невозможным. Сам Желихов намеревался в ближайшем времени отбыть к себе в поместье – совершать последние приготовления к свадьбе, – а уж после его отъезда странно было бы и дальше рассчитывать на гостеприимство его родственницы.

Этим вечером Желихов был особенно благодушен – дела в Петербурге улаживались хорошо. Он разливался соловьем, то ударяясь в воспоминания о былых днях и сыпля игривыми намеками на какую-то Нинетту, к которой, как ему ошибочно казалось, Германн должен был некогда иметь недвусмысленное отношение; то обращаясь думами к будущему и принимаясь превозносить достоинства своей невесты. Германн по мере сил участвовал в беседе, кивал, поддакивал и улыбался, но мысли его были далеко.

Осознание необходимости хлопотать на предмет дальнейшего устройства несколько удручило его. Ему решительно не хотелось отвлекаться от главной задачи. Дело уверенно продвигалось: после того, как он получил от Лизы ответ – короткий, гневный, но все же наконец-то ответ, – Германн уже не сомневался, что план в отношении нее увенчается успехом. Она все еще не была к нему равнодушна, все еще не освободилась до конца от своих прошлых чувств – на это он и рассчитывал, это с легкостью и прочитал между строк ее исполненной негодования депеши. Что касается Томского, так там и вовсе все представлялось просто. Даже если и не удастся влезть обратно к нему в дружбу, полагал Германн, и под первым попавшимся пьяным предлогом рассориться до дуэли, так в конце концов можно будет разрешить дело и попросту, то бишь по-разбойному. На этот случай Германн и озаботился похитить у Поля пистолет – усматривая особую высшую иронию, что орудием возмездия может в конце концов послужить именно этот самый, принадлежащий будущей жертве, образец оружейного мастерства…

Итак, дело продвигалось, но продвигалось недостаточно быстро. Штурм грозил перерасти в осаду, а ведь фортуна, которая пока что благоприятствовала плану, могла перемениться в любой момент…

Дождавшись, когда Желихов начнет зевать и заплетаться языком, Германн предложил расходиться.

– Да, давай, брат, ложиться, – без труда согласился Желихов. – Мне завтра с визитами, да еще в банк надобно заехать…

Они распрощались. Германн тут же засел за письмо Лизе. Его перо бежало по бумаге, не спотыкаясь и не оскальзываясь. Буквы ложились ровными рядами.

В это послание Германн собирался вложить всю неистовость и силу, какие отличали на самом деле его беспокойный, опасный, темный, как подземная река, характер. Слова, призванные предстать на этот раз перед Лизиными глазами, должны были растопить любое сопротивление, не оставить даже и вероятности проявить неповиновение и не поддаться мощи убеждения, которую они в себе несли.

Германн писал без остановки. Его глаза лихорадочно блестели в свете свечи.

Царила полная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием пера и потрескиванием фитиля. Мрак словно сгустился вокруг склоненного над бумагой силуэта, отъединяя его от остальной Вселенной, подчеркивая его высокомерное, беспросветное, непереносимое одиночество.

Неожиданно сильный порыв ветра распахнул окно; свеча затрепетала, едва не потухнув.

Германн обернулся. В двух шагах от него стояла графиня.

Ни один мускул не дрогнул на лице Германна. Он смотрел на старуху жадно, неотрывно, как влюбленный после долгого расставания. Он ждал этого посещения. Все эти два года предвкушал его – мучительно и нетерпеливо.

Ничто не изменилось в старухином облике: все так же желты были отвисшие щеки, все так же мутен безжизненный взгляд, все так же бело платье. Она глядела на него без всякого выражения, чуть тряся головой в чепце.

Губы Германна искривила медленная усмешка, полная невыразимого, нечеловеческого торжества. В эту минуту он сам был похож на призрак – до того бледно и страшно было его лицо.

– Я пришла заключить с тобой договор, – сказала старуха отчетливо. – На сей раз можешь не опасаться обмана. Я назову выигрышные карты, если ты пощадишь жизнь моего племянника. С Лизой же поступай так, как позволит тебе совесть.

Германнова усмешка угасла.

Ожидал ли он именно этого? Трудно сказать. Он слишком поглощен был осуществлением мести, чтобы обдумывать возможность от нее отказаться. Но месть имела для него ценность не сама по себе, а как восстановление справедливости; он не желал зла ни Томскому, ни Лизавете Ивановне – оба они были ему безразличны. Справедливость – вот все, в чем он нуждался. Справедливость и воздаяние за перенесенные муки. Уж если он не заслуживал счастья прежде, за эти два года он заслужил его вполне.

– Говори! – приказал он графине.

– Ставь, как прежде, на тройку, семерку и туза, – ответил призрак. – Они отыграют тебе потерянное.

– Как?!

Старуха повернулась и тяжело пошла прочь. Дверь бесшумно затворилась за ней, медленные шаркающие шаги направились к лестнице. Через некоторое время стихли и они.

Опять те же карты?! Может ли такое быть? Или старуха опять пытается свести его с ума?

«Впрочем, – подумал Германн, – разве мне есть что терять?»

Усмешка снова показалась на его лице.

«Если неугомонная паучиха еще не сдалась, она поплатится вдвойне. На этот раз меня уж не застать врасплох. Сознание мое твердо, и решимость безусловна. Ежели ведьма опять попытается выкинуть шутку, она ничего не добьется. Я довершу начатое во что бы то ни стало. Это ей пристало теперь страшиться, а не мне».

Он посмотрел на почти дописанное письмо и отложил перо.

«Нет, в этот раз она не возьмет уж такого риска, – сказал он себе. – Ей, может, и взбрело бы снова пошутить, да только знает она, что я-то в ответ не пошучу».

Мысль о том, что все вернется туда, куда вернуться до́лжно, приятно взгорячила кровь. Германн подошел к растворенному окну и вобрал полную грудь ночной прохлады.

«Картами все началось, картами все закончится, – подумал он, ощущая вдруг прилив раскрепощающей легкости. Казалось, шагни он сейчас на подоконник, раскинь руки, и невидимая сила сама поднимет его в воздух… «А где ж нынче играют? По-прежнему ли у Чекалинского?.. Пожалуй, к Томскому и зайду справиться. Как раз и дело сыщется обещанное…» Он тихо засмеялся.

Не Наполеона он напоминал в этот миг и не Мефистофеля – а довольного ребенка, упоенного развертывающейся под его ногами долгой и радостной жизнью, полной потаенных чудес и заманчивых обещаний…

Он стоял, словно в забытьи, забыв о времени. Потом очнулся, отошел от окна и лег в постель, крепко проспав без сновидений до самого утра.

* * *

– Играют ли? – переспросил Томский недоуменно. – Да, представь, играют. Чекалинский весной отъезжал в Москву, а сейчас опять вернулся. Да я не бываю там. Жена не любит, чтоб я понтировал… А зачем тебе?

– У меня к тебе просьба, – сказал Германн. – Приведи меня туда.

– Как? Ты хочешь снова? – изумился Томский. – Да разве ж…

…да разве ж полезно это тебе? – хотел спросить он, но вовремя осекся.

Германн прочитал его мысли.

– Я здоров, – сказал он спокойно. – Положительно и целиком. И специально хочу повторить игру, чтобы совсем освободиться от прошлых призраков.

Произнося последнюю фразу, Германн тонко улыбнулся.

– А после я от тебя совсем отстану, – добавил он, чем и склонил Томского к окончательному решению.

– Ну, изволь, – сказал Томский, уступая. «Не так глупо и затеяно, – размыслил он. – Не бегать же ему от фараона, как черту от ладана». Завтра и поедем.

«Пистолет надо будет вернуть после всего», – подумал Германн, выходя прочь. Соображение отчего-то развеселило его, и он преизрядно удивил швейцара внезапным смехом.

Теперь надо было озаботиться внешним видом и туалетом, но времени до завтрашнего вечера еще было достаточно. В отношении гардероба Германн рассчитывал на помощь добрейшего Желихова, собираясь наплести ему небылиц про визит к богатой родственнице, от которой целиком зависело его будущее положение.

Германн уже входил в сени теткиного дома, когда его, как крапивой, ожгла мысль о деньгах, необходимых для первой ставки. Он пошатнулся.

«Как я мог упустить это? – поразился он. – Осел я, чушка чугунная. О мелком позаботился, а главное позабыл. Что же делать теперь?»

Сгоряча хотел было он побежать обратно к Томскому, но трезвый рассудок остановил его. И речи быть не могло, чтобы Томский – или кто-либо иной на всем белом свете – ссудил его суммою, достаточной для игры, которую он рассчитывал завтра вести! А скромная ставка не стоила и свеч.

Он вошел в комнату, не чувствуя под собой пола. Желихов стоял посредине, широко расставив крепкие ноги, и громко рассказывал что-то вязавшей в углу тетке. Тетка кивала, сноровисто перекидывая петли.

– А! Здравствуй, брат, – обернулся Желихов к вошедшему Германну. – Все, любезный товарищ, отбываю я послезавтрашним вечером к родным пенатам.

– Уж послезавтра? – автоматически спросил Германн.

Тетка покосилась на него поверх очков.

– Со всем управился, – объявил Желихов. – Все купил, что было наказано; всех посетил, к кому было положено. И в банк поспел. Богатым обратно поеду, словно Крез, – он хлопнул себя по карману сюртука. – Тебя на свадьбу жду! Смотри, не подведи – обидишь. Адрес свой не забудь прислать, как устроишься… Ты ведь в Москву сейчас?

– В Москву? Да, в Москву, – рассеянно согласился Герман. – Отчего же ты Крезом вдруг сделался?

– Без малого пятьдесят тысяч везу, – подмигнул Желихов.

Германн вздрогнул:

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч без трех, – Желихов подмигнул вторым глазом.

Во рту Германна вдруг пересохло. Необыкновенное совпадение ошеломило его. Сорок семь тысяч были его изначальной ставкой в той роковой игре двухлетней давности.

«Судьба, судьба!» – подумал он снова, до боли стиснув рукой дверной косяк.

…Этой ночью, в отличие от предыдущей, Германн спал плохо. Он лежал с закрытыми глазами, но сон не шел. В голове словно раскачивались гигантские ярморочные качели: накладывались друг на друга образы и лица, мешалось прошлое и настоящее, реальное и желаемое, сбывшееся и несбывшееся. Минутами Германн и сам не мог отличить, где есть что… Многозначительно подымал палец Ледер со словами: «Порок развращает увлекающийся ум»; Томский целился из лепажевского пистолета, грозно восклицая: «Я зарядил его!»; Нарумов, смеясь, воздевал бокал с шампанским, а сидящая у него на коленях балерина в воздушном одеянии нежно щекотала ему ухо… И снова и снова выступала из темноты старуха графиня с восковой маской вместо лица, плыла, не касаясь пола, страшно вырастая в размерах. Из-под белого чепца выбивалась растрепанная седая прядь, студенисто застыли пустые глаза. «Баста! Я победил тебя», – шептал Германн и тянул руку к стакану воды, чтобы смочить воспаленное горло. Но стакан не давался в руки, ускользал, а из мрака проступало лицо Лизаветы Ивановны, растерянное и грустное, и от этого зрелища вдруг делалось жутче всего, так что крик норовил сорваться с иссушенных губ.

«Это уж последнее, – говорил себе Германн. – Финальное испытание, истинный рубикон. Что ж, я его перейду. Украду, ограблю, не постою ни за чем. На чести своей я давно поставил крест, что́ мне теперь это последнее предательство?.. Больше крыть ей будет нечем. Кончились козыри в колоде».

Он приподнялся на постели и жарко прошептал, обращаясь неведомо к кому:

– Не отступлюсь, не будет этого. Слишком ставка высока.

…Весь следующий день Германн провел неведомо где, вернувшись обратно к самому вечеру, когда пора было уже отправляться к Чекалинскому. Желихов находился дома и пил чай с теткой, рано закончив приготовления к отъезду: он собирался выехать с самого утра.

Германн сердечно поблагодарил обоих за гостеприимство и пожелал Желихову счастья в его супружеской жизни.

– Я с тобой ненадолго прощаюсь, – сказал Желихов, шутливо грозя пальцем. – Жду к себе непременно. Душевно рад, что тебя встретил, и уж теперь не отпущу.

Германн с улыбкой повторил обещание быть на свадьбе, поклонился тетке и поднялся наверх, чтобы переодеться.

Спустившись через небольшое время, он откланялся уже окончательно.

5. Le jeu est fait

[18]

У Чекалинского ничто не изменилось. Германна встретила все та же великолепная обстановка, та же вышколенная прислуга, те же генералы за вистом. Впрочем, генералы могли быть и другими – он и в первый раз был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на лица; не обратил и сейчас. Он был бледен, но чрезвычайно спокоен. Чуть нервничающий Томский ввел его в гостиную. Чекалинский поднял голову от стола и тотчас узнал Германна. На лице его выразилось некоторое замешательство. Томский подошел и что-то коротко объяснил вполголоса. Чекалинский чуть заметно приподнял брови и после секундного колебания утвердительно кивнул.

– Давно не имел удовольствия вас видеть, – сказал он, обращаясь к Германну. – Я рад. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно.

– Благодарю, – ответил Германн, обмениваясь с ним рукопожатием. – Я хотел бы повторить игру. Прошлый раз она закончилась для меня неудачно.

Он улыбнулся, и Чекалинский улыбнулся в ответ.

– Прошу, – сделал он приглашающий жест.

Германн сел к столу. Из присутствующих никто не знал – или не узнал – его.

Он написал ставку и положил мел. Чекалинский взглянул на цифру и нахмурился. Было видно, что он не предвидел этого. Не дожидаясь вопроса, Германн достал и положил на свою карту пачку банковых билетов. Вокруг взволнованно зашептались: сумма была невиданно высока.

– Когда вы сказали, что намереваетесь повторить, – заметил Чекалинский, – я не ожидал такой буквальности.

– Что ж, – ответил Германн, – как видите, я говорил буквально.

Чекалинский склонил голову и приготовился метать. Игроки притихли. Томский, не присутствовавший в первый раз при игре Германна, но знавший все детали по рассказу Нарумова, чувствовал крайнее возбуждение. «Близко же к сердцу он принял мою историю о бабушкином секрете, – подумал Томский. – Второй раз идет на тот же риск. И как уверенно себя ведет… Уж не сам ли Сен-Жермен сообщает ему нужные сведения?»

Банкомет отпустил тройку.

Германн открыл свою карту. Раздались удивленные возгласы. Томский внутренне ахнул.

– Позвольте вас поздравить, – с чуть заметной сухостью в голосе сказал Чекалинский и добавил, обнаруживая прекрасную память о прошлой игре: – Надо полагать, вы станете продолжать теперь уж только завтра?

– Нет, сегодня, чуть позже, – неожиданно для него ответил Германн. – Удобно ли вам?

– Сделайте одолжение, – ответил Чекалинский.

Германн встал из-за стола. Взгляды всех игроков тянулись за ним.

– Ты испытываешь судьбу! – сказал ему Томский. – Не можешь же ты всерьез полагать, что владеешь тайной верного выигрыша? Если и была такая тайна, она давно уж унесена в могилу. Кому знать, как не мне?

Германн посмотрел на него с холодностью.

В глазах его горело нечто такое, от чего Томский почувствовал прилив почти суеверной робости. Он молча отошел.

Игра за столом шла вяло. Все только и говорили, что о Германне, поминутно оглядываясь на его неподвижную фигуру, застывшую у окна. Нашлось уже несколько человек, которые опознали его и теперь в разных углах комнаты вполголоса пересказывали события того давнего вечера – порядком перевирая и приукрашая историю.

Германн стоял в странном оцепенении. Он затруднялся определить природу обуревавших его чувств. Обжигающая жажда мести, столь долго придававшая смысл его существованию, после прошлой ночи не то чтобы исчезла, а словно притупилась, потеряла первостепенную значимость. И сразу будто земля уплыла из-под ног. На место ясности пришло смятение. Точно прикрутили фитиль ярко горевшей лампы – и комнату, еще минуту назад пропитанную светом, затопил густой сумрак. «Последнее, так или иначе», – напомнил себе Германн, но мысль не принесла облегчения. Впервые за все это время он вдруг по-настоящему усомнился, что сможет довести до конца задуманное, если до того дойдет дело. Он по-прежнему стоял не шевелясь, словно каменное изваяние, но его переплетенные за спиной пальцы побелели, над губой выступила испарина.

Когда наконец он вернулся понтировать, все тотчас окружили стол. Как и два года назад, к первоначальной ставке Германн во второй талье присоединил весь свой выигрыш за первую.

Чекалинский поклонился и принялся тасовать колоду. Германн снял. Карты пошли ложиться на стол.

Семерка выпала налево в первом же абцуге[19].

Германн перевернул свою карту. Поднялся восхищенный ропот, который долго не мог уняться. Германн опять не выказал никаких чувств. Все это уже было с ним.

Все решал третий раз.

Не обращая ни на что внимания, он снова отошел к окну. В груди его медленно разливалась странная едкая горечь, нимало не напоминавшая ни трепет предвкушения, ни страх провала. В прямоугольнике стекла отражались огни гостиной, в уши вторгался шум голосов. Все эти голоса были чужими, равнодушными к человеку, о котором только и говорили наперебой, резонировали в такт лишь сенсации, которую он представлял собой сегодня. Германн содрогнулся. Весь этот день он действовал будто заводная механическая игрушка, бездумно совершая нужную последовательность вещей и не давая себе задуматься ни над одним звеном. Приближалась роковая минута. Предстояло решить, довериться ли обещанию графини. В этот раз уж он собирался твердо удостовериться, что не «обдёрнулся». Но кто знает, не усмехнется ли ему снова пиковая старуха, не изыщет ли способа обмануть снова? Не ляжет ли в этот раз налево вместо правой стороны? Отчего-то настойчиво толклось в мысли именно это подозрение. «Тройка, семерка, туз, – прошептал Германн. – Тройка, семерка, дама».

Какую карту назначить? На какую поставить свое счастье и вожделенный покой? «Если все сорвется, сорвусь и я», – чувствуя в руках предательскую дрожь, подумал Германн в неожиданном проблеске кристальной трезвости. Механический завод, дававший ему силы весь этот день, внезапно кончился, и он ощутил себя на краю разверзшейся пропасти, в которую не мог заставить себя заглянуть.

«Еще не поздно, – промолвил внутренний голос. – Отступись».

Но он знал, что не отступится. Уйти сейчас означало отдать победу графине, позволить ей восторжествовать окончательно. И тогда уж вовек не избавиться ему от мучительного наваждения, не излечиваемого никакими новейшими медицинскими придумками…

Туз или дама? Довериться или предугадать уловку?

Этот раз оказался для него даже тяжелее прошлого. Тогда, по меньшей мере, он не знал о подвохе…

Германн вдруг с тоской припомнил ощущение безграничной, беспредельной свободы, которое охватило его по выходе из Обуховской клиники. Казалось тогда, весь мир был готов подладиться под его волю, все дороги лежали открытыми, все направления только и ждали его шага… «Не то теперь, – сказал он себе. – Совсем не то. Думал только, как бы реванш взять. На себя собирался ставить, на себя одного, а ни на что иное. А вместо этого снова по ее правилам играю, снова на волосок от безумия стою. Это она против меня сейчас банк держит – и карты все, как одна, крапленые!»

Эта мысль поразила его.

Томский тронул его за плечо, и Германн сильно вздрогнул.

– На себя, – пробормотал он еле слышно. – На себя одного.

– Ты дурно выглядишь, – сказал Томский не без сочувствия. – Оставь на сегодня, в другой раз придем.

– Нет, я еще раз, – мотнул головой Германн. – Уж последний. Да ты не жди меня.

«Ну уж это дудки, – подумал Томский. – Дураком надо быть, чтобы в разгар такого представления уйти».

Чеканя шаг, Германн прошел к столу. Игроки выстроились вокруг, жадно вытянув шеи. Никто и не думал участвовать в талье. Снова, как и в памятный вечер, Германн один остался против Чекалинского.

– Прошу делать ставку, – сказал Чекалинский глухо.

Германн отложил карту и бросил на нее сверху деньги.

– Я готов, – объявил он.

Чекалинский принялся тасовать, затем при полном молчании залы протянул колоду, чтобы Германн подрезал.

– Постойте, – вдруг сказал тот.

Рука банкомета замерла.

– Нет, ничего, – тут же добавил Германн, загадочно улыбнувшись углами губ.

Он снял колоду. Чекалинский начал метку. Метал он медленно, тщательно отделяя карты одну от другой. Лицо его было серьезно, губы тесно сомкнуты.

Присутствующие затаили дыхание.

Германн внезапно поднялся, с грохотом опрокинув стул.

От него шарахнулись. Напряжение момента давало о себе знать.

Чекалинский бросил на него косой взгляд, но не перестал метать. Легла третья пара, а нужной карты все еще не было.

После четвертой прокидки Германн вдруг развернулся и, не произнеся ни единого слова, стремительно пошел из комнаты. Все, включая Томского, словно остолбенели. Никто не попытался остановить или даже окликнуть его. Быстрые, размеренные шаги Германна отчетливо слышались в тишине.

Общее оледененение длилось еще несколько мгновений. Наконец стало совершенно очевидно, что он не вернется.

Чекалинский прервал метку и, не зная, как повести себя, растерянно переступил с ноги на ногу.

Томский бросил взгляд на стол. Справа лежала дама, слева – туз.

– Что у него? – спросил Томский нетерпеливо. – Переверните карту.

Чекалинский высвободил карту из-под пачки банковых билетов. Все глаза устремились на нее.

– Валет, – провозгласил Чекалинский, поворачивая ее лицом.

«Валет пик – пустые хлопоты», – подумал Томский, разглядев черную масть.

Но тут Чекалинский поднял карту повыше, и он увидел, что валет трефовый.

– С какой же стати было бросать игру, не дождавшись карты? – досадливо крякнул седоусый полковник, стоявший по правую руку от Томского. – Что за глупая выходка?

– Надобно дометать! – выкрикнул один из игроков.

– Нет, невозможно, – покачал головой Чекалинский. – Это противу правил.

– Докончите, – сказал Томский. – Из любопытства хотя бы.

Чекалинский хотел было отказаться, но в следующую секунду передумал. Пожав плечами, он выбросил следующую пару карт.

Валет улегся направо.

Налево вышел другой.

– Плие![20] – воскликнул тот же голос, что требовал дометать. – Плие, господа! Банк выиграл.

Все разом выдохнули, затем зашумели почти оглушительно, давая наконец волю сдерживаемому так долго возбуждению.

– Однако ж какая трагедия, – громко сказал Томский, с жалостью посмотрев на опрокинутый стул. – Поистине скорбный фатум. Снова все поставил, и снова все потерял.

– На этот раз не все, – возразил Чекалинский, пересчитав оставленные деньги. – Первоначальную свою ставку он теперь за собой оставил.

«Ну и на том хорошо», – вздохнул Томский с некоторым облегчением. Ему не хотелось чувствовать себя хотя бы косвенно повинным в каком-нибудь особенно печальном повороте событий. У него и без того скребли на душе кошки. «Уж не он ли у меня пистолет давеча похитил? – подумал он беспокойно. – То-то я всю голову сломал, куда его засунул… Не дай бог, крайность совершит… Отчего бы ему вздумалось уйти, не дождавшись развязки? Он словно предвидел ее – и утратил интерес».

Растревожившись подозрением и вновь ощутив тень черного предчувствия, Томский поспешил на улицу. Но когда он выбежал на крыльцо, Германна уже простыл и след…

* * *

Через час с небольшим после того в дверь дома желиховской тетки требовательно застучали. Тетка открыла сама; перепуганная настойчивым грохотом, приотворила лишь узкую щель.

– Чего надобно? – спросила она, близоруко щурясь на невысокий силуэт, стоящий у порога.

Человек всунул ей в руки небольшой сверток, пробормотав, что передача предназначена для племянника ее, Желихова Ивана Матвеевича, и что вручить ее надо безотлагательно.

– А сказать-то что? – спросила тетка, пытаясь рассмотреть лицо посыльного под густой тенью от низко надвинутой на лоб фуражки.

– Скажите так, – после секундного колебания сипло ответил тот. – Мол, просил уведомить, что, конечно, подлец, но все-таки еще не окончательный.

– А от кого, от кого вручение? – крикнула тетка в спину так и не опознанного посыльного, но тот уж шагал прочь и оглянуться не взял труда.

Тетка поспешила наверх и подняла с постели уже успевшего лечь племянника. Желихов, выпуча глаза, долго смотрел на пачку денег в своей руке, не беря никак спросонья в толк, какого такого загадочного подлеца обуяла вдруг охота столь щедро расплатиться за свое дурное качество…

* * *

Этим же вечером Лизавете Ивановне было доставлено письмо, начертанное хорошо знакомым ей почерком. Оно было совсем коротким и не имело подписи.

«Простите меня, – прочитала Лиза. – Перед Вами я виноват больше всего. Теперь, когда я наконец свободен, освобождаю от себя и Вас».

К письму была отчего-то приложена карта. Валет в зеленом камзоле и охотничьей шляпе с пером серьезно и отрешенно глядел куда-то в одну им видимую даль.

«Трефовый валет означает успех предприятия», – подумала Лиза, чувствуя неожиданно беспричинный прилив глубочайшей, не выразимой словами печали. Одновременно ей и вправду вдруг почудилось, будто над ее головой разошлось зловещее грозовое облако, и стеснение в груди, которое не давало ей вольно дышать в последние эти дни, ослабело. Лиза в задумчивости прошла к туалетному столику и прикоснулась пальцами к крохотному букетику фиалок, еще не утративших своей свежести и сдержанной, некрикливой красоты…

* * *

О Германне с тех пор никому не доводилось слышать ни слова. Он словно целиком растворился в воздухе, не оставив после себя никакого остатка.

Надя Яр

Котиша

1. Калле

На улице его дом был последним. Веранда выходила на небольшое глубокое озеро, Ноазе. В тёплое время года озеро мирно плескалось. На нём не было волн, только рябь, и зрячие люди не слышали производимых ею звуков; но их слышал слепой Калле Сьянсен. Слышал и любил. Ранним утром старик нередко выходил на веранду, клал руки на увитые плющом перила, и его невидящий взгляд устремлялся к мерцающему зеркалу Ноазе. Калле ослеп уже очень давно, в ранней юности, и успел почти позабыть и водяную рябь, и пену волн, и все видимые цвета мира.

Летом в доме Калле никогда не горел свет. Соцработники заходили к нему в светлое время суток, а самому Калле Сьянсену освещение было ни к чему. Все людские дома смотрели окнами в ночную тьму, но дом Калле был слеп, как его единственный житель, и может быть, поэтому его и выбрал котиша.

Стоял конец апреля. Калле проснулся незадолго до рассвета и понял, что заснуть ему уже не удастся. Он поднялся, накинул тёплый халат и вышел на веранду. С течением лет он заметил, что в одних и тех же местах, во время одних и тех же занятий он думает об одном и том же. На веранде он всегда тосковал об утраченном зрении. Калле положил руки на увитые плющом перила и глубоко вздохнул, уже без боли, привычно думая, как хорошо было бы видеть рассвет.

Что-то живое выскочило из кустов в саду, перемахнуло через перила и нырнуло в открытую дверь. Старик ахнул, услыхав топот существа. Некоторое время он медлил, гадая, что это может быть за животное. И звук прыжка, и бег очень напоминали кота. Когда Калле был маленьким, его чёрный кот Мефистофель прыгал со шкафа с точно таким же звуком, только потише. Этот кот был тяжёл.

Калле вернулся в дом и позвал:

– Ксс-кис-кс!

Ответа не было. Калле пошёл на кухню и открыл холодильник, чтобы достать пакет молока. Что-то ткнулось в его левое колено.

– Доброе утро, – сказал Калле.

Он протянул руку и погладил животное по голове.

– Скккххррр…

Калле замер на месте и отвёл руку так медленно, как только мог. Звук был жуткий. Это было не мяуканье кота. Это было и не рычание, не шипенье, а мерзкий, низкий, шелестящий скрип. От него волосы вставали дыбом.

– Скккхрррр…

Существо опять ткнулось носом в колено Калле. Старик вытащил из холодильника открытую упаковку ветчины и, осторожно нагнувшись, положил её на пол. Зверь немедленно начал есть. Калле стоял у холодильника, не зная, что делать. Он пошевелил рукой, которой только что дотронулся до зверя. Ему показалось, или же для кота зверь был великоват? Калле вдруг понял, что совсем забыл, какого размера бывают коты.

Зверь проглотил остаток ветчины, громко вздохнул и потёрся головой о ногу Калле. Это было такое знакомое, такое кошачье движение, что старик решил не пугаться. Он достал ещё одну упаковку ветчины, открыл её и протянул зверю еду на ладони. Тот стал есть, и Калле подумал, что это доверчивое ручное животное. Кот доел ветчину и облизал ладонь Калле. Старик осторожно пощупал его морду. Морда была вроде бы кошачья, крупная, бугристая и тупая, а уши жёсткие, без кисточек. Пальцы Калле нащупали клыки, но зверь не возражал, он мирно тыкался носом в ладонь, и это больше всего и убедило Калле в том, что он имеет дело с котом. Дикий зверь, даже сбежавший из зоопарка, не стал бы есть с рук у чужого человека и тем более не дал бы так себя исследовать.

Калле начал припоминать всех знакомых котов. Иногда они действительно не мяукали, а скрипели. У них бывали сварливые, грозные мужицкие голоса. Весной, во время кошачьих свадеб, их «мяу» звучало, как ругань старых пропойц. Эти коты иногда бывали большими. Очень большими… Или это относится к собакам?

– Кс-кс, котиша, – сказал Калле.

Он пошёл в гостиную и стал у открытой двери на веранду. Кот последовал за ним. Точно, домашний зверь. Калле стало совестно его выгонять, несмотря на такой мерзкий голос.

– Ну, поел и иди, – тем не менее сказал он и указал рукой в сад.

Кот фыркнул, повернулся и ушёл обратно в дом. Калле пошёл за ним. Кот прошёл из гостиной в спальню и залез под кровать. Старик услышал, как скользнул по кошачьей спине висящий край одеяла. Что с ним делать, подумал Калле и тут же понял, что на самом деле не хочет выгонять кота из дома. Он был очень одинок, а кот совсем не мешал. Разве нагадит – и пусть; Марне за то и платят, он приберёт. Калле опустился на колени и позвал:

– Котиша…

– Хххмм… – задумчиво сказал котиша.

* * *

Кот не вылезал из-под кровати весь день. В полдень к Калле Сьянсену зашёл Марне Хайнекен, его соцработник, и Калле отослал его в магазин купить ветчины. Потом ему пришло в голову, что существуют специальные кошачьи консервы, но он спохватился поздно, Марне ушёл.

Было девять часов, и солнце уже село. Калле сидел перед телевизором и слушал «мыльную» оперу. Этот вид передач можно было понять, не видя происходящего на экране. В это время в гостиную вошёл котиша и проследовал к двери на веранду. Калле решил, что надо встать и выпустить его, но тут раздался глухой удар. Потянуло свежестью, и в комнату ворвались звуки вечернего сада и улицы. Калле подошёл к двери. Она была открыта. Кот подпрыгнул и нажал передними лапами на ручку двери, понял старик, открыл, значит, себе дверь и вышел. Даже помощи не попросил… Смышлёный. Видно, выбросили его…

Калле оставил на веранде упаковку ветчины. На следующее утро он проснулся позднее обычного, неторопливо выпил чашку чая и пошел посмотреть, не вернулся ли котиша. Как только Калле открыл дверь, животное перемахнуло через перила и метнулось в дом.

– Котиша! – из кухни позвал его Калле, открывая ветчину, однако кот не пришёл.

– Котиша?

Кот сидел себе под кроватью. Калле несколько раз звал его, но не получил в ответ даже звука. Странно, сказал он сам себе. Почему это кот по утрам прячется под кровать?

– Ну, тогда будешь есть, где ты есть, – сказал Калле, задвигая ветчину под кровать.

– Хффф… – отозвался котиша.

2. Марне

– А это что? – спросил Марне у старика, увидев на веранде блюдце.

– А у меня завёлся кот.

Калле Сьянсен сидел за столиком и пил чай. Было ещё прохладно, и Марне набросил ему на плечи плед.

– Сам прибежал, – продолжил Калле, – с неделю назад. Сиганул через перила из сада.

– Так он живёт в саду? – рассеянно спросил Марне. Кот его не интересовал.

– Нет. – Калле улыбнулся. – Котиша живёт в моей спальне. Он весь день сидит под кроватью, а ночью, должно быть, охотится. Откроет дверь – и пошёл себе. Самостоятельный.

– Интересно… – равнодушным тоном протянул Марне.

Он учился и подрабатывал в социальной службе. Калле Сьянсен был приятным клиентом: уборка да покупки, и никакого недержания, загаженного белья, блевотины. Даже запах в его доме не был неприятным. Стариковский запах, да, затхловатый и одинокий, но не противный, не то что в некоторых домах. К тому же Калле был ещё здоров и часто сам ходил в магазин. Это экономило Марне время. Единственная проблема заключалась в том, что с одинокими стариками надо было беседовать – это входило в обязанности социальных работников, – и вот это бывало трудновато. Юности не о чем говорить со старостью и слепотой. Хотя Калле Сьянсен и в этом отношении был удобен. Он давно научился молчать.

– Марне, – сказал старик, – хорошо, что я не забыл вам сказать. Надо купить кошачьи консервы.

– О’кей!

Калле Сьянсен доверял студенту свою кредитную карту, и Марне был ему за это благодарен. У других пенсионеров приходилось брать наличность, да ещё и отчитываться за каждый потраченный цент. У многих склеротических стариков была гнусная повадка забывать о том, что цены на продукты с годами росли. Это ставило соцработников в неприятные ситуации. Марне купил котише консервы («Для взрослых, деятельных котов»), расставил всё в холодильник и кухонные шкафы и ушёл.

В последующие две недели ему ни разу не удалось увидеть кота. Котиша существовал – это доказывало грязное блюдце на веранде и пустые консервные банки, но днём он безвылазно сидел под кроватью. Калле уважал зверя и не хотел его беспокоить, но вскоре настала пора вымыть в спальне пол.

– Кс-кс-кс, – позвал Марне.

Под кроватью что-то шелохнулось.

– Котиша…

Он отставил швабру, приподнял полог и заглянул под кровать. В узкое окно спальни падало мало света, и Марне едва различил в темноте чёрное существо.

– Котиша? – неуверенно сказал он.

Чёрная масса шевельнулась, и в ней открылись два мутных красных огня.

– Кххххррр… – глухо сказала темнота.

Марне отшатнулся, вскочил на ноги и отошёл к шкафу. Он в жизни не слыхал ничего подобного. Некоторое время Марне размышлял, что же делать, но ему не пришло в голову ничего нового, поэтому он просто вымыл пол в спальне, минуя кровать и стараясь не поворачиваться к ней спиной.

– Вы уверены, что это кот? – спросил он у Калле.

– А что?

– Ничего. Я его не видел, вашего котишу. Он зарычал на меня и так и не вылез из-под кровати.

Он почему-то умолчал о красных глазах.

– Да, – старик улыбнулся. – Он такой. Поганый голос, правда?

– Не то слово. Разве коты умеют так рычать?

– У меня в детстве был похожий кот. Чёрный, звали его Мефистофель. Тоже гнусно орал.

Но не так, подумал Марне. Ни один кот не издаёт таких звуков.

– Вы с ним поосторожней, – сказал он.

– Да нет, – ответил Калле, – котиша не злой, он независимый. Надо это уважать. Зато он ест у меня с рук.

– Ага, – сказал Марне.

На следующий день он опять купил кошачьи консервы, а ещё через день увидел котишу.

Калле Сьянсен почти не спал в эту ночь. Около трёх утра он открыл дверь на веранду, но котиша ещё отсутствовал по своим кошачьим делам. Калле потерянно побродил по дому и решил навести порядок, чтобы как-то убить омрачённое бессонницей время. Он переставил на место несколько предметов, которые ненароком сдвинул Марне, и между делом захлопнул дверь в спальню.

Когда Марне пришёл, старик дремал в кресле в гостиной. На столе стояла тарелка с недоеденным капустным салатом.

– Привет, Калле, – сказал Марне и подошёл к окну, чтобы раздвинуть шторы. Гостиная была темна, и он чувствовал себя неуютно.

– Добрый день, – сказал Калле. – Мне не спалось… А котиша сегодня здесь днюет. Я закрыл было дверь в спальню, а он пришёл, не смог её открыть и вот шмыгнул под стол. Там и сидит.

Старик сонно улыбнулся. Марне вдруг понял, что кто-то смотрит ему в спину. Он обернулся и посмотрел под стол.

Существо было просто чудовищным. Его корявое тело состояло из мышц и мощных костей. Чёрный косматый мех топорщился на спине и местами как будто покрылся плесенью. Котиша был в два раза больше самого крупного кота. Из его пасти торчали кривые клыки, а морда напоминала кошмарный сон, но это было не самое худшее. Выражение жуткой морды было разумным. Косые глаза саркастически жмурились и полыхали тусклым красным огнём. Марне мог поклясться, что тварь улыбалась.

– …раньше он вечером уходил, – услышал Марне. – А теперь приходит ко мне на колени, и мы смотрим телевизор. То есть он смотрит, а я слушаю.

Над городом разошлись облака, и на паркет гостиной лёг солнечный луч. Котиша подался назад, выпустил сизые когти и впился ими в паркет.

– Тяжеловат он, – сказал Калле, – для моих старых колен. И не мурлычет. Почему-то не мурлычет… – Старик вздохнул.

– Не мурлычет, – повторил Марне.

Котиша насмешливо глядел ему в глаза.

* * *

Перед тем как лечь спать, Марне несколько раз проверил, закрыты ли окна и дверь на балкон. Он жил на втором этаже, но это не давало ему чувства безопасности. Как и у большинства западных мужчин, у него в доме не было оружия, и он положил рядом с подушкой самый большой из кухонных ножей. Потом ему пришло в голову, что лучше взять самый острый. Марне хотел было не опускать жалюзи, но когда совсем стемнело, ему стало страшно. Он включил тихую музыку и ходил по комнате, пока ему не пришло в голову, что музыка может помешать ему услышать, к примеру, как что-то крадётся к двери. Надо было выйти в кухню и взять другой нож, но Марне не хотелось лишний раз покидать комнату.

Ночью он внезапно открыл глаза и понял, что всё же заснул. Свет луны полосками пробивался сквозь жалюзи. Что-то его разбудило. Стояла тишина, и Марне лежал в сонном оцепенении. Он некоторое время всматривался в окно, и осознание видимого медленно просочилось в разум. Свет падал через жалюзи неравномерно. Лучам мешал какой-то тёмный силуэт.

Марне застыл, как мышь, на которую падает тень совы. Вскоре он стал задыхаться и понял, что сколько-то времени не дышал. Он судорожно втянул воздух ртом. Выдох. Ещё раз. Выдох.

Марне нашёл в себе силы мигнуть. Это возымело действие: силуэт на окне как будто пропал. Может, его и не было. Ночь бросала в окно обманчивые пятна и тени. Марне вдруг показалось, что весь предыдущий день состоял из дурного бреда, и утром эта бредовость станет совершенно очевидной. И ему тут же захотелось спать.

Марне решительно закрыл глаза и стал проваливаться в бездну сна.

– Скккррррр… – озорно сказала бездна.

Снаружи на окне сидел котиша.

* * *

Когда темнота просочилась сквозь жалюзи и ушла, Марне обнаружил, что думает о капканах. Он не стал бы вмешиваться в дела Калле Сьянсена, если бы ему самому не пришлось скоротать ночь с котишей за окном. Но теперь вопрос стоял ребром. Мало того, что дом Калле теперь представлял собой вражескую территорию, что крайне затрудняло Марне работу; красноглазая тварь ещё и решила его напугать. Это ей удалось. Марне не хотел провести ещё одну ночь так же, как провёл эту. Как только совсем рассвело, он пошёл в магазин.

Охотничий магазин на другом конце города принадлежал его дяде, и Марне брал в нём замечательную оленью тушёнку, когда мог себе это позволить. Скидок дядя ему не делал, зато мог без лишних вопросов снабдить жестоким и потому нелегальным капканом, которым в молодости пользовался на охоте.

– На волка, что ли, идёшь? – спросил дядя.

– На оборотня, – наполовину пошутил Марне.

Дядя принёс капкан и долго объяснял, как его устанавливать. Марне уже знал всё это из его охотничьих рассказов, но выслушал ещё раз и поблагодарил. Он не мог позволить себе ошибки.

– За городом валят лес, – сказал на прощание дядя. – Сначала запретили там ставить капканы, потом ограничили охоту, а теперь валят лес. Какая-то фирма расширяет карьер. Муниципалитет не возражает, а вот охотники там бюрократам мешали. Им зверей было жаль…

Дядя говорил нарочито равнодушно. Охотники вроде него почти проиграли бюрократический бой за своё дело – сначала против зелёных, потом против разнообразных экономических необходимостей. С каждым годом у них оставалось всё меньше и меньше прав. Охота становилась чем-то неприличным, вроде работорговли. Ещё вчера Марне считал, что это в принципе хорошо…

Его кольнула неприятная мысль. Марне понял, что переносит своё отношение к котише на животных, и это означало, что он считает животным котишу. Вот она, ошибка. Понятная, да. Какой выход ему оставляет альтернатива?

Марне припомнил загородный лес и бурелом, тёмные лабиринты деревьев, поваленных и живых, нагромождения мхов, кустарников, скал. Чаща кипела многоликой животной жизнью. Непосредственно у черты города лес был прорежен и истоптан. Это был слабенький, цивилизованный лес. Однако через несколько километров измученная полоска превращалась в непролазную дикую глушь. Это был остаток древних лесов, покрывавших когда-то Европу. В тех лесах жили опасные звери. У них были острые клыки и когти, а из их глаз глядела тьма.

* * *

В качестве приманки Марне использовал свежую свиную почку. Он установил у себя в саду капкан и замаскировал его, стараясь не привлекать внимания. Улица была безлюдна. Из гнезда под балконом Марне выглядывала сорока.

Потом он поднялся наверх взять конспекты. Глупость всей этой затеи с капканом дошла до него, когда он уже сел в автобус. Во-первых, в капкан может угодить обыкновенное животное – чья-то собака или кошка; но это будет полбеды. Что он будет делать, если завтра приедет домой и обнаружит, что в капкан попался котиша?

– У тебя есть топор? – спросил он у дяди, к которому приехал переночевать.

Топор не понадобился. Наутро Марне нашёл на траве чёрные и белые перья. Он раздвинул кусты и увидел, что капкан не сработал. Свиная почка исчезла, а на месте приманки лежала растерзанная сорока.

И Марне позвонил Рути.

3. Рути

– Какой такой опасный зверь?

– Не знаю, – сказал студент. – Похож на дикого кота. Или на рысь.

– На рысь или на кота? – спросила Рути Куойнен. Студент с самого начала раздражал её своей тупостью. – Это совершенно разные животные.

– Не знаю, – ответил Марне. – Я не разбираюсь в животных, я только знаю, что это не кот. Он разорвал мою сороку.

– Сороку? – Теперь она ничего не понимала. – Откуда у вас сорока и что она делала в доме Калле?

– Она жила у меня под балконом, – плоским голосом сказал студент, – и этот зверь её разорвал.

В этот момент Рути поняла, что дело серьёзное. У студента был нехороший тон. Он явно чего-то недоговаривал.

– Свяжитесь с санэпидемстанцией, – нехотя сказала Рути.

«Придётся мне ехать», – подумала она.

– Простите, я не могу принять такое решение, – тем же тоном сказал студент. – Это зверь вашего брата. Но пока он в доме, я там работать не могу. И никому это не посоветую.

Марне хотел сказать ещё что-нибудь, но передумал и положил трубку. Он позвонил ей из телефонной будки специально для того, чтобы она не могла перезвонить. Марне встречался с сестрой Калле Сьянсена всего однажды, мимоходом. Она успела нахамить ему и намекнуть, что потащит его в суд, если из дома Калле исчезнет хоть какая-нибудь мелочь. У Марне не было желания общаться со стареющей рыжей ведьмой. Пусть это делает котиша.

Марне был почему-то уверен, что Рути Куойнен справится с проблемой.

* * *

Она набрала номер. Включился автоответчик.

– Штеффи, это Рути, – сказала она. – У Калле опять проблемы, так что меня завтра не будет, прости.

И Рути начала собирать вещи. Если поторопиться, она успеет к Калле ещё засветло. Помимо самого необходимого, она взяла с собой большой и прочный походный мешок с затягивающейся горловиной. Потом достала из морозильника кусок свинины и тоже упаковала – неизвестно, покупает ли этот студент Калле мясо, так что может пригодиться.

Рути ехала вдоль соснового леса и тихонько напевала себе под нос. Солнце клонилось к горизонту. Из леса доносились шорохи и скрип. Рути не особенно беспокоило то, чего недоговорил студент. Случись что с её старшим братом, дом останется ей; однако живущий там дикий зверь и тем более нечисть – это непорядок. Калле уже недолго оставалось до могилы, и после выхода на пенсию Рути планировала поселиться в его доме.

* * *

– Калле!

Рути сдержанно обняла брата одними ладонями в тонких перчатках и тут же отступила на шаг. Руки старика неловко повисли в воздухе, но она ничего не могла с собой сделать. Запах Калле напоминал ей о крадущейся старости и о смерти.

– Этот студент сегодня был? – спросила она и прошла в кухню, не дожидаясь ответа.

– Марне не приходил, – сказал Калле. – Ничего, у меня всё равно тут нечего делать.

Он последовал за сестрой.

– Не мешало бы прибрать, – заметила Рути.

Она внимательно осматривала все углы. Где же кот?

Потом Калле сидел за столом, а Рути готовила жаркое. Готовить она умела. По дому поплыл мясной запах, и Рути ждала, что животное придёт в кухню, но кот не пришёл.

– Это правда, что у тебя тут дикий кот? – прямо спросила она.

– Это Марне тебе сказал? – и Калле засмеялся. Это было ему несвойственно. – Он не дикий, а очень большой… и уродливый, наверно. Он ест у меня с рук.

– Хм-м, – сказала Рути.

По тону Калле она поняла, что о санэпидемстанции не может быть и речи. Чем бы ни был этот зверь, Калле его полюбил. Значит, вопрос придётся решать иначе. Хорошо, что она захватила мешок.

Чуть позже Рути обнаружила котишу. Шторы в спальне были плотно закрыты. Рути сначала заглянула под кровать, а потом вспомнила про шкаф и догадалась посмотреть наверх. Тварь сидела на шкафу, под самым потолком. У неё был нахальный, злой взгляд. Сверху вниз.

Интересно, как оно туда залезло, отвлечённо подумала Рути. Прыгать, кажется, высоко… Чёрт знает, на что оно способно.

Не поворачиваясь спиной к твари, она покинула спальню и плотно закрыла за собой дверь.

– Он некрасивый, да? – спросил её Калле. – Необычный. Не мурлычет, когда на коленях сидит…

– Ну как сказать, некрасивый, – ответила Рути.

Котиша был не столько некрасив, сколько страшен. Жуток, как исходящий пеной бешеный пёс. Ещё бы он мурлыкал!

К десяти вечера Рути напоила Калле вином и уложила спать. Старик обычно не пил и теперь еле-еле добрёл до кровати. Он засыпал на ходу. Котиша скользнул в открытую дверь уродливой чёрной тенью и побрёл прямо в гостиную. Конец косматого хвоста пошевеливался, как гадюка. Он чувствует себя хозяином в доме, отметила про себя Рути. Это ненадолго.

Рути вытащила из сумки походный мешок, положила в него кусок сырого мяса и опустила мешок на пол. Она взяла две банки кошачьих консервов и поставила их в горловину мешка, так, чтобы он был чуть-чуть приоткрыт. Выбрав себе острый нож, она до предела приглушила свет.

– Котиша… – позвала Рути, когда её глаза привыкли к полумраку.

– Сккрррр… – тихо раздалось из гостиной.

– Котиша… – ещё тише позвала Рути. – Кс-кс…

Зверь появился в проёме двери. Рути стояла у плиты. Котиша посмотрел ей в глаза, и она поняла, что этот план провалился. Тварь была слишком умна, чтобы не распознать ловушку.

Рути приготовилась защищаться.

– Пффф… – произнёс котиша и посмотрел на мешок.

Рути затаила дыхание.

Котиша подошёл и сунул голову в мешок. Он принюхался, а потом посмотрел на Рути. Красное пламя его радужки притухло, и глаза светились гнилостной мутью. В них стояла бездонная тоска.

Потом котиша залез в мешок. Он подобрал хвост, и Рути услыхала, как зверь жуёт мясо. Ей не хотелось двигаться с места. Подожду, пока оно доест, сказала она себе, зная, что тянет время. Она могла бы сейчас просто выйти из кухни, покинуть дом, сесть в машину, уехать и никогда больше не видеть котишу. Если она схватится за шнур мешка, ей не будет дороги назад.

Котиша между тем не торопился вылезать. Он любил темноту.

Рути стряхнула с себя оцепенение, нагнулась и изо всех сил затянула мешок.

* * *

Она принесла мешок к озеру на вытянутых руках. Это было очень тяжело, но о том, чтобы закинуть его за спину, не приходилось и думать. Котиша иногда шевелился, но вообще сидел смирно, ни звука не издавал. Он всё-таки неразумен, решила Рути.

Она вошла на пристань, села в первую попавшуюся непривязанную лодку и с облегчением опустила мешок на дно. Зверь в мешке шевельнулся. Рути схватила весло и оттолкнулась от пристани.

Маленькая прогулочная лодка выползла на середину Ноазе. Рути аккуратно осушила весло и подождала, пока лодка остановится. Потом она привстала, встряхнула затёкшие руки и подняла мешок.

– Ффрррр… – сказал оттуда котиша.

Рути бросила мешок в озеро.

Потом она некоторое время отдыхала и смотрела на отражение звёзд в воде. Мешок пошёл ко дну, как будто был полон камней, и поверхность озера уже почти успокоилась. Замирала последняя рябь. В мире Рути снова царил порядок.

Она взяла весло и не спеша погребла к берегу. Отчего-то ей было тоскливо. Куплю котёнка для Калле, решила она, его хотя бы не надо выгуливать.

Когда впереди под водой загорелись две красные точки, Рути механически подумала о подводных буйках. Точки тут же погасли, и Рути поняла, что ошиблась. Она не успела как следует испугаться, когда что-то коснулось дна лодки.

Рути вскочила и занесла над водой весло. Было тихо. Прождав минут пять, она решила, что надо плыть к пристани. Альтернативой было звать на помощь, но это было бы несолидно. Рути опустила весло в воду. Лодка послушно тронулась с места, и Рути села на скамью.

Что-то вырвало весло у неё из рук.

4. Марне

– Я звонил ей из-за кота, – сказал Марне.

Он решил, что лучше всего по форме сказать правду, замалчивая самую суть дела.

– У господина Сьянсена завёлся кот. Мне показалось, с ним что-то не так – может, болезнь, и я решил позвонить госпоже Куойнен.

– У вас с ней были добрые отношения? – спросил комиссар.

– Нет, – сказал Марне, – у меня с ней не было отношений. Она была мне неприятна, но… других родственников у него нет.

– А почему вы решили позвонить его сестре, а не отнесли кота к ветеринару? Это было бы проще.

Марне пожал плечами:

– Калле… Мне показалось, что господину Сьянсену этот кот очень дорог. А вдруг его пришлось бы усыпить? Я не хотел портить со стариком отношения. Мне нужна эта работа. И вообще всё это не моё дело.

Комиссар задумчиво кивнул.

– Вам известно завещание господина Сьянсена?

– Вот уж чем не интересовался, – сказал Марне.

– Завещание составлено на госпожу Куойнен. – Полицейский внимательно посмотрел на Марне. Тот промолчал. Потом спросил:

– Откуда вы знаете, что это я ей звонил? Полиция что, прослушивает телефоны?

– Нет. Просто кто-то вызвал её сюда. Она приехала и в ту же ночь утонула. Это не был господин Сьянсен… ну а у вас есть её телефон.

– Правильно, – сказал Марне. – На случай, если что-то случится со стариком. Так вот, вчера ночью… и вечером… я был у дяди. Они с женой могут это подтвердить.

– Мы вас ни в чём не обвиняем, – заметил комиссар.

– Это хорошо, – сказал Марне.

Вечерело, но он решил пойти домой пешком. Обогнув озеро, из которого несколько часов назад полиция выловила Рути Куойнен, он прошёл мимо дома Калле. В его окнах не горел свет. При других обстоятельствах Марне зашёл бы утешить старика, но сейчас в доме наверняка был котиша. Он сидел в тёмном углу и ждал ночи. А может, и не в углу. Может быть, он лежал на коленях у Калле. Марне представил себе, как рука старика гладит чёрную шерсть и почёсывает зубастую морду. На ощупь это кот как кот, разве что великоват, и старик не оставляет надежды, что когда-нибудь кот замурлычет…

Марне впервые заметил признаки присутствия котиши в районе. Несколько оживлённых птичьих гнёзд теперь пустовали, а в живой изгороди соседки Калле лежал небольшой обглоданный череп. Марне некоторое время рассматривал его, пытаясь определить, какое животное убил котиша. Кролика? В саду этого дома Марне не раз видел кошку… Или это слишком маленький череп?

Марне поднял голову и увидел кошку. Пушистая пепельная красавица с белой грудью и лапками лежала на крыльце в плетёном кресле.

Марне прошёл в калитку и позвонил в дверь. К двери была приколочена деревянная табличка с выжженной надписью «Беттина».

– Простите, – сказал он хозяйке дома, – я Марне Хайнекен. Я тут бываю по соседству…

– Да, – Беттина искренне улыбнулась, – вы помогаете Калле Сьянсену. Это замечательно!

Пожилая, но всё ещё красивая, с пышными пепельными волосами, Беттина была похожа на свою кошку.

– Это моя работа, – сказал Марне. – Дело в том, что у Калле завёлся кот…

– Как же, видела. Такой большой, чёрный…

– Да. Кажется, он чем-то болен, – очень серьёзно сказал Марне. – Чем-то опасным. Вы лучше не пускайте кошку из дома после захода солнца.

– О! – сказала Беттина. – Я боюсь, они с Маци уже познакомились…

Кошка повернула голову, услыхав своё имя, и спрыгнула с кресла. С ней всё было в порядке. Маци медленно прошла между ног людей в дом. Она двигалась с достоинством королевы.

* * *

Он не испытывал страха. Он даже не попросил дядю закрыть на ночь окна. Потом Марне понял, почему не боится. Сегодня он рассказал о котише комиссару полиции, и что-то у него в душе решило, что все проблемы на этом кончились. Такое же чувство, вспомнил он, владело им два дня назад, после звонка сестре Калле.

Марне пошёл в кладовку и вынул из чехла дядино охотничье ружьё. Ему пришлось долго искать патроны и ещё дольше – инфракрасные очки. Он боялся, что от его возни с коробками кто-то проснётся, но всё обошлось. Марне взвёл курок, надел очки и вышел на веранду.

Он отодвинул к стене стол и стулья и сел, выставив перед собой ружьё и не сводя глаз со сгустков горячей жизни в саду. Несколько минут Марне привыкал к тишине и к тепловой картине ночи. Он и не думал, что в саду пригородного дома живёт столько мелких живых существ и что все они ночью не спят. Крохотные твари покидали норы, шуршали и шелестели в траве, спешили по своим таинственным делам и излучали тепло и страх. Марне они не интересовали. Ни одно из них по размеру даже не приближалось к котише.

Через некоторое время Марне захотелось спать. Это было то же состояние, что овладевало им на утренних лекциях: неодолимый полусон, когда уши ещё воспринимают голос лектора, шёпот товарищей, шелест бумаги, но мозг уже не вычленяет из этих звуков никакого смысла, а веки опускаются на глаза, и как ни тщись, их не поднять. Так длится четверть или даже полчаса – пока вдруг не вынырнешь из гипнотической дрёмы, как будто тебе подали заряд энергии. Оказывается, четверть лекции ты пропустил, теперь придётся просить и копировать чей-то конспект. И так каждый раз.

Марне сбросил с себя сон. Было очень тихо. Он посмотрел в сад и увидел, что живых сгустков тепла стало заметно меньше. И они не двигались. Они все поголовно застыли, вжимаясь в прохладные неровности земли, камней, дерев.

Марне мигнул. В мире господствовали холодные тени. Одна из них сидела прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Марне помотал головой. Тень имела мертвенный сизый цвет.

– Котиша? – произнёс Марне.

– Скккрррр… – сказала холодная тень.

Марне выстрелил.

5. Беттина

В конце августа Маци родила котят. Она долго маялась с огромным пухлым животом, и Беттина дважды носила её к ветеринару, но всё обошлось. Пепельно-белая кошка произвела на свет троих больших, чёрных, слепых сыновей. Котята молча припали к материнским соскам. Маци вылизала их, отдохнула и гордо подняла голову, демонстрируя детей хозяйке.

Беттина поморщилась. Котята были некрасивы.

Она надеялась, что они подрастут и похорошеют, но этого не случилось. У котят открылись глаза, они начали ползать, потом ходить, потом стали бегать по саду – и оставались некрасивы. Если бы Беттина не успела к ним привыкнуть, ей было б ясно, что котята просто уродливы. Они не обладали естественной прелестью малышей. У них были корявые тела, кривоватые сизые когти, хищные морды. И большие острые клыки.

Беттина тем не менее нашла выход. Она разместила в городской газете объявление: «Уродливым котятам нужен дом». Это дало желанный результат: в течение месяца двоих из троих котят всё-таки забрали себе добросердечные люди. Беттина решила подарить последнего котёнка своему слепому соседу Калле на его приближающийся день рождения. Весной у Калле случилось несчастье – утонула его сестра, и старик сильно сдал. К тому же куда-то исчез приблудившийся было к нему чёрный кот. Беттина сильно подозревала, что уродливые дети Маци родились от этого котяры.

6. Марне

К тому времени Марне Хайнекен уволился из социальной службы и стал работать в дядином магазине бухгалтером и продавцом. После той ночи он больше не видел котишу. Зверь мог сбежать, а мог уползти куда-нибудь и сдохнуть от полученной раны. Марне вполне устраивало и то, и другое. На веранде дядиного дома остался лишь клок чёрной шерсти, который Марне в тот же вечер сжёг вместе с прошлогодними листьями в саду.

Однажды он шёл мимо дома Беттины и увидел оставшегося котёнка.

– Ох! – сказал Марне.

В живой изгороди сидел и смотрел на него пурпурными глазами крохотный котиша.

Марне медленно наклонился и поднял котёнка за шкирку.

– Мьяррр… – скрипуче сказал котёнок.

Это было уродливое существо. Марне посмотрел ему в глаза, ища в них искру злобного рассудка.

– Мьяррррр… – чуть громче проворчал котёнок.

Он прищурился, открыл рот, и Марне подумал, что лучше всего было бы утопить его в озере. Он не был уверен, что сможет это сделать. К тому же котёнок был чужой. Марне опустил его наземь. Котёнок не убегал.

– Ну и что с тобой делать? – спросил Марне.

Котёнок перевернулся на спину и подставил буроватый живот солнечным лучам. Марне легонько ткнул его в бок ногой. Котёнок ловко крутнулся и вцепился всеми четырьмя лапами в его ботинок. Марне хотел было пнуть его, но вдруг услышал низкий тихий рокот. Он нагнулся, не веря своим ушам.

Уродливый котёнок мурлыкал.

Анастасия Галатенко, Джон Маверик

ERROR: hatred[21]

Кракен жил в узких черных трубах, прятался в них, как рак-отшельник, втягивая внутрь свое полупрозрачное тело, и спал, уткнувшись головой в щупальца. Его мир, в отличие от мира людей, состоял не из молекул и атомов, а из быстро текущих по проводам электронов. И все-таки это был настоящий мир, с золотым песком, который то тут, то там оживляли мягкие щеточки водорослей, с разноцветными косяками мальков и солнцем, просвечивающим сквозь зеленую толщу воды. Поеденные ржавчиной трубы обросли бородой ракушек. Поэтому плавать приходилось осторожно, чтобы не поранить о них бока. Но глубокой воды он боялся и чувствовал себя беззащитным, несмотря на то что никакой опасности поблизости не видел. Даже хищные рыбы, похожие на верткие серебряные иголки, хоть и пожирали друг друга, но на Кракена – существо более крупное – не покушались.

Пространство обитания Кракена представляло собой небольшую бухточку, огороженную дамбой. За ней простиралось открытое море, при одной мысли о котором он каменел, словно под взглядом Медузы Горгоны. Иногда на дамбе появлялись люди. Кракен узнавал их, но не по лицам и не по именам, а по исходившему от них излучению силы и тепла. У одних излучение казалось совсем тусклым, с привкусом чего-то неприятного. Таких Кракен избегал и брал у них пищу, только когда был очень голоден. К другим его влекло, как мотылька к свету. Он подплывал на их зов. Высунув острую мордочку из воды, покачивался на волнах, подгребая похожим на лопатку хвостом, и делал стойку, точно щенок, который выпрашивает у хозяина кусочек сахара.

Он был еще маленьким, Кракен, слабым и несмышленым.

Но быстро рос, а еще быстрее учился.

* * *

Завкафедрой слушал вполуха, повернувшись к окну. Карл Иванович что-то записывал, студенты дрожали на дальних рядах, и только молодой кафедральный секретарь впился взглядом в Стаса. А Стас рассказывал, за что же ему можно поставить зачет по курсовой работе на тему: «Использование генетических алгоритмов для обучения многослойного персептрона». Он все говорил и говорил, а его все слушали и слушали, и казалось, что всем участникам действа не хотелось переходить к главному.

– Ну-с, молодой человек, давайте теперь посмотрим вашу программную реализацию, – предложил завкафедрой. Это был совсем лысый, совсем немолодой и, в общем-то, совсем неплохой мужик. С ним можно было отлично пошутить, и лекции он читал нескучно, с огоньком, но сейчас Стас предпочел бы оказаться от него подальше. Где-нибудь на другом конце Москвы. А лучше – дома.

Стас неуверенно провел пятерней по волосам и бросил умоляющий взгляд на Карла Ивановича, которого студенты за глаза прозвали Папой Карло. Шеф почесал в затылке и кивнул:

– Запускайте, Стас! Чего вы ждете?

«Только бы все прошло нормально…» – подумал Стас, открывая осточертевшее за последнюю неделю окошко интерфейса, и едва сдержался, чтобы не попросить вслух. Что бы тогда подумали профессора? Или до них тоже дошли слухи о проблемах с кластером?

– Ну что же… – протянул завкафедрой через пять минут. – Я думаю, отлично, Карл Иванович.

Папа Карло подмигнул Стасу и расписался в зачетке. Стас на негнущихся ногах подошел к Ваську и Олегу, сидевшим за последней партой.

– Повезло! – ревниво заметил Васек.

– Стасу всегда везет, – проворчал Олег. – Посмотрим, как дальше пойдет.

Сегодня, однако, повезло всем. Кластер вел себя хорошо, программы работали, как им и было положено. Вернувшись в лабораторию, Васек и Олег достали пиво, а Стас сел перед монитором «Ангела».

– Эй! – крикнул Олег. – Тебе пиво-то оставлять? Давай хотя бы за сессию выпьешь, а потом пойдешь к своей каракатице!

– Я быстро, – не оборачиваясь, отозвался Стас. – Только Кракена поблагодарю…

– Вот придурок! – заржал Васек.

– Лучше бы помогли! – огрызнулся Стас. – Он, между прочим, не одному мне пятерку обеспечил!

Парни переглянулись и, спрятав бутылки под столы, расселись за компьютерами. Три десятка пальцев бодро застучали по клавишам.

– Ну и Миха предложил на Урал съездить. Так что послезавтра отчаливаем. Байдарки нас там встретят, и поплывем… А ты, Васьк?

– А мы с Маринкой в Ставрополь едем. С ее родителями знакомиться…

– Что-то вид у тебя кислый…

– Посмотрел бы я на тебя на моем месте!

– Если бы у меня была такая баба, я бы никаких родителей не боялся!

Стас пил пиво, слушал болтовню друзей, а сам думал о том, что вскоре тоже уедет. Мама писала, что отцу стало хуже, а значит, остаться в Москве не получится. Стас соскучился по родителям, но не мог оставить лабораторию. И Кракена. Или думал, что не мог?

Он тихонько выскользнул из общежития и отправился в лабораторию. Прошел пустыми коридорами, прислушался к знакомому уверенному жужжанию аппаратуры. Зашел в свой закуток, огляделся.

Машины тихо спали, но Стас знал – прикоснись к клавиатуре, двинь мышку, и они пробудятся. Четыре компьютера. У каждого – свой нрав, свои причуды. Вот, к примеру, «Титаник» – самая старая машина и, в отличие от своего знаменитого тезки, непотопляемая: пережила и пожар на факультете, и опрокинутую на клавиатуру банку колы, и бесконечные эксперименты Васька. Вот новенький, с двухъядерным процессором, «Хирон», который толком и не обжился еще в лаборатории: все боялись подходить к дорогой технике, и техника простаивала. Единственная девушка в компании – «Джу». Имя ей дал Олег и каждый день менял обои с Джулией Робертс разной степени обнаженности. Стасу Робертс не нравилась, а «Джу» казалась легкомысленной.

Он сел перед «Ангелом» и вызвал Кракена.

* * *

«И снова привет!»

«О, это ты опять? Ты же на свидание пошел, я не путаю? С длинноногой брюнеткой, я помню!»

«Я его отменил. Решил с тобой поболтать подольше. Брюнеток много, а ты одна».

«Скажи лучше, что она тебя бросила!»

«Вот еще. Кто ж меня бросит? Меня девушки любят!»

«Тоже мне, мачо! Ври больше!»

Светка фыркнула. Невысокий, ушастый, ее одноклассник Костик совсем не походил на любимца девушек. Держался всегда тихоней, хотя умел досадить по мелочи, исподтишка. То Светкин пенал уронит, то куртку в грязи извозит, а однажды за обедом обмакнул ее косичку в компот. Светка усмехнулась – уже и школу окончили, на днях аттестаты получили, а она все еще помнит, как плакала, пытаясь расчесать слипшиеся от сладкого волосы.

А теперь Костик нашел ее в «аське». Что ни вечер, мигает зеленая ромашка, и ей приходится отвечать на его бестолковые сообщения. Можно, конечно, и не отвечать… Светка подумала, не выключить ли ей компьютер и не пойти ли погулять? Съесть мороженого, устроиться в парке с книжкой, а потом позвонить подруге и сходить в кино, на новый фильм с Ричардом Гиром…

«Слушай, ну что ты такая злюка?»

«Я не злюка. Что ты ко мне привязался? Влюбился, что ли?»

«Я?! В тебя?! Да нужна ты мне! У тебя же зубы кривые!»

«Что?! Да ты на себя посмотри! И не смей больше ко мне стучаться, урод!»

Светка в сердцах захлопнула ноутбук. Так, держаться, не плакать! Зубы кривые, надо же!

Самое обидное, что это было правдой. Верхние зубы у Светки слегка выдавались вперед. Но ведь вовсе же не обязательно каждый раз об этом напоминать!

Вот почему с ним всегда так? Начинается вроде мирно, а потом… Надо его забанить, и все дела. Но Светка знала, что не забанит. Каждодневные перебранки с Костиком уже стали частью ее жизни.

* * *

Стас откинулся в кресле и устало провел рукой по волосам, ожидая, пока загрузится «Linux».

Наверное, он и впрямь сошел с ума. Играть в мячик с компьютером – надо же до такого додуматься! Но Стас прекрасно помнил сентябрьский вечер и Ленку с третьего курса, только-только распределившуюся на кафедру. Стояла не по-сентябрьски мерзкая погода, лил дождь, и при одной только мысли о том, чтобы выйти на улицу, становилось холодно. Стас тогда остался на ночь в лаборатории. Нужно было готовиться к докладу по генетическим алгоритмам, и он собирался ночью спокойно покопаться в Интернете.

После постоянной суеты университетского общежития ночь за компьютером в одиночестве казалась верхом счастья. Недоставало только одного – чашки кофе. Стас спустился на первый этаж, к автомату, а когда вернулся с двумя бумажными стаканчиками с эспрессо, понял, что желанное одиночество накрылось медным тазом.

– Что случилось? – спросил он, донельзя удивленный тем, что застал тут новенькую. Была почти уже полночь, двери университета закрылись до утра, а Ленка сидела за «Джу» и рыдала. Увидев Стаса, вскинулась и безуспешно попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Однако покрасневшие от слез глаза и размазанная тушь на щеках выдавали ее с головой.

– Не получается. – Она всхлипнула и посмотрела на Стаса с надеждой и опасением.

Стас вздохнул тяжко, придвинул кресло от «Ангела» и принялся разбираться.

Программа была простейшая. Передать переменную по кругу, от нулевого процессора к пятнадцатому, каждый раз прибавляя единицу… Всего-то!

– Запускай! – велел Стас.

Девчонка послушалась, и оба – Ленка с надеждой, а Стас с усмешкой – принялись рассматривать появляющиеся на экране строчки:

1

2

3

4

Время шло, а на мониторе светились только четыре цифры.

– И чего? – спросил Стас у компьютера, прервал выполнение программы и запустил ее снова.

1

2

3

И снова пусто.

– Иногда до пятнадцати доходит, – слабо пискнула Ленка. – Но чаще до трех-четырех…

– Так! Что мы знаем о детерминированности алгоритмов?

– Э… Ничего. – Девчонка покраснела.

– Понятно, – снисходительно улыбнулся Стас. – Применяя алгоритм к одним и тем же данным, мы должны получать одинаковый результат. Ясно? Алгоритм тут простейший. Значит, ошибка в коде.

– Но на симуляторе работало!

– Знаем мы ваше «работало»… Покажи код!

Изучая текст программы, Стас недоумевал. Программа была очень аккуратно написана – «лесенкой», с пробелами и комментариями. По-женски, фыркнул про себя Стас. И она, несомненно, была правильной.

Однако при следующем запуске программа успела досчитать только до шести.

– Так… – Стас почесал подбородок. – Давай-ка выведем число процессоров…

Забыв о планах, ради которых он сам остался в лаборатории на ночь, Стас принялся изучать программу.

Потом переписал ее.

Потом запустил с другого терминала.

Перезагрузил машину.

Ленка смотрела на него, раскрыв рот. Она так и лезла в экран своим веснушчатым носом, и Стас пару раз гонял ее за добавкой кофе – просто чтобы не мешалась. Наконец он перепробовал все, что можно.

– Впору шаманские пляски с бубном устраивать, – проворчал он, откидываясь на спинку.

– А говорят, – тихо встряла Ленка, свернувшаяся клубком в соседнем кресле, – вчера у самого Папы Карло не получилось прогу запустить…

– Врут! Папа Карло уже давно ничего не программирует… Но я с ребятами поговорю и с админами. О, смотри!

Ленка, уже совсем клевавшая носом, вскинулась и посмотрела в экран.

Стройный столбик цифр протянулся через весь экран шестнадцатью строчками, внизу приветливо высветилось приглашение ввести новую команду.

– Уф! – выдохнули оба, счастливо разглядывая желанный результат.

– Получилось! – взвизгнула Ленка и порывисто обняла Стаса. – Спасибо!

– Да ладно…

У Стаса забурчало в животе. Он смутился, достал из сумки бутерброд. Разломил пополам, протянул половину Ленке. Минуту они молча жевали, запивая хлеб с сыром остывшим кофе. Говорить не хотелось – их объединяли усталость и чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы. Потом Ленка устроила гнездышко из трех стульев, постелила свой плащ и легла. Стас вспомнил про доклад и открыл страницу браузера.

– Стас, а почему не работало?

Он пожал плечами:

– Не знаю.

– Слушай, а может, – Ленка приподнялась со своей «постели», – может, это вирус?

– Быть такого не может! – отмахнулся Стас.

– Почему нет? Ты же говорил об этой… детерминированности. А результаты получались разные. Значит, дело не в коде, а в чем-то, что вмешивается в ход выполнения программы. Если не вирус, то… – Вдруг Ленка подпрыгнула, глаза ее блеснули озорным огоньком: – А вдруг там кто-то живет?

– Чего? Ты спи давай!

Ленка снова легла и сказала, глядя в потолок:

– А что? Вдруг какой-нибудь инопланетянин прилетел на Землю? И понимает ведь, что будущее в информационных технологиях, вот и вселился в кластер… И пытается общаться с нами, вмешиваясь в выполнение наших программ.

– Тебе бы фантастику писать, – усмехнулся Стас. – Только все равно у тебя не выйдет ничего.

– Это почему еще?

– Потому что с логикой проблемы. Ты головой подумай: зачем разуму, способному создать космический корабль и прилететь на Землю неизвестно откуда, твои идиотские задачки?

Ленка обиженно засопела:

– И вовсе они не идиотские! Я же только начинаю!

– Вот и я о том же. Уж если вмешиваться, то не в наш же детский сад соваться…

– А может, он сам пока маленький? Ему и нужно… – Ленка заразительно зевнула и, уже отвернувшись к стене, тихонько продолжила: – …в детский сад.

Конечно, Ленка говорила глупости. Ни в каких инопланетян Стас не верил. И все-таки раз за разом вспоминал этот разговор. Тем более что кластер стал барахлить, и разработка программ превратилась в те самые шаманские танцы. Сисадмины и приглашенные «железячники» только руками разводили – все должно работать! Правда, Стас заметил одну особенность: если начинались проблемы, стоило дюжину раз запустить простенькую Ленкину программу, и все становилось на место. Словно, тут Стас усмехался про себя, даже самому себе стыдно было признаваться в таких мыслях, какое-то существо ловило данные, будто мячик, а потом, наигравшись, засыпало.

– Ну, сейчас поиграем с тобой, – сказал Стас и ввел команду.

1

2

3

Воображение Стаса рисовало расплывчатую амебу, со скоростью электронов бегущую по проводам, к следующему процессору.

4

5

Поймал.

Кто придумал назвать его Кракеном? Кажется, Васька, которому клубки проводов, там и тут расположившиеся по всей лаборатории, напомнили спрута, запутавшегося в собственных щупальцах. Да и то верно: настоящий Кракен топил корабли, а этот – планы всей лаборатории. Словно принимал за мячик серьезные выкладки ученых, глотал куски данных, пуская под откос месяцы скрупулезного труда. Только у Стаса получалось более или менее ладить с этим существом. Поиграть в мячик – вот как сейчас, шепнуть пару слов. И запустить считаться задачу. И все, даже преподаватели, просили Стаса запускать программы, нервно хихикая, отшучиваясь и тихо матерясь, – всерьез никто так и не поверил в Кракена, кроме третьекурсницы Ленки.

Или боялись показать, что поверили.

Столбик цифр опять побежал, успев добраться до десяти.

– Что-то ты медленно сегодня, приятель, – улыбнулся Стас и порадовался, что его никто не видит и не слышит сейчас. Говорить с плодом собственной фантазии – что может быть глупее. – Устал? Ты давай веди себя хорошо, ладно? Слушайся Дэна и Папу Карло и не хулигань. А я приеду – привезу тебе что-нибудь. Какую-нибудь новую игру…

Командная строка приглашающе мигала, словно предлагала поговорить.

«А вдруг он и правда ждет моих слов? – мелькнула мысль. – Может, рассказать ему, куда я уезжаю и зачем?»

«Чушь! – тут же ответил сам себе Стас. – Если так пойдет и дальше, палата в психушке будет обеспечена…»

Он залпом допил ставшее теплым и оттого неприятно-маслянистым на вкус пиво, сунул бутылку в урну и выключил «Ангел». Хватит. Завтра он уедет, а к осени кластер починят.

«Ангел» проводил его мерцанием экрана и погас.

* * *

Карл Иванович сидел за столом, подперев кулаком подбородок, и пытался вникнуть в смысл письма. То ли зрение от постоянной работы за компьютером сдало так сильно, то ли шрифт отправитель выставил странный, но строчки были размыты, будто пятна грязи по ветровому стеклу. Карл Иванович протер очки, подув на них, смахнул непонятно откуда взявшуюся влагу с ресниц и снова вгляделся в экран. Строчки дрогнули последний раз, буквы неохотно выстроились ровными рядами.

«Отец, я все понимаю. Ты работаешь. Ты увлечен. Ты молод душой – это прекрасно! Но всему есть предел. В том числе и нашему терпению.

Сколько ты обещал маме взять отпуск и свозить ее к морю? Да ладно, к морю, хотя бы день дома побыть! Погулять просто по парку – сейчас вон соловьи вовсю поют! На следующей неделе мы идем в театр – тебя я не приглашаю, заранее знаю ответ.

Я не стану припоминать тебе свое детство, когда я не спал до полуночи, только чтобы увидеть, как папка возвращается с работы и тут же ложится спать, а с утра уходит еще до того, как я встану… Я вырос, пусть и почти без отца.

Но теперь я сам – отец! Ты знаешь (напоминаю, вдруг забыл?), твоей внучке вчера исполнилось шесть. И она ждала дедушку на свой день рождения. Да-да, как я ждал когда-то. И она, как я в детстве, плакала вечером, потому что ты даже не позвонил, чтобы ее поздравить. Неужели это так трудно – позвонить и порадовать ребенка?

Ты испортил маме жизнь, а мне – детство. Теперь принялся за мою дочь.

Я бы плюнул тебе в лицо, если бы увидел тебя лично, но, по счастью, не имею ни малейшего желания встречаться.

ПС. А маму к морю свожу сам. Даже невзирая на ее крики, что без тебя она не поедет».

* * *

Ребенку в конце концов надоедает играть в манеже, и он хочет вырваться на свободу, чтобы исследовать комнату. Потом квартиру. Улицу. Мир. Постепенно ласковое море стало казаться Кракену мелким, предсказуемым, скучным. Он знал в нем каждую ракушку, каждую рыбку и каждую водоросль. Каждый закоулок своей незатейливой, безопасной вселенной. Пытался изучать трубы, которые служили ему убежищем, все дальше протискиваясь внутрь и осторожно скользя мягкими щупальцами по грубому металлу. Трубы были узкими, темными, наполненными застоявшейся водой, и чем глубже Кракен погружался в них, тем сильнее страдал от удушья и клаустрофобии. Но все равно нырял и нырял, снедаемый ненасытным любопытством, словно надеялся найти там новую игрушку.

Он все чаще плавал вдоль дамбы. Вслушивался в тихое журчание воды и ловил ртом редкие пузырьки воздуха, выбивавшиеся из щелей. Хоть бы одним глазком посмотреть, как там, что там…

Расспросить бы хозяев. Но Кракен все никак не мог сформулировать вопрос, ему казалось, что с человеком нельзя разговаривать обычно, запросто. Люди совсем другие и общаются по-другому, не так, как глупые рыбки или разноцветные моллюски, ползающие по дну.

Главного хозяина звали Stas. Он чаще всего приносил Кракену пищу и даже играл с ним, бросая в бирюзовые волны залива яркий мячик. «1 2 3»… Сверкающий на солнце шар на глазах увеличивался, распухал, наливался теплым золотым свечением. «4». Поймал. Кракен с силой тыкал в мячик блестящим носом, и тот, подпрыгнув, летел через дамбу.

С каждым днем игра становилась сложнее. Кракен учился жонглировать двумя, потом тремя мячиками, отправлять их назад по сложной траектории или – что было уже высшим пилотажем – мягко толкать прямо в руки хозяина. Он видел, как радуется Stas его успехам, и радовался вместе с ним, выпрыгивал из воды и делал стойку на хвосте.

А потом Stas пропал. Вместо него приходили другие люди, равнодушно постояв на дамбе, кидали Кракену пищу и снова исчезали в никуда. Кракен даже не представлял себе, что может так скучать… оказалось, что может. Он почти ничего не ел, поник и осунулся от тоски. Завял, словно цветок в засуху. Кракен все отчетливее понимал, что настало время уйти, отправиться туда, куда манила его глубокая вода, на поиски Stasa, или другого моря, или самого себя.

Однажды он, как обычно, забрался в свое убежище, свернулся в клубок и приготовился спать… но вдруг напрягся, задержал дыхание и силой протолкнул тело в трубу. Потом еще и еще, так глубоко, как никогда раньше. Это было похоже на рождение, так же больно и страшно. Он продолжал двигаться по трубе, дальше и дальше, в неизвестность и темноту, зная, что пути назад нет… и делал это до тех пор, пока впереди не забрезжил слабый зеленый свет. Из маленького уютного мирка Кракен рождался в огромный мир океана.

* * *

Лето выдалось трудным. Отец сильно болел, мать выбивалась из сил, ежедневно мотаясь между домом и больницей. На долю Стаса тоже досталось. Он ходил в магазин, помогал по хозяйству, утешал мать вечерами. Устроился сисадмином в местный клуб, работал по ночам и отдавал родителям все, что зарабатывал. Он даже был готов взять академический отпуск, но мать отговорила.

Вернуться с каникул вовремя не получилось, на занятиях Стас появился только в октябре, хмурый, осунувшийся, злой. За все лето он и не вспоминал ни про лабораторию, ни про друзей. Ни про Кракена.

В лаборатории все было как прежде. Васек и Олег сидели за компьютерами и, как всегда в начале семестра, занимались ерундой, девчонки в углу сдавленно хихикали, обсуждая что-то, интересное только им. Новенький паренек с большими круглыми глазами за толстыми стеклами очков с усердием стучал по клавишам «Ангела». Третьекурсник, похоже, распределился на кафедру только в этом году. Он единственный из всей компании был занят делом. Впрочем, так и надо – третьекурсникам валять дурака по статусу не положено. Вот только жаль, «Ангел» занял – за другой машиной Стас чувствовал себя не в своей тарелке. В гостях, а не дома.

С минуту Стас стоял на пороге, чувствуя себя странно чужим. Однако вскоре это прошло – подействовала привычная, домашняя атмосфера. Друзья, машины, клацание по клавиатуре… Приятно было вернуться.

Стас пожал пятерни парням, кивнул девчонкам и подошел к новенькому – знакомиться.

– Стас, – он протянул ладонь, чувствуя едва ли не ревность – привык считать «Ангела» своим.

– Петр, – паренек с явным сожалением оторвался от монитора, посмотрел на Стаса, привстал, чтобы пожать ему руку, тут же плюхнулся обратно и ушел с головой в код.

– Чем заниматься будешь? – спросил Стас.

Петр с досадой убедился, что помеха никуда не делась и продолжает маячить в поле зрения. На лице парня ясно, как цифры на мониторе, отобразился сложный выбор – послать зануду куда подальше или все-таки не портить отношений и ответить на его вопросы.

– Нейросетями и параллельными вычислениями. Как все, – наконец ответил он.

– Ясно, – Стас замолчал, но не ушел. Петр вернулся к своей работе, и только тут Стас увидел, чем он занят. Мячик! Он пишет ту же программу, что и Ленка год назад. Самое первое задание… С замиранием сердца Стас глядел, как парень отлаживает, компилирует и запускает простенькую программу. С удивлением заметил, что этому несуразному мальчишке потребовалось на отладку гораздо меньше времени, чем в свое время затратил он сам.

Числа побежали по экрану. Шестнадцать строчек. Успешное выполнение. Строка ввода.

– Йес! – воскликнул Петр.

– Повтори! – тихо сказал Стас.

– Да чего повторять-то! Простейшая программа!

– И все-таки… Дай, я сам.

То же самое.

– Не парься, Стасик! – сказал Васек, не отрываясь от монитора. – Починили все.

– Забудь про свою каракатицу! – поддержал его Олег.

– А что было-то? – спросил Стас, чувствуя себя немного странно, но опасаясь даже признаться себе в этой странности.

– А черт его знает… – отмахнулся Олег. – Глюк какой-то!

– Похоже, нагрузка на кластер слишком большая была…

– Да, Дэн говорит, после сессии, как все разъехались, так и заработало.

– Эй, Стас! Ты куда?

Стас обернулся уже в дверях:

– Все равно «Ангел» занят. Пойду съем что-нибудь, я ж как с утра с поезда, так и не жрамши…

Шагая по коридору в столовую, он перебирал в голове услышанное. «Глюк». Слишком большая нагрузка на кластер. Да и то верно, что за идиотизм, напридумывал какую-то чепуху! Ну и что, что вся кафедра в эту чепуху поверила?

И все-таки было грустно. Грустно из-за отца, из-за матери, которой едва хватало денег на еду и лекарства, из-за своей собственной трусости – а как еще назвать то, что он вернулся в университет, бросив мать один на один со всем этим? И грустно из-за того, что Кракен оказался всего лишь глюком. А ведь он, Стас, – подумать только! – привязался к нему…

Едва он вошел в столовую, как увидел, что ему кто-то машет. Ленка сидела у окна, на столе стоял еще нетронутый обед.

– Садись! – Она убрала свою сумку со второго стула на пол. – Ты знаешь, что он убежал?

– Кракен?

– Да.

– Чушь. Просто починили железо.

– Это ты говоришь чушь! Просто он вырос. И убежал из… детского сада.

– Но куда?

Ленка забавно пожала плечиками:

– Откуда я знаю? Может, в вычислительный центр перебрался? Ты там не был, у них все работает?

– Да ну тебя с твоими фантазиями! – отмахнулся Стас и склонился над подносом, давая понять, что тема закрыта.

Про себя Стас решил, что обязательно зайдет в вычислительный центр.

* * *

«Мам, привет! Как там отец?»

Недолгое молчание. Мама еще не освоилась с клавиатурой. Компьютер-то купили для него, Стаса, когда он поступил в университет. Но перед отъездом Стас настроил ICQ и велел матери каждый вечер писать – хоть пару слов.

«Здравствуй, Стасик! – наконец высветилось в окошке «аськи». – У нас без изменений. Расскажи, как у тебя дела? Как ребята?»

«Мам, может, мне приехать? А то сижу тут, а вы там…»

«Стасик, для нас с папой самое главное – чтобы ты учился…»

«Университет не убежит! Я могу взять академ. Мам, я могу работать, я же знаю, что нужны деньги…»

«Стас! Нет. Я прошу тебя – доучись. Доучись, а потом будешь делать все, что пожелаешь. И давай не будем об этом… Расскажи про университет. Ты не слишком много пропустил?»

Вот так всегда. Говорит о ерунде какой-то, а о том, что важно и для него, и для нее, – ни гу-гу.

«Стас? Почему ты молчишь? Может быть, у тебя неприятности?»

«Да, мама. У меня неприятности. У меня болеет отец! А ты хочешь, чтобы я тратил время на изучение алгоритмических языков и баз данных… Я буду решать сам, поняла? Я уже далеко не маленький мальчик, и я буду решать за себя сам!»

Стас закрыл окно. Уже выключая компьютер, заметил, что мать ответила что-то, но не стал читать. Он злился. В основном – на себя.

Конечно, Стас сам виноват – не надо было уезжать. Теперь уже поздно – денег на билет нет… Но он же может! Может взять академ, устроиться на работу здесь, в Москве, может высылать матери деньги, может! Зря он вообще завел этот разговор. Оправдаться пытался, что ли? И, может, стоит извиниться?

К черту оправдания и извинения! Надо просто сделать то, что считаешь правильным…

* * *

Стас зашел к Папе Карло поговорить об академическом отпуске. Шеф как раз заваривал чай. Посмотрел на Стаса, застывшего в дверях, кивнул:

– А, молодой человек, вы-то мне и нужны. Проходите, садитесь. Сейчас чаю заварю – поговорим.

Карл Иванович сжимал чашку в ладонях и посматривал на Стаса. Тот неудобно чувствовал себя под внимательным взглядом – будто сидел не на стуле в кабинете шефа, а в зубоврачебном кресле. Разговор, наверное, пойдет о том, что он пропустил целый месяц занятий. Но Папа Карло заговорил о другом:

– Вы уже работали на кластере с тех пор, как вернулись, Стас?

– Да.

– Значит, вы заметили, что теперь все работает правильно?

– Да.

– И как бы вы объяснили те неполадки, которые были в прошлом году?

У Стаса глаза вылезли на лоб.

– Я?!

– Да, вы. Вы – студент пятого курса, почти выпускник, специалист по параллельной обработке данных. Я вас спрашиваю, как специалиста.

Стас пожал плечами:

– Перегрузка. Слишком много народу, задач, а кластер-то маленький…

Карл Иванович вздохнул и долил себе кипятку в чашку.

– Скажите мне, в чем преимущество нейросетей перед другими алгоритмами?

– В обучаемости.

– Верно. Это имитация человеческого мозга, очень грубая и примитивная, но обладающая основным свойством – способностью учиться и самоорганизовываться…

– Погодите, – до Стаса начинало доходить. – Вы хотите сказать, что… Кракен… действительно был? Вы реализовали какую-то нейронную сеть, и она бегала за мячиком и жрала чужие программы? Но это же ерунда какая-то!

– Погоди, погоди! – замахал руками шеф, как-то сразу переходя на «ты». – Все по порядку. Во-первых, да. Кракен, как вы его называли, действительно был. И, да, мы опробовали нейронную сеть, принципиально новую, способную искать и самостоятельно исправлять ошибки в программах… Ни в каких учебниках ничего подобного не описано. Собственно, все вы – студенты, аспиранты, младшие сотрудники – писали части этой сети в своих работах. Это уникальная разработка всей нашей лаборатории, богатейший материал, и всем вам были обеспечены дипломы и диссертации…

Стас вспомнил вдруг собрание на третьем курсе, когда им, тогда только пришедшим в лабораторию, говорили о каком-то крупном проекте. Детали не разглашались, да это и не нужно было, главное, что задачи были интересные.

– Так что же случилось?

– Мы не смогли предвидеть… Мы очень многого не смогли предвидеть. Того, что Кракен разовьется настолько, что осознает себя, создаст видимость физической оболочки… Что сможет собирать информацию и перебрасывать ее с одного сервера на другой… Того, что убежит, наконец!

– А с чего вы взяли, что он… убежал? Может быть, он того…

– Того?

– Ну, умер… – Стас чувствовал себя неловко. Мысли разбегались, а стоило ему попытаться ухватить их за хвост, растворялись в воздухе. – Как это… Помножился на ноль. Саморазрушился.

– Я понял тебя, – задумчиво сказал Папа Карло. – Хотя склонен сомневаться в этом. Но после того, как убежал от нас, он отметился в вычислительном центре, а потом и оттуда пропал…

Шеф снова задумался, а Стас вдруг понял, зачем позвали его. Папа Карло кивнул своим мыслям – будто в подтверждение догадок Стаса:

– Надо отыскать его. Во-первых, это уникальный эксперимент. Во-вторых, неизвестно, куда он заберется и что может натворить. А искать, Стас, придется тебе. Думаю, ты понимаешь почему.

Стас кивнул.

Из кабинета Папы Карло он вышел, пытаясь разобраться в том, что творилось у него в голове. По всему выходило, что академический отпуск отменяется. Ненадолго – вряд ли поиски займут много времени. И – надо же! – Ленкина дурацкая выдумка оказалась правдой! Кракен существовал!

Стас прекрасно понимал, почему именно его Карл Иванович попросил найти и вернуть это странное существо. Если искать Кракена мог бы любой, то выманить его из логова сможет только Стас. Потому что взбесившаяся нейросеть, возомнившая себя живым существом, кажется, любила его.

Искать, искать… Как его искать-то? Где? Никакого намека ведь нет!

Снова была поздняя ночь, и снова Стас сидел перед темным экраном «Ангела», на котором единственной белой строкой светилось приглашение начать работу. Начать-то начать, только не ясно, с чего?

Наконец, сходив за кофе и сбросив остатки накатившей сонливости, Стас зашел в свой почтовый ящик. Несколько писем – админам вычислительных центров и кластеров, в различные лаборатории, университеты, НИИ. Вопрос Стас постарался сформулировать мягко, так, чтобы ребята не только покрутили у виска в ответ, но и ответили по существу. Не замечали ли сбоев в работе машин, резких и без видимых причин? Сколько времени это длилось, в чем выражалось, устранили ли неисправности?

Расправившись с этим делом, Стас собрался было уже вздремнуть, но вдруг в ящик с приятным звоном упало новое письмо. Писала Ленка. Стас поглядел на часы – полвторого. И чего ей не спится? С легким раздражением Стас открыл письмо.

«Посмотри, – писала Ленка. После этого стояло три ссылки на интернет-ресурсы. – Знакомый почерк, не находишь?»

Стас открыл первую страницу. Вчитывался в строки и никак не мог понять, что хотела сказать Ленка. Перебранка на форуме домохозяек не интересовала его ни в коей мере, если не считать изысканных ругательств, которыми сыпала участница беседы с неоригинальным ником Падший ангел. Ссора разгоралась, расцветала непереводимыми идиомами, а потом прекратилась так же внезапно, как началась. Будто и не было ничего, будто все участники беседы успокоились и отправились заниматься своими делами.

То же самое ждало его по второй ссылке. Агрессия, неприязнь, гнев копились, копились, становясь все тяжелее, все резче, а потом вдруг наступала тишина, будто кто-то из игроков смахнул мяч в сторону, за пределы площадки.

Третья страничка принадлежала популярному почтовому серверу и была забита жалобами на недошедшие письма.

«Ну, и что?» – раздраженно спросил он у Ленки.

«Как что? – удивилась она. – Смотри. Начинается все очень безобидно, кто-то кого-то слегка обидел едким тоном… Дальше начинается: «Дурак!» – «Сам дурак!» Потом идут в ход более изощренные оскорбления, задействовано все больше и больше народу. С каждым постом негатива становится все больше и больше, агрессия растет, как снежная лавина… А потом – раз, и все прекратилось! Ничего не напоминает?»

«Мячик», – вдруг вспомнил Стас, чувствуя, как сильнее заколотилось сердце.

1

2

3

…

Стас вскочил. Зря он ищет Кракена по вычислительным центрам.

Пальцы забегали по клавишам:

«Лен! Слушай, у тебя есть «аська»?»

«Есть. А что?»

«Дай номер. Есть идея…»

Через пять минут Стас уже самозабвенно ругался с Ленкой. Ему показалось, что девчонка вошла во вкус, а может, и впрямь была невысокого мнения об умственных способностях и внешних данных Стаса. Но игру в любом случае приняла с удовольствием. А еще через пять минут связь прервало, и у Стаса так и не получилось ее возобновить.

Экран мигнул, сообщения стерлись, а на белом поле диалогового окна высветилась одна-единственная надпись:

ERROR: hatred

* * *

«Мама?»

Программа ICQ подмигивала зеленой ромашкой, но в ответ не пришло ни строчки.

«Мам?»

И тут же – сообщение. Ему, Стасу, о том, что его письма не дошли.

ERROR: hatred

* * *

– Ты считаешь, он играет? – Ленка сидела на траве и опавших кленовых листьях возле университета и грызла яблоко.

– Но ведь похоже. – Стас прислонился к стволу старой яблони, заложил руки за голову и разглядывал глубокое, по-осеннему синее небо в просветах между ветками.

– Похоже, – кивнула Ленка. – А что дальше будет, как думаешь?

– Дальше? Я не знаю. Но такие игры опасны, для него самого прежде всего. Сеть сейчас – не место для игр. Создатели антивирусников не дремлют. Форумы домохозяек, допустим, никому особо не нужны, но вмешательство в личную переписку – это уже серьезно.

Ленка выбросила огрызок в густую траву и наклонилась к Стасу. Ему волей-неволей пришлось перевести глаза с небесной синевы в синеву Ленкиных глаз. Кончики ее пшеничных волос, собранных в хвост, щекотали ноздри, а взгляд был предельно серьезен.

– Ты должен его вытащить оттуда, Стас.

– Как?

– Как угодно!

Стас провел рукой по волосам, вздохнул и поднялся на ноги:

– Хотелось бы услышать более конкретный совет… Ну что, пойдем?

* * *

По каким морям носило Кракена, он и сам потом не вспомнил бы, пока не занесло в маленькую бухточку, немного побольше той, из которой он сбежал. Вода была грязной: в ней плавали щепочки, обгоревшие дощечки, клочки грязной бумаги, рваные ботинки, яичные скорлупки с темными разводами соли, трупы мелких животных. Кракена передернуло от отвращения, когда он все это увидел, и он тут же принялся сгребать сор в кучу и закапывать в песок, на дне.

Повсюду ощущалось человеческое присутствие, хотя сами люди с Кракеном не общались и, кажется, даже не обращали на него внимания. Они ходили по берегу и по длинной песчаной косе, выдающейся далеко в море, смотрели друг на друга поверх оливково-серых, вспененных тонкими кружевами волн, приближались к воде и бросали в нее всякие предметы.

В основном мусор.

Другие люди тоже подходили к кромке воды, приседали на корточки и этот мусор вылавливали… И в ответ швыряли что-нибудь еще более омерзительное. Невероятно! Они обменивались грязью, а море – ласковое, мудрое море, дом Кракена – превращали в помойку!

Нет, разумеется, не только мусор кидали люди в воду. Цветы, фигурки оригами, яркие камешки… Кракен любил конфеты – они таяли, и вода окрашивалась, будто радугой, в разные цвета и становилась сладковатой на вкус. Но если бы люди приносили красоты хотя бы столько же, сколько грязи!

Он работал без устали, пока бухта не обрела, наконец, приличный вид. Ну вот, теперь здесь можно жить, а можно плыть дальше.

Но что это? Люди не расходились, они переминались с ноги на ногу на берегу, тоскливо смотрели в воду, словно ожидая чего-то. Неужели этих самых драных ботинок и кусков жженого пенопласта, которые он выловил и закопал на дне?

Разве им больше нечего подарить друг другу? – недоумевал Кракен. Бедные… У него появилось чувство, будто он обокрал их или жестоко обманул.

Всю ночь он не мог заснуть, ворочался под большим валуном, ложился и так и эдак, то заворачиваясь в длинный разноцветный хвост, то вытягивая из норы «сторожевые» щупальца и тревожно ощупывая песок. И думал, думал… Под утро Кракен задремал. Ему приснились люди, стоящие на берегу, и у каждого из них была душа, похожая на море.

В полусне пришло решение, ясное, как небо перед рассветом. Он поможет этим несчастным, покажет им красоту.

«Я подарю им самые прекрасные жемчужины, и морские звезды, и хрупкие кораллы… самое красивое, что смогу найти. Вместо грязи и мусора», – бормотал Кракен, и его слова выбивались из-под валуна и серебряными пузырьками поднимались на поверхность: «Я все исправлю…»

* * *

Все попытки Стаса определить местоположение Кракена заканчивались ничем. Кракен был повсюду – и его не было нигде. Ответные письма от администраторов многочисленных форумов и почтовых сервисов приходили по сотне в день, и у Стаса голова шла кругом. По всему выходило, что Кракен отрастил себе весьма длинные щупальца и научился ловить миллионы мячиков одновременно.

Ленка смотрела на него с немым укором и помогала, чем могла: писала письма, читала ответы, составляла списки сетевых ресурсов, где был замечен Кракен. Списки эти росли, но Стас не продвинулся ни на шаг вперед.

– Он научился! – радостный Ленкин крик оторвал его от очередного письма, на этот раз от админа монреальского научного центра – для Кракена не существовало границ.

– Кто?

– Кракен!

Стас выскочил из-за «Ангела».

– Что?! Где он?

– Вот, посмотри!

Стас принялся читать с ее экрана. Брови его поползли вверх.

– Это с кем ты так ругаешься?

Ленка покраснела.

– Сама с собой… Я периодически проверяю, там он или нет.

– Ясно…

Стас читал переписку Ленки с Ленкой и усмехнулся, увидев последнее письмо. В ответ на изощренные ругательства пришел смайлик с цветочком – Ленкин любимый.

– А это-то зачем?

– Болван! Это от Кракена… Там было совсем другое.

– Погоди, он не съел твое сообщение, а подменил?

– Да. Он растет, Стас. И учится общаться.

Минуты две оба смотрели на смайлик. Потом Ленка сказала:

– Напиши ему письмо.

– Что?

– Напиши письмо Кракену. Объясни, какая опасность ему угрожает, предложи вернуться. Он прочитает, я уверена.

Стас восхищенно присвистнул. Девчонка была права, и даже не надо было ломать голову, на какой адрес посылать сообщение – Кракен был везде.

Стас устроился за «Ангелом», отхлебнул пива и принялся набивать сообщение. Самому себе.

– Не отвечает? – Ленка тихонько тронула его за плечо.

Прошло уже полчаса с тех пор, как ушло сообщение Кракену, а ответа все не было.

– По-моему, мы просто два идиота, – устало ответил Стас. Он стряхнул Ленкину ладошку и откинулся на спинку кресла.

– Он ответит, правда. И вернется. А тебе надо поспать немного, ты устал.

– Пожалуй… Слушай, а это что?

В коридоре что-то стукнуло, зашаркало. Ленка выскочила за дверь и тут же вернулась, за ней шел Папа Карло – выглядел он будто старше своих шестидесяти, в глазах читалась усталая улыбка. Появление его здесь в такое время было событием из ряда вон выходящим. Стас поднялся навстречу шефу.

– Сиди, Стас, сиди… Я тоже присяду на минутку, если не возражаете. Что это у вас? Пиво?

– Да. Будете?

– Пожалуй, – шеф усмехнулся. – У меня же праздник сегодня.

Ленка придирчиво выбрала кружку почище, налила пива и подала Папе Карло.

– Спасибо, Леночка. Люблю я пиво – но пусть это будет наш секрет, ладно? – он подмигнул ребятам, и те заулыбались в ответ.

– А что у вас за праздник? – спросила любопытная Ленка.

– А я с сыном помирился. Привык, знаете, за последние двадцать лет, что он считает меня старым пнем, не способным к нормальному общению, забросившим их с матерью ради этой чертовой науки… Я уже оправдываться устал, любые попытки что-то объяснить – как об стену горох. А тут – сам написал. Давай, говорит, папка, поговорим…

Папа Карло поставил на стол пустую кружку. Стас поймал тревожный Ленкин взгляд. Ему и самому было не по себе. Как теперь рассказать шефу, что беглец найден?

Но тот поднял глаза и улыбнулся:

– Да знаю, что это Кракен, ребята. Так что у меня, считайте, двойной праздник. Кракен работает!

Стас и Ленка переглянулись.

– Простите, Карл Иванович… но вам не кажется, что он ведет себя как… злоумышленная программа? Он вмешивается в личную переписку, искажает смысл сообщений…

– Но как тонко он это делает, заметили? – Шеф довольно прищелкнул пальцами. – Он подробнейшим образом анализирует всю переписку и исправляет сообщения так, что сам отправитель не обнаружил бы подмены!

– Да, – кивнул Стас. – Только он мат заменяет на цветочки.

Папа Карло наклонился к ребятам, глаза его были похожи на яркие звезды, от которых разбегались по лицу тонкие лучики морщин.

– В том-то и дело, Стас! Для чего мы создавали Кракена, помнишь?

– Для исправления ошибок в алгоритмах. Для оптимизации…

– Вот! Обнаружение и исправление ошибок – вот его цель! Он и ищет их… и исправляет, как может!

– Какие ошибки, Карл Иваныч?! Он искажает смысл писем, и только!

Шеф поставил кружку на стол и сказал тихо:

– Ненависть, ребята, – это ошибка. Самая большая человеческая ошибка…

Он поднялся на ноги, вытер очки и снова посмотрел на притихших ребят:

– Не надо ловить Кракена, Стас. Пусть его… Рано или поздно выловят и без нас… А я хочу посмотреть, что он будет делать дальше.

Шеф ушел, и тут же в ящике знакомо звякнуло. Стас и Ленка бросились к «Ангелу».

* * *

– Ненавижу, – вслух сказала Светка равнодушно молчащему ноуту. – Урод. Как ты мне надоел. Ненавижу тебя, – повторила она с тоской.

Ругательства, впрочем, относились вовсе не к компьютеру, а к Костику. А может, и к себе самой.

Она ругала себя за то, что скучала по нему. Почему-то вдруг порвалась связь, доходило только редкое «Привет, как дела?», и затем, почти сразу – в лучшем случае после двух-трех фраз – выдавалось сообщение об ошибке. Светка английского не знала, в компьютерах не разбиралась, потому так и не поняла, что же случилось. Наверное, вирус.

Злило больше всего то, что вместо желанного освобождения пришла грусть, а затем и тоска, будто она лишилась чего-то важного.

– Важное? Это Костик-то? – усмехалась Светка и продолжала скучать.

На экране высветилось новое сообщение, но Светка не торопилась его открывать. Больше всего ей хотелось стереть письмо или не стирать… а открыть и прочитать в нем что-то совсем другое, то, что Костик – она знала это наверняка – никогда ей не напишет. Как же она устала от этой постоянной борьбы!

Со вздохом Светка нажала на конвертик… а потом долго и молча вглядывалась в экран. Нет, не может быть, она спит, наверное. Или бредит. Или это адресовано не ей, но вот же в углу стоит ее имя.

Она почувствовала, как из ее широко распахнувшихся от изумления глаз хлынули… нет, не слезы, а лучи света, яркие и сильные, как пробившиеся сквозь черный лед ненависти молодые побеги.

«Да, Костя… – легко и радостно запорхали по клавиатуре ее пальцы. – Когда? Где? На набережной? Бегу!»

* * *

Ленка и Стас шли по набережной.

– Мне его жалко, – наконец сказала Ленка, останавливаясь и глядя на ночные огни дальнего берега.

– С самого начала было ясно, что он не вернется, – откликнулся Стас. – Папа Карло ошибся.

– Ты имеешь в виду, что случайно создал… чересчур мощный искусственный разум?

– И это тоже, – кивнул Стас. – Но я говорил о другом. Глупо пытаться создать искусственный интеллект, подобный человеческому, и не признавать за ним права на собственное видение мира.

– И на собственное представление о том, что хорошо, а что плохо.

– И о справедливости.

– Что же теперь будет?

– Его поймают, Лен. Поймают и уничтожат. И будут правы – наш мир еще не дорос до исправления всех ошибок.

Ленка смотрела на воду, в глазах ее дрожали отблески огней. Мимо них прошла, смеясь, влюбленная парочка. Метрах в десяти она остановилась и принялась целоваться.

– Неужели тебе все равно? – спросила Ленка. – Вот уж не думала, что ты… что ты такой напыщенный философ и… такая сволочь!

– Цветочек.

– Что?! – опешила Ленка.

– Цветочек тебе, от Кракена.

Стас привлек девушку к себе. Сам не знал, как решился. Просто был уверен, что сегодня – его день. Кракен нашелся и остался на свободе, Папа Карло, узнав об ответе Кракена, пришел в восторг и заявил, что у Стаса на руках уже готовая диссертация, а мама… Мама написала, что отцу стало лучше. Стас чувствовал, что готов горы свернуть.

– Кракена поймают не сегодня и не завтра, Лен, – шепнул он ей на ухо. – Профессор сделал все-таки… Но он просил не вмешиваться в его жизнь. Говорит, что нашел себя. Если подумать – многие ли, даже из людей, могут похвастаться этим же?

Парочка, обосновавшаяся неподалеку, перестала целоваться. Девушка вдруг обернулась и задорно помахала Стасу и Ленке, будто желая со всем миром поделиться своим счастьем. Те замахали в ответ.

Небо над городом светлело.

Дождёшься!

Днем город мрачен, не терпит ссуд,

Не платит щедро за пыль гинеей,

Но каждый вечер, когда стемнеет,

Наружу рвется иная суть.

Теперь он молод, смешлив, патлат.

То фонарям нахлобучит шоры,

То дразнит флейтой. И листьев шорох

Заглушит шепот и топот лап.

Пересекая преграды вброд,

Луна где только ни окуналась…

И в черных венах его каналов

Лениво плещется серебро.

Маршрут непросто узнать из карт.

Такая темень! Ни огонька там.

И, псов со сворки спустив, Геката

Следы рассвета начнет искать.

И врут, что сумрак уныл да сер,

Ведь, словно в древней своей Элладе,

На спину ловко рюкзак приладив,

В путь собирается Одиссей.

На рейде волны качают челн —

Оттенки шторма в небесном спектре.

И гордо шествует по проспектам

Бродяга с вороном на плече.

Бетон, и мрамор, и алебастр,

И пахнет рыбой и ежевикой.

А там высокий заезжий викинг

О чем-то спорит с лукавой Баст.

Хоть век не первый в расход внесен,

Он, как ребенок, на ложь обидчив.

Днем город строго блюдет обычай,

Но летней ночью возможно все.

Ты чуду вовремя подсоби

И, дней привычных содрав коросту,

Средь ночи выйди на перекресток

Пустынных улиц – дорог судьбы.

Татьяна Юрьевская

Юрий Иванов, Татьяна Минасян

Злое серебро

Я уже очень стара… Я давно перестала считать свои годы, сбившись вскоре после сотни. Впрочем, время надо мной не властно, я все так же красива и изящна, как в день своего появления на свет. А могу стать еще красивее, если мой теперешний подопечный об этом позаботится. Но даже если он этого не сделает – не страшно. Не он – так следующий, не следующий – так еще более поздний. Так бывало уже много раз, после безразличного и не интересующегося моей персоной человека мне обязательно встречался кто-нибудь внимательный и заботливый. Хотя заканчивали они все равно одинаково: кому-то везло чуть больше, кому-то чуть меньше, но я в любом случае рано или поздно оказывалась с другим. И начинала свое дело заново.

Что это за шум там, за дверью? Ну надо же – похоже, уже сегодня у меня появится новый подопечный! Что ж, значит, старого можно считать счастливчиком, он отделался довольно легко! Но не буду торопить события, ведь новому еще надо меня найти…

Два некрепкого сложения молодых человека стояли на лестничной площадке. Один сосредоточенно замер возле внушительного вида железной двери и, отчаянно стараясь производить как можно меньше шума, пытался вставить в замочную скважину ключ. Другой, спустившись на несколько ступенек вниз, смотрел в зияющую дыру лестничного пролета и, нервно вздрагивая при каждом шорохе, следил за уходящими вверх и вниз лестницами. Вид у него при этом был такой затравленный, как будто ступеньки и перила могли предательски наброситься на них с товарищем или даже вызвать милицию.

– Не могу поверить, что я на это согласился! – как заведенный, повторял тот, кто стоял на стреме. – Договаривались ведь только о слепках с ключей!

В испуганных глазах молодого человека читалось явное желание отыграть все назад и оказаться в каком-нибудь безопасном месте. Но отступать было слишком поздно. Оставалось надеяться на слепоту случая и безлюдное время.

Замок негромко щелкнул, но этот звук показался взломщикам как минимум пушечным выстрелом, а то и средних размеров взрывом. Оба вздрогнули и машинально пригнулись. Впрочем, тот, кто открывал замок, быстро справился с испугом и восторженно прошептал:

– Ура! Один замок есть!

Он тут же вытащил из кармана другой ключ и вставил его во вторую замочную скважину. Замок протестующе заскрипел, не желая поддаваться.

– Неужели твой приятель ошибся с ключом?! – пробормотал возившийся с замком парень, на мгновение оторвавшись от своего дела и покосившись на трясущегося помощника. – Ты же говорил, что он мастер и что к нему все воры обращаются!

– Это он мне так говорил, я с его клиентами не знаком! – так же шепотом огрызнулся в ответ его товарищ. – Если он меня обманул, я ему всю мастерскую разнесу!

Словно испугавшись этой угрозы в адрес своего создателя, поддельный ключ заскрежетал в замке особенно громко. А внизу на этот скрежет монотонным жужжанием откликнулись открывающиеся двери лифта. Стоявший на шухере парень в ужасе дернулся и придвинулся почти вплотную к застывшему возле двери взломщику.

– Мить! – с жалобным ужасом задышал он ему в ухо. – Сюда кто-то едет!!!

– Шшш!!! – огрызнулся тот. – Он выше едет, идиот! Второй же этаж!

Резонно: ехать вниз с первого этажа советской многоэтажки лифт точно не мог. На это способны разве что персоны, приближенные к князю тьмы. И уж совсем невозможно, чтобы лифт, идущий вверх, останавливался на втором этаже. Первый, а затем сразу третий, хоть тресни! Видимо, для лифтовиков двойка – несчастливое число. И для взломщиков тоже, наверное.

Испуганный молодой человек снова покосился на лестницу, прислушался к гудению медленно ползущей вверх кабины и, убедившись, что она проехала выше третьего этажа, облегченно засопел.

Но тут дергающийся в замочной скважине ключ издал очередной громкий звук, который, как показалось обоим грабителям, эхом разлетелся по всему подъезду. Взломщики затаили дыхание и, конечно же, услышали, как внизу хлопнула входная дверь и кто-то стал быстро, почти бегом, подниматься по лестнице, стуча каблучками и насвистывая легкомысленную мелодию.

– Митя!!! – Побледневший помощник взломщика с ужасом вцепился напарнику в рукав.

Пожалуй, это был бы неплохой выход из положения: если снизу спешил блюститель порядка, можно сделать вид, будто ты задержал грабителя и готов сдать его властям. Но неискушенному в общении с милицией парню такое вряд ли могло прийти в голову, и он простодушно цеплялся за рукав своего подельника как за спасительную соломинку.

– Гришка, ложись!!! – Более выдержанный и находчивый Митя бросился в угол лестничной площадки, увлекая товарища за собой. Там он проворно улегся на пол в живописную позу, изображая смертельно пьяного бомжа, и его напарнику не оставалось ничего другого, как неэстетично плюхнуться рядом. Сделали они это очень вовремя – в следующую секунду стук каблуков и свист стали слышны совсем рядом. А потом свист прекратился, раздался негромкий возглас: «Тьфу!», и каблуки еще быстрее заспешили на следующий этаж.

Надо сказать, напарникам повезло: если бы девушка, принявшая их за пьяных, принюхалась, то не уловила бы ни запаха спиртного, ни тем более специфического «парфюма» бомжей. А это ох как подозрительно! Но, на их счастье, ей было либо некогда, либо наплевать на валяющихся на полу людей. Что ж, безразличие женщин к лежащим где попало мужским телам – находка для нерадивых взломщиков.

Дождавшись, пока цокот шпилек стихнет, Митя осторожно приподнял голову и пихнул лежащего рядом товарища в бок:

– Вставай, теперь можно!

– А вдруг она милицию вызовет? – Гриша кивнул в сторону ведущих наверх ступеней. – Пойдем отсюда!

Пожалуй, лучше бы он кивнул на ступени, ведущие вниз. Догнать девушку и попросить ее не вызывать наряд было уже поздно. Поэтому оставалось сматываться.

– Не заявит, нужны мы ей! – решительный Митя был уже на ногах и пытался снова вставить ключ в замок. – И вообще – тише! Я же тебе говорил про соседку, которая на каждый громкий звук милицию вызывает!

– Все-все, молчу! – прошептал в ответ Гриша и вернулся на свое место у лестничных перил.

– Я, кажется, понял, в чем дело, – продолжал тем временем еле слышно бормотать Митя. – Этот ключ надо не до конца запихивать… Сейчас еще раз попробую, аккуратненько…

А вот это правильно – лаской можно даже сейф уговорить, опытные мужчины знают. Замок откликнулся на чуткое обращение, глухо и как-то сдавленно крякнул, а потом, окончательно уступив настойчивости ключа, с негромким щелчком позволил ему провернуться внутри себя. Словно почувствовал, что сопротивляться таким упорным попыткам бесполезно, и сдался на милость грабителя.

Митя радостно ахнул, но тут же снова стал серьезным, вытащил ключ и сунул его в карман. Гриша с обреченным видом прислонился к стене рядом с дверью – мысленно он уже пребывал в милиции, а то и на лесоповале. Между тем толстая металлическая дверь распахнулась без малейшего скрипа, и Митя проворно юркнул в квартиру, потянув за собой дрожащего напарника.

Смазка, прежде всего она! Особенно для тяжелых стальных дверей. Если бы горожане только знали, как они помогают злоумышленникам, смазывая дверные петли и сувальды запоров, чтоб, возвращаясь домой за полночь, ненароком не разбудить соседей и вообще для комфорта! Спасибо им.

Как же я люблю, когда приходят люди, полные азарта и готовые ради обладания мной на всё! В такие минуты я вновь чувствую себя молодой и обаятельной, чувствую страстное желание увлечь своей красотой, вскружить голову и… погубить! А что в этом предосудительного, скажите? Может, именно такой финал и влечет фаталистов-авантюристов – откуда вам знать?!

Вот и нынче мое тело отозвалось дрожью, я вся затрепетала, зашлась в ожидании былых прикосновений! Мой стан выгнулся и застыл в истоме. Ну, скорей иди ко мне, ненаглядный!

Ну да – ненаглядный, мне не наглядеться на тебя вовек, я не лукавлю. И не потому, что ты впрямь красив и умен, нет. Просто я так устроена, что смотреть на тебя, красавчик, мне не обязательно – я и без того чувствую порыв твоей души, твою алчущую натуру, жажду овладеть мной, бесценной и неповторимой…

Так не томи! Ко мне, ко мне иди, ко мне-е-е…

Сколько ни тверди, что темнота сама по себе не опасна, что это всего лишь порождение дефицита квантов света, – не поверят! Даже те, кто рожден во времена, когда ничего не возможно было достать, кроме разве что бесплатной путевки в Сибирь. И шли по этапу осужденные за риск, за неосторожность, за желание получить больше, чем поровну со всеми. Те, кого темнота не укрыла, предала. Или хуже того – заманила в длинные и цепкие лапы закона.

Но времена дефицита канули в Лету, а джентльмены удачи не перевелись. По-прежнему темнота – их лучший друг, а удача – награда за смелость, да простят нас Пахмутова с Добронравовым за случайную цитату.

Оказавшиеся в темной-претемной прихожей скромной трехкомнатной квартирки двое взломщиков не только не горели желанием быть пойманными, но и не очень-то хотели поживиться за хозяйский счет. Их влекло какое-то особое чувство. Иначе с чего бы Мите прошептать сущую глупость, позорящую воровскую профессиональную этику:

– Сейчас мы эту штуку отыщем и сразу возьмем, она навряд ли под замком. Хозяин берет ее каждый день, я видел.

– Ты подсматривал за ним? – брезгливо подивился Митин напарник и вкрадчиво добавил: – Может, все-таки скажешь, что собираешься искать?

– Тебе лучше этого не знать, – усмехнулся Митя. – Рано еще…

– Это мне-то рано?! – вспыхнул Григорий, почувствовавший себя гораздо уверенней, когда коварная лестничная площадка осталась за дверью.

Каждый вопрос находит свой ответ, не замечали? Пусть не тот, что ожидался, а совсем другой – ни в жилу, ни в кассу, ни в Красную Армию. Пусть звучит он не как ответ, а как встречный вопрос. Хотя бы такой, как этот, крикливым надрывом прозвучавший в душной тьме чужой квартиры над самым ухом Митиного друга:

– А кто за тебя ноги вытирать будет, а?!

Да, нынешним авантюристам до прошлых ой как далеко! Тех так просто было не напугать, они рвались ко мне через все преграды, отбрасывая с дороги любое препятствие… Один, помнится, не побоялся парочки злющих псов, которые охраняли наш дом, и не поленился целый месяц прикармливать их разными гостинцами и приучать к себе. А как он радовался, когда до меня добрался и когда убегал вместе со мной и с прихваченными заодно драгоценностями мимо тех же вилявших ему вслед хвостами собак! Только радовался своей удаче и почти ничего не боялся. Жаль, что вместе мы с ним были совсем недолго, уже на следующий день ему нанесли визит полицейские. Но даже тогда он не боялся, а только жалел, что плохо спрятал украденное и так глупо попался. А эти двое услышали голосок нашего милого попугайчика, и сразу в панику! Тоже мне, герои…

На этот раз Митя с Гришей кинулись на пол одновременно, как пловцы-синхронисты. Обоим уже чудилась милицейская сирена, грохочущие на весь квартал требования «сдаться и выйти с поднятыми руками», стрельба и визг впечатлительных соседок, для которых выскочить во двор и посмотреть на арест домушников важнее даже самых скандальных ток-шоу. Однако секунды неторопливо щелкали в Митиных наручных часах, а сирены и прочих сопутствующих ловле преступников звуков все не было. Зато вместо них откуда-то сверху раздалось старческое покашливание, а потом уже знакомый друзьям неприятный голос вежливо предложил:

– Чаю хотите, гости дорогие?

Митя приподнял голову и негромко выругался, после чего с чуть виноватым видом пихнул своего товарища в бок:

– Гришка, вставай! Это попка хозяйский! Я и не знал, что он у него говорящий…

– Тьфу на тебя! – Второй взломщик начал вставать, опираясь на все еще дрожащие руки. – Предупреждать надо!

– Да он при мне не разговаривал, – принялся оправдываться Митя, помогая товарищу подняться. – Я же дома у него был всего пару раз, обычно мы на рыбалке встречаемся…

– Будьте как дома, но не забывайте, что в гостях! – словно опровергая его слова, отозвалась человеческим голосом птица.

Грабители, наконец, встали и осторожно огляделись. Темнота, показавшаяся им вначале непроницаемой и полной тайн и опасностей, теперь слегка рассеялась, стала мутно-серой и совсем не романтичной. В ней уже можно было разглядеть шкаф и тумбочку в коридоре, большое зеркало на стене и приоткрытую дверь в комнату, из которой и доносился «ангельский голосок» излишне болтливого попугая.

Еще раз облегченно вздохнув, Митя ткнул пальцем в сторону другой двери:

– Я на кухне посмотрю, а ты иди в эту комнату! А потом вместе все остальное проверим. Если почувствуешь, что тебя куда-то влечет, то сразу зови меня и ни к чему не прикасайся!

Гриша с сомнением уставился на дверной проем, опасаясь, что, кроме говорящих птиц, там таятся еще какие-нибудь ужасные чудовища, способные довести беззащитного домушника до инфаркта или в лучшем случае сделать его заикой, но сообщать о своем страхе товарищу не стал. Митя тем временем уже скрылся за кухонной дверью и теперь неслышно крался к высокому старомодному шкафу для посуды. Подойдя к нему и протянув руку к одному из ящичков, он на мгновение замер, а потом решительно, словно дрессировщик, входящий в клетку к хищнику, потянул его на себя.

Кажется, я погорячилась. Не такой уж этот новый воришка и бестолковый. И перчатки не забыл натянуть, и все ненужные вещи кладет на место, никакого беспорядка после себя не оставляет. Чтоб, значит, хозяин не сразу заметил, что его ограбили. Правда, так он и времени больше потратит, а время в таких делах ой как ценно…

Был у меня один такой аккуратный похититель. Всего четыре года назад. Как ему хотелось отомстить моей тогдашней обладательнице! С детства был на нее обижен за то, что ее всегда ставили ему в пример, но не знал, как побольнее ее уколоть. А потом увидел меня… Она, по всей видимости, долго не замечала моего отсутствия, а если и заметила, то не подумала на своего приятеля, потому что продолжала бывать у него в гостях. Рассказывала ему, что к ней, наконец, перестали придираться профессора в университете, и очень этому удивлялась. Как и тому, что его, почти отличника, вдруг взяли и отчислили из-за какой-то ерунды. Хм, интересно, а эти сегодняшние визитеры, когда учились, были отличниками?

Дрожь в руках страшно мешала Мите открывать и закрывать ящики и дверцы кухонных шкафов, но он все-таки наловчился делать это осторожно и более-менее бесшумно. Хотя все равно продолжал вздрагивать при каждом стуке или скрипе – своем или донесшемся из комнаты, где хозяйничал его приятель. Каждый шаг, каждый шорох казались ему ужасным грохотом, каждое дребезжание посуды в шкафчиках – трезвоном, слышным всему дому. Но и прекратить этот «обыск» он уже не мог – убегать из взломанной квартиры было поздно, «точка невозврата» была пройдена. Оставалось только перебирать вещи в ящиках как можно быстрее и аккуратнее.

Обшарив всю кухню и даже заглянув зачем-то в доверху наполненную грязной посудой раковину, Митя тихо прокрался в комнату, где орудовал Григорий. Он все так же осторожно приоткрыл ведущую в нее дверь – ее едва слышный скрип вновь заставил грабителя вздрогнуть – и с удивлением замер на пороге. Гриша тоже работал тихо и на удивление профессионально: за то время, что Митя хозяйничал на кухне, он успел найти и вытащить из шкафов маленькую шкатулку с деньгами и две большие с драгоценностями, приплюсовать к ним мобильный телефон с зарядным устройством, плеер, цифровой фотоаппарат и две меховые шапки и разложить это все на столе в центре комнаты. Рядом со столом, на полу, уже лежала большая раскрытая сумка, а сам Григорий стоял перед раскрытым книжным шкафом и быстро пролистывал пыльный том какого-то классика. Яркий попугай в клетке внимательно следил за этими манипуляциями, нервно постреливая глазками, но от комментариев воздерживался.

– И это называется «первый раз иду на дело»! – громким шепотом передразнил Митя своего товарища и подошел к столу, чтобы как следует разглядеть отобранные им дорогие вещи.

– Шкатулки тоже надо будет взять, – пропустив его «шпильку» мимо ушей, азартным шепотом заявил Гриша. – Они явно старинные и стоят кучу бабок! Я вообще смотрю, этот мужик любит антиквариат, вон и мебель у него древняя! – он кивнул на красивые старинные стулья с мягкими сиденьями и маленький круглый резной столик в углу комнаты. – Жаль, их с собой не утащишь…

– М-да… – Митя как-то странно посмотрел на Григория, вздохнул и подошел к такому же старинному серванту, за стеклянными дверцами которого красовалась хрупкая фарфоровая посуда.

– Там я тоже смотрел, – шагнул вслед за ним Гриша. – Чашечки хорошие, но если их в сумку положить, мы по дороге половину перебьем. А заворачивать долго. Ты на кухне взял что-нибудь? Нет? Тогда давай это барахло соберем – и уходим!

Вместо ответа Митя открыл сервант и принялся заглядывать в расписные чашки. Григорий тем временем погрузил в сумку одну шкатулку, накрыл ее перевернутой шапкой, в шапку спрятал фотоаппарат и потянулся за другими шкатулками.

– Давай помогай, уходить пора, вдруг хозяин вернется! – снова зашипел он на Митю. Тот обернулся и, издав еще один вздох, тяжело взглянул на своего подельника, который всего за четверть часа умудрился из перепуганного трясущегося парня превратиться в осторожного расчетливого домушника.

– Мы сейчас уйдем, – сказал он тихо. – Но брать ничего из этого, – он показал на заваленный вещами стол и на сумку, – не будем. Оставь это все.

– Э? – уточнил Гриша с изумленным видом.

– Ага, – сочувственно кивнул ему его товарищ.

– А зачем тогда?.. – удивление и непонимание на лице Григория начало сменяться обидой. Теперь он был похож на маленького ребенка, которому сначала дали вкусную конфету, а потом решили ее отобрать. И если бы у Мити был хотя бы небольшой опыт общения с детьми, он бы понял, что делать так не стоит, поскольку за этим обычно следует невероятно много шума и крика. Но, как видно, ни детей, ни младших братьев или сестер у начинающего домушника не было. – Ты че, идиот?! – вспыхнул Григорий, и его шепот стал похож на шипение огромной рассерженной змеи. – Ты че, надо мной издеваешься? Ты зачем меня сюда притащил? Зачем вообще это все?!

Митя нервно покосился сначала на дверь, а потом на беспокойно захлопавшего крыльями попугая, и произнес еще одну фразу, которую крайне нежелательно говорить во время ссор, потому что она вместо взаимопонимания приводит как раз к противоположному результату:

– Спокойно, я тебе все сейчас объясню!

Вопреки его ожиданиям, Григорий, вместо того чтобы замолчать и выслушать напарника, зашипел еще громче и подскочил к Мите, замахиваясь на него шкатулкой, внутри которой что-то громко звякнуло.

– Я не знаю, что ты задумал! – шикнул Гриша уже не шепотом, а почти в полный голос. – Но мне плевать! Я все забираю и ухожу, и попробуй только мне помешать! Сядем тогда вместе.

– Гришка, очнись, что с тобой? – растерянно забормотал Митя, перехватывая его руку и пытаясь отобрать у него шкатулку, которая, как оказалось, вполне могла сыграть роль опасного оружия. – Ты ж нормальным парнем был, ты же не хотел ничего воровать! И я тебя предупреждал, что мне здесь надо взять только одну вещь! Ты что, увидел все эти безделушки и забыл наш уговор? В чем дело?!

– Ну… да черт его знает… – Этот вопрос поставил Григория в тупик, и он выпустил шкатулку. Митя тут же отскочил от него подальше и едва не налетел спиной на сервант.

– Давай-ка успокойся! – продолжил он взывать к разуму и совести своего товарища.

– Но ты же все равно хотел здесь что-то украсть! – огрызнулся Григорий уже менее злобно. – Что же ты теперь мне мораль-то читаешь?!

– Я все тебе расскажу, – снова пообещал ему Митя, машинально открывая шкатулку. – Только сейчас давай отсюда уйдем, пока нас не застукали!

Гриша еще раз оглянулся на собранные вещи, потом обвел глазами всю комнату и, отмахнувшись от подельника, вернулся к сумке.

– Иди ты знаешь куда? – проворчал он себе под нос. – Не знаю, что тебе было от меня нужно, но раз уж ты меня сюда затащил, то просто так я не уйду. А ты, если хочешь, иди. Мне же больше достанется.

– Как знаешь, – неуверенно отозвался Митя. – Я тебя не выдам, но… лучше ты все-таки этого не делай.

– Иди-иди, – огрызнулся Гриша. – Это я тебя не выдам, в случае чего!

– Может, все-таки меня выслушаешь?

– Да пошел ты… Уходи, пока я тебе в морду не дал!

А ведь начиналась моя жизнь совсем мирно… Я была уверена, что до конца дней своих буду жить в одном доме, у той милой барышни, которая так радовалась моему появлению в день ее рождения. Скажи мне тогда кто-нибудь, что я буду путешествовать из дома в дом и приносить их хозяевам одни лишь беды, я бы в ответ только расхохоталась! Но не прошло и недели, как все изменилось. По вине той молоденькой горничной, которой я тоже сразу очень понравилась. Настолько, что она решила забрать меня к себе, посчитав, что ее юная госпожа не сильно из-за этого расстроится. О боже, что с людьми делает алчность!

Да, она и представить себе не могла, что барышня успела меня полюбить больше жизни и приняла мою потерю чересчур близко к сердцу. Зато я почувствовала это сразу! Ощутила ее обиду на похитительницу и, заодно, на весь свет, ее злость и жажду мести. Услышала те не произнесенные вслух слова, которые безмолвным проклятием пронеслись в ее мыслях. Тогда-то я и поняла, что мстить горничной придется мне…

Через несколько месяцев укравшую меня служанку выгнали, обвинив в краже кольца, которое на самом деле просто закатилось под шкаф. Позже ей пришлось выйти замуж за злобного желчного старика, вызывавшего у нее страх одним своим видом. А еще через год, когда она из цветущей красавицы превратилась в забитую, рано постаревшую несчастную женщину, на меня положила глаз зашедшая к ней в гости соседка.

Но тогда я уже знала, как это сладко – губить алчущих…

– Все, я пошел! – громким шепотом произнес Митя, засовывая в карман какой-то мелкий предмет и на цыпочках направляясь в прихожую. Возле двери он оглянулся на Григория, все еще державшего в руках шкатулку с драгоценностями и не решавшегося положить ее на место, а потом, тяжело вздохнув, начал осторожно открывать дверной замок. Несколько секунд Гриша стоял неподвижно, переводя взгляд то на напарника, то на шкатулку и на сумку с другими ценностями. Наконец на двери щелкнул первый замок, и Григорий, почти до крови закусив губу, положил шкатулку на стол и подбежал к Мите. Тот понимающе кивнул и принялся за второй замок.

Отпереть его молодой человек не успел. С улицы донесся приглушенный, но вполне явственный вой сирены. И почему-то оба приятеля сразу поняли, что это не «Скорая помощь». И что едет завывающая машина точно не мимо и не в соседний дом. Бдительная соседка, о которой Митя предупреждал напарника, не дремала и, услышав, что за стеной кто-то ссорится, поспешила на всякий случай вызвать стражей порядка.

Приятели переглянулись и бросились прочь от двери. В первый момент они рванулись в разные комнаты, но Митя, спохватившись, успел поймать Григория за рубашку и потянул его за собой, в спальню хозяина дома, выходившую окнами не на проспект, а во двор. Там он рванул в сторону тяжелую штору и вцепился в две тугие оконные ручки, которые никак не желали поворачиваться и выпускать из квартиры ограбивших ее приятелей. Грише, которому нижних ручек не досталось, а до верхних было не дотянуться, оставалось только смотреть в окно – на узкий, весь в ржавых разводах и «визитных карточках» голубей карниз, на почти дотягивавшиеся до стекол ветки березы, на зеленевший внизу замусоренный газон… Очень, просто невероятно далеко внизу.

Ему снова чудился позади шум тяжелых шагов, стук в дверь и требования сдаться и выйти из квартиры, и теперь эти ужасные видения были не такими уж и надуманными. Милицейская сирена позавывала еще немного, а потом замолчала совсем рядом с домом. Надеяться, что милиция понадобилась кому-то другому из жильцов, было слишком наивно…

– Не стой столбом, помогай! – шикнул Митя на своего нерешительного помощника. Тот, спохватившись, начал карабкаться на подоконник, чтобы дотянуться до верхних оконных ручек, поскользнулся и едва не свалился на пол, успев в последний момент ухватиться за штору, которая тут же предательски затрещала, грозя оторваться от карниза. Митя выругался, отпихнул подельника в сторону и вскочил на подоконник сам. Из прихожей донеслось щебетание дверного звонка, но оконные створки уже со скрипом расходились в стороны.

– Надо прыгать, – сказал Митя упавшим голосом, глядя вниз и явно убеждая в том, что прыгать действительно надо, не столько Григория, сколько самого себя. Второй этаж, считавшийся совсем низким, настолько низким, что на него полагалось ходить пешком даже самым дряхлым пенсионерам, теперь словно бы взвился на высоту небоскреба. Но звонки и стук в дверь, становившиеся все громче и настойчивее, пугали еще сильнее, чем разверзшаяся под окном пропасть.

– Уже уходите? Даже чаю не попьете? – раздался из прихожей предательский шипящий говор не в меру развитой южной птицы. В дверь заколотили снаружи чем-то тупым и увесистым. В милицейском арсенале, видимо, и такое имелось.

Взломщики вместе забрались на подоконник, сели на карниз, свесив ноги в эту зияющую бездну, и…

– Мить, я не могу! Ты прыгай, а я сдамся!!! – завопил шепотом Григорий и попытался скатиться с подоконника назад, в комнату. Однако то ли подоконник оказался чересчур скользким, то ли окончательно перепугавшийся воришка сделал какое-то неосторожное движение, но полетел Гриша не назад, а вперед, навстречу далекой и, что хуже всего, некстати твердой земле!

Его истошный вопль прозвучал громче любой сирены и даже громче бешено колотившегося Митиного сердца. Так мог кричать только разбившийся, доживающий последние минуты человек. Во всяком случае, Митя был в этом уверен, и поэтому, когда он, зажмурившись, соскользнул с подоконника и, не успев сгруппироваться, приземлился рядом с лежавшим на земле напарником, удивлению его не было предела: Григорий продолжал завывать. Больше того – почти сразу, как только Митя упал рядом с ним, Гриша попытался вскочить на ноги, и ему это вполне удалось!

– Бежим отсюда скорее!!! – завопил абсолютно живой и, похоже, ничуть не пострадавший Григорий, вцепившись товарищу в руку и потянув его вверх. – Они сейчас вломятся в квартиру, они нас увидят, они будут стрелять!!!

– Беги, я сейчас! – Митя тоже попытался встать и лишь теперь почувствовал боль в правой щиколотке – сперва как будто и не очень сильную, но уже через секунду…

– Мить, ты чего?! Сильно ударился? – запричитал Григорий, когда его друг с воплем плюхнулся обратно на газон. – Бежать можешь?

– Черт! Я даже идти не смогу!!! – простонал Митя. – Я, кажется, ногу сломал!

По законам жанра приключенческих книг, которыми Митя зачитывался в детстве, ему следовало теперь приказать напарнику: «Брось меня, спасайся сам!» Но выговорить эти слова у него почему-то не получалось. Вместо них хотелось сказать совсем другое, потребовать, чтобы Григорий не оставлял его и помог добраться до припаркованной возле другого конца дома машины. Так и не определившись с выбором роли, Митя громко и жалобно замычал, но Гриша догадался, что напарник имел в виду, и все-таки поставил его на ноги.

– Давай, обопрись на меня, сейчас добежим! – прикрикнул он на старшего товарища и рванулся к машине. Митя, повиснув на нем почти всей своей тяжестью, запрыгал рядом на одной ноге. Мысль о том, что он должен все-таки дать Григорию возможность убежать одному, еще некоторое время вертелась у него в голове, но пострадавший убедил себя, что даже если бы он попросил подельника бросить его, тот все равно ни за что бы на это не согласился.

Григория между тем мучили другие вопросы:

– И какого лешего мы так далеко оставили твой драндулет?! Кто тебе сказал, что это удобнее, когда что-нибудь воруешь? В каком идиотском детективе ты это вычитал?! – возмущался он, тяжело дыша и спотыкаясь.

– Да кто ж знал, что так выйдет?! – огрызался Митя. – Между прочим, ты сейчас за руль сядешь, я не могу машину вести!

Гриша витиевато выругался – водить автомобиль он немного умел, но прав у него не было. Как и особой практики вождения.

Они уже ввалились в салон машины, когда в распахнутом окне второго этажа появились две милицейские фуражки. Крепкая железная дверь, с трудом впустившая в квартиру воришек, сумела так же «добросовестно» задержать на лестнице и стражей порядка. И, выглянув в окно, они увидели лишь пустой дворик и отъезжающий за угол дома автомобиль с выключенными габаритными огнями и, очевидно, с тщательно заляпанным грязью номером.

Ну вот, кажется, все закончилось! Еще немного, и у меня будет новая жертва. Можно начинать придумывать, какие именно несчастья я принесу этому неуклюжему, но, в общем, очень даже симпатичному парню… Не повториться бы! Ведь чем дальше, тем сложнее придумывать что-то новое, только придет оригинальная мысль, как вдруг вспоминаешь, что такое уже было. Слишком многие за мной охотились, и слишком много раз я наказывала охотников, так что иногда могу принять за новую выдумку хорошо забытую старую. Но для этих двоих я обязательно постараюсь нафантазировать что-нибудь неординарное. К обычным неудачам они и так уже привыкли – вон сколько оба натерпелись всего за час, и, как это ни печально – почти все случилось без моей помощи, я их только поссорила перед приездом полицейских!

– Осторожней рули! Разобьемся же!!! – нервно вскрикивал Митя после каждого сделанного Григорием маневра.

– Я и так осторожно! Скажи лучше, куда тебя вести? В больницу, в травмпункт?

– Сначала – подальше от того дома!

Машина мчалась по улицам, чудом не сталкиваясь с другими автомобилями и распугивая пешеходов. Но погони за ней не было, и через несколько кварталов неудачливые воришки начали понемногу успокаиваться.

– Похоже, это все-таки не перелом, – пробормотал Митя, осторожно ощупывая пострадавшую лодыжку. – Вывихнул, наверное, или просто связки потянул…

– Может, теперь скажешь, зачем мы вообще лазали в эту квартиру и почему не взяли побрякушки? – мрачным тоном поинтересовался Григорий.

– Потому что я – не вор. А хозяин квартиры – мой друг, – отозвался слегка повеселевший Митя и прибавил: – Остановись где-нибудь, теперь уже можно.

– Как это – не вор?! – снова вспыхнул Гриша, сворачивая в первый попавшийся ему на пути скверик. – Ты же что-то оттуда упер! Я сам видел! Ну-ка сейчас же покажи, из-за чего мне пришлось из окна выбрасываться!!!

Действительно, хищение имущества с отягчающим взломом двери и не смягчающей нисколько травмой собственной лодыжки сложно назвать как-то иначе, чем кражей. Так что заявление Мити о его непричастности к преступным элементам привело Гришу в окончательный ступор. Он молча смотрел на товарища, хлопая глазами и беспомощно открывая и закрывая рот. Митя сдавленно вздохнул, пожал плечами и вытащил из кармана маленькую серебряную ложечку с изящной фигурной ручкой, немного потемневшую от времени, но все равно удивительно красивую своими замысловатыми формами, с чернением затейливой восточной вязью на ручке и русскоязычной номограммой «Камо» на тыльной стороне.

– Что это за хрень? – озадаченно пробормотал Григорий, глядя на подельника, как на полного идиота. – Она, что ли, старинная? Дорогой антиквариат?

Митя отрицательно помотал головой:

– Она довольно старинная, но не настолько дорогая, чтобы так из-за нее рисковать. Она, строго говоря, вообще имеет отрицательную цену. Потому что приносит своим хозяевам несчастья. А хозяева не в состоянии беспристрастно к ней относиться. – Молодой человек осторожно попытался устроиться на сиденье поудобнее и скривился от боли. – Они ее друг у друга воруют, и, похоже, уже давно…

– А ты откуда это знаешь? – В глазах Гриши зажглось любопытство.

– Мой друг, у которого мы только что были – большой любитель всяких старинных вещичек, – начал объяснять Митя. – У него вообще две страсти – антиквариат и рыбалка. Мы на рыбалке в свое время и познакомились… Впрочем, это не важно… Короче, он как-то обмолвился, что прихватил эту ложку «случайно» у какого-то эксперта по антиквариату. И вскоре после этого стал жаловаться, что у него одна за другой срываются сделки. А потом упомянул, что тот самый эксперт раньше был на грани банкротства, но в последнее время у него все наладилось.

– Ну и что? Просто совпадение! – хмыкнул Григорий.

– Я тоже сперва так подумал. Но это было еще не все. Как раз в те дни я в публичке постоянно сидел, искал информацию для диплома. А диплом у меня, как ты помнишь, по истории рекламы. – Митя устало вздохнул. – Ну я просматривал объявления в газетах конца позапрошлого века, а кроме них, там были еще всякие извещения о происшествиях и криминальная хроника… В одной заметке рассказывалось о горничной, которую обвинили в краже драгоценностей и серебряной ложки, а в другой, спустя несколько месяцев, давалось опровержение – горничная, как оказалось, ничего не крала, все ценности, кроме ложки, нашлись, и ее бывшие господа пытались ее отыскать через газету.

– Тоже совпадение, – заявил Григорий, но уже менее уверенно. Митя покачал головой:

– Слушай дальше. В подшивке за следующий год была заметка еще об одном воре, теперь уже настоящем. Его долго не могли поймать, он умудрялся проникать в самые неприступные дома – и вдруг очень глупо попался после очередной кражи. В заметке был список найденных у него дорогих вещей, предположительно краденых. Догадываешься, что среди них было?

– Тоже ложка? Серебряная? – удивился Гриша. – Это уже странно…

– Вот и я так подумал. Три случая – это уже слишком похоже на закономерность. Вот и Серафим тоже решил, что это все – случайность, а у меня слишком богатое воображение. Но проблемы у него все усиливались – то с налоговой, то с пожарной инспекцией, а недавно еще и главбух проворовался! С тех пор, как у него эта ложечка появилась. И продать мне ее он тоже не захотел – сказал, что это для него «памятный трофей». Сильно подозреваю, что все дело в этой мистической, необъяснимой тяге к ложке, иначе он бы так не упрямился – человек он вообще-то вполне разумный…

– Хочешь сказать, что эта ложка приносит несчастья? – Григорию очень хотелось снова заорать на напарника, но он вдруг почувствовал себя таким вымотанным и опустошенным, что только устало махнул рукой. – Вот уж не думал, что ты веришь в такие бредни!

– Не то чтобы верю, но… подозреваю, что, если очередной владелец будет хранить ее у себя слишком долго, это может плохо кончиться, – снова вздохнул Митя. – И мне как-то очень не хотелось бы, чтоб у Серафима продолжались неприятности.

– Значит, ты украл ложку только для того, чтобы избавить его от проблем? А почему мне ничего об этом не сказал? – Гриша вновь начал заводиться. – Почему наврал, что хочешь его ограбить?!

– А если бы я тебе правду сказал, ты бы со мной пошел?!

– А если бы нас поймали?!

Так, отлично, они уже ссорятся! Сейчас я для начала заставлю их подраться, а потом пусть младший вылезает из машины и уходит. А старший пусть сутки сидит в ней с вывихнутой ногой и ждет помощи, пока его не схватит милиция… или как ее теперь называют, снова полиция вроде бы?.. Что такое? Почему я не могу на них влиять?! Они ведь тоже украли меня, точно так же, как все прошлые воры! Почему мое проклятие перестало действовать? Что вообще происходит?!

Поспорив еще несколько минут, приятели переглянулись и разом шумно выдохнули.

– Ладно, поехали все-таки к врачу тебя отвезем, – сказал Григорий и повернул ключ зажигания.

– Поехали, – кивнул Митя, пряча ложку в карман. – Только сначала заверни за тот угол – там вроде бы помойка должна быть. Вот не повезет какому-нибудь бомжу, когда найдет ее на свалке! Хм, а может, расплавим ее для верности, а?

Серебряная ложка, которую он по-прежнему вертел в руках, жалобно звякнула, но друзья не обратили на это никакого внимания. Это было с ней в первый раз за ее бурную и долгую жизнь. И в последний…

Боже, неужели все?! Неужто больше ни одной корыстной души мне не сгубить?! Ну хоть кто-нибудь найдись!!!

В стекло водительской двери постучали:

– ГИБДД, капитан Обрященко. Прошу выйти из машины и предъявить документы…

Григорий обреченно открыл дверь и начал что-то лепетать про Митину травму, про два квартала до дома и прочую мало значащую ерунду. Митя, пользуясь возникшей заминкой, приоткрыл дверь со своей стороны и потихоньку протолкнул оба ключа в решетку водостока, удачно подвернувшуюся под днище автомобиля. Ну должно же ему было в этот день хоть в чем-то повезти! Оба ключа беззвучно канули в темноте, но тут ложка, будто агонизируя, дернулась в Митином кармане и… вывалилась из него на чугун решетки. А потом, торжествующе звякнув, провалилась вслед за ключами.

Уфф! Осталось разобраться с гаишником, что Митя и сделал без особого труда.

Солнце взошло уже по-настоящему, позолотив гладь Валдайского озерка. Митя и Серафим Ильич дружно плюнули и стали сматывать снасти. Рыба не ловилась. Ни единой поклевки за все утро, обещавшее стать уловистым, но обманувшее ожидания рыболовов.

– И ведь все как надо: давление в норме, прикорм разбросали, червяки – сущие анаконды! – посетовал Серафим, привязывая лодку к дощатому пирсу. – Ну просто невезуха какая-то!

– Да разве это невезение?! Мелочи. – Митя улыбнулся солнышку, приопустив веки, и вылез из лодки на посеревший от превратностей атмосферы настил.

– Все равно обидно, – грустно усмехнулся Серафим. – В первый раз за столько лет выбрался отдохнуть, обрадовался, что на работе все в порядке, долги все вернул, и еще на пансионат хватило. Впервые просто отдыхаю на природе. А то все работа, работа…

– Да ладно тебе! Погода отличная, тихо, спокойно… Неужто не нравится?

– Да нравится, конечно… Наверное, я еще не полностью избавился от желания заработать все деньги. Теперь вот всю рыбу хочу выловить. – Серафим засмеялся.

– Мы на вечерней зорьке свое возьмем, наша рыба от нас не уйдет, – пообещал ему Митя. – А чужого нам и не надо, верно?

– Ты на что это, Дмитрий, намекаешь? – не понял его старший товарищ. – Опять на то странное ограбление моей квартиры?

– Да какие намеки? – Митя сделал невинное выражение лица. – Это даже не ограбление было, а знак судьбы – говорил же я, что нет в той ложке счастья, одни расстройства! Статистика вещь упрямая.

– Не знаю ни про какую статистику, но чтоб я еще когда-нибудь… – негромко заворчал Серафим, но закончить фразу не успел. Из-за камышей потянулась мелкая волна, а за ней показался ее источник – надувная лодка. Одинокий спиннингист неторопливо сделал заброс и сматывал леску, переливавшуюся в лучах солнца всеми цветами радуги. Вдруг конец удилища резко изогнулся и крупно завибрировал. Через несколько секунд из воды показалась горбатая спина с растопыренным по-петушиному спинным плавником, и вскоре красавец-окунь был подхвачен в подсак и водворен в садок.

– Ого! С килограмм, наверное! – восхитился Митя.

– А ты заметил, что у него в садке делается? Полнехонек! А у нас…

– А у нас еще все впереди! – Митю не покидал оптимизм, вызванный не то долгожданным отпуском, не то счастливо разрешившейся авантюрой с похищением раритетного столового прибора. – С уловом, уважаемый! – окликнул он причалившего спиннингиста. – Э, да у вас тут на уху для всего пансионата хватит!

– Здравствуйте. – Молодой жилистый парень привязал лодку и с усилием вытащил сетчатый садок на пирс. Два десятка килограммовых горбачей мерно застучали хвостами по доскам. – Повезло вот… – он виновато пожал плечами в защитного цвета комбинезоне, заметив, что коллеги по рыбалке возвращаются с пустыми руками. – У меня, знаете, тоже не брало с самой ночи. И воблеры все перепробовал, и колебалки, – он открыл на обозрение друзей богатый набор колеблющихся блесен в пластиковой коробке. – Думал, ни с чем останусь. На удачу прицепил вот эту самоделку, – он приподнял спиннинг, за одно из колец которого был зацеплен тройник вращающейся блесенки, тускло отливающей серебряным цветом.

– Да вы профессионал, сами блесны мастерите, – уважительно заметил Серафим Ильич. – Теперь мало кто этим занимается, при нынешнем-то изобилии в магазинах.

– Да нет, я, знаете, нашел под землей ложечку, в одну из ходок под город. Я диггерством увлекаюсь. – Парень снова виновато улыбнулся, будто упоминание о его специфическом хобби могло осквернить свежайший валдайский воздух ароматом городских водостоков. – Ну и смастерил из нее блесну, дело-то нехитрое. И вот – ловчей оказалась самоделка! – Он поднял садок и неспешно потащил в сторону коттеджей, укромно стоящих в сосняке.

А у Мити вдруг пересохло в горле, потому как мелькнувшая номограмма «Камо» на выпуклой стороне блесны никак не могла быть случайным совпадением. Он скосил глаза на приятеля, но того, похоже, рассказ диггера заинтересовал несильно. Во всяком случае, разглядывать блесну Серафим Ильич не стал.

– А вы ее на щуку попробуйте! – вдруг выпалил Митя вслед спиннингисту. – У того берега, где протока впадает. Там вчера било здорово!

– Спасибо, попробую! – обернулся диггер и зашагал дальше, подволакивая тяжеленный садок.

– Ты что! – шикнул на Митю Серафим. – Блесна же окуневая! Да и коряг там полно – еще зацепит и оборвет счастливую блесенку! Хозяин потом проклинать тебя будет.

– Не оборвет, – хитро прищурился Дмитрий. – На то она и счастливая. А щуки там – сущие акулы, он мне за них спасибо скажет.

– Акулы пера?

– Нет, империализма. Жадные!

Владимир Дёминский

Дождёшься

У солдата вечность впереди,

Ты её со старостью не путай.

Ю. Кирсанов. «Кукушка»

– Служил я в войсках ПВО Ленинградского округа заместителем командира зенитно-ракетного полка. Оттуда и попал во Вьетнам. – Дмитрий Михайлович Сергеев, майор в отставке, вздохнул и чуть прикрыл глаза, отдаваясь во власть воспоминаний. – Наши тогда поставляли вьетнамской армии зенитно-ракетные комплексы. Ну и военспецов туда посылали. Для обучения личного состава.

– Платили небось хорошо? – ухмыльнулся старик, сидевший возле двери в кабинет терапевта.

– В Сирии и Египте получали больше, – сухо ответил Дмитрий Михайлович, – во Вьетнам ехали воевать, а не зарабатывать. Мы о деньгах тогда не думали. Для чеков «Берёзки» были другие страны, Индия, например.

Он на секунду замолчал, собираясь с мыслями.

– Ладно, Михалыч, не заводись, – примиряюще сказал красномордый мужик с перевязанной рукой, сидящий на банкетке напротив. – Что дальше-то было?

– Служил я там год. Приехал в семидесятом, убыл в июне семьдесят первого. Командование поставило задачу обеспечить эффективное использование боевой техники, а также наблюдать, как воюют американцы.

– Тяжело, наверное, приходилось? – хорошо знакомая по стоянию в очередях к врачам пенсионерка участливо поглядела на бывшего военного специалиста.

– По-разному. Жара там страшная, и влажность высокая. Поселили нас в бунгало с бамбуковыми стенами и крышей из пальмовых листьев. Она даже в сильный дождь не протекала… правда, пару раз её тайфуном сносило.

– Тю, курорт прям, ишь ты!

– Да. Дом отдыха имени Хо Ши Мина, мать его за ногу. – Михалыч криво усмехнулся. – Поначалу нас бомбили нерегулярно, два раза в день максимум. А могли и неделю не прилетать, зато потом, когда началось американское наступление…

– Ну и что они? Врезали вам? – стоящий у стены молодой человек аж рот приоткрыл, ожидая услышать что-нибудь интересное.

– Подло они воевали. – Старик покосился на надпись «U.S.Marine Corps», вышитую на свитере собеседника. – Опрыскивали леса, где стояли деревни, какой-то дрянью, орандж называется. Американцы перекрашивали свои самолёты в цвета вьетнамской армии, а военным пилотам во время выполнения таких заданий запрещалось надевать форму.

Михалыч достал из кармана пиджака платок и утёр пот со лба.

– А у моей соседки какие-то сволочи внучка побили, – совершенно не в тему начала говорить старушка. – Неделю назад шёл из института, так его сзади по голове чем-то ударили. Всё забрали, даже куртку сняли. Лежит теперь в больнице.

– Сергеев, заходите! – донеслось из-за двери.

Закряхтев, Михалыч опёрся о палку, встал и, стараясь держать спину прямо, зашагал к кабинету.

– Три куска «зелёных» с тебя, – Бай прищурил раскосые глаза. – Гони лавэ.

– У меня нет с собой таких денег. – Иван судорожно глотнул и отвёл взгляд в сторону. – Подожди… неделю. Достану.

– Чё ты мне заливаешь, Лысый? Где ты их достанешь? У своей мамаши медсестры, что ли? – Бай наклонился через стол, за которым шла игра, и процедил: – Значит, так. Слушай сюда, урод! Сроку тебе – два дня. Дашь нам с Кирей наколку на хату – считай, нет за тобой долга.

– Бай, я… – начал было что-то говорить Иван.

– Не бзди, – молчавший до этого Киря наклонил лобастую голову и задумчиво посмотрел на свои огромные кулаки. Ещё в школе врачи поставили ему диагноз «недостаток мозгового кровообращения», из-за чего потом не взяли в армию, да и с институтом ничего не вышло. Впрочем, по поводу здоровья Киря особо не парился. Иногда, правда, он забывал договорить фразу, поскольку не помнил её начало, ну и что с того?

– Кинешь нас – ливер вырежу, – нарочито спокойно проговорил Бай. – Два дня у тебя. Запомни.

Сергеев вышел из поликлиники, осторожно спустился по ступенькам и направился к аптеке. До неё было рукой подать, всего лишь пройти метров пятьдесят по базарчику, который вот уже много лет соседствовал рядом с медучреждением.

Михалыч одолел почти половину нужного расстояния, как вдруг прямо перед ним откуда-то из толпы появилась совсем молоденькая цыганка в разноцветной длинной юбке и чёрной, расшитой блёстками, куртке.

– Мужчина, скажите, пожалуйста, как проехать к универмагу?

– Вам нужно на «пятый» автобус. Через три остановки выйдете.

– Спасибо. Ой, что это с вами? – цыганка вскрикнула и схватила его за правую руку. Она приблизилась почти вплотную к Михалычу, так что он почувствовал запах её тела. Пахло какими-то травами, ромашкой и вроде бы даже полынью.

– М-да? – Михалыч не то чтобы растерялся, скорее даже удивился. Он часто видел цыган на улицах, но лично к нему представители этого племени никогда не приставали.

– Ой, ну и страдать же ты будешь! Сделано тебе! – Правой рукой цыганка продолжала удерживать Михалыча за запястье, левой же передала ему иголку. – Держи, она заговорённая. Если почернеет, порча на тебе.

Действительно, иголка почернела.

– Вот смотри, какая чёрная, – торжествующе сказала цыганка, забирая иголку. – Порча на тебе! От того и болеешь!

– И что же мне делать? – поинтересовался Михалыч, задумчиво глядя на иссиня-чёрную иголку.

– Снять порчу надо, сюда смотри. – Игла словно бы растворилась между ловких пальцев цыганки, затем откуда-то из кармана она достала яйцо. Самое что ни на есть обычное варёное яйцо.

– Смотри сюда. Вся порча твоя здесь. – Теперь цыганка говорила с придыханием, так что её голос стал даже чем-то похож на голос Михалыча. – От денег всё зло, от них, проклятых! Оберни ими яйцо, и порча уйдёт в них!

Она протянула яйцо мужчине.

– Ты… – начала было говорить цыганка, но внезапно остановилась. Её взгляд остекленел, пальцы разжались, и яйцо плюхнулось на мостовую. Она отпустила руку Михалыча и зашарила в кармане куртки. Достав несколько измятых купюр, цыганка протянула их старику.

– Эхе-хе, грехи наши тяжкие. – Военный пенсионер не глядя взял деньги и прошёл мимо незадачливой целительницы. Гадалка стояла неподвижно, словно восковая фигура из музея мадам Тюссо.

Михалыч без приключений добрался до аптеки, где купил нужные лекарства. Уже на выходе он столкнулся с ещё одной цыганкой. Бабища лет пятидесяти с необъятным бюстом и грязными, давно не чёсанными волосами своей тушей полностью перегородила дорогу.

– Верни деньги, или прокляну. – На мгновение Михалычу показалось, что от её фигуры повеяло холодом.

– Меня? – Старик грустно улыбнулся. – Не советую. Зря вы так.

Цыганка с ненавистью посмотрела на него чёрными глазами и быстро-быстро забормотала что-то на своём языке. Впрочем, буквально через несколько секунд она поперхнулась и вновь перешла на русский:

– З-за т-тобой… – заикаясь проговорила цыганка, глядя на Михалыча округлившимися от ужаса глазами. Не сводя с него взгляда, она начала медленно отступать назад.

– Догадливая какая, – сумрачно сказал Михалыч.

Незадачливая проклинательница, ничего больше не сказав, бочком-бочком выскочила из аптеки. Сквозь прозрачное стекло было видно, как она, отчаянно жестикулируя, что-то объясняет своим двум товаркам, стоящим на улице. Её лицо было белым.

Цыганки синхронно обернулись и посмотрели в сторону аптеки, после чего разом, как по команде, растворились в толпе.

– Не с тем связались, девушки, – пробурчал Михалыч себе под нос.

* * *

Иван Лысков лежал на старом диване, тупо уставившись в потолок. Два дня прошло, и сегодня нужно было расплатиться с Баем. За стеной что-то глухо бухнуло, затем раздался звон разбитой посуды и женский крик. Нажравшийся вчера вусмерть сосед с утра пораньше решил наладить отношения с женой.

– Сволочь, наколку на хату ему подавай! – Лысый вздрогнул и стукнул по груди ладонью. С ненавистью поглядел на раздавленного клопа и от души выматерился в адрес скотов-соседей по коммуналке, которые развели в своих комнатах дикий срач. Затем вытер руку о ковёр на стене и вернулся к тягостным размышлениям. Ещё вчера он проверил все нычки в квартире. Бабла набралось баксов на двести, не больше. Такой расклад его никак не устраивал.

– На фига ты вообще сел с ним играть? Дебил! – Иван скривился и закрыл глаза.

С Баем и Кирей он познакомился месяц назад. На хате у одного пацана отмечали чью-то днюху. Синячили с самого утра, а под вечер подвалил Бай со своим кретином.

Лысый вспомнил своё первое впечатление об этой паре. Киря – пацанчик лет девятнадцати, приземистый и широкоплечий, с низким лбом и маленькими свинячьими глазками. Весит, наверно, под центнер, не меньше, но двигается плавно, словно танцуя. Бай худощав, да и ростом повыше. В их компании он оказался самым старшим. Ребята потом говорили, что он три года проучился в каком-то крутом институте, чуть ли не в МГУ. Врали, наверное.

Мутный какой-то он, Бай. Так глянешь на него, и вроде ничего особенного. Узкоглазый, с бледным лицом и какими-то рыбьими губами, тьфу, аж смотреть тошно! Вот только глаза у него странные… Серые, а в глубине словно туман клубится. Кто-то из пацанов спьяну было залупнулся на Бая, так тот только посмотрел на него, и всё. Базару, как говорится, ноль. Одним взглядом разрулил ситуацию.

А Киря? У него ж мозгов вообще нет! Что скажет ему Бай, то и сделает. Прикажет спрыгнуть с одиннадцатого этажа – возьмёт и спрыгнет. А если вдруг захочет Бай кого-нибудь оттуда скинуть? Да без базара, пусть только покажет кого!

Лысый был неглупым парнем, отучился восемь классов в школе и два года назад чуть не поступил в профессиональное училище. Он понимал, что так или иначе, но этим людям долг придётся отдать.

Зазвонил мобильник.

– А?

– Два! – из трубки зазвучал хрипловатый голос Бая. – Ну, чё?

– Я… – Иван на мгновение сделал паузу. – Короче, есть тут одна тема.

– Ну, давай, подгребай на наше место.

Лысый встал, оделся, засунул мобилу в задний карман изрядно потёртых джинсов и вышел из комнаты.

В коридоре он нос к носу столкнулся с матерью.

– Жрать хочешь?

Лысый принюхался. С кухни отчётливо тянуло прокисшей соседской капустой и непонятной сладковатой вонью. Он покачал головой, прошёл мимо и принялся надевать кеды.

– Куда намылился-то?

– На работу, – буркнул Лысый и открыл дверь в подъезд.

– Чего брешешь? Какую работу! Ты уже полгода ни хрена не делаешь! Всё с дружками своими ошиваешься! – заорала мать сыну в спину. – Вот погоди, дождёшься от них беды на свою голову! Скорей бы уже в армию забрали!

– Сама туда иди! – Иван сбежал по ступенькам, перепрыгнул лужу мочи и выскочил на улицу. Он сразу же направился к гаражам, возле одного из которых на лавке уже сидели Бай с Кирей.

– Здорово. – Он пожал парням руки и уселся рядом.

– Рассказывай. – Бай достал из кармана пачку с сигаретами и закурил.

– Ну, короче, вот какая тема. Есть тут один дед, пенсионер, ему моя маманя уколы ходила делать. Живёт один, в частном доме. В одноэтажном. Кроме него, там никого нет. Даже собака недавно сдохла.

– Пургу гонишь. – Бай жадно затянулся и выпустил дым через нос. – Что за фуфло, какой, на хрен, дед? Кинуть нас хочешь, Ванюша? – вроде бы даже ласково спросил он.

В руке Бая хищно блеснуло лезвие выкидухи.

«Да он же на всю башку отмороженный! Сейчас полоснёт по горлу, и всё!» Лысый, чувствуя, как рубашка прилипла к мгновенно вспотевшей спине, покосился на нож и начал говорить, тщательно подбирая слова:

– За базар отвечаю. Я слышал, мать говорила соседке, что хата у него хоть и голимая снаружи, зато внутри всё в шоколаде. Есть иконы и картины. Да и пенсию он сто пудов там хранит.

– Рядом кто живёт? Есть сигнализация? – Голос Бая зазвучал по-деловому. Заинтересовался, видать. Даже выкидуху убрал.

– Такие же старпёры, как и он сам. Дом возле железной дороги. Сигнализации нет, – поняв, что опасность миновала, принялся вдохновенно врать Иван. На самом деле он понятия не имел, что там с соседями и сигнализацией.

– А чё, детей и внуков у деда нет? – продолжал расспрашивать Бай.

– Не знаю. – Лысый пожал плечами. – Мне мать говорила вроде, что он с женой вдрызг разругался и квартиру ей оставил. А сам в этот дом переехал. Только давно это было.

– Лады, ща сходим, покажешь.

– Бай, да что там показывать, я тебе адрес напишу.

– Ты чё, баклан, съехать хочешь? – Зрачки Бая сузились.

– Кинул пацана… – Киря, оторвавшись от полторашки с пивом, влез в разговор. Но, как это обычно бывало, фразу не закончил.

– Хорошо, Бай, как скажешь. Я покажу.

«Ещё как покажешь, сучонок, – лениво подумал Бай, глядя на вспотевшего Лысого. – Я, что ли, зря тебя на игру развёл? Никуда ты от нас теперь не денешься. Будешь по клиентам тему пробивать и на хаты наводить».

Вслух же сказал:

– Вот это правильно. По-пацански.

* * *

Михалыч сидел на кухне у себя дома и собирался пить чай. Пальцы, сжимающие кружку, едва заметно дрожали. Визит в поликлинику и разговор с цыганками изрядно его утомили.

– Зар-раза, – отхлебнув слишком горячего чая, выругался старик.

В комнате зазвонил телефон. Поставив кружку на стол, Михалыч побрёл к аппарату.

– Алло? – Он тяжело опустился на табурет.

– Здравствуйте. С вами говорит Ольга, я представляю компанию «Русское милосердие». Мы предлагаем вам заключить договор пожизненного содержания. Вы не могли бы…

– Оставьте меня в покое! – Пенсионер бросил трубку на аппарат с такой силой, что телефон обиженно звякнул.

– Гады. – Он сделал глубокий вдох и на мгновение задержал дыхание, стараясь успокоиться.

На прошлой неделе уже звонили ему одни такие представители. Правда, тогда они назвали себя компанией «Чистые пруды». Михалыч даже пожалел, что у него в доме есть телефон. А ведь сколько сил пришлось в своё время потратить, чтобы добиться его установки!

– Ведь были же люди как люди, – пробурчал старик и посмотрел на фотографию, стоящую на трюмо. – Что же с вами теперь стало-то, а? За лишний рубль удавиться готовы.

На фотографии на фоне полуразрушенной вьетнамской пагоды были запечатлены трое: Пашка, Серёга и он сам – однополчане, вместе приехавшие исполнять интернациональный долг.

Нелёгкая им выпала судьба. Пашка погиб в Египте. А Михалыч был тяжело ранен в восьмидесятом, после чего комиссован из армии. Случайный осколок, попавший в ногу, сильно повредил кость. Как результат – хромота на всю жизнь.

Из их компании карьеру удалось сделать только Серёге. Дослужившись до полковника, Сергей Иванов умер в восемьдесят девятом от цирроза печени. Видимо, сказались-таки последствия многочисленных командировок. Пили там по-чёрному, как антисептик. Иначе европейцу в джунглях просто не выжить. Поэтому многие офицеры впоследствии до пенсии не доживали. Не от водки, так от общей изношенности организма.

Михалыч вздохнул и поднялся со стула. Когда он проходил через комнату, то на мгновение из-под пола в щели между половицами ударил ровный зелёный свет. Но Михалыч не обратил на это ни малейшего внимания. Привык уже. Да и чай, который он оставил на кухне, наверное, уже совсем остыл.

* * *

– Козлина, – в очередной раз повторил Лысый и посмотрел на дисплей сотового. Два часа пятнадцать минут. Он поднял воротник куртки и поёжился. Несмотря на начало апреля, ночи ещё стояли холодные.

Ивану было стрёмно. Обнести чужую хату, да ещё когда хозяин дома! На такое он раньше не подписывался. Впрочем, Бай не оставил ему выбора. Вспомнив, как блестело лезвие выкидухи, Иван нервно дёрнул головой и облокотился о стену.

– А ведь всё могло быть иначе, – тихо прошептал он.

До восьмого класса Ваня Лысков учился на четвёрки и очень редко получал тройки. Почти не прогуливал уроков, посещал бассейн и хотел поступить в Суворовское училище. Не получилось.

Как-то раз вернувшийся с рейса отец заснул с сигаретой. Мать, возившаяся на кухне, поначалу ничего не замечала, до тех пор, пока не стало слишком поздно. Квартира выгорела дотла, хорошо хоть Ванька был в школе! Мама пострадала не сильно, а вот отца врачам спасти не удалось. Он умер от ожогов в больнице.

После случившегося им дали убогую комнатушку в коммуналке маневренного фонда. Чтобы свести концы с концами, мать устроилась на вторую работу, а сам Ваня окончательно забил на учёбу.

– И какого фига я тут делаю?! – Иван резко взмахнул рукой, отгоняя непрошеные воспоминания. И без них тошно.

Но надо признать, наколочку он парням дал реальную, грех жаловаться. Место – лучше не придумаешь. По одну сторону улицы, кварталов на пять, тянется глухая стена, ограждающая некогда секретный, ныне полуразвалившийся и никому не нужный военный завод. Там свидетелей точно не будет.

Да и сам дом, старый, построенный ещё при «совке», удачный попался. Забор низкий, перелезть, как нечего делать. Окна, выходящие на улицу, зарешечены, а те, что смотрят во двор – нет. Справа от дома – какие-то развалины с надписью «Продаётся», слева, правда, стоит чья-то хата, но собаки там нет. Уже нет. Лысый ухмыльнулся. Когда они присматривались к месту, Бай кинул через ограду кусочек колбаски вместе с какой-то дрянью, и всё. Кирдык бобику.

Лысый внимательно посмотрел по сторонам. Исправных фонарей на улице стояло немного, хрен что разглядишь, но пока вроде всё было тихо.

В то время как он стоял на шухере, Бай с сосредоточенным выражением лица ковырялся в дверном замке. За спиной в затылок шумно сопел Киря.

– Заглохни, скотина, – чуть шевеля губами, прошептал Бай.

Михалыч этой ночью спал плохо. Вечером разнылась, словно чуя предстоящую непогоду, нога, да ещё и давление подскочило. Выпив на ночь свои привычные три таблетки и дополнив их обезболивающим, старик завалился на постель. Поначалу сон упорно не шёл, он долго ворочался, пытаясь найти положение, при котором нога болит не так сильно. Потом вдруг увидел себя молодого, входящего вместе с солдатами вьетнамской народной армии в разбомбленную американцами деревню. Затем Михалыч оказался в горящем храме, где горло рвал кашель, а из-за дыма ничего не было видно. Откуда-то из глубины здания доносились крики.

Из сна пенсионера вырвал чей-то грубый голос.

– Хорош дрыхнуть! – Бай от души ударил ногой по дивану, на котором лежал старик.

– А ты, я тут смотрю, неплохо устроился. – Луч фонаря заскользил по серебряным окладам висящих на стене икон. – Не сбрехал Лысый.

– Вы кто?! – Старик подслеповато прищурился, но так и не смог разглядеть лиц незваных гостей.

– Заткнись! – Бай направил фонарь прямо в лицо деду. – Бабки где?

– В зале, под полом. – Михалыч загородился рукой от слепящего света.

– Не дёргайся, дед. Веди себя правильно. – Бай ухмыльнулся. – Киря, слышал? Метнись в зал. Я пока с клиентом побазарю.

– Угу. – Киря вышел из спальни.

С полминуты он шарил лучом фонаря по полу, пока, наконец, не заметил железное кольцо. Потянув за него, Киря откинул крышку люка. Снизу повеяло прохладой. Спустившись по деревянной лестнице на пару ступенек, он огляделся. Погреб представлял собой небольшое, заросшее паутиной помещение. Все стены занимали заставленные пыльными банками полки.

В самом центре находился внушительных размеров пень, сверху на нём стояла небольшая пластмассовая коробка.

– Вот. – Киря протянул Баю свой трофей.

– Ну-ка, дай гляну. – Бай сдвинул крышку. – Что за лажа?!

В коробке меж древесных опилок лежала статуэтка. Сантиметров десять в высоту, искусно вырезанная из какого-то камня зелёного цвета, обнажённая девушка.

– Гы-ы, смотри, Бай, тёлка, – удивился Киря.

Неведомый мастер удивительным образом передал мельчайшие детали. Можно было рассмотреть даже выражение лица, прищуренные глаза и упрямо сжатые губы. Казалось, что девушка чем-то разгневана.

– Ты, урод, шутить с нами вздумал, да?! – Бай наклонился к своей жертве и потряс статуэткой перед лицом.

Как ни странно, в глазах старого хрыча не было страха. Старик смотрел на Бая с усталым интересом.

За спиной что-то с грохотом упало. Вздрогнув, Бай бросил статуэтку и резко обернулся, одновременно выхватывая нож. На полу, не подавая признаков жизни, лежал Киря. Посветив ему в лицо, Бай увидел, что у пацана вовсю идёт кровь из носа.

– Да что же это?! – Луч фонарика лихорадочно запрыгал по стенам, полу и потолку. Ничего подозрительного.

– Статуэтка. Вьетнамская. Когда из огня людей вытаскивал, она мне сама под ноги упала, – глухо сказал старик. – И вот что странно, не трогал я её, а через пару дней глянул в вещмешок и…

– Заткнись! – рявкнул Бай.

Луч фонаря осветил чьи-то ноги, хотя он готов был поклясться, что секунду назад в комнате никого не было. Тонкая талия и высокая грудь поначалу привлекли его внимание, но потом Бай увидел лицо. На него смотрели абсолютно чёрные, словно совесть европейского правозащитника, глаза.

В свои двадцать лет, как и положено правильному пацану, Бай уже был достаточно ловким и быстрым. Ему случалось побеждать соперников гораздо сильнее себя. Он не боялся крови и неплохо владел ножом. Но сейчас откуда-то из глубины сознания на него нахлынула волна такого безотчётного ужаса, что он и думать забыл о том, чтобы воспользоваться выкидухой.

Бай со всей дури рванул к выходу. Ему почти удалось пробежать мимо незнакомки, как вдруг что-то ударило в бок. Бая отшвырнуло к стене. Ощущение было такое, будто в него врезался автомобиль. Крепко приложившись плечом об кирпичи, грабитель сполз на пол.

Бай открывал и закрывал рот, пытаясь застонать, но в лёгких не было воздуха.

– Эх, не любит она, понимаешь, когда меня обижают. Даже одежды потом не остаётся. – Старик закряхтел и поднялся с дивана. Михалыч хорошо знал, что сейчас произойдёт, и не собирался этому препятствовать. Уж слишком много в последнее время развелось всякой мрази!

Он вспомнил, как ещё во времена Союза перевозил на своём стареньком «Москвиче» вещи и подхватил какого-то мужика. Очень уж тот подвезти просил. Но как только мерзавец уселся на заднее сиденье, так тут же набросил водителю на шею гитарную струну!

Михалыч усмехнулся, припоминая, что случилось потом. Хорошо всё-таки, что в бардачке лежала статуэтка. Хотя, надо признаться, его самого чуть инфаркт не хватил, когда он увидел её в деле!

У Бая были сломаны рёбра, но он пока об этом не догадывался. Молодой организм, ещё не добитый бухлом и куревом, отчаянно хотел жить и продолжал сопротивляться. Бай дёрнулся, пытаясь отползти к двери, но тщетно. На плечо ему опустилась изящная женская рука с отливающими зеленью ногтями.

Лысый переминался с ноги на ногу. Прошло уже минут сорок, как Бай с Кирей ушли, и до сих пор от них не было ни слуху ни духу. Лысый посмотрел на дисплей. Вообще-то Бай дал строгое указание звонить только в случае шухера, но сколько же можно тут отмораживаться?

Иван надавил на клавишу. Секунд десять шли гудки, потом трубку подняли.

– Бай?

На том конце молчали. Молчал и Лысый. Наконец, не выдержав, он переспросил:

– Бай, ну чё там?

Ответил чужой голос. Всего лишь одно слово, а затем тишина. Иван так и не понял, что именно сказали, вроде бы даже и не по-русски.

Голос ему сильно не понравился. Не то чтобы он прозвучал как-то нагло или угрожающе, нет, дело было не в этом. В голосе отсутствовали эмоции. Целиком и полностью. Так бы мог, наверное, разговаривать стоящий в магазине манекен.

– Фигня какая-то. – Лысый озадаченно уставился на мобилу. По спине пробежали мурашки.

Где-то впереди раздался лязг железа. Присмотревшись, Иван увидел, что калитка, ведущая во двор, отворилась. Из дверного проёма выплывали клубы какой-то дряни зелёного цвета, то ли дыма, то ли тумана.

Клубящееся облако понемногу стало менять свои очертания, и через несколько секунд обалдевший от всего этого Лысый смог разглядеть женский силуэт. Это уже было слишком. Сжав телефон так, что захрустел корпус, пацан заорал благим матом и бросился бежать, не разбирая дороги, прочь от страшного места.

Как он попал домой, Лысый не помнил. Хорошо хоть мать была на ночном дежурстве, и не пришлось ничего объяснять. Только через несколько дней она заметила, что у сына на висках появилась седина.

После случившегося Лысого две недели мучили кошмары. Весь в холодном поту, он просыпался от собственных криков, что приводило в неописуемую ярость соседа-алкоголика.

– Дождёшься, – побелевшими губами шептал Иван то единственное слово, которое помнил из своих снов.

Впрочем, с кошмарами разобрались довольно быстро. Лошадиные дозы феназепама сделали своё дело.

У себя над кроватью вместо плаката с грудастой бабой Лысый повесил настенный календарь, где начал вычеркивать дни, оставшиеся ему до восемнадцатилетия. С некоторых пор у него появилось навязчивое желание уехать куда-нибудь далеко, всерьёз и надолго. Армия для этого подходила как нельзя лучше.

Полтора года спустя, где-то на границе

Бамм! От недалёкого разрыва заложило уши, и на спину упало несколько комков земли. Тряхнув головой, пытаясь избавиться от звона, Иван оглянулся по сторонам. Метрах в двадцати справа, уткнувшись лицом в землю, лежал капитан. Сброшенная взрывом, вымазанная в крови фуражка валялась рядом.

– Рюзски, сдавайси! – со склона холма донёсся усиленный мегафоном голос.

Солдат прильнул к оптике, выцеливая карабкающиеся вверх фигурки, одетые в зелёно-бурую, не нашу форму.

– Заткнись, сволочь, – процедил боец Лысков, поймав, наконец, в прицел голову командира.

Солёный пот заливал глаза и лицо, но он не обращал на это внимания. Сильно кружилась голова, наверное, из-за контузии. Иван успел нажать на курок за секунду до того, как позицию накрыл залп артиллерии. Ударной волной из рук вырвало снайперскую винтовку, а самого перевернуло на спину и хорошенько приложило о землю.

– Не… хочу, – закашлявшись, прохрипел Иван. Из горла толчками хлынула кровь.

Перед глазами вдруг возникла странная картина: горящее здание и бестолково мечущиеся вокруг него низкорослые, узкоглазые люди. Внезапно раздался сильный треск, и за секунду до того, как рухнула крыша, прямо сквозь стену огня на улицу выскочил мужчина. Европеец, лет тридцати, он прижимал к груди ребёнка.

На мгновение их взгляды встретились, и Ивану показалось, что в глазах мужика он прочитал сдержанное одобрение. Что-то в его измазанном сажей лице было знакомое, наверняка они уже раньше встречались, вот только где?

Грудь пронзила резкая вспышка боли, и видение исчезло. Теперь Иван лежал на холодном камне в тёмной и сырой пещере. Он опёрся на локоть и попытался приподняться. Не вышло.

Краем глаза солдат уловил движение.

– Кто… здесь? – Голос прозвучал неожиданно глухо и хрипло.

В темноте зажглась пара багровых огоньков. Потом ещё одна и ещё.

– Нашшш… теперь ты нашш… – раздался чей-то донельзя мерзкий свистящий шёпот.

Багровых огней разгоралось всё больше.

Да это же глаза! – дошло вдруг до бойца. Он было рванулся, да без толку. Тело словно парализовало, даже пальцем ноги не пошевелишь!

– Навссссегдааа… – снова прозвучал знакомый уже голос.

Метрах в двадцати из пола взметнулись и разом опали языки пламени. Всё произошло очень быстро, но Иван успел заметить высокую и худую фигуру.

На солдата повеяло жаром. Казалось, температура разом поднялась градусов на двадцать, а то и больше! Ивана передёрнуло. Он не верил ни в бога, ни в чёрта, но эта пещера… Иван уже отчётливо видел силуэты существ, таящихся во тьме. Они тянули к нему свои руки с длинными когтистыми пальцами.

– Падлы! – бессильно выругался боец.

Его лица коснулся невесть откуда прилетевший прохладный ветерок. И через мгновение всё вокруг озарила ослепительная вспышка зелёного света. Чёрные тени на секунду замерли, а затем с жалобным воем ринулись прочь от Ивана.

Перед глазами заплясали разноцветные круги. С большим трудом он разглядел перед собой девичье лицо с тонкими чертами и упрямо сжатыми губами. Девушка схватила его за запястья и с неожиданной силой, которую трудно было ожидать в узких ладонях, потянула Ивана куда-то вверх. К свету.

Он не услышал приближающийся шум винтов и вой выпущенных ракет. Вертолётное звено начало обрабатывать склоны холма, не давая противнику подойти к вершине. Спустя несколько минут всё было кончено.

– Ребята, здесь живой! – заорал склонившийся над Иваном боец. – Тащите носилки!

* * *

– Не больно было?

– Нормально. – Михалыч улыбнулся: – Лёгкая у тебя рука, Маша. Даже синяков после уколов не остаётся.

Медсестра сняла со шприца иголку и тяжело вздохнула. Затем медленно, словно через силу, проговорила:

– От Ваньки вестей нет… месяц уже… дождусь ли? Не знаю…

Михалыч внимательно на неё посмотрел и на мгновение прикрыл глаза.

– Дождёшься, – тихо сказал он. – Обязательно.

Вера Камша

Белые ночи Гекаты

Автор благодарит за оказанную помощь доктора исторических наук Игоря Шауба,

а также Александра Бурдакова,

Ирину Владимирскую, Ирину Гейнц,

Марину Ивановскую, Людмилу Куванкину,

Даниила Мелинца, Константина Сыромятникова

и Донну Анну (Lliothar).

И все ж на твоих мостовых

Милы мне и слякоть, и темень.

Пока на гранитах твоих

Любимые чудятся тени,

И тянется хрупкая нить

Вдоль времени зыбких обочин,

И светятся белые ночи,

Которые не погасить.

Александр Городницкий

Часть первая

Глава 1

Санкт-Петербург. 1 ноября 20** года

Олег Евгеньевич Шульцов, кандидат исторических наук и джентльмен, аккуратно сложил зонт, счистил с пальто мокрый снег и, придержав тяжеленную дверь, вплыл в вестибюль станции метро «Автово». В этот миг он особенно напоминал элегантного черного с белым кота, которого жизнь вынудила пройтись по лужам. Был первый день ноября, и питерские небеса в полном соответствии с календарем забрасывали город пренеприятнейшей смесью из воды в жидком и кристаллическом состояниях; еще одну календарную неизбежность являла очередь в кассы метрополитена. Заполнив круглый нижний зальчик, человеческая змея выползала в тоннель, тянулась до самых турникетов и заходила на второй виток. Разумеется, из нескольких касс работала одна, а торговавший жетонами автомат то ли иссяк, то ли издох.

Те, чья жизнь так или иначе связана с красивейшей станцией питерского метро, давно свыклись со столпотворениями, неотвратимыми, как сама зима. Обитающий на соседней Кронштадтской Шульцов озаботился продлить проездной, не дожидаясь начала месяца, и происходящее его никоим образом не задевало. Так, по крайней мере, казалось, пока утренний гул не прорезал дрожащий голосок, тут же заглушенный склочным контральто. Зарождающийся скандал привлек внимание обычно нелюбопытного ученого мужа, и он свернул на звук.

И по долгу службы, и по велению сердца Олег Евгеньевич предпочитал искусство античное. Позднейших художников, за исключением разве что титанов Возрождения и Брюллова с Ивановым, историк не воспринимал, а передвижников просто не терпел, однако разворачивающаяся у турникета сцена отчего-то напоминала именно о них, точнее, о «Чаепитии в Мытищах». Нет, никакой монах в переходе не чаевничал, все было современней и лаконичней. Высокая девушка с пышными волосами, на которых таяли снежинки, совала контролерше деньги и просила, верней умоляла, пропустить. Контролерша, злобная дама элегантного возраста, с ощутимым удовольствием отказывала, требуя жетон.

Робкие объяснения про очередь и вокзал цербершу лишь заводили. Мимо серым осенним потоком текли пассажиры, у них были дела. У Шульцова таковые тоже имелись – его ждал скучнейший ученый совет. Доцент привычно достал из бумажника проездной и неожиданно для самого себя окликнул:

– Девушка, позвольте вас провести.

Пышноволосая вздрогнула и обернулась. Светлые близорукие глаза были уже на мокром месте.

– Спасибо! Большое спасибо!.. Вы даже не представляете…

Смущенный собственным порывом историк торопливо приложил голубой прямоугольник к автомату, девушка попыталась сунуть благодетелю свою сотню. Олег Евгеньевич изящно уклонился:

– Не лишайте меня удовольствия. В следующий раз кого-нибудь выручите.

– Спасибо вам… Понимаете, я на вокзал опаздываю, а проездной куда-то подевался…

– Так поспешите!

Она улыбнулась, налегла на вызывающую мысли о Минотавре рогатку и канула в толпу. Олег Евгеньевич отчего-то тоже улыбнулся, неторопливо засек время и отступил к лотку с прессой. Петербуржский немец в девятом поколении, Шульцов выходил из дома, имея четверть часа форы. Сегодня это пришлось кстати – проездной историка был с ограничением повторного использования.

Народу все прибавлялось, на полу расплывались буроватые лужи, очередь завернулась еще раз, контролерша вступила в схватку с бойкой старушонкой в розовой девической куртке и беретике со стразами. Олег Евгеньевич с праздным любопытством наблюдал за стычкой, пока не истек отмеренный начальством питерского метрополитена срок, после чего приложил карточку к бдительному зеленому оку. Он и помыслить не мог, что делает уже второй шаг к точке невозвращения.

* * *

Саша Колпакова успевала – спасибо высокому мужчине профессорской наружности, – и все равно злости на вредную контролершу было больше, чем благодарности негаданному спасителю. И еще говорят, что женщина женщину всегда поймет… Поймет и сделает всё, чтобы помешать! Мало того, что мама перед выходом на работу затеяла убирать летнюю обувь, из-за чего Саша выскочила в последний момент с испорченным настроением, так еще и это! Девушка поправила выбившийся из-под воротника шарф и выбежала на перрон.

Судя по часам и расписанию, поезд как раз переползал Обводный канал, она еще успевала отдышаться и посмотреться в зеркальце. Последнее было ошибкой – карманные зеркала с увеличением созданы для того, что подмечать подлежащие устранению дефекты; окрылению или хотя бы уверенности в себе они не способствуют. Саша увидела покрасневший от холода и обиды нос, прорывающийся сквозь наспех наложенный тон прыщик и серебристые тени, вдруг показавшиеся кричащими. Исправлять было поздно, оставалось надвинуть поглубже капюшон, что девушка и проделала, уподобившись то ли киношному злодею, то ли инквизитору со страшной картинки.

Оставшиеся минуты она просто ждала, борясь с привычкой облизывать от волнения губы. Держать язык в прямом смысле за зубами удавалось, зато сердце разогналось, будто перед экзаменом или вечерним рывком сквозь темные дворы. Саша росла под жуткие истории, мама и бабуня учили и научили девочку бояться машин, переохлаждений, инфекций вкупе с немытыми овощами и животными, гололедицы, катастроф и чужих людей. Сашуню провожали в школу до восьмого класса, мороженое во избежание ангин разрешалось есть только дома из блюдечка и растаявшим, фрукты мылись с мылом, а десятиминутная задержка без звонка оборачивалась дрожащими губами и корвалолом. В декабре Александре Сергеевне Колпаковой исполнялось двадцать шесть, и она оставалась девушкой в том смысле, который вкладывали в это слово наши придирчивые предки. Зато, к превеликой гордости родных, Саша являлась обладательницей золотой медали и красного диплома, к которому через три года имел все шансы прибавиться второй, не менее красный.

Мама не сомневалась, что дочь сейчас на занятиях, но Саша прогуливала. Как обычно, выйдя из дома в восемь, она отправилась в противоположную от университета сторону, чтобы забрать пару дисков – двойной пропуск: на перрон и в надежду.

Заиграла музыка – Петербург приветствовал модный поезд, но девушке казалось, что встречают его, и только его. Дениса Анатольевича Овалова, не так давно ставшего для Саши смыслом жизни. Героя своего романа девушка про себя называла «Дени́» и отдала бы мир, вечность и коньки, на которых ей не позволяли кататься, за счастье называть его так в глаза. Сегодня она делала к этому первый шаг.

Мимо спешили люди с табличками, катили свои тележки носильщики, пробежал молодой человек с цветами. Проходя через вокзал, Саша чудом не купила такую же розу на длиннющем стебле, но это выдало бы ее с головой. Она просто выручает однокашника, который приболел и не может приехать, а у нее как раз были неподалеку дела, ей совсем не трудно… Совсем!

Из первого вагона вывалилась разухабистая, несмотря на сравнительно ранний час, компания, следом деловитые молодые люди принялись выгружать какое-то оборудование, судя по всему, спортивное. Навстречу Саше попался низенький худосочный попик в сопровождении белокурых бестий, которым для полной гармонии не хватало то ли шлема с рогами, то ли черной формы. Торопливо прошел пожилой человек с гитарным футляром. Радостно закричал карапуз в шапочке с ушками, его подхватил на руки полный дядечка с чеховской бородкой. Людей было много, и Саша испугалась, что сейчас они разминутся. Не разминулись. Из-за двух расфуфыренных дам показалась мушкетерская шевелюра – несмотря на перетекающую в зиму осень, Дени ходил с непокрытой головой, и девушка после секундного раздумья решительно откинула дурацкий капюшон.

– Денис Анатольевич, доброе утро.

– Доброе утро. – Он остановился и чуть удивленно посмотрел на Сашу: – Это вы мне звонили?

– Я! – Зеленые в пушистых ресницах глаза не имели ничего общего со змеиными, но девушка замерла не хуже злосчастного кролика, а заготовленная небрежно-любезная фраза застряла в горле. – Я…

– Мы ведь встречались… У Некцев, если я не ошибаюсь?

– Да… Я учусь с Пашей, он заболел.

– Не уверен. Боюсь, ему просто лень. Странно, что он вообще озаботился кого-то прислать.

– Я все равно была в Автово. – Она облизнула-таки губы. – По делам…

– В любом случае передайте этому бездельнику мое «фе». Гонять девушку по такой погоде из-за пары дисков… Давайте их и бегите, вы и так потеряли уйму времени.

Саша кивнула и принялась расстегивать сумку. Все летело в тартарары, но выручил носорогом прущий навстречу вокзальный драндулет с багажом. Пришлось спешно подхватывать вещи и отступать. Девушка изловчилась и завладела набитым под завязку серебристым пакетом. К счастью, за драндулетом двигалась небольшая иностранная стайка, по виду японская, и Саша дрогнувшим голосом предложила:

– Давайте пойдем к метро, здесь неудобно…

Дени улыбнулся:

– Пожалуй. Вам не тяжело?

– Нет, – совершенно искренне заверила девушка. В этот миг она могла бы унести бабунин шкаф с семью бронзовыми слонами в придачу.

* * *

Ученый совет начался с опозданием – четверо не снисходящих до метро коллег застряли в пробках, – однако директор где-то пришпорил, где-то свернул, где-то не дал свернуть, и к трем повестка дня была исчерпана. Уважаемые коллеги с чувством выполненного долга задвигали стульями, и тут любимый шеф с позаимствованным у старины Мюллера выражением попросил Шульцова остаться. В этом не было ничего удивительного: Олег Евгеньевич разбирал бумаги скончавшегося во время летней жары академика Спадникова, кроме того, надвигалась собственная защита, с которой Шульцов и так безбожно затянул.

Доктора и кандидаты прощались и один за другим выходили, пророча гололедицу и простуду. Олег Евгеньевич ждал, рассеянно скользя взглядом по знакомым гравюрам. «Тезей у Прокруста», «Колосс Родосский», «Герострат у храма Артемиды», «Лабиринт»… Преемник Спадникова их не тронул, как не тронул массивных дореволюционных шкафов и стульев с грустными львиными мордами на спинках. Вот отслужившие свое оконные рамы новый директор заменил, заодно озаботившись мощным кондиционером. В этом был весь Николай Иванович Егоров, горой стоявший за преемственность и сохранение традиций. Пока те не вступали в противоречие с комфортом или выгодой. Требовать по нынешним временам от начальства большего было бы абсурдно.

Начальство закурило и доброжелательно посмотрело на подчиненного.

– Отвратительная погода, – изрекло оно, – к тому же способствующая простуде.

Красноречиво скрипнула дверца могучего спадниковского стола, предвещая явление бутылки чего-то очень дорогого. Егоров крепкие напитки, мягко говоря, ценил, но судил о них исключительно по цене и чужим отзывам. Конечно, виски от коньяка и коньяк от водки он отличал, но и только.

– Благодарю вас, – не стал отнекиваться Шульцов. Совместное распитие, на сей раз хересного шерри, обещало доверительный разговор, и Олег Евгеньевич даже подозревал какой. Наследие Спадникова было столь велико и обильно, что мысль отщипнуть малую толику просто не могла не возникнуть. От покойного титана всяко не убудет, а на докторскую кому-то «нужному» хватит. Или на две докторские.

– «Я скажу тебе с последней прямотой, все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой…»

– Любите вы цитировать, – ласково попенял директор, но Мандельштама не опознал: с поэзией у него обстояло примерно так же, как с алкоголем.

– Каюсь, грешен, – поддержал предложенный тон Шульцов. Шерри-бренди оказался вполне приличным, а вот с поводом доцент не угадал.

– Олег Евгеньевич, я вынужден вас огорчить, – с грустью начал Егоров. – Ваша оппонент…

Оппонентом Шульцова была дама. Очень компетентная, очень услужливая и очень-очень-очень элегантная, она едва не обзавелась сразу и мужем, и званием членкора, припасенным для невесты пылким нареченным. Увы, боги судили иначе, отправив академика Сущенко – куда? Мнения коллег на сей счет расходились радикально, но в одном почтенные античники соглашались: если на брегах Стикса Сущенко настигнет ушедшего месяцем раньше Спадникова, Тартар содрогнется. Пока же содрогался ученый мир, в один год лишившийся двух столпов, однако так и не ставшая вдовой академика прелестница не пропала.

Безупречности туалетов скромной жрицы Клио позавидовала бы Маргарет Тэтчер, а умению оптимизировать текущие взгляды – хамелеон, как пресмыкающийся, так и чеховский. Не далее как позавчера высокоученая леди уверяла Шульцова, что его диссертация среди современных научных трудов кажется переплетенным в кожу с золотым тиснением фолиантом, затесавшимся меж покетбуков.

«Если», – говорили древние спартанцы. «Позавчера», – пробормотал Олег Евгеньевич, узнав, что отныне его работа не соответствует профилю института, а посему не может быть рекомендована к защите.

Сказав главное, Егоров освежил рюмки и принялся рассуждать, как всегда убежденно и аргументированно. Он ужасно расстроен, но вынужден напомнить, что предвидел определенные осложнения, потому что тема и в самом деле ближе к археологии и к тому же, хотя, разумеется, это не главное, задевает ряд коллег. Да, их теория не выдерживает никакой критики, но юная государственность так ранима и так нуждается в великом прошлом, а изыскания уважаемого Олега Евгеньевича…

Уважаемый Олег Евгеньевич прихлебывал шерри и слушал, потому что это следовало выслушать до конца. Хотя бы для того, чтобы оценить масштабы бедствия. От директорского сочувствия мутило, словно в пузатой, пережившей две революции и Блокаду рюмке оказался керосин. То, что оппонент с кем-то «посоветовалась», было очевидно, как и то, что Егоров этому «кому-то» возражать не станет, ибо гипотетическое недовольство теперь уже зарубежных коллег является жупелом страшным и ужасным. И не важно, что за культ Диониса в его причерноморском виде Шульцов взялся девятнадцатилетним юнцом, когда нынешние границы и нынешние теории не пришли бы в голову даже ветеранам пресловутой Пряжки. Двадцать три года раскопок, возни с источниками, сопоставлений, споров, разочарований и удач, главной из которых Шульцов считал статью «Спор Диониса и Гекаты», легшую в основу кандидатской и, что куда важней, заслужившую похвалу Спадникова.

Менять на переправе Буцефала на мертворожденного мула Олег Евгеньевич не счел нужным, мул обиделся и лягнул. Не смертельно, но чувствительно.

– …найти достойный выход. – По сменившемуся тону Шульцов понял, что мягкий укор готов обернуться предложением, от которого нельзя отказаться. – Конечно, можно оставить все как есть и защищаться по археологической части, но вам придется самостоятельно искать оппонентов и собирать диссертационный совет по вашему профилю. Это потребует времени и, как вы понимаете, ваших личных средств. Организовать защиту за собственный счет дело не дешевое, но почему бы вам не убить одним выстрелом трех вальдшнепов? Дионис бессмертен, он подождет, а вы можете развить одну из идей, над которыми работал Спадников. Я восхищен вашими совместными трудами – это готовые монографии. Кроме того, можно устроить защиту по двум смежным темам. Вы же в курсе, что Федонюк…

Шульцов был в курсе, что все и решило. Обобрать учителя, дабы алчущий степени спонсор получил вожделенные корочки, – мерзко, увязывать кражу с собственной выгодой – невыносимо.

Олег Евгеньевич поставил рюмку на стол.

– Николай Иванович, я понимаю, ситуация неприятная. С вашего разрешения я подам заявление об академическом отпуске.

– Не думаю, что это необходимо в вашем случае…

– Необходимо. Мне потребуется много ездить и, чего греха таить, много зарабатывать. Защита за свой счет, как вы совершенно справедливо отметили, дело не дешевое… Хоть и не дороже научной совести. Я буду защищаться как археолог.

– Вам придется трудно, – со значением произнес Егоров. – Очень. На кого вы можете рассчитывать? Нет, само собой, я предоставлю вам отпуск и по возможности поддержу, но я не бог…

– Увы, – улыбнулся Шульцов, указав взглядом на шерри. – Но я могу обратиться и к богу. К Дионису.

Николай Иванович сдержанно рассмеялся. Он бывал опасен, лишь когда задевали его интересы. Шульцов же топтался по собственным.

* * *

Ключ в замке не поворачивался – бабушка опять прокрутила замок, и Саша нажала на кнопку звонка. В квартире рявкнуло – раз, и два, и три, – на одиночные звонки старшие из «дам Колпаковых» не выходили, и младшая звонила, пока не защелкали открываемые запоры сперва деревянной двери, а потом внешней, железной. Красть у пенсионерки, инженера и студентки было практически нечего, но бабушка чтила криминальную хронику и боялась. Саша тоже боялась – того, что в один далеко не прекрасный день ей не откроют и придется ломать дорогущую и, самое главное, непробиваемую фортификацию.

Спорить с бабуней было бесполезно, да Саша спорить толком и не умела – в школе Колпакову не зря прозвали Мимозой. Повышенный тон, резкость, замечание, особенно справедливое, оборачивались сердцебиением, которого никто не слышал, зато дрожащие губы и мгновенно красневший нос видели все. «Мимоза плакучая!..» Но сегодня Саша была счастлива – у нее получилось! Они с Денисом Анатольевичем дошли до самого его дома на Петроградской. Пятиэтажный представитель модерна был облицован кремовой плиткой, украшен коваными черными цветами и очень подходил Дени; лучше, пожалуй, был бы лишь замок на Луаре… Расхрабрившаяся Саша так и заявила, а дальше все сложилось само собой. Дени весело удивился тому, что приятельница Некца-младшего может быть столь поэтична. «Приятельнице» оставалось лишь перевести разговор на стихи самого Дениса Анатольевича, а какой поэт откажется от подобной беседы? Они выпили кофе в подвальчике с игуаной на вывеске и обменялись электронными адресами. Правду сказать, вожделенный адрес Саша добыла раньше, но теперь она могла им воспользоваться, и это не было бы нахальством.

– А у вас в самом деле хороший вкус, – сказал он на прощание.

– Значит, вы пришлете мне «Поэму Раннего Снега»?

– Вечером можете проверять почту.

Саша бросила на стол уцелевшую в перепалке с контролершей сотню и быстро вышла: нужно было успеть к третьей паре, и потом, нельзя надоедать, это самое страшное – показаться навязчивой. Девушка бежала сквозь все усиливающуюся метель, то смеясь, то повторяя про себя строчки Ахматовой, и так до самой аудитории. Она успела на пару и домой тоже вернулась вовремя, не забыв купить в аптеке мамин чай и бабушкин долгит.

– Переодень носки, – напомнила бабушка, – на улице лужи, ты промочила ноги!

Саша ничего не промочила, но бабуня была убеждена, что внучка только и думает, как бы простудиться и пристать к хулиганам. Девушка покорно сняла с батареи пару теплых мохнатых гусениц.

– Мокрые положи в тазик, – напомнили из кухни, – и вымой руки.

Она вымыла и пошла есть ненавистную с детства молочную лапшу, за которой следовали любимые котлеты. Бабушка дождалась благодарности, пересказала очередную телевизионную страшилку и отправилась к источнику бедствий за следующей, а Саша бросилась к компьютеру. Письмо уже пришло! Несколько строчек и прикрепленный файл… Строчки Саша перечла раз двадцать, потом открыла приложение. Это была не поэма, а полный сборник, и даже с иллюстрациями! Некоторые стихи девушка знала, но большинство стало открытием, откровением, ударившей у самых ног булгаковской молнией.

За стеной бубнил телевизор, щебетал и тенькал в своей клетке кенар по имени Пыжик, дважды звонил омерзительный мобильник; отвечая, Саша видела в зеркале… нет, не себя – шалую счастливую улыбку. Так выглядит Чеширский кот в первый день весны.

– Сашуля, ты когда-нибудь смотришь, что покупаешь?

– Смотрю, мама.

Мама пришла… Конечно, уже восьмой час, а двери она заперла правильно, можно не звонить.

– Тогда что ты купила и кому?

Перед глазами возникла белая с зеленым коробочка. Мамин чай, то есть не мамин. Вместо «Укрепления иммунитета» она принесла «Память и внимание».

– Я на внимание, в отличие от тебя, не жалуюсь и в облаках не витаю. Сашуля, ты иногда думай, как станешь жить, когда нас рядом с тобой не будет.

– Мама, я называла правильно… Наверное, у них коробки рядом лежат.

– Надо смотреть, что тебе дают. Счастье, что в аптеках не продают мышьяк, иначе ты бы кого-нибудь уже отравила. А если тебе придется покупать лекарство, без которого я или бабушка не можем обойтись?

– Я буду смотреть…

– Ты только обещаешь. Сколько раз я тебя просила: разбери обувь и отложи то, что ты уже не будешь носить!

Теперь оставалось только слушать. Молча, не возражая, потому что каждое сказанное Сашей в такие минуты слово, каждый жест использовались против нее. Потому что мама чувствовала радость, будто акула – кровь. Она никогда не выговаривала, если дочери было плохо, и очень редко упускала возможность повыдергивать перья радости. Отчего и почему так получалось, Саша не представляла, просто принимала это как данность уже лет десять.

– …ты постоянно думаешь о себе и при этом совершенно не в состоянии о себе позаботиться…

– Томочка. – Бабуня досмотрела свою «Наяду» и теперь стояла в дверях с брызгалкой для цветов, глядя на маму. – Тома, ты сменила чулки? У тебя совершенно мокрые сапоги. Насквозь.

* * *

Институт Олег Евгеньевич покидал маршевым шагом и в приподнятом настроении. Он отдавал себе отчет, что произошла крупная неприятность, но отчего-то чувствовал себя победителем. Будто спартанец, которому есть куда отступать и который не отступит, пусть персидские стрелы и затмевают солнце. Подивившись пришедшему в голову образу, историк поднял воротник, наклонил голову и ринулся в снежное месиво. До метро было минут десять, но обуявшее Шульцова молодечество требовало продолжения банкета, и мятежный кандидат, чихнув, взял курс на знакомый ресторан, дабы восславить Диониса, вернее, Вакха – ресторан был итальянским.

Бог, в том числе вина и винограда, похоже, обретался поблизости, так как Шульцова ждал приятный сюрприз. Не успел Олег Евгеньевич вслед за официантом продефилировать к столику под псевдопомпейской мозаикой, как из угла раздалось:

– Алик!

Это была Ольга Комарова, Слепухина, Поляк, снова Комарова и всегда Олька-Колоколька, школьная подружка, бывшая соседка и единственная женщина, звавшая суховатого античника Аликом. Они не виделись года два, но Петербург, при всех своих миллионах, – город маленький и с почти английским чувством юмора. Видимо, от туманов и близости моря.

– Теперь я точно выпью. – Ольга вскочила поцеловаться. – Если ты спешишь, согласна на водку. Она эффективней.

– Я достаточно не спешу, чтобы… Ты на что настроена?

– В дневном кафе мы с трёпом выпьем кьянти… – Олька хихикнула; за эту свою звонкую смешливость она и получила прозвище Колоколька. И еще за сине-лиловые глазищи, перед которыми время пока еще пасовало. – Как жизня, о муж многоумный? Как супруга со дщерью?

– Все хорошо, а вот где ты теперь…

– Кто мне целует пальцы? – принялась перечислять, закуривая, Ольга. – Куда ушел твой полоумный Стас?

Олег Евгеньевич в притворном неведении развел руками и рассмеялся. Стас, он же Брячеслав Гумно-Живицкий, известный среди коллег как Стас Два-Пана, был крестом Шульцова или, если придерживаться эллинских образов, его персональным сизифовым камнем. Одаренный и при этом феноменально нелепый, Стас жил по двум синусоидам – научной и матримониальной, и синусоиды эти находились в вечной противофазе, пересекаясь лишь в нулевой точке, которая последние годы выпадала на Таиланд. Там потерпевший очередное фиаско с очередной предательницей и змеей Стас восстанавливал чувство мужского достоинства; там он, глядя в подведенные местные глазки, начинал рассуждать о материях, непонятных не только тайским девушкам, но и европейской профессуре.

Идеи Живицкого были парадоксальны, однако Шульцов полагал, что среди мыльных пузырей прячутся бриллианты. Увы, Стас еще ни разу не взял барьер, отделявший озарение от хоть как-то обоснованной концепции. Сперва ему становилось скучно, потом он в гастрономе, метро, парикмахерской, поликлинике встречал ее и погибал для науки до следующего Таиланда. Иногда в цикл вклинивалась Колоколька, которой Живицкий регулярно делал предложения, получал веселый отказ и исчезал на несколько лет, попутно что-то у предмета обожания изъяв. Щедрая Олька с потерями смирялась легко, полагая их абонентной платой за отсутствие ухажера, удручающего даже аквариумных черепах. Странное дело – в Стаса присутствующего через четверть часа хотелось запустить чем-нибудь тяжелым, Стас отсутствующий дарил своим знакомым немало веселых минут, будучи героем сюрреалистических историй в шляхетско-вавилонском стиле.

– Твой рыцарь, – порадовал Ольку Шульцов, – держит дома лодку, именуемую баркой Ра и как-то вознесенную им на седьмой этаж. Каждую ночь барка переворачивается…

– Я знаю, – кивнула Комарова, – ведь это моя лодка. Он ее в позапрошлом году уволок с дачи… У тебя что-то случилось?

– Нашлась пифия…

– Курила и буду курить, – парировала Колоколька. – Но я не пифия, а ведьма.

– От постигших тебя бед и несчастий?

– От безденежья. Скажи спасибо Стасу.

– Так он еще и твою банковскую карту прихватил?

– Он не знает, каким местом ее вставлять. Стас подал мне идею…

Разведшись с отринувшим «эту страну» Мишкой Поляком, обожающая «этот город» Комарова в третий раз замуж не торопилась, но, когда одновременно постарели родители и подросли дети, потребовались деньги. Много денег. Выход подсказала изъятая лодка. «Челн Ра» – именно так называлось оккультное заведение, в котором ныне подвизалась Ольга.

– Я увидела вывеску и запомнила. Потом в телепрограмме мне попалась реклама. Знаешь такое – «отверчу, приверчу, накручу, и все безгрешно»?

– Знаю, конечно…

– У них там значилась гадалка на картах, а потом вдруг куда-то делась. Я шла мимо, ну и заглянула… Я ведь еще в школе гадала.

– Чепуху ты несла. Но девчонкам нравилось.

– Мальчишкам тоже. – Ольга быстро показала кончик языка. – И я, между прочим, правду говорила. И тебе тоже.

Шульцов уткнулся в меню. Вспоминать о первой скоропалительной женитьбе не хотелось, но Олька и впрямь наговорила про «бубновую даму» немало гадостей, оказавшихся на поверку истинной правдой. Нет, Комарова не читала по засаленным валетам и десяткам и не пыталась навредить сопернице – дружба Шульца и Колокольки была обоюдно платонической. Гадалка просто брякала, что думает, а думать она всегда умела.

– Я не спросил, как Лиля и Витя?

– Они умнее меня, – умиленно произнесла «ведьма». – Оба. Представь себе, поросята знают, что жизнь есть и после сорока. Ну, или делают вид… Я в их годы этого не понимала.

– Просто у твоей матери жизни после сорока не было. Будешь выбирать вино?

– Буду! У нее и до не было. Ты не представляешь, как я хотела выставить ее замуж… У них тут должно быть… Вот. «Барбера дель Монферрато… Монтеи Россо». Мне бутылочка нравится. Пузатенькая, под старину. Так что ты мне хотел рассказать?

– Ничего. – Олег Евгеньевич по достоинству оценил выбор, в том числе и с финансовой точки зрения. – Просто я очень рад тебя видеть.

– От такого слышу, только нечего сочинять. «Не хотел он…» О, наши закуски. Будем лопать и думать, но сперва выпьем. Или нет, а то еще скажешь, что я пьяно брежу.

– Значит, ты гадаешь? Научилась или как раньше?

– Как раньше плюс двадцать лет в медицине… Я понимаю в бабах, я понимаю в щитовидке и надпочечниках, чего тебе еще надо?

– Мне – ничего.

– А раз ничего, рассказывай.

Не рассказать Шульцов не мог, мало того, сделал это с радостью. На Колокольку можно было вывалить все, слушать она умела удивительно. Недаром незадолго до развода «бубновая дама» закатила роскошную сцену с лейтмотивом «да знаю я, что ты с Комаровой не спишь, но ты с ней все время разговариваешь!».

– Так что ходить мне в доцентах, – заключил Шульцов, – и искать приработок.

Ольга сосредоточенно молчала, уставясь на мозаичные виноградные грозди.

– А «Варвара» в самом деле симпатичная, – наконец изрекла она, касаясь не по-модному острым ногтем бутылки. – Или я проявляю дурной вкус и зря трачу твои деньги? Ты не дашь мне заплатить?

– Вопрос риторический. Что до, как ты выразилась, «Варвары»… Три тысячи было б дороговато, – с Ольгой он был честен и в малом, и в большом, – а за тысячу с лишним – приемлемо…

– «Продается все, вопрос лишь в цене…» – нараспев произнесла подруга детства. – Ерунда вообще-то, но тебе нужны деньги.

– У тебя не возьму.

– А я и не дам. Ты не представляешь, сколько мне теперь не хватает! Раньше пяток лишних тысяч по пациентам выбегаешь, и никаких проблем, а сейчас то на Вену не хватает, то на, – она нарочито старательно произнесла, – де-вайсы Витькины. Алик, а иди-ка ты к нам. Хозяйка не дура, на Колбу похожа. Помнишь нашу Колбу?

Химичку Колбу Олег Евгеньевич, само собой, помнил, но от предложения податься в оракулы у него отвисла челюсть.

– Похоже, у тебя Уран в пятом доме… Или не в пятом, но без него точно не обошлось.

– Оля, что за чепуха!

– Не чепухей прочего. Алик, это очень-очень честный отъем денег у населения. Ты же знаешь, я Гиппократа ни за что не обману. Сказано «не навреди», я не врежу и другим не даю. Да, я не девица Ленорман, но диагност я неплохой. Если вижу, что клиентке надо к врачу, я ее к врачу и гоню. И она идет. Так не пошла бы, а скажешь про даму пик, не пойдет – побежит.

– Оля, я тебя не осуждаю, но я – другое дело.

– Здрасьте-пожалуйста! Тебе нужны деньги?

– Нужны, но я себя уважаю как ученого, поэтому и отказался от предложения Егорова. Пришлось прямо сказать, что мне моя научная совесть дороже. Можешь считать это высокопарным…

– Ты успокойся, выпей и успокойся. Я тебе что, предлагаю труды Артемия твоего спереть или объявить, что при раскопках ты нашел доказательства первичности сала над словом? Дескать, вначале было сало, и сало это было богом?

– Ольк…

– Ты будешь трижды в неделю приходить в салон, присутствовать при сеансе и отвечать на мои вопросы. Считай это индивидуальными занятиями по античной культурологии, или как это у вас зовется?

– Теперь я уже совсем ничего не понимаю.

– Потому что уперся. Представь… Ну, допустим, Таньку Горошко, от которой муж уходит. На нее только глянешь, и никаких карт не надо, ежу понятно, что уйдет. Ты бы тоже ушел.

– На Горошко я бы не женился.

– То, на чем ты первый раз женился, не лучше, но ты меня не сбивай. Муж сбежит, он бы даже в эпоху парткомов удрал, но утешить нашу Горошко можно. Если сунуть ей в нос карты и сказать, что это судьба и что оно к лучшему. Потом Борис, это наш астролог, муж хозяйки и редкостная балда, зачитает про ураны, а ты объяснишь про жену Геракла и этого… гнусного Несса.

– А сходство в чем? Кроме того, что Деянира тоже… умом не отличалась.

– Вот! Деянира – дура, а умная Горошко пойдет другим путем. На фига ей этот Геракл, пусть катится, а она пойдет к косметологу, станет красоткой и умужит Адониса или, там, Актеона, а без нее их, бедных, кабаны с собаками съедят. Понял?

– Ты же сама можешь!

– Это не мой профиль. Сегодня мы уже закончили, а завтра я за тобой заеду. Посмотришь, на что оно похоже, с хозяйкой познакомишься и решишь. На свежую голову. Согласен?

– М-м-м…

– Никаких «м-м-м». Согласен?

– Хорошо, поедем.

– Хвала Дионису! – Ведьма Колоколька воровато обернулась и от души плеснула на «помпейскую» мозаику «Барберы дель Монферрато». Именно так, если верить их любимому с детства мультфильму, поступал в сложных ситуациях царь Минос.

Глава 2

Санкт-Петербург. 22 января 20** года

1

Почтенный зеленый термометр за кухонным окном показывал «минус двадцать один», и недолюбливавший меха Шульцов надел-таки шапку из выдры. Правильность принятого решения подтвердилась уже на лестнице, а на двери парадной историк обнаружил не оставлявшее места сомнениям воззвание – «в связи с неожиданным понижением температуры в Кировском районе Санкт-Петербурга» коммунальщики настоятельно требовали беречь тепло…

– Вернусь – позвоню дочке, – решил выходивший вместе с Шульцовым сосед-собачник, – узнаю, как с понижением температуры в районе Красносельском.

– Полагаю, там она понизилась столь же неожиданно. По крайней мере, для ЖЭКа, – предположил Олег Евгеньевич. При всех своих языковых способностях он путался в новых названиях, упорно пребывая в мире ЖЭКов, ГАИ и собесов; впрочем, сосед, моложавый полковник, успевший уйти на пенсию милиционером, а не полицейским, понял и рассмеялся. Они вежливо раскланялись и разошлись, но дурацкое объявление словно бы задало тон всему дню, на первый взгляд к шутовству отнюдь не располагавшему.

Сегодня академику Спадникову исполнилось бы восемьдесят два, и обретающиеся в Питере ученики собирались на кладбище, но мороз вкупе с банальной ленью оказался сильней и памяти, и обещаний. Пунктуальный Шульцов прибыл к месту встречи ровно в четверть одиннадцатого и долго ждал у эскалатора, но подтянулся один Стас Гумно-Живицкий. Опоздав на сорок минут.

– Ждать автобуса некогда, – отрезал Шульцов, пресекая в зародыше душераздирающую историю о причинах задержки. – Ловим машину, иначе оскандалимся перед «Надеждой Константиновной».

Стас что-то залопотал, но Шульцов, не слушая, свернул к цветочной лавке. Покупка гвоздик прошла в рекордно короткие сроки, спустя еще десять минут приятели уже влезали в дребезжащее транспортное средство. Смуглый водитель выразил готовность ехать куда угодно, но дороги он не знал, хорошо хоть был при карте, разбираться с которой пришлось Шульцову. С картой и расспросами добрались до переезда, и тут перед самым носом опустился шлагбаум.

Секундная стрелка наматывала круги, позади выстраивался хвост, впереди мигал красным светофор, под ухом зудел Стас, явно переходящий из стадии научной в стадию неясного любовного томления. Олег Евгеньевич набрал номер племянника Спадникова и слегка успокоился – родственники стояли у того же переезда.

– Видишь, – обрадовался Стас, – мы не опаздываем.

– Лично я опаздываю на работу.

– И куда это?

Шульцов раздраженно ответил, и это было ошибкой, роковой и чудовищной, – очередной раз созревший для женитьбы Гумно-Живицкий услышал про Комарову.

– Я еду с тобой, – вскинулся похититель лодки. – Мы с Ольгой так странно расстались… Я обязан засвидетельствовать ей свое почтение.

– Обязательно сегодня?

– Так угодно великому Ра.

Красный глаз закрылся, шлагбаум пополз вверх, смуглый водитель радостно нажал на газ.

– А где поезд, пся крев? – удивился Стас. – Я его не заметил.

– Поезд отменили, – не выдержал Шульцов, – в связи с неожиданным понижением температуры воздуха.

– Тагда, – не понял водитель, – пачему красный гарэл?

…Они приехали первыми и еще долго ждали у запертой церкви, потом на дорожке показалось трое – родственники были не морозоустойчивей учеников. Миниатюрная, тонущая в мехах вдова высвободила из муфты ручку и протянула для поцелуя. Начался допрос с пристрастием. Спадникова с дотошностью школьной учительницы вызнавала причину массового «прогула», да она и была учительницей младших классов, изъятой из купчинской школы двоюродным дедом одной из учениц и водворенной в квартиру с фисгармонией и полотнами Серебряковой и Бенуа.

Став в тридцать восемь супругой академика, Анна Михайловна принялась служить делу мужа с такой страстью, что снискала у его учеников прозвище «Надежда Константиновна». Впрочем, ее любили, прощая и учительский тон, и то, что сам Спадников, смеясь, называл евдокиевьевропностью.

– Я неприятно поражена, – возвестила вдова. – Мне казалось, что Артемий Валерианович заслуживает…

Между седыми от мороза елями возник малорослый священник. Батюшку сопровождала пара добрых молодцев, в просторечии именуемых амбалами. Благостные бороды лишь подчеркивали настороженно профессиональные взгляды, а встопорщившаяся одежда предполагала по меньшей мере «стечкиных».

– Анна Михайловна, – воспользовавшись поводом, Шульцов попытался отвлечь разгневанную вдову от проштрафившихся коллег, – неужели вы заказали службу?

– Разумеется, нет! – отрезала «Надежда Константиновна». – Артемий Валерианович этого бы не одобрил. Как вы помните, он был агностиком и не отдавал предпочтения ни одной из религий. Идемте!

Маленькая женщина в каракуле и соболях, вызывающе вскинув подбородок, двинулась навстречу священнику. Попытайся тот заговорить или, чего доброго, предложить свои услуги, вдова высказала бы ему все, что думал о служителях культа Артемий Валерианович, но духовная особа даже не повернула головы, а дорожка была достаточно широкой. Одинокий пушистый крейсер благополучно разминулся с вражеской эскадрой и на всех парах понесся дальше. Олег Евгеньевич глянул на часы и бросился догонять разогнавшуюся Спадникову – он обещал хозяйке явиться к трем, и это все еще казалось возможным.

2

Налево от входа был салон красоты и здоровья «клеопат-РА», направо – центр эзотерической профилактики «Челн Ра». Дальше виднелось кафе с уютным названием «Красный чайник», и Саша, хоть на нее никто не смотрел, сделала вид, что туда-то ей и надо. Она честно выпила чаю с куском черничного пирога, наверняка вкусного, но Мимозу-Колпакову плюшки и конфеты не утешали даже в детстве, а уж теперь…

Девушка слишком устала от неопределенности и молчания, подруг же у нее сроду не водилось, только одноклас-сники, а потом однокашники, да и какие подруги у собаки на поводке – шаг влево, шаг вправо, «фу!», «домой!»…

Проще всего складывалось с Пашечкой Некцем, но Дени приходился ему роднёй, так что откровенность исключалась. Были еще упорхнувшая в Москву соседка Ксанка и старенький репетитор, но они вряд ли бы поняли, а Ксанка к тому же могла проболтаться. Саша металась между счастьем и отчаянием в конспиративном одиночестве, пока не вмешался случай. Застилая верх шкафов старыми телепрограммами, девушка обнаружила знакомое лицо. Она едва поверила своим глазам, а поверив, канула в пучину сомнений. Мужчина, два месяца назад проведший ее через турникет, наверняка забыл готовую разрыдаться дылду. Он мог уволиться, уехать и вообще оказаться кем-то другим, похожим, а если даже и нет? Что говорить «историку-консультанту»? Что отвечать, если он станет расспрашивать?

Вопросы сбивались в какие-то колтуны, и все равно совпадение внушало надежду. Если б не «кандидат исторических наук Олег Е. Шульцов» с его проездным, она бы опоздала к поезду, и вот теперь спаситель нашелся. Мало того, он работает в центре, где помогают таким, как она. Ну не может этот человек быть жуликом и шарлатаном, он в самом деле что-то чувствует, иначе не заметил бы ее в толпе, не понял, что опоздание может все погубить…

Саша решилась. К счастью, куратор еще в прошлом году объяснил бабуне, что во время занятий студенты должны отключать телефоны, и звонков до четырех часов можно было не опасаться. Уйти с пары, сославшись на головную боль, удалось без осложнений – преподаватели отличнице Колпаковой верили. Пока Саша удирала от записного прогульщика Пашечки, набивавшегося в провожатые, и ехала в метро, все было в порядке, но при виде вывески с лодкой, солнцем и коронованной коброй смелость куда-то делась.

Звякнуло. Официантка в красном фартучке забрала грязную посуду, она ни на что не намекала, просто делала свою работу, но Саша поднялась и вышла. Мороз не располагал к прогулкам, немногочисленные прохожие по сторонам не глядели, и все равно входить в «эзотерическую профилактику» девушка стеснялась. Захотелось удрать, как удирают из стоматологической клиники, чтобы вновь прийти, когда мир съежится до размеров больного зуба.

Пытаясь взять себя в руки, Саша миновала окна, в которых сулили выпрямление волос, наращивание ресниц и ногтей, коррекцию фигуры, и все по новейшим технологиям, от которых дремучая Клеопатра лишилась бы чувств. Хотя нет, чувств лишилась бы какая-нибудь княгиня в корсете… Саша корсета не носила, но грудь слева словно бы стянуло. Девушка развернулась и вновь двинулась в сторону кафе; наверное, она бы сбежала, если бы… Если бы из подъехавшей машины не вышел Шульцов и с ним еще кто-то крупный и очкастый. Точно судьба!

Саша бросилась вперед, поскользнулась, удержалась на ногах и настигла консультанта, когда тот уже брался за ручку двери.

– Добрый день! – выдохнула она. – Вы… вы не взяли у меня деньги… Это было в «Автово»… Первого ноября! Извините… В журнале нет вашего отчества…

– Евгеньевич. Да, я вас помню, вы спешили на вокзал. Успели?

– Да… Можно мне с вами… посоветоваться? Я заплачу́!

– Опять? – Шульцов открыл дверь. – В любом случае лучше зайти и, видимо, выпить чаю. Как мне вас называть?

– Александра Колпакова… Сергеевна. Можно Саша…

– Князь Гумно-Живицкий, рыцарь Речи Посполитой, но для вас пан Брячеслав. – Круглый мужчина, пришедший с Шульцовым, странно дернул головой. – Ручку, о прелестнейшая!

Положение спас Олег Евгеньевич.

– Это мой коллега, – объяснил он. – Если вдруг потребуется, можете называть его Брячеслав Виленович. Проходите. Так из какого журнала вы не узнали моего отчества?

Саша облегченно перевела дух и полезла в сумку за предусмотрительно прихваченной программой, она все еще стеснялась, но бежать больше не тянуло. Разве что этот пан… Лучше бы он шел рядом с Шульцовым.

3

– Щитовидка, – констатировала Олька, прикуривая одной рукой, так как второй включала чайник. – Гиперфункция, пока не выраженная, и неполадки по женской части, причем ее даже смотреть нормально нельзя, ибо невинна… Плюс межреберная невралгия, плюс мамуля с бабулей, плюс грезы. Вернее, сначала родственнички, а грезы и невралгия – как следствие. Блин! В двадцать шесть лет – всё, время упущено, надо накрываться простыней и ползти на кладбище. Самостоятельно, чтобы не напрягать бабуню и мамуню, но обязательно звонить с дороги каждые десять минут, отчитываясь о происходящем. Да, и обползая лужи, чтобы ноги не промочить… Где ты обрел эту Ассольвейг?

– В метро… – Бешенство, порожденное видом собственной физиономии на идиотской рекламе, успело малость поостыть, но требовало выхода. – Ты видела это паскудство?

– Какое именно? – Включенный агрегат по-кошачьи заурчал, и подруга детства сосредоточилась на зажигалке. – Эти красотки с обложек на одно лицо. Анорексично-щучье… Пасть и зубы.

– Тьфу ты. – Шульцов понял, что держит чертову программу обложкой наружу. – Я про нашу рекламу… Это переходит всякие границы, я своего согласия не давал, и что это за булгаковщина?.. «Историк-консультант»!

– Каковым и являешься.

– Оля, это свинство, и если ты принимала в этом участие… Хоть бы подумали, что поднимется в институте!..

– Ни-че-го. Разве что побегут уподобляться, но вряд ли у кого-то выйдет.

– Значит, и ты приложила лапку… – Чашку из рук предательницы Шульцов брать не стал, это выглядело бы капитуляцией.

– Только к формулировке. Неконтролируемые ассоциации работают хорошо, а в тебе и в самом деле есть что-то воландовское. Немец, опять же, защитишься – профессором станешь. Как у тебя с диссертацией, кстати?

– Спасибо, хорошо. Пока… Ты представляешь, что начнется, когда уважаемые, в самом деле уважаемые люди узнают, что они тащат в науку то ли мага, то ли шамана, а они узнают! Да моя бывшая оппонент первая раззвонит… И еще патроним на манер второго имени у западных товарищей написали! Позорище.

Ольга притушила сигарету.

– Не будь чучелом, – рявкнула она, – ты не Стас! Объявление печатается с декабря, и никто тебя острому кизму еще не предал. И не предаст. Тебе политкорректоры от истории сорвали защиту, для новой нужны деньги. Ты их зарабатываешь, по специальности, между прочим, а что до рекламы, то пусть видят – ты себя не стесняешься. Будут шипеть, объяснишь им разницу между популяризацией Птолемея и воплями о столкновении планеты Нибиру с календарем майя, который за миллион лет до нашей эры сперли из Протожмеринки…

– Олька!

– Тпру! Можешь стребовать с хозяйки моральный ущерб, она у себя… Я твоей Колпаковой велела записаться к Борису и с гороскопом на повтор к нам.

– Оля, у нее нет лишних денег.

– Жизни лишней у нее нет! Алик, ей двадцать шесть, и ей не с кем словом перемолвиться. Она что, от большого счастья к тебе прибежала? Как хочешь, а я ее не брошу, Гиппократ не велит…

Долго злиться на Колокольку не умел никто. Шульцов не махнул рукой только потому, что брал с подноса чашку.

– Ну? – Комарова залихватски подмигнула. – Будешь скандалить?

– По ситуации.

– Мне ты уже отплатил. Авансом. То есть Стасом, так что, милый мой, мы квиты.

– В таком случае, – пригрозил Шульцов, – готовься.

Стаса, однако, в холле не оказалось.

– Ваш друг, Олег Евгеньевич, – сообщила администратор Сима, – пошел провожать вашу клиентку.

– Отлично! – Неисправимая Олька вытащила сигарету. – Я могу какое-то время не опасаться за вешалку, бачок или что там он прихватит на память, хотя девочку жаль. С другой стороны, ее родне некоторая доза пана не повредит. Как ты думаешь, к маю он уже дозреет до Таиланда? Что такое, Сима?

– Олег Евгеньевич, Ольга Глебовна, – Сима старалась быть образцовым администратором, – вас просят подойти в зеркальный кабинет.

– Ну что? – хихикнула Комарова. – По ситуации?

Ситуация к скандалу не располагала. Похожая на Шехерезаду инкогнито хозяйка была не одна. Хорошо и строго одетый молодой человек среди эзотерического антуража выглядел странно, и Шульцов заподозрил в нем адвоката или чиновника при исполнении, однако «рабочий» тон хозяйки изобличал клиента, причем перспективного.

– Представляю вам нашего… – Шехерезада выдержала эффектную паузу, – консультанта господина Шульцова, хотя следовало бы говорить фон Шульце, и предсказательницу Ольгу. Спросите совета у карт и у древних богов, а дальше, если решитесь на ритуал, вами займусь лично я.

Она встала и выплыла сквозь черный бамбуковый занавес. Олька потерла руки.

– Странно видеть здесь мужчину, к тому же молодого и явно нормального. Вам в самом деле нужна эзотерика?

– Или психиатр. – Молодой человек попытался улыбнуться, вышло обезоруживающе. – Понимаете, моя мать собирается что-то сделать с моей женой… Что-то очень плохое и, кажется, по вашей части.

– То есть?

– Не знаю… Она сказала, что, если Наташа от меня не уйдет до весны, с ней… С ней случится то же, что с Викой и Дашей… Они были моими невестами. Я понимаю, как это звучит, но они обе… умерли, поэтому я пришел.

История была долгой, путаной и неприятной. Клиент, которого звали Геннадий, сумел жениться только на третий раз. Первая невеста попала под машину, вторую убили хулиганы. Обе девушки очень не нравились матери Геннадия, и обе ни с того ни с сего стали бояться собак, причем не всяких, а мелких. Свою нынешнюю жену клиент познакомил с мамой задним числом, и та вроде бы особо не возражала, но в конце прошлого года предъявила ультиматум. Геннадий его решительно отверг, мало того, он прервал с матерью все отношения и…

– Под Старый Новый год мы с Наташей встретились у «Восстания», и тут бабулька… Сама злющая, и собачонка под стать. Старая, облезлая, едва лапы переставляет, а туда же! Как разлается на Наташку…

– Простите, – перебил Шульцов. – Вы рассказывали вашей жене про собачонок?

– Я вообще с ней на эту тему не говорил, в том-то и дело! Женщины же… Нет, если б я мог предположить, я бы все рассказал, да я так и сделал, когда… Когда она от пустолайки шарахнулась. Я спросил, в чем дело, а она… Наташа собак не просто любит, у них, то есть у ее родителей, эрдель, с ним все в порядке, а вот мелочь… Она стала ее бояться. С этим можно что-нибудь сделать?

Глава 3

Санкт-Петербург. 13 февраля – 5 марта 20** года

1

Решение просить помощи у соседа далось Шульцову непросто, Олег Евгеньевич не любил ни одалживаться, ни объясняться, но другого выхода не оставалось. Махнуть рукой на Геннадия и Наташу они с Олькой не могли, а официальный путь был один – к психиатру. Неофициальный мог привести туда же, но историк все же решился и отправился на четвертый этаж. Пешком, чтобы еще раз собраться с мыслями, как всегда собирался перед публичными выступлениями, только прочитать лекцию хоть бы и на латыни было проще, чем рассказывать вменяемому человеку, который гуляет с собакой и болеет за «Зенит», об откровенной чертовщине. Или все-таки о преступлениях? Олег Евгеньевич аккуратно надавил на звонок, раздался басовитый лай. Сосед держал боксера, его бы Наташа не испугалась.

– Кто там? – спросил сосед и закашлялся.

– Шульцов со второго этажа. Аркадий Филиппович, я просил бы уделить мне минут сорок…

Времена, когда соседи были больше чем родственниками, если только не становились хуже, чем врагами, миновали, и у полковника Шульцов был впервые, он и фамилию-то соседа не знал.

– Заходите. Джаба, место! – Роскошью прихожая не блистала, но и разрухи в ней не наблюдалось. – Если у вас что-то серьезное, идемте на кухню.

– Серьезное, но поверить в это трудно. Сперва я должен рассказать о своем приработке и о том, как туда попал.

Это место казалось скользким, но объяснений не потребовалось. Поганая реклама мимо балующегося телевизором полковника не прошла, понял он и причину.

– Не вы первый. – Аркадий Филиппович распахнул усыпанный веселенькими магнитиками холодильник и под песьи вздохи принялся изымать грибочки, селедку, соленые огурцы и то, без чего вся эта гастрономия теряла половину смысла. – Нашего брата тоже куда только не заносит. Кто в депутатнике, кто у братков, кто в частном сыске или в охране… Понять можно, пусть кое-кого и отправить на цугундер, но понять. Кроме тех, кто погоны марает… Вы свои поганить не захотели. «Зубровку» пьете? Тоталитарную, от Батьки? Есть еще виски…

– Под такое? – Шульцов указал глазами на славянский стол. – Виски здесь неуместен, но если я выпью, вы решите, что у меня белая горячка.

– Вряд ли. – Хозяин засунул в микроволновку половину пирога и расставил рюмки. – Белогорячего я определю, не беспокойтесь. Давайте за встречу, и выкладывайте.

К этому Шульцов был готов.

– Во второй половине января, – начал он, – к нам пришел молодой человек, мало похожий на наших обычных клиентов…

Историк рассказывал, экс-милиционер слушал спокойно, не перебивая, только следил за рюмками и еще напомнил про третий тост.

– Нам… – с собачонками и грибочками Шульцов покончил одновременно, – мне и моей коллеге, она врач, но тоже вынуждена работать в центре, это не нравится, но что делать, мы не представляем. Какой-то «Белый конь»…

– Конь?

– Роман Агаты Кристи. Отравители по найму прикрывали свои дела якобы магией…

– Прочту как-нибудь. – Полковник забарабанил пальцами по столу. – Как и когда Геннадий познакомился с Натальей?

– Через сослуживицу. Девушки познакомились во время тура по Италии прошлой весной.

– Кто состоятельней, муж или жена?

– Сопоставимо. Квартиру они пока снимают.

– Родственников видели?

– Семью Натальи, кроме отца, он был на службе. Мать Геннадия видела только Ольга.

– Начнем с ваших впечатлений.

– Угрожала свекровь…

– Я помню. Рассказывайте.

– Обычная семья, кроме Натальи еще одна дочь, на четыре года старше. Замужем, есть ребенок. Живут с родителями.

– Вы видели собаку?

– Довольно бестолковый пес. С Джабой не сравнить.

– Как собака реагирует на Наталью?

– На мой взгляд, нормально, но я не собачник. Лижется, смотрит в глаза, кладет морду на колени…

– А чужие собаки? Надо проверить.

– Ольга проверяла. Наталья про нас всего пока не знает, она просто показывала Ольге Гатчину. Как коллеге Геннадия…

– И что?

– Ничего. Собаки не лаяли, Наталья не боялась, но уже в городе они нарвались на старуху с собачонкой. Обычная перекормленная дворняжка, совершенно незлобная, но Наталья пришла в ужас. Она не притворялась, моя коллега утверждает это как врач, рефлексы не подделаешь.

– Что собой представляет свекровь?

– Неприятная дама шестидесяти двух лет. Профессор, до сих пор преподает, довольно состоятельна, следит за собой.

– Замужем? Вдова? Разведена? Или?..

– Вдова. Муж умер, когда Геннадию было шесть.

– Как и кто устроил встречу?

– Я нашел общих знакомых и подстроил «горящий» билет в Мариинку. На «Силу судьбы»… Вы знаете сюжет?

– Не любитель, но название говорящее. Хороший повод поднять интересующую нас тему.

– Ольга так и сделала. Она уверена, что свекровь ни к каким колдунам не обращалась и вообще полагает современных оккультистов шарлатанами и подонками.

– А не современных?

– Тем более. Она вызывающе религиозна. Католичка.

– О Геннадии и его подругах разговор заходил?

– Нет, но она упомянула о том, что ее враги рано или поздно получают по заслугам от небесной канцелярии… Ольга считает, что свекровь вменяема, умна и вполне способна на преступление.

– То есть, – суховато уточнил Аркадий Филиппович, – вы с вашей приятельницей пришли к выводу, что эта дама каким-то образом убила двух будущих невесток и готовит третье убийство, а намеки на судьбу и бога обеспечивают ей алиби, так как убийцам положено скрытничать?

– Ничего лучшего мы не придумали. Если б удалось объяснить мосек, я был бы почти уверен. Понимаете… Мы не можем отмахнуться от этого дела и не знаем, что предпринять.

Полковник усмехнулся и взялся за «Зубровку».

– Сейчас вы приметесь мне намекать, что неплохо бы проверить гражданку…

– Саврасову.

– «Грачи прилетели…» – Сосед поднял рюмку. – За грачей! Пусть летят… Стариной я тряхну, куда денешься, только вряд ли что-то отыщется. А ребятам этим до весны лучше или сдаться, или уехать.

– Вы думаете, дело плохо?

– Так и вы думаете… Они крещеные?

– Наталья – да, но и только. Священника, которому можно все рассказать, у нее нет… Геннадий не крещен и не верит… не верил до этих собачонок. Когда крестилась мать, ему было за двадцать, и он заупрямился.

– Да уж… – Хозяин задумчиво проинспектировал стол. В наличии были кусок пирога, масло и одинокий огурец. – Не будем складывать все яйца в одну корзину. Я займусь матерью, Геннадий пусть найдет какую-нибудь бабку, именно бабку и желательно из села… А Наталье… Вы-то сами верующий?

– Я консультант. – Олег Евгеньевич поднес к глазам бутылку с симпатичным усатым дядькой на этикетке и желтоватым стеблем внутри. Трава, по логике вещей, была той самой зубровкой, дядька официально именовался «Бульбашом», а предприятие-изготовитель – «Дионисом». Это было смешно. Было бы, не рвись античное божество из диссертации в жизнь. Сорванная защита, Колоколька, ресторанные мозаики, теперь вот настойка…

– Если водка легко пьется неохлажденной, значит, с ней не жульничают, – по-своему истолковал интерес гостя полковник. – У сябров с этим порядок… Как вам, кстати?

– Отлично, – заверил Олег Евгеньевич, с трудом сдержав нелепейшее желание уподобиться Ольге и плеснуть из рюмки на пол. – Хвала Дионису!..

– Молодцы, марку держат, – откликнулся хороший, вменяемый человек без вывертов. – Не было бы этой, пришлось бы с «Лошадью» знаться. Белой.

На сей раз Шульцова потянуло перекреститься.

2

– Старая мелодия, мокрая дорога…

Грустно встретить черта, разминувшись с богом,

Грустно видеть тучи и не помнить неба,

Грустно, если сказку называют бредом.

Дождь стучит по крышам, в городе ненастье,

Грустно, если скуку называют счастьем…

– Вот так, панна Александра. – Брячеслав Виленович вложил в Сашину руку флэшку цвета зеленого лука. – Ваш покорный слуга вручает вам ключ, но не несет никакой ответственности за то, что он отпирает.

– Как? – Саша, не зная, что делать дальше, взяла странный подарок за шнурок. Стихи были грустными и понятными, если б их еще читал кто-нибудь другой. – Зачем?

– Так «как» или «зачем»? Вы всегда столь задумчивы, но красивым женщинам идут задумчивость и молчаливость, они превращаются в блоковских незнакомок… – Из-за спины Гумно-Живицкого появился букет с белой кудреватой ленточкой. – И все же, бесценная панна, улыбнитесь. Прошу вас!

Девушка обреченно осклабилась, узнала, что у нее изумительная улыбка, и сбежала втыкать цветы в образовавшийся из их собратьев веник.

– Я вам помогу. – Брячеслав Виленович без спросу подхватил вазу и потащил в ванную, где бесстыдно сушились лифчики. Остановить ясновельможного девушка не успела.

То, что коллега Олега Евгеньевича за ней ухаживает, первой осознала бабуня, не замедлившая сообщить о своем открытии. Потрясенная Саша сделала то, на что в обычном своем состоянии не решилась бы никогда, – позвонила в «Челн Ра» Ольге Глебовне. Та выслушала, велела послать чучело в Таиланд, сдать анализ крови и прийти на прием, но именно этого девушка сейчас сделать не могла – с бронхитом по морозу не побегаешь.

В конце января на семейство Колпаковых обрушился вирус, уложивший все три поколения в постель. Пришлось звонить Пашечке, просить купить продуктов и лекарств, балбес купил не всё, явился не в семь вечера, как обещал, а в одиннадцать и, не разуваясь, протопал на кухню, где, к несчастью, мама заваривала календулу.

Пашечкин визит продолжался минут пять, не больше; претензии к невоспитанному, непунктуальному, неопрятному, хамоватому молодому человеку растянулись на недели. Для мамы кольцо с когтем, серьга и сапоги на каблуках означали умственную неполноценность, бабушка шла дальше и подозревала криминал.

Запертая в квартире болезнью и призраком криминально-наркотического Пашечки, Саша лезла на стену, и тут зазвонил домофон. Мама, велев дочери лечь, с решительным лицом отправилась на переговоры, но ее опасения не оправдались. Это был Гумно-Живицкий с цветами, тортом и дурацкой, с точки зрения Саши, галантностью. Мама с бабуней тем не менее были покорены, и Брячеслав Виленович стал приходить каждый вечер.

– Сашуня, – проворковало из маминой комнаты, в торжественных случаях становящейся гостиной, – веди Брячеслава Виленовича пить чай.

– Одну минуту! – Гость покинул ванну и устремился в прихожую к своему портфелю. – Мой скромный вклад в трапезу. Подлинный «Норд».

Саша торопливо прикрыла бельишко махровой простыней, вспомнила, что в прошлый раз ей досталось за блестящий нос, и провела по нему пуховкой.

– Сашуня, ну где же ты?! Пан Брячеслав принес буше.

Значит, сегодня буше… Будь Колпаковы склонны к полноте и диабету, панские подношения их доконали бы. Пережившая Блокаду бабуня не могла и помыслить о том, что еду можно выбросить. Недоеденное с вечера утром выставлялось к чаю, остатки, даже двухнедельной давности, не выкидывались, а всё складировались и складировались, день за днем, пока не заполонили кухонный холодильник; оба коридорных были забиты консервами, и кусочки, куски и кусищи теперь выносились на балкон.

– Сашуня!

– Сейчас. Я ставлю цветы.

Она успела возненавидеть кустовые хризантемы и прилагавшихся к ним мягких разноцветных уродиков с петельками, но деваться было некуда, оставалось ждать, когда ее выпишут на занятия. Бронхит никак не кончался, мало того, мама заговорила о том, что женщина не должна оставаться одинокой, что мать и тем более бабушка не вечны и что Саша не способна о себе позаботиться…

Такие разговоры случались и прежде. После них девушка полночи лежала с открытыми глазами, из которых текли слезы, но сейчас было еще хуже, потому что в доме с чугунными цветами жил зеленоглазый мушкетер…

– Пан Брячеслав, вы нас балуете. – Чай уже был разлит, а единственный свободный стул, разумеется, стоял рядом со стулом гостя. – Какая роскошь!

– Баловать прекрасных дам – долг рыцаря…

– В наше время рыцарей не осталось…

– Ну что вы…

Что бы ни обсуждалось за столом – глобальное потепление, постмодернизм, календарь майя, буше, телевидение, бронхит с примкнувшей к нему пневмонией, – они на самом деле говорили про одно. Теперь Саша понимала, что чувствовала Дюймовочка, когда полевая мышь толкала ее к состоятельному кроту, но у Дюймовочки была ласточка, и она еще не встретила принца. И потом – мышь не была ей ни матерью, ни бабушкой.

– Вам надо оформить заграничные паспорта, – объяснял крот. – Это несложно, но вы сразу ощутите свободу…

Сказать, что она ощущает свободу, закрывая за паном Брячеславом дверь, Саша пока не решалась. Звенели ложечки, падали крошки, чирикал кенар, было тошно, но чаепитие девушка выдержала, оставалось пережить тет-а-тет, без которого теперь не обходилось. Прошлый раз Гумно-Живицкий рассказывал о своих научных успехах, сегодня попросил вставить принесенную флэшку.

– Там ваши статьи?

– Нет, панна Александра, там ваши стихи и, как я уже говорил, ключ. Ключ от сердца пана Дениса. Да-да, прекрасная панна, я знаю вашу тайну. Не спрашивайте, откуда. Вы искали помощи у колдунов, но я куда более могущественный волшебник… И я вам помогу.

Улыбка на круглом очкастом лице вызвала желание провалиться сквозь облитый зеленкой паркет к алкоголикам Тягуновым и ниже, в зоомагазин. Отвечать было нечего, спрашивать… Она никому никогда не сказала ни единого слова! Разве что Ольге Глебовне, но имени Дени она не назвала и там.

– Вы ведь знаете историю Черубины? Мы с вами ее переиграем. Пан Овалов пишет стихи, станьте поэтессой, и он к вам повернется. Я прочитал его опусы, недурно, хотя не Блок и даже не Гумилев. Я развил основные темы, как это сделала бы юная, необычная дама… Кое-где я сознательно допускал ошибки – слишком совершенные творения вызывают ревность, а нам надо вызвать…

– Ничего мне не надо! Я не буду…

– Ваши стихи уже у вашего пана. Очень может быть, он читает их именно сейчас.

– Они не мои…

– Они посланы с вашего адреса. Ответом на его письмо.

– Вы… Вы…

– Ваша почта всегда открыта, а вы, как истинная дама, оказавшись перед зеркалом, теряете счет времени. Ручку, милая панна. Сейчас я вас покину. Конечно, вы можете объяснить, что некий князь, войдя в ваше положение, взял на себя смелость перелить вашу душу в стихи. Вы можете сказать, что вы их не писали и всё в них ложь… Но для этого вы должны их хотя бы прочесть. Можете меня не провожать.

Но именно этого-то Саша и не могла. Не выйти к двери значило получить длинный, тошный разговор.

Прощание вышло продолжительным и витиеватым. Когда бабушка наконец загремела замками, пришлось мыть посуду, слушать о том, что на мокрое белье нельзя вешать сухое полотенце, полоскать горло, измерять температуру и показывать градусник. У монитора Саша оказалась ближе к полуночи. На первой набранной «старинным» шрифтом странице красовалось: «Следы на Раннем Снегу. Александра Колпакова».

Это просто и совсем не больно —

Не бояться, не просить, не верить.

Вера нам мешает жить невольно,

Как волне мешает темный берег.

А волне не грустно и не скучно,

Ей не важно, материк иль остров.

А волне не хуже и не лучше,

И не больно, и предельно просто…

3

– Олег Евгеньевич, зайдите в астрологическую. Ольга Глебовна уже там. Повтор, и сложный.

– Сейчас.

Шульцов сохранил черновик приглашения на защиту и закрыл почту. В последние дни удача набросилась на историка, как изголодавшаяся рыба на Поликратов прикорм. Инстанции одна за другой давали добро, коллеги подтверждали участие, научные журналы отрывали статьи вместе с ковриком для мыши, кардиограмма тактично намекала на полет в космос. Мало того, на кухонном окне расцвел никогда этого не делавший кактус, а дочка-десятиклассница, столь же никогда не читавшая, впиявилась во «Владык Рима» и вечерами усиленно расспрашивала отца, выясняя, врет Колин Маккалоу или нет.

Белая полоса была широка, как Невский проспект, которому Гоголь настоятельно советовал не доверять, и сроду не ходивший в баловнях Фортуны Шульцов чувствовал себя странно. Работы это, само собой, не отменяло. Консультант поправил галстук и профессорским шагом вошел в декорированный анубисами и осирисами кабинет. Облаченная в последние достижения китайско-турецкого ширпотреба клиентка напряженно слушала астролога и явно ничего не понимала. Бориса, когда он консультировал, не понимал никто, хотя о политике и о том, как нам обустроить все, астролог рассуждал вполне доходчиво, пусть и безапелляционно. Осуществись его мечта, Борис стал бы депутатом не хуже прочих.

– Транзитный Меркурий, – зачитывал он, – идет по восьмому дому, где находятся натальные Сатурн и астероид Церера…

Клиентка судорожно вздохнула, Шульцов покосился на Ольку, та подмигнула, но как-то не залихватски. Борис покончил с Меркурием и взялся за попятную Венеру. Прежде он преподавал физику и астрономию, и в его консультациях была сплошная математика, то бишь цифры. Переводить оные на человеческий язык астролог не умел, но называл это принципиальностью – супруг хозяйки, он мог себе это позволить. Собственно, первейшей обязанностью историка-консультанта и была трактовка расчетов по Гомеру, Куну, Спадникову и умнице Юнгу.

Борис отложил бумажку.

– Есть вопросы? – спросил он.

– Это… Это очень опасно? – пролепетала слушательница, и Шульцову вспомнились детство и соседка. Заведующая мебельным магазином, она ходила в каракулевой шубе, ее ногти и губы пламенели, пальцы были унизаны кольцами со здоровенными псевдорубинами, а в югославском шкафу стояли макулатурный Дюма и Дрюон. Обладательница книжных сокровищ вела себя не то чтобы нагло, но явно ощущая свое превосходство. Пока не заболела и не примчалась к подполковнику медслужбы Шульцовой. Подробностей семилетний Олежек не знал, но заданный уже в дверях изменившимся до неузнаваемости голосом вопрос запомнил.

– Это очень опасно? – спросила соседка, и бабушка ответила, что это не опасно, но серьезно.

– Это серьезно, – ответила за Бориса Ольга, – но не фатально.

Борис снисходительно кивнул и удалился. Еще одной его привилегией было право на вытянутый свитер в помещении центра.

– Олег Евгеньевич, – деловым голосом окликнула Комарова, – вам не кажется, что попятная Венера…

Пора было браться за дело. Особо состоятельной клиентка не казалась, а лодочники Ра брали недешево, и деньги эти, чтобы не чувствовать себя совсем уж свиньями, приходилось отрабатывать.

Они провозились больше часа, к концу приема историк чувствовал себя выжатым лимоном. Олька, кажется, тоже.

– Диабет, чтоб мне сдохнуть. – Колоколька устало прикурила. – Стремительно прогрессирующий, отсюда и нагноения и прочие прелести. Надеюсь, хоть теперь эта дура сдаст кровь на сахар… Ты зачем Эдипа приплел?

– Он спорил с судьбой, а тут на человека кирпич за кирпичом валится.

– Давай дальше без Эдипа, ладно? Его Фрейд дискредитировал. Кажется, скандал на вахте… Пойду гляну. Чай поставь.

В суть доносящегося из холла спора Шульцов не вслушивался, потому и узнал голос. Не поверив своим ушам, вылетел за дверь, увидел клиентку в берете и в профиль. Ошибки не случилось – это в самом деле была контролерша из «Автово».

– Ты чего выскочил? – удивилась уже за кофе Олька. – Озарение?

– Да нет, совпадение. Наша клиентка не пускала в метро Сашу Колпакову, и было это, как сейчас помню, первого ноября. Я ехал на ученый совет…

– За подложенной свиньей ты ехал, – уточнила Колоколька. – Питер, конечно, город маленький, только Саша Стаса и то не обидит.

– Не обязательно Саша…

– Полагаешь, она нахамила Кашпировскому? Ладно, черт с ней, мне ее больше не жалко. Почти… Ты мне что-то рассказать грозился?

– Мой сосед разузнал-таки про Гениных невест. Убийства исключаются. Под машину никто никого не толкал, было скользко, а водитель не сменил резину. Ничего общего ни с пострадавшей, ни с ее окружением. Вину признал, отсидел. То же и с хулиганами. Дело было на практике, местные парни полезли к студентам. Никто не мог предположить, что одна из девушек бросится разнимать драчунов. Кто-то ее толкнул, она упала, ударилась о край ступеньки. Умерла на месте.

– Везет нам на совпадения…

– Ты дальше послушай. Аркадий Филиппович выяснил, что отец Геннадия умер после операции – не перенес наркоза. За восемнадцать лет бренный мир покинуло девять коллег нашей дамы. Для кафедры, причем не очень старой, многовато. Ни одного дела не возбудили, все чисто, но сейчас кое-кого расспросили. Семеро покойных были в ссоре с интересующей нас личностью. И еще. В прошлом году умер студент, написавший на нее жалобу. Осложнение на почки после гриппа.

– Прямо не дама, а анчар какой-то. – Олька угрюмо ткнула кнопку подостывшего чайника. – Вот так суеверными и становятся… Саврасовым звоним?

– Придется… Дурацкое положение. Словно выглянул в окно, а там Нибиру летит.

– Нибиру еще никого не пришибла, – рассеянно вступилась за фантом Колоколька. – Не сосуля, чай! Алик! Постой-ка…

– Что?

– С чего бы твой сосед не просто выполнил забесплатно твою просьбу, но и перерыл вокруг свекрови все? Да еще отправил искать защиты сразу и у бога, и у чертей?

4

Саше было и досадно, и стыдно, но пан Брячеслав – девушку все же приучили так его называть – сделал верный ход. Стыд, досада, ощущение какой-то неправильности при виде Дени запихивались куда-то глубоко. Словно разбросанные вещи по дальним углам в ожидании гостей. То, что в обмане рано или поздно придется признаться, девушка понимала, но раз за разом откладывала разговор. До прощания, до следующей встречи, до понедельника, потом давала себе слово написать и… отправляла новое стихотворение. Брячеслав Виленович в самом деле угадал, что она хотела бы сказать, если б только умела!

Лунным светом в черных ветках

Ночь обманы вышивала,

Шел снежок последний, редкий —

Рой холодных пчел без жала.

Зарываясь в серый иней,

В сумрак прятались решетки.

Март жемчужно-серо-синий

Выплывал на лунной лодке.

– Ты – неплохой пейзажист, – сказал Дени и подозвал официантку: – Счет, пожалуйста… Но заявлены десять строчек, а их двенадцать, это портит впечатление. У тебя:

От зимы осталось мало —

Только холода кусочек,

Лед по кромке лужиц талых

И десяток глупых строчек…

Замени «дюжиной неясных строчек»… Или «коротких», или… Короче, подумай. Так… С нас тысяча девятьсот на двоих. Нехило.

– Дени…с Анатольевич, давайте я карточкой расплачусь.

– Если тебе так удобней. Ты к метро? Тогда поторопись.

Саша быстро кивнула. Ее третий «здоровый» вечер выдался изумительным, но приближающаяся полночь напоминала о том, что карета станет тыквой, метро закроется, а дома… Мама звонила дважды, но Дени успел предупредить официантку, и Саша смогла передать трубку «однокашнице», у которой якобы ксерила конспекты. Официантка, сама студентка, не оплошала, но с тех пор прошло два часа.

– Когда приедешь, сообщи, – попросил Дени, и Сашиной души коснулась пушистая, полная весны верба.

– Конечно!

Скользя, она бежала по вновь ставшим льдом лужам и почти пела. Вокруг было светло, будто в июне, – не от реклам, от любви. Она, так боявшаяся ходить вечерами одна, о ночных опасностях забыла и думать. Уже возле самого метро потянуло свернуть к Неве; желание было таким острым, что Саша едва не поддалась, но остатки здравого смысла заставили юркнуть в метро, даже не купив в киоске у входа тюльпанов, – их появление пришлось бы объяснять, да и вазы были забиты панскими хризантемами.

На эскалаторе стало жарко, Саша откинула капюшон, поняла, что потеряла заколку, рассмеялась и побежала вниз, обгоняя немногочисленных пассажиров. Просто потому, что радость требовала выхода.

У поезда, судя по всему последнего, ее окликнули. Человек в черной морской шинели предложил познакомиться, девушка мотнула головой и вскочила в вагон. Моряк, капитан третьего ранга, вошел следом и устроился напротив. Ерунда, он просто возвращается в свою академию, надо только потерпеть до Черной Речки, там он выйдет. Саша прикрыла глаза, чтобы с ней снова не заговорили. Теперь от нее ничего не зависело, поезд вез ее к дому, а в вагоне сидел человек, который чего-то от нее хотел. Отогнанный счастьем страх вернулся, девушка не выдержала, глянула на часы, стараясь не замечать неприятного попутчика.

На Черной Речке моряк не вышел. Само по себе это ничего не означало – не все капитаны третьего ранга едут в Военно-морскую академию. Саша натянула ворот свитера до подбородка и опять закрыла глаза, но страх уже гнал сердце вскачь, а дом, до которого оставался один перегон и две остановки, казался недостижимым. Она сама виновата, нельзя так задерживаться, а раз уж так вышло, нужно было взять такси… Снять деньги и взять, если вызвать по телефону, водителя можно не бояться.

Поезд открыл двери, и Саша пулей вылетела на почти пустую платформу, где бегемотом ворочался моющий агрегат. Не оглядываясь, бросилась к выходу и побежала по эскалатору, теперь уже вверх. Задела загородившую проход парочку, механически извинилась, за спиной раздалось женское хмыканье, перекрытое мужским «Разрешите!». Кто-то подымался следом за ней! Моряк? Просто кто-то спешащий?

Заставить себя оглянуться Саша не могла. Она остановилась, делая вид, что роется в сумке. Неизвестный, если ему она не нужна, пройдет мимо: вверх по движущейся лестнице бегут лишь те, кто торопится. Навстречу ползли призывы лечить зубы, учить языки, покупать обувь, украшения, диваны… Сбоку никто не проходил. Значит, остановился. Значит, это за ней!

Можно, нужно было обратиться к дежурной по станции или позвонить в такси, но Саша запаниковала и выскочила наружу. Не думая даже о машинах, девушка промчалась через дорогу и нырнула во дворы. Она никогда не ходила этой дорогой по вечерам, но сейчас темные закоулки пугали меньше непонятного моряка. Меж домов было скользко, пришлось сбавить шаг; если за ней гнался военный, он бы этим воспользовался… Он бы уже догнал. Значит, отстал. У фонаря за молочным фургончиком Саша решила оглянуться. Не успела – откуда-то вынырнули двое, невысоких, в куртках и вязаных шапках, и бросились наперерез. Девушка, каменея, отшагнула к железному столбу и замерла, судорожно сжимая сумку. Бежать было поздно, кричать… Кто услышит?!

– Давай! – рявкнул подскочивший первым. – Дава…

Первый осекся. Второй не добежал. Отлетел в сугроб, встал. Что-то блеснуло, но было ли оно ножом, Саша не разобрала. Между ней и вторым оказалась черная спина.

– Про Макарыча слыхали?

Они исчезли так же быстро, как и появились, порождение помоек, проходных дворов, темноты и безнаказанности.

– Я так и знал, что с вами что-то случится. – Давешний моряк сунул оружие в карман и поднес руку к козырьку: – Капитан третьего ранга Степаненко. Северный флот. Разрешите вас проводить?

Саша не ответила, и Степаненко просто пошел рядом. У трансформатора девушка остановилась.

– Дальше будет видно из кухни…

– Вас понял. Я прослежу отсюда.

– Не надо.

– Из кухни меня не заметят.

О том, что следовало поблагодарить, Саша подумала уже в лифте, но, шагнув за порог, забыла и Степаненко, и двоих у фонаря. Свет горел не только в коридоре, но и в гостиной, обещая тайфун, землетрясение, цунами.

– Это я! – с деланой беззаботностью крикнула девушка, расстегивая сапоги. – Кончился картридж, нам пришлось…

– Панна Александра, – Гумно-Живицкий ухватился за Сашино пальто, позади стояли мама и бабушка с поджатыми губами, – все решено! Отныне я буду вас встречать. Меня это нисколько не затруднит, но ваши чудесные родные будут спокойны…

– Где конспекты? – спросила мама. – Я хочу их видеть.

Саша послушно открыла сумку. Этот вопрос она предвидела, а Пашечка со своими хвостом и когтем все-таки был хорошим другом. И у него дома был ксерокс…

Глава 4

Санкт-Петербург. 8 марта 20** года

1

Отчего-то все праздники в доме Колпаковых начинались и заканчивались ссорами, между которыми втискивались гости. Хозяйки, на время придушив обиды, вели себя безупречно, но приемы не затягивались, а гости, кроме двух бабушкиных приятельниц, которым больше ходить было некуда, не засиживались и редко приходили снова. В школе и первом институте Саше еще устраивали дни рождения, во втором девушка от них избавилась, отговорившись выпадавшей как раз на конец декабря зачетной сессией. Уж больно тягостно было, выдержав неизбежную скандальную увертюру, дожидаться однокашников, которые старательно рассматривали альбомы по искусству, кушали, именно кушали, и торопливо исчезали, оставив горку подарочков, гору посуды и Эверест безысходности.

Со старшими, приходившими поздравить маму и бабуню, было всего лишь пусто, но обрамляющих склок это не отменяло. Мама боялась не успеть к назначенному часу, бабушка критиковала все, за что брались дочь и внучка, и наконец заявляла, что ее превратили в кухарку, после чего вступала мама уже со своей досадой. Саше пока удавалось молчать…

– Закуски должны принять комнатную температуру. – Мама, распахнув младший из трех холодильников, принялась вытаскивать банки и лоточки.

– Не заваливай стол, – потребовала колдовавшая над перцами бабушка, но мама продолжала опорожнять «Стинол».

– Здесь еще крокодил разляжется, – заметила она. Бабуня демонстративно рассовала по карманам приправы, взяла миску с фаршем и удалилась в свою комнату, откуда немедленно запел Муслим Магомаев. Мама захлопнула дверь, слишком тонкую, чтобы справиться с великим певцом. Чистящая картошку Саша, ожидая неизбежного, заработала ножом с экспрессией получившего наряд новобранца, Магомаев потребовал вернуть ему мелодию, на плите треснуло и плюнуло маслом – жарка шампиньонов вступила в решающую фазу.

– Сашуня, – сказала мама, сдирая пленку с мясной нарезки, – что ты думаешь о пане Брячеславе?

Правда исключалась, и девушка пробормотала что-то об уме и вежливости. Мама помешала грибы и потянулась за перцем. Начинался один из тех разговоров, которые Саша ненавидела.

– Сколько человек тебя поздравило?

– Я еще не проверяла почту…

– А почему ты ее не проверяла? Потому что ничего не ждешь. Тебе двадцать шесть лет, но мне иногда кажется, что тебе до сих пор шесть. Так нельзя…

Так в самом деле нельзя, но она живет, потому что привыкла. Ксанка орала на нее и звала в Москву, Саша не смогла. Иногда ей казалось, что бросить родных – подлость, чаще – что одна она просто не выживет…

– Я понимаю, пан Брячеслав годится тебе в дядья и не блещет красотой, но с ним у тебя будет дом, а с парнем младше тебя – вряд ли. Ты не Айседора Дункан и вряд ли удержишь при себе молодого красивого мужчину. Свое время ты упустила…

Саша выдержала. Не напомнила о том, что в упущенное время каждое опоздание, хоть бы и на десять минут, заканчивалось скандалом. Что Славке Воробьеву бабуня наговорила про внучкину поездку в Петергоф с каким-то молодым человеком, а она ходила за стиральным порошком. Что, когда она ждала звонка от Макса Гитермана, у ее телефона отключили звук, а в Псков с классом ее просто не отпустили.

– Мы с бабуней всегда привечали твоих знакомых, но…

Привечали, кто спорит. Чаем с конфетами и присутствием. Может, где-то и есть чужие родители, с которыми весело пить чай и болтать, но у мамы с Сашиными подружками, когда они еще забегали, не складывалось. Мама этого не понимала и говорила об отметках, Рахманинове и осторожности, девчонки слушали и исчезали. А еще были часы, самая ненавистная вещь на свете, рубящая любую радость по частям, как рубил собаке хвост добрый хозяин из анекдота. Сашину молодость тоже так, по частям…

– Мама, столько хватит?

– Почисти еще пару, побольше, и не пытайся увести меня в сторону. Я твои хитрости насквозь вижу.

К тому, кто нажал кнопку домофона, будь он трижды рекламщиком, Саша почувствовала благодарность лишь немногим меньшую, чем к отогнавшему хулиганов капитану третьего ранга. Бабушка и фарш пребывали в обществе теперь уже Георга Отса, так что к двери отправилась мама и, как ни странно, задержалась. Саша успела расправиться с особо причудливой картофелиной, в фас напоминавшей череп, в профиль – кукиш, а в целом – жизнь.

«Никто не знает, – озвучил Сашины мысли мистер Икс, – как мой путь одинок…» Позвонили в дверь, значит, не ошибка, а пан Брячеслав.

– Саша, – окликнула мама, – выйди, пожалуйста.

Фартук и косынку девушка не сняла, хоть и понимала, чем это чревато. Да, ей двадцать шесть, да, она незамужем и Шон Бин с Томом Крузом ее не полюбят, но это не повод снимать фартук перед… перед…

– Александра Сергеевна? – Приятный молодой человек держал в руках корзину фрезий.

– Да, это я.

– С праздником любви и весны вас! Распишитесь.

Она расписалась и приняла разноцветное, окутанное тонким ароматом чудо, никак не увязывавшееся ни с Гумно-Живицким, ни с Пашечкой. Оставался… Дени!

– «Пусть черемухи сохнут бельем на ветру, – мама держала в руках открытку, которую Саша не заметила, – пусть дождем опадают сирени…» Что это за роскошество?

– Это Высоцкий, – «не поняла» вопроса Саша.

– «Сколько зим, сколько лет, где тебя носило?» – проорало в спину: привлеченная звонком бабушка приоткрыла свою дверь.

– Тома, кто пришел?

– Саше прислали цветы. Слишком дорогие…

– Пан Брячеслав, – предположила бабуня.

– «И не жди ответа», – не согласился Жорж Милославский.

– Саша, отнеси цветы в гостиную, у нас слишком много дел.

– «Тот, кто ждет, все снесет, как бы жизнь ни била…»

– Мама, приглуши, пожалуйста, свои вопли.

– Какая же ты стала бесчувственная! – приняла пас бабуня. – Иногда мне кажется, что со мной живет чужой человек. Я все еще нужна, чтобы обслуживать тебя и твою дочь, но и только.

– «…лишь бы все, это все не напрасно было!»

– Мама, что за глупости ты говоришь.

– Это не глупости, Тома. Это, как нас учили, объективная реальность. Тебе нужна не мать, а горничная, кухарка, прачка…

– «Ты у меня одна, словно в ночи луна…»

– А тебе нужна не дочь, а компаньонка. Да, миссис Колпакова! Как вы правы, миссис Колпакова… Какое счастье, миссис Колпакова, пойти с вами на конце…

Телефон зазвонил, когда Саша пристраивала фрезии на молчащее десятый год пианино. Будь она на кухне, она бы просто не услышала сигнала.

– Саша? – Этот голос Саша узнала бы сквозь все скандалы и все оркестры мира. – Ты уже получила мой подарок?

– Да… Да… Спасибо огромное! Дени… Денис Анатольевич, у меня просто никаких слов нет.

– По телефону. Но, может, у тебя найдутся слова при встрече? Как ты смотришь на то, чтобы встретиться… часа в четыре?

Гости явятся в пять. Если даже Сорокины и Кускова уйдут в восемь, останутся бабунины подруги и чертов Брячеслав.

– Как я понимаю, ты занята? Если так, празднуй. Желаю тебе…

– Я свободна!

2

Вдова академика Спадникова практически во всем придерживалась взглядов великого супруга. Единственным известным Шульцову расхождением было Восьмое марта. Артемий Валерианович полагал, что любимым женщинам цветы дарят постоянно, а нелюбимым – в том же режиме, что и мужчинам, то есть на день рождения и в ознаменование профессиональных успехов. Изголодавшаяся в своей школе по рыцарству «Надежда Константиновна» считала иначе и за день, в который сильный пол официально расточает слабому комплименты и цветы, стояла горой. На пятом году семейной жизни Спадников сдался, и так начались «мартовские феминиды», когда квартиру академика заполоняли его коллеги с цветами и презентами. После ухода Артемия Валериановича с директорского поста число визитеров уменьшилось, но самые преданные по-прежнему являлись с поздравлениями. Шульцов был из их числа.

Идти к Спадниковым можно было как от Чернышевской, так и от Восстания. Обычно Олег Евгеньевич предпочитал второй вариант, но на сей раз привычке изменил. Выбрав из всего цветочного обилия традиционные тюльпаны, историк двинулся в сторону вновь обретшей дореволюционное имя Кирочной, очередной раз силясь постичь логику властей, стерших с городской карты имена Салтыкова-Щедрина, Гоголя и Пржевальского, но не тронувших Марата, Робеспьера, Маяковского, Радищева…

Борьбу с Салтыковым-Щедриным и Гоголем еще можно было объяснить стремительной актуализацией «Истории одного города» и «Ревизора», но чем обидел чиновников первооткрыватель лошади, Шульцов не представлял.

На углу Восстания и Жуковского задумавшегося консультанта облаяли. Исходившая на визг черная собачонка жалась к ногам старухи в каракулевом, отороченном порыжевшими песцами манто, и Шульцов понял, что именно этой встречи он подспудно и ждал. Олег Евгеньевич замер, глядя на словно бы вышедшую из фантазий Достоевского и Крестовского женщину. Хозяйка шавки тоже остановилась, и привыкший иметь дело с древностями ученый сразу понял, что в молодости она была неимоверно хороша. Такой могла быть Медея…

Конец оцепенению положил свадебный лимузин, разразившийся вроде бы запрещенным звуковым сигналом. Старуха взяла не прекращавшую голосить пустолайку на руки и поплыла в направлении Греческой площади, почти подметая тротуар своим каракулем. Олег Евгеньевич набрал Колокольку.

– Только что видел старуху с собачонкой, – отрапортовал он. – Настоящая пиковая дама.

– Тебе повезло, – объявила трубка, – мы с Натальей видели какую-то буфетчицу в отставке.

– Ты хорошо помнишь?

– Отлично. А что?

– То, что я иду от Восстания. Оля, я не Наталья, но этой я просто испугался…

– Я бы тоже испугалась… Пушкин вообще страшно пишет. Я могу считать себя поздравленной?

3

– Смешная традиция, но если вдуматься, женский день не глупее дня рождения бога или взятия Эрмитажа. Ты не в претензии, что я пригласил тебя к себе? В демократичных кафе сегодня не протолкнуться, а платить за бокал, как за две бутылки, я не готов.

Саша блаженно улыбнулась. С того мгновения, когда, сходя с эскалатора, девушка увидела Дени, она улыбалась, не переставая.

Вдвоем они перешагивали через лужи, ужасались чудовищным зверошарикам у зоопарка, покупали в «Дикси» продукты, раскладывали по пакетам, несли покупки к Дени. Потом хозяин открывал консервы и вино, а Саша сервировала стол, и никто не учил ее, как расставлять стаканы.

– Я полностью на тебя полагаюсь, – сказал Денис, – только не возьми ненароком чужую посуду. Соседи у меня – люди неплохие, но отнюдь не коммунисты.

Саша засмеялась и пообещала не брать. Она не представляла, что Денис Анатольевич живет в коммуналке, она вообще не думала, где и как он живет, как не думала о санузле Пушкина и бриолине Рэтта Батлера. Зато теперь безалаберная, забитая всякой всячиной комната стремительно становилась домом. Девушке уже хотелось протереть забрызганное чем-то зеркало и выкинуть засохший цветок и банки от растворимого кофе.

– Начинаем с шампанского? – весело полюбопытствовал хозяин. – Или с вина, раз уж оно столовое, а шампанское сбережем для ананасов?

– Мне все равно.

– Извольте выбрать, мэ-эм. Сегодня ваш день…

– Тогда с шампанского.

Хлопок пробки, улетевшей к и так лишенной одного плафона люстре, совпал со звонком не выключенного по глупости мобильника. «Турецкий марш». Мама.

– Вам звонят. – Дени из лучших побуждений подал телефон, оставалось ответить.

– Да?

– Когда ты будешь дома?

– Не знаю. Поздно… Я позвоню.

– Не увиливай.

– Я еще не знаю.

– Ты где?

– Недалеко от «Горьковской», – почти не соврала Саша, и это было ошибкой.

– Через час чтоб была дома. Гости собрались, пан Брячеслав беспокоится.

– Мама, я не приеду. У меня… дела.

– Восьмого марта? Ты ведешь себя неприлично. Брячеслав Виленович…

– Панна Александра. – Голос в трубке показался непередаваемо противным. – Где же вы? Я мечтаю припасть к вашим ножкам…

– Брячеслав Виленович, я… я сейчас не могу.

– Значит, наш маленький заговор приносит плоды? Я счастлив, но сейчас вы должны вернуться. Ваши родные имеют на вас больше прав, чем… хи-хи-хи… Нева, пусть она и готова покинуть брега. Я выхожу вам навстречу.

– Нет!

– Александра… – Снова мама. Таким голосом она объявила дочери, что в Псков с классом та не едет. – Имей в виду…

– Я имею! Всю жизнь… Мама, извини, я не приду! Мне двадцать шесть, я взрослый человек. У меня свой… праздник, и передай… пану Брячеславу, чтобы он… – Смешанная со стыдом благодарность заставила запнуться, и мама этой запинкой воспользовалась:

– Ты не только эгоистична и инфантильна, ты просто дура! Если ты думаешь, что, поставив нас с бабушкой в неловкое положение перед паном Брячеславом, ты получишь принца, ты…

В любом другом месте, в любой другой день Саша сдалась бы и сделала все, что от нее хотят, но сегодня лишь молча нажала красную кнопочку. И сразу же отключила телефон.

– Извините.

– Это ты извини. Мое приглашение, похоже, тебе обходится дорого.

– Что вы! Я так… рада!

– Я тоже, но ведь тебе придется возвращаться. Кто этот пан Брячеслав?

– Гумно-Живицкий… Ему лет пятьдесят, он историк… Кажется.

– Матка бозка, как сказал бы настоящий пан…

– Вы его знаете?

– Нет, но ему под пятьдесят, и он, кажется, историк. Мне под сорок, и я экс-физик…

– Я вас люблю! – выпалила Саша и залпом выпила бокал. Холодное вино, казалось, пролилось прямо на подпрыгнувшее к горлу сердце. Если б не звонок, она бы молчала, но этот мамин тон… – Я к ним не вернусь. Просто… Не вернусь. Никогда!

– Саша, – Дени поставил уже поднятый бокал, – ты понимаешь, что говоришь?

– Да, да, да!

– И когда же…

– Сразу. Это были именины Пашечкиной мамы.

– Юлия… Пятое июля… Ты хорошо притворяешься. Наверное, дома тебе очень плохо.

– Я не хочу про них слышать! Я не вернусь…

– Саша, я прошу тебя успокоиться и послушать. Я в самом деле не знал степени… твоего положения… Черт, я не Онегин и мораль читать не буду. Ты – девушка яркая и талантливая. Не Ахматова, скорее уж ближе к Петровых… Но ты меня и здесь обманула. Я увидел молодую женщину, умную, ищущую впечатлений, темпераментную. И при этом, по большому счету, равнодушную ко всему, кроме города и себя. Не буду врать, если б не твоя вспышка, я бы предложил тебе остаться до утра. Мне казалось, мы могли проводить вместе время, оставаясь… свободными, что ли. Я недавно порвал с подругой, от которой устал, но одиночество тоже утомляет… Пойми, я не сторонник случайных связей, но, как ты писала: «Человек чужой, может, и хороший, что сейчас со мной, как и я с ним тоже…»

– Это не я писала! – Куртка висела прямо в комнате, у двери, Саша ее схватила, оборвав вешалку. – Знакомый… догадался про вас. Написал, сказал, что вы обратите внимание на стихи. Я бы не стала этого делать, он сам, с моего адреса! Вы ответили… И я подумала, пусть будет… Ведь я так и чувствовала… Но про «он со мной и я с ним» я не знала!..

– Сюрприз за сюрпризом. Я чувствовал себя почти Гумилевым, открывшим Ахматову. А это была Черубина… Кто ваш Волошин, Саша? Этот пан?

– До свиданья!

Едва не сбив с ног соседа-некоммуниста, Саша бросилась вон из квартиры, промчалась по лестнице, проскочив парадную, и черным ходом вылетела в полный луж двор. Секунду постояла, глядя невидящими глазами на изрисованные сердцами стены, и рванулась к дальней арке. Двор был проходным, и Саша, все так же не понимая, на каком она свете, оказалась в ближайшем переулке. Соскользнула с плеча сумка, из проехавшего такси донеслось «Я пройду сквозь злые ночи…». Девушка машинально поправила ремень и повернула к Неве.

Она не знала и не могла знать, что капитан третьего ранга Степаненко просидит в кафе с игуаной до закрытия, расплатится и будет долго курить на улице, глядя на бледный дом с черными траурными цветами, из которого никто не выходит. Потом бросит окурок в урну и зашагает к метро, чтобы успеть на последнюю пересадку.

4

К Спадниковой Шульцов явился позже, чем собирался, – гулял по Таврическому саду, пытаясь выкинуть из головы гарпию в каракуле. Утки и дети помогли, на третий этаж почти родного дома Олег Евгеньевич поднялся с улыбкой.

Хозяйка в сером – покойный академик терпеть не мог траура – платье, заколотом подлинной римской камеей, приняла подношения с видом вдовствующей императрицы. Шульцов узнал, что он первый, и искренне пожелал себе не оказаться единственным.

Его провели в гостиную, где к знакомым картинам прибавились два портрета. Глядящие друг на друга Артемии производили странное впечатление.

– Олег, прошу вас. – Вдова указала на кресло возле печи, спасенной от покушавшихся на реликвию коммунальщиков. – Как Мариночка и Соня?

Историк доложил, что жена и дочь отправлены на праздники в Вену, до «Челна Ра» о подобном роскошестве не могло быть и речи. Хозяйка рассеянно одобрила и перешла к обличению «выкормышей Сущенко». Гневный монолог обернулся поразившим Шульцова открытием, что ему почти безразлично, получит он докторскую степень или нет. «Надежда Константиновна» кончила обличать и посмотрела на гостя в ожидании ответной реплики.

– Конечно, Анна Михайловна, – сказал Шульцов, – я полностью с вами согласен.

– Артемий Валерианович не скрывал своего отношения к этой публике. Он мне не раз говорил, что Сущенко напоминает ему Мишку Япончика. Внешняя лощеность и под ней что-то очень жесткое и уголовное. Вы, конечно же, знаете про Керчь…

– Разумеется, – подтвердил Шульцов, бывший, в отличие от вдовы, почти свидетелем. После конференции по Киммерии историки устроили прибрежный пикник; разумеется, некоторые пошли купаться. Сущенко и единственный по-настоящему талантливый его ученик заплыли дальше всех. Учитель вернулся один; на все вопросы он с раздражением отвечал, что потерял Володю из вида и не представляет, где тот может быть. В Москву светоч науки отбыл, не дождавшись окончания поисков. Поползли слухи, Шульцов в убийство не верил, только в неоказание помощи.

– Артемий Валерианович называл этого господина и иже с ним ядром подлейшей из комет…

Громоподобный звонок сдунул вдову с места. Раздались звуки аристократического знакомства – правнучатая племянница Спадникова привела своего молодого человека. Поскольку гости торопились, их сразу же пригласили к столу, и Шульцов словно бы перенесся на двадцать лет назад, когда обретенная Артемием Валериановичем супруга учинила пришедшему аспиранту нечто вроде экзамена.

Стол был накрыт, и Шульцову предложили опознать некий предмет сервировки. Приученный с детства пользоваться подставкой под нож, Олег ответил с удивлением, но без запинки. Позже слегка смущенный Спадников объяснил, что Анечка никогда с подобной вещью не сталкивалась и отчего-то сочла ее мерилом аристократизма. За минувшие годы изменилось многое, но не отношение «Надежды Константиновны» к поразившей ее воображение серебряной штучке. С упорством Сфинкса она задавала свой вопрос каждому, кто впервые переступал порог спадниковской квартиры. Ответивших хозяйка определяла как «людей нашего круга», несведущих просвещала, но они навсегда переходили в категорию «народа».

Молодой человек сакральный предмет не опознал, и вдова заговорила с ним в стиле «мама мыла вазу, у вазы усы, усы хороши». Бедный гость вертелся на стуле, девица откровенно развлекалась. Урок хорошего тона прервал телефонный аппарат, помнящий голоса если не министров-капиталистов, то замнаркомов.

Проворковав «прошу прощения», хозяйка удалилась. Воспользовавшаяся этим родственница немедленно включила телевизор, и Шульцов увидел Наташу Саврасову в летнем платьице. Она обнимала березу и улыбалась, а за кадром хрустальный голосок с профессиональными эмоциями сообщал, что около полудня на пересечении улиц Восстания и Жуковского упавшей с карниза сосулькой была смертельно ранена молодая женщина. Пострадавшую доставили в Мариинскую больницу, где она и скончалась, не приходя в сознание.

5

С залива дуло, и черная с белыми, почти морскими барашками Нева готовилась к прыжку. Она еще держалась в гранитной раме, собираясь с силами, но грядущая ночь обещала наводнение. Ночь… Ее еще надо было пережить.

– Девушка, – сказал кто-то праздничный, но одинокий, – у вас проблемы?

– Оставьте меня в покое! – отрезала Саша тоном, способным отшвырнуть даже маньяка. Незнакомец ретировался, а Саша побрела через Неву, чуть ли не первый раз в своей жизни не глядя на часы. Она не собиралась топиться, ей даже в голову не приходило разом покончить и с нежеланием возвращаться домой, и с любовью, которая меньше не стала, просто маяк оказался звездой, до которой с воробьиными крылышками не долететь.

Что и кому она станет объяснять, девушка не думала, но ледяной ветер вызывал дрожь, и Саша, подняв капюшон, двинулась прочь от реки к Невскому, к банкоматам, к вокзалу, где выходившие к поездам бабушки предлагали комнаты. Решение забиться в нору становилось все неистовей, Саша могла думать лишь о комнатке с ключом, повернув который она останется одна. По-настоящему одна, когда никто не видит «насквозь», не сетует на эгоизм и черствость, не входит без стука с вестью, что главврач Онищенко запретил испанские огурцы и поэтому нужно выбросить оливки…

– Деточка… – Кто-то… Худенькая старушка в вязаном беретике взяла Сашу за локоть. На беретике золотилась брошка в виде птички на гнездышке, и сама старушка напоминала пичужку. – Деточка, погоди.

Саша могла пройти мимо, Саша хотела пройти мимо. Не прошла.

– У вас что-то случилось?

– У меня? – «Пичужка» широко раскрыла глаза. – Что со мной может случиться? Разве что смерть… У тебя, девочка. В праздник так не бегают, особенно в никуда.

– «В никуда»? – переспросила Саша и поняла, что старушка права.

– Пойдем ко мне. – Ручка в штопаной-перештопаной перчатке махнула куда-то за Михайловский замок. – Чаю заварим, посидим. В свое «никуда» ты успеешь.

Прицепись к ней мужчина или пусть даже женщина, но ухоженная или, наоборот, испитая, Саша бы вырвалась прежде, чем сообразила, что делает, но этот божий одуванчик со своей брошечкой…

– Вы одна живете?

– Соседки две, – охотно объяснил одуванчик, – только надоели мы друг другу за столько-то лет. Одна жадина-говядина турецкий барабан, другая злюка, и я – дурочка квартирная… Живем, конечно, куда нам деваться. Когда не ссоримся, в кинга играем, игра такая, ее еще «дамский преферанс» зовут. Тебе не холодно?

– Не очень… – начала Саша и поняла, что ноги почти закоченели.

– А я мерзну. – Старушка посмотрела на свои ботики, высокие, войлочные, со шнуровкой. – Кровь лягушечья уже, не греет.

Они уходили от Невы, и ветер постепенно стихал. Уже за Фонтанкой Саша догадалась спросить имя новой знакомой.

– Нинель Антоновна. Вот паспорт. – Женщина полезла в сумочку с замочком-шариками и первым делом вытащила платок, за который зацепилось колечко с ключами. Старушка суетливо дернула, на тротуар посыпалась какая-то мелочь, Саша бросилась собирать. Пудреница-раковинка, карамельки, обтянутая бархатом пуговица, таблетки. Эгилок, его девушка пятый год покупала для бабуни. Значит, сердце… И одиночество.

– Возьмите.

– Все из рук валится. – Нинель Антоновна не глядя запихала свое имущество в сумку. – Трудно в праздник одной. Мы ведь с ним на том месте познакомились, где я тебя окликнула… Дубки на Марсовом молоденькие были, и мы тоже. Трудно жить за двоих, девочка, трудней только с чужим… Не пробуй, не выйдет. Жди своего. Пока живешь – жди.

– Некого мне ждать! – Уходя от Дени, от Дениса Анатольевича, Саша не пролила ни слезинки. И позже, когда шла по городу, тоже, а теперь слезы потекли, будто краны в обоих глазах открыли. Старушка охнула и сунула ей в руки свой платок.

– Извидите… – Платок пах полузабытой «Красной Москвой» и пылью. – Дидель Адтодовда, ваб де дужда квартирадтка?

– У меня кушетка продавленная… – не очень уверенно произнесла старушка и добавила: – И дует из-под окошка. Мне туда не пролезть. Суставы…

– Я заклею…

Мимо пронеслась вишневая машина, вильнула к тротуару, словно специально расплескав огромную лужу. Взметнулся болотно-стеклянный веер, авто, победно взвыв, рванулось вперед и исчезло за углом. Четверть часа спустя Саша увидела его второй раз, неподвижным, врезавшимся в неурочный мусоровоз.

Часть вторая

Глава 1

Санкт-Петербург. 11–14 марта 20** года

1

Наталью Саврасову хоронили на Северном в час дня. Это разузнала собравшаяся на кладбище Ольга, и Шульцов тут же сказал, что тоже идет. Колоколька сжала доценту руку и умчалась отпрашиваться. Через пять минут консультанта вызвали к не одобрившей затею хозяйке.

– Вышло неудачно, – втолковывала она, – кто спорит? Но светиться на похоронах?! Это не та реклама, которая мне нужна. Я сделала, что могла, но я не Господь Бог и не могу достичь результата без помощи клиентов. Мы с Борисом рекомендовали Наталье до лета уехать, она не послушалась. Итог закономерен.

Борис был способен внятно рекомендовать разве что партию «Яблоко» и мезим форте, но его супруга флаг эзотерики держала высоко. За три с половиной месяца Шульцов так и не понял, верит ли она в то, чем торгует; хуже того, он переставал понимать, во что не верит сам. Здравый смысл периодически отказывал, а история Саврасовых откровенно пугала, и именно поэтому Олег Евгеньевич решил разобраться в ней до конца.

– Комиссар Мегрэ регулярно ходил на похороны, – почти не пошутил историк. – Это помогало ему при расследовании.

– Саврасову нужно провести еще одно действие, защищающее уже лично его. – Колоколька наступила Шульцову на ногу, незаметно, но ощутимо. – Мы ему это объясним.

– Хорошо, – буркнула хозяйка, – идите. Сима перенесет приемы на ваши выходные.

Уже на пороге Шульцова с Комаровой догнала новость – записанная на двенадцать автовская контролерша не явилась бы в любом случае. Поскольку третьего дня госпитализирована по «Скорой». Колоколькин диагноз подтвердился полностью.

– Лучше бы аппендицит, – вздохнула Ольга, натягивая перчатки. Зима не хотела оставлять город, и бывавшему на Северном только в дни памяти Спадникова Шульцову почудилось, что он снова в январе.

Площадь у метро показалась неряшливой и какой-то неспокойной, но историк все списал на настроение. Ольга выбрала цветы – ирисы и тюльпаны, Олег Евгеньевич остановил машину. Водитель – если не родич, то соплеменник подвозившего их со Стасом южного человека, опять не знал дороги, и они опять явились первыми.

– Как твоя диссертация? – поинтересовалась Олька. – Скоро?

– Тебе не кажется, что место неподходящее?

– В других я как-то забываю спросить… А сейчас мне страшно, вот я и вспомнила. Так как?

– Хорошо, даже слишком. Если не сорвется, в июне буду доктором.

– И уйдешь, – не терпящим возражений голосом объявила Колоколька. – Хватит с тебя.

– А с тебя?

– С меня, кажется, тоже… Давай пройдемся.

– Зайдем к Артемию… Хотел бы я с ним поговорить.

– О диссертации?

– Об этой чертовщине. Не могу отделаться от мысли, что Спадников о чем-то таком говорил.

– О чем «таком»? О сосульках? О злобных мамочках? Или что-то по вашей части?

– Не помню… Дай-ка пару цветков.

Снег у памятника был притоптан, мусор убран. «Надежда Константиновна» навещала мужа каждую неделю.

– Может, вы про Инес де Кастро говорили? – предположила Ольга. – Хотя ее банально зарезали… А у Екатерины Медичи с зятем ничего не вышло. Выходит, наша Анчарша страшнее страшной Екатерины?

– Выходит… – О чем же они с Артемием говорили, а ведь говорили же! – Ладно, пойдем. Наверное, автобус уже пришел.

Толпа, небольшая и, как всегда бывает на кладбище, растерянная, уже топталась возле белого креста – Наташу подхоранивали к бабушке. Чернела земля, пестрели в руках цветы, на очищенной от снега скамейке громоздилось несколько сумок, рядом вертелись местные псы – столь же дружелюбные и упитанные, сколь и стоящие тут же могильщики. Значит, ждали не их.

– Давай, – шепнула Колоколька, – встанем подальше… У желтого памятника.

Олег Евгеньевич согласился. Они не знали здесь никого, кроме небритого, долго-долго протирающего очки Гены, напомнившего Шульцову киношную версию декабриста Анненкова. Только этот «Анненков» был в дубленке и с малиновыми орхидеями.

– Самое дорогое, – грустно сказала Ольга, и Шульцов не сразу сообразил, что она про цветы. – Нет, ты только глянь!

Вызывающе элегантная дама в черном пальто и красных шляпе и перчатках быстро шла среди кладбищенских елей; следом явно наемный дядька волок роскошный, выдержанный в темно-красных тонах, венок.

– Оля, – шепнул Шульцов, – это случайно не свекровь?

– Угу… Анчарша, – подтвердила Олька и сунула историку сумку: – Подержи-ка.

Замысел подруги Олег Евгеньевич понял, когда та показалась с противоположной стороны дорожки ровно на том же расстоянии от могилы, что и Саврасова. Та едва заметно запнулась и пошла медленней, Колоколька тоже сбавила темп. Точно соразмеряя свой шаг с шагом Анчарши и глядя на нее в упор, Комарова шла к сгрудившимся возле ямы людям. Женщины должны были столкнуться у креста, и они почти столкнулись. Что Саврасова узнала случайную знакомую, Шульцов понял сразу. Красные, в тон шляпе, губы шевельнулись, лица Колокольки было не разглядеть. Носитель венка воздвигся за спиной заказчицы фараоновым рабом.

Две фигуры застыли в шаге друг от друга, и Олегу Евгеньевичу стало страшно. Сперва вообще, потом за опять-влезшую-не-в-свое-дело-Комарову. Проваливаясь в снег, историк ринулся к могиле напрямик; густой, высокий кустарник загородил и крест, и Анчаршу с Колоколькой. В кармане завибрировал переведенный в уличный режим телефон, ученый чертыхнулся, но отвечать не стал. Кладбищенская белка совершенно по-некрасовски обрушила с сосны снежный ком, он упал на пути Олега Евгеньевича холодным предостережением. Шульцов не внял.

Когда историк выскочил из зарослей, Саврасова стояла уже рядом с сыном, тут же багровел венком носильщик. Олька осталась у креста.

Подошел священник – высокий, грустный, очень уместный под седыми, все понимающими деревьями. Немногочисленные мужчины один за другим снимали шапки, кто-то крестился, кто-то, как толстый подполковник у гроба, нет. Привычный к людскому незнанию батюшка ласково и понятно объяснил, что и как делать; вспыхнули свечки, поплыл горьковатый дымок.

Прощание шло как положено, пока вслед за плачущим подполковником к гробу не двинулась Саврасова.

– Нет! – внятно произнес сын. – Ты к ней не подойдешь.

– Как скажешь. – В спокойном голосе сквозило торжество. – Она мне не нужна, а ты еще одумаешься.

В кармане опять завибрировало, Шульцов торопливо отошел на пристойное расстояние и нажал кнопку. Сосед коротко сообщил, что есть некоторые подвижки, и предложил зайти вечером. Олег Евгеньевич, попросив разрешения прийти с коллегой, отключился, и тут же мимо своим пружинящим шагом прошла Саврасова с улыбкой на холеном моложавом лице. Так могла бы улыбаться Гера, только что превратившая Ио в корову.

2

Гумно-Живицкий посмотрел на часы и отошел к кадкам с диффенбахиями и монстерами. До конца пары оставалось четверть часа, но рисковать пан Брячеслав не хотел и еще меньше хотел толкаться под дверью аудитории – серьезные люди приходят вовремя или задерживаются на несколько минут. Отсутствие пунктуальности Брячеслав Виленович прощал только очаровательным дамам и только пока те были желанны.

Сашенька Колпакова пану Брячеславу не просто нравилась, в эту неяркую, но полную нерастраченной прелести девушку он был влюблен, «как мальчик, полный страсти юной». Добиться ответного чувства и сделать панну Александру своей женой стало целью всей его жизни и источником нескончаемых забот. Девушка была молода, романтична и влюблена в другого, а Брячеслав Виленович при всех своих достоинствах не только не был Аполлоном, но и не мог швырнуть своей избраннице под ноги соболью шубу, подхватить ее в сани и умчать в родовое имение. Имения у Гумно-Живицкого не было, и отнюдь не из-за проклинаемых им большевиков. Прозванный однокашниками за бьющую в глаза ясновельможность и зубодробительную фамилию «Два-Пана» Брячеслав не был ни паном, ни хотя бы поляком.

В пресловутом тридцать седьмом приехавший в Ленинград из белорусского местечка Монус Живицкий женился на подруге-комсомолке родом из Краснодара. Из соображений семейного равноправия супруги объединили свои фамилии, а их единственный сын был назван в честь вождя мирового пролетариата Виленом. В сорок первом Гумно-Живицкий погиб на Лужском рубеже. Его жену с ребенком успели эвакуировать за Урал, где она познакомилась с потерявшим руку майором-артиллеристом, и в Ленинград отец пана Брячеслава вернулся уже с отчимом.

Унаследовав от отца интерес к статным красавицам, Вилен встретил свою судьбу в Публичке, и эта судьба, родом из Пскова, рассорила его с грубой советской родней, развернув к возвышенному и древнеславянскому. Особых высот Вилен Монусович не достиг, однако кандидатскую защитил, квартиру получил и сына вырастил.

Брячеслав с отличием закончил известную в городе школу, но пятерки и разряд по шахматам не приносили самого желанного – успеха у девочек. У него списывали, не более того, и тогда Гумно-Живицкий решил добавить себе романтичности. Поступив, причем честно, на исторический, он отпустил волосы, стал брать уроки игры на гитаре и представляться Стасом. На одной вечеринке мимолетная знакомая поинтересовалась, не шляхтич ли он, – так Стас стал еще и паном. Статус ясновельможного позволял целовать дамам ручки, отпускать комплименты и намекать на то, что Гумно-Живицких лучше не задевать. И все равно он всю жизнь был одинок. Многочисленные увлечения оканчивались разочарованиями, на горизонте все отчетливей маячил мало кого радующий юбилей, и тут Брячеслав Виленович наконец встретил свою мечту.

Сперва она ему показалась всего лишь недурненькой, он еще думал об Ольге Комаровой, к которой долгие годы испытывал совершенно иррациональную склонность. Комарова была непунктуальна, беспорядочна и бестактна, но он ее терпел, и судьба воздала ему Сашенькой.

Друга, с которым Гумно-Живицкий пришел в странное заведение, увела администраторша, и покинутый пан, бродя по холлу, услышал из-за занавеса голос Ольги. И заглянул – он и раньше при случае проявлял любознательность. Занавес скрывал коридорчик, а голос доносился из-за плохо прикрытой двери. Любознательный Брячеслав приник к щели; то, что он услышал, его потрясло. Собеседница Комаровой в свои двадцать шесть была невинна и влюблена, как пушкинская Татьяна.

Упустить подобное чудо Гумно-Живицкий не мог, но ему предстояла серьезная борьба. Имя соперника не прозвучало, но Сашенька, его Сашенька, призналась, что мерзавец – поэт, и прочла несколько строчек, а память на стихи у Брячеслава была отменная. Остальное сделал Яндекс.

Ясновельможный долго смотрел на фотографию некоего Овалова, чувствуя себя неистовым Сирано. Собственно, это и подсказало решение. Пусть Сашенька испытает то же, что испытывал сам Брячеслав, когда с его глаз спадала пелена и на месте богини обнаруживалась пустая, скверная бабенка. Пусть посмотрит на своего кумира вблизи, пусть не подозревающий, что перед ним сама невинность, Овалов распустит руки и язык. Сашенька даст ему пощечину и уйдет, чтобы встретить верность и понимание. И оценить.

Три дня назад Саша ушла. Не только от Овалова – из дома. Сняла угол у какой-то старухи и не желает никого видеть. Лекарство оказалось слишком сильным, этого Гумно-Живицкий не предполагал. Пришлось ловить девушку после занятий, тем более что влюбленного начинал беспокоить Сашин приятель с серьгой, которому ни в коем случае нельзя было отдать роль утешителя.

Оповестивший о конце пары звонок прозвучал как вызов. Пан Брячеслав пригладил, увы, редеющую шевелюру и выдвинулся из зарослей наперерез вырвавшимся на свободу студентам. Саша шла одной из первых, опасения насчет молодого человека были беспочвенны.

– Панна Александра, я нашел вас!

– Добрый день, Брячеслав Виленович.

– Зачем так официально? Мы же договорились: «пан Брячеслав».

– Добрый день, пан Брячеслав.

– Вы очень устали?

– Нет.

– Если верить расписанию, эта пара последняя?

– Да.

– Тогда приглашаю вас выпить кофе. – Гумно-Живицкий придержал дверь, пропуская Сашу. – Не бойтесь, я не буду вас ни о чем спрашивать и просить вернуться тоже не буду, хотя ваши родные очень переживают.

– Я знаю. Мама приходила.

– Вы видели пани Тамару четыре дня назад, а я – вчера и еще увижу, но о нашей встрече я умолчу.

– Почему?

– Потому что мне прежде всего важны вы, моя дорогая. Мне страшно подумать, что толкнуло вас на этот поступок.

– Пан Брячеслав, – Сашенька повернулась, позволяя подать ей куртку, – вы, должно быть, очень рады…

– Я?! Я счастлив видеть вас, бесценная панна, но я не могу видеть ваше горе.

– Но я счастлива, – улыбнулась Саша, надевая берет. – Я живу, я вижу, я чувствую, могу пойти к Неве, могу кормить птиц и ждать. Ждать – это и есть счастье. Вы ведь тоже ждете… Мы похожи, но я жду сильнее.

– Панна Александра! Сашенька…

– Да, – задумчиво сказала она, – вы умеете ждать и еще хотеть. Больше ничего.

– Вы ошибаетесь! – запротестовал пан Брячеслав. – В вас говорит обида, но ваш обидчик не я. Разве я посмел бы воспользоваться вашим чувством?! Вот все, что я могу себе позволить…

Хризантемы слегка помялись, и Гумно-Живицкий пожалел, что спрятал их в портфель, тем более что Сашу никто из одногруппников не провожал.

– Спасибо, пан Брячеслав. – Девушка приняла букет и улыбнулась загадочно и незнакомо. – Зачем нам идти в кафе? Давайте просто погуляем, а кофе выпьем у меня. Это не так уж и далеко.

– Я последую за вами всюду, – пообещал влюбленный. – Я ваш покорный раб, прекрасная панна. Но только ваш!

– Идемте. – Сашенька спрятала лицо в цветах и позволила взять себя под руку. На такой успех Брячеслав Виленович не смел и надеяться.

3

– Папа, – раздалось в трубке, – приветик! Тут такое дело… Помнишь Машку?

Шульцов помнил, но дело оказалось не в Машке, а в ее двоюродной бабке, преставившейся раньше двух своих кошек, каковых покойница завещала если не пристроить, то усыпить. Разумеется, наследники эту часть последней воли собрались исполнить. Разумеется, Машка смертников отбила. Разумеется, Машкина маман встала на дыбы…

– У нее астма, – жизнерадостно сообщила дщерь, – она на гормонах сидит… Пап, я их привезу, ага? Мы с девчонками их пристроим, через Интернет это просто. Только они брат и сестра, привыкли вместе… Егор рыжий, Фатима серая. Их надо в одни руки.

– Хорошо, – перебил Шульцов, – я согласен.

– Пап, – ахнула котоспасительница, – ты понял, что я их везу? Уже.

– Я понял, что у нас нет астмы и поэтому будут коты. Лапа, я занят.

– Только на время…

– Пока смерть не разлучит вас. Все, Лапа. Мне некогда.

– Я скажу маме, что ты разрешил.

– Разумеется… – Шульцов убрал телефон. – Оля, если уж у нас в конторе такой Египет, может, найдется место и подданным Бастет?

– Не выйдет, там датчики на движение, и вообще у вас всегда барсики жили. При бабе Шуре… Сто лет в родном дворе не была. Твой полковник не в бывшей дзаниладзевской квартире обитает?

– Напротив, в Крокодилушкиной, а Крокодилушки нынче в Бостоне. У полковника есть пес, меня он знает, а тебя обнюхает.

– Если он не баскервильский, на здоровье, – согласилась подруга. – Только бы твой сосед нашел хоть что-то, а то я хандрить начинаю…

Но сосед не нашел ни единой зацепки. Сосулька была самой обычной, как и крыша, и выводы следствия. Несчастный случай, виноваты нерадивые коммунальщики, подстроить подобное невозможно.

– В теории человека можно ударить по голове куском льда и придать телу нужную позу, но гибель Натальи Саврасовой видели люди.

– Сколько лет, – выдохнул Шульцов, – сколько лет свидетелю? Это женщина?

– Свидетелей несколько. Там рядом овощной лоток, по случаю праздника фрукты покупали бойко.

– Аркадий Филиппович, они видели старуху с собачкой?

– Я попросил задать этот вопрос. – Сосед невесело улыбнулся: – Никто из свидетелей ничего подобного не заметил.

– Ту ведьму, которую на этом месте встретил я, не заметить нельзя. Звучит по-идиотски, я понимаю, но нельзя ли найти старуху за семьдесят, южного, я бы сказал – армянского типа, в поношенных мехах и с собачкой? Собачка черненькая, в попонке.

– Если ваша ведьма из тех краев, теоретически можно, практически зависит от участковых, а они разные бывают. Кто-то знает и где у него пьют, и кто на зону пошел, и у кого крыша поехала, а кто-то только бумажки пишет… Помянем?

Они поминали, снова и снова перетряхивая кучу свалившегося на их головы абсурда и все сильней убеждаясь в том, что убить невестку Саврасова никак не могла. Даже гипнозом.

– Давайте просуммируем. – Ученый в Шульцове поднял голову и заставил извлечь блокнот. – Наталью убил либо случай, либо нечто нематериальное. При этом муж пытался ее защитить с помощью магического ритуала, она не снимала крестик, ходила в церковь, постилась…

– О свекрови она священнику рассказывала?

– Мы не знаем. Мы многого не знаем. Если предположить… Слышал бы меня сейчас Артемий! Если предположить, что Наталью убило нечто, – выходит, что либо оно сильнее имевшейся у нее защиты, либо магическое действие и церковное влияние друг друга уничтожили, либо маг был некомпетентен, либо Наталья нарушила какие-то церковные правила. Либо, либо, либо, либо…

Мы не знаем, спас бы ее отъезд или нет. Мы не знаем, была ли защита вообще. Она погибла восьмого марта, свекровь определила срок «до весны». Возможно, покушение было не первым, каждая новая попытка ослабляла защиту и наконец пробила. Если так, отказываться от колдунов и церкви будет ошибкой.

– Для кого? – перебил разошедшегося доцента сосед. – Для четвертой избранницы сына Саврасовой? Для перешедшего дорогу коллеги и строптивого студента? Или, Ольга Глебовна, для вас? Зачем только вы вышли?

– Я не только вышла. Я эту, с красными лапами, убить готова была. Королева-мать…

– Я вас понимаю, но что нам теперь с вами делать?

– Посадить в бронированную камеру, – огрызнулась Колоколька. – И налить водки.

– Не выход, – отрезал сосед, но рюмки освежил.

– Значит, вход. – Олька даже не выпила, тяпнула. Она боялась, и именно поэтому ее было не унять. – Аркадий Филиппович, а с чего это вы нас сразу не выгнали, а? С нашим бредом? Не в соседстве же дело?

– Нет, – полковник положил обе руки на стол, – я с подобным сталкивался уже. Два раза точно, третий – под вопросом. Нигде не подкопаться, а труп на трупе… И ваша Саврасова тут никаким боком. Олег, это, часом, не ваш телефон?

– Мой. – Шульцов потянулся к снятому с разрешения хозяина пиджаку. – Дочка, наверное.

Историк ошибся, это был Геннадий.

– Я в «Автово», – отрывисто объяснил он. – Мне нужно вас видеть… Прямо сейчас! Олег Евгеньевич, мне нужно вас видеть, иначе…

– Минуту. – Шульцов прикрыл микрофон ладонью. – Саврасов. У метро, хочет меня видеть. Я выйду.

– Пусть идет сюда, – решил полковник. – Раз явился, значит, не может сидеть спокойно; еще сотворит что-нибудь не с собой, так с матерью. Дайте трубку.

Сосед диктовал адрес, Колоколька угрюмо курила, посыпая пеплом останки креветок.

– Домой поедешь на такси, – неожиданно распорядился Олег Евгеньевич. – От парадной до парадной, а когда приедешь – позвонишь.

– Не пугай, я сама боюсь. – Комарова жалобно посмотрела на спящего у батареи Джабу. – По законам жанра собака должна быть настоящей! С фосфором и ботинком, а у нас сплошные силы зла, которые властвуют безраздельно.

– Фосфор и ботинок надо еще найти. Может, в самом деле написать куда-то или сходить?

– С этим? – Ольга ткнула пальцем злосчастный список. – Вот с этим, да?! На Пряжку отправят или за рекламу примут. Дескать, спасаем от сосулей и кирпичей, оплата наличными.

– Депутаты из Мариинского дворца изгоняли призрака на официальной основе, – напомнил Шульцов.

– То депутаты, а мы – жулики… Ну ладно, не посадят, просто выгонят в тычки.

– Заявление примут, – медленно произнес сосед, – это я вам обещаю. И отнесутся с должным вниманием, но никакой чертовщины писать нельзя. Угрозы, шантаж, неожиданная смерть… Только что это нам даст?

– Ничего, – неохотно признал Олег Евгеньевич. Расхожий сюжет о замаскированной под мистику уголовщине давал сбой. Дама в красных перчатках с торжествующей улыбкой шествовала по кладбищу, и за ней тянулся хвост смертей. Будто за кометой. За кометой!..

Некогда родной номер не отвечал. Шульцов решил, что вдова в театре, но трубку не вешал, за что и был вознагражден.

– Слушаю Вас. – «Надежда Константиновна» не употребляла плебейского «алло», а «Вы», «Вас», «Вам» произносила так, что было ясно – буква «В» прописная, более того, с твердымЪ знакомЪ.

– Алла Михайловна, это Шульцов.

– Слушаю вас, Олег.

– Простите за поздний звонок. – Спадников не любил длинных объяснений, Спадникова не терпела краткости. – В прошлый раз вы упомянули, что Артемий Валерианович называл Сущенко и иже с ним ядром подлейшей из комет. Он имел в виду только моральную сторону?

– Насколько я понимаю, у моего супруга были на сей счет определенные соображения. Олег, к сожалению, я не могу вам сейчас уделить времени. Ко мне влетела канарейка, и я вызвала специалиста. Завтра я посмотрю свои записи; думаю, я смогу вас принять после шести.

– Благодарю. – «Спасибо» у вдовы тоже не котировалось, по крайней мере по телефону. – Покойной ночи.

– Пусто? – Сосед галантно поднес к Олькиной сигарете зажигалку.

– Трудно сказать. – А вот пить Комаровой, пожалуй, хватит. – Сегодня какой-то день защиты животных. Моя дочь спасает котов, Спадникова – канарейку…

– Гав! – сообщил уже из коридора Джаба, и тут же раздался звонок. На Геннадия смотреть было страшно, и отнюдь не из-за щетины, но вежливости бедолага не утратил, и это было страшно вдвойне.

– Ольга Глебовна, добрый вечер. Хорошо, что вы тут. Аркадий Филиппович, извините, но… Мне нужно поговорить наедине.

– Геннадий, – подал голос Шульцов, – наш хозяин – тот человек, который мне помогал. Он знает все.

– Извините, – еще раз попросил Саврасов и провел рукой по щеке. – Это мать убила Наташу? Я должен знать! Да или нет?

Геннадий стоял, полковник тоже не садился.

– Если говорить о физическом воздействии, – нарочито официальным тоном произнес он, – то ни госпожа Саврасова, ни кто другой не имеют к постигшему вас несчастью никакого отношения.

– Но Наташу убили? Ее ведь убили… Это не мог быть несчастный случай! Мать сказала «до весны!»… Сейчас весна.

– Это мог быть несчастный случай, – сосед явно вызывал огонь на себя, – но лично я так не думаю. Надо разбираться.

– Олег Евгеньевич, – глухо спросил Геннадий, – я шел к вам, мне нужно только «да» или «нет». Ваше. Доказательств не собрать, я понимаю, но вы ведь знаете?

– Что именно, Гена?

– Что это она! Иначе Ольга Глебовна сегодня не стала бы… Чтобы моя мать больше не убивала, убить нужно ее. И это должен сделать я… Вы ведь все об этом думаете, ну так скажите! А дальше я как-нибудь сам. Мне нужно…

Ему было нужно, чтобы его встряхнули, дали водки и чего-то горячего. Шульцов не справился бы, но полковник насмотрелся и на вдовцов, и на мстителей. Гена подчинился, а потом вмешался благословенный телефон.

– Это моя дочь привезла котов, – мягко объяснил историк. – Геннадий, я буду вам крайне признателен, если вы поможете нам их вселить. Аркадий Филиппович не годится, от него пахнет собакой, а здесь нужна мужская хватка.

Когда пятью минутами позже Шульцов отдирал от дочерней куртки нечто рычащее, рыжее и, на первый взгляд, напрочь лишенное ушей, он понял, что не соврал ни на йоту.

Глава 2

Санкт-Петербург. 15 марта 20** года

1

Анна Михайловна Спадникова, в девичестве Мочалкина, была рождена для служения. Рухни к ногам тридцатисемилетней учительницы нефтяной шейх, вор в законе или начинающий олигарх, он был бы отвергнут. Анна снимала угол, перебивалась с чая на макароны, штопала колготки и ходила в облезлой шапке из зверя, некогда обозначенного на ценнике как «кролик крашеный». При этом Мочалкина не принимала от родителей своих питомцев ничего, кроме цветов. Она была обречена либо на одиночество, либо на принца; судьба послала ей второе в лице шестидесятилетнего академика, которому она принялась служить с тем же рвением, с которым сеяла разумное, доброе, вечное.

Стать достойной Спадникова оказалось непросто, но Анна старалась. Уйдя из школы и получив в свое полное распоряжение немалые деньги, она не ринулась в салоны красоты, а вгрызлась в древнейшую историю, попутно вникая в академическую жизнь с ее интригами и хитросплетениями. Неизвестное начинающая супруга зазубривала, непонятное же раскладывала по привычным педагогическим полочкам, добиваясь при этом устрашающих результатов. Все двадцать с лишним лет Артемий Валерианович для жены являл директора школы, начальника РОНО и великого Сухомлинского в одном лице, теперь осталась лишь третья ипостась, принадлежащая вечности и будущим поколениям. Не щадя сил, вдова служила памяти ученого, но этого было мало – ей не хватало обыденности, мелких, ежедневных дел. Неудивительно, что бьющаяся в заклеенное окно канарейка побудила Анну Михайловну к решительным действиям.

Стремительная разблокировка утепленных профессионалом рам была лишь началом. К счастью, ошалевшая от холода пичужка не только не испугалась, но со всех крыльев кинулась в тепло. Клетки в доме не имелось, но на уроки труда к Мочалкиной не зря с гордостью водили комиссии. За основу была взята одна из застекленных книжных полок. Институтские альманахи временно переехали на стол, стекла были вынуты, в пазы вставлена подошедшая по ширине решетка для плюща, обтянутая противомоскитной сеткой. Дно импровизированной клетки покрыла сберегаемая годами оберточная бумага, ветки кораллов на подставке стали жердочкой, а для поилки подошла лазуритовая гостевая пепельница.

Канарейка оказалась умненькой, а может, она очень хотела пить. Как бы то ни было, сложностей с водворением птицы в отведенное ей место не возникло. Спадникова обозрела дело рук своих и направилась к телефону. Интернет она так и не освоила, зато умудрялась получать нужную информацию в любых инстанциях, до которых дозванивалась. Видимо, даже в самом хамоватом чиновнике живет первоклашка, пасующий перед непререкаемым учительским тоном.

Анна Михайловна последовательно выяснила, чем канареек кормят, какие болезни им грозят и как дать объявление о находке, после чего вызвала на дом специалиста для определения пола, возраста и состояния птички. Во время его визита позвонил Шульцов, но записывающая рекомендации орнитолога Спадникова, при всей своей любви к Олегу, уделить ему времени не смогла.

Определенный специалистом как кенар, питомец ночь пережил хорошо, хотя вдову озаботила чистота вольера. Это могло быть как последствием голодания, так и признаком болезни, но тогда новый жилец не пел бы! Анна Михайловна немного понаблюдала за оседлавшим коралл постояльцем, оделась и отправилась за клеткой. То, что мог предложить магазин, вызывало сомнения, но вмешалась удача. Сама напоминающая птичку старушка мелодично прочирикала, что у нее есть дореволюционная бронзовая клетка.

– Я не умею торговаться, – призналась она. – Боюсь… А пенсия крохотная, и та – в аптеку, как в Неву.

За клеткой можно было идти немедленно, но Анна Михайловна сама всегда поступала так, как требовала от других. Идти к незнакомым людям, никому не сообщив, нельзя, и вдова зашла домой, чтобы оставить на автоответчике неожиданно оказавшийся знакомым адрес. Кенар пел, под ним по-прежнему было чисто. Спадникова открыла шкатулку и отсчитала восемь тысяч. Старушка просила за клетку две, но Анна Михайловна считала, что дореволюционная вещь не должна быть дешевле аналогичного новодела. На часах было без четверти два, до прихода Олега она успевала не только переселить желтого гостя, но и дать о нем объявление в газету.

2

Со Стасом Шульцов познакомился на вступительных экзаменах, с его родителями – в самом начале первого семестра. Как старшие Гумно-Живицкие нашли первый телефон «Олежека, лучшего друга нашего Славушки», историк не знал, но с тех пор ему звонили. Днем и ночью, в выходные и будни, домой и на работу, а когда настала эра мобильной связи, то и на улицу, в поезд, в экспедицию. Стоило Стасу чихнуть, задержаться, что-то в сердцах брякнуть, и Вилен Монусович под руководством стоящей рядом супруги набирал номер Шульцова, от которого требовалось то «раскрыть Славушке глаза на эту проститутку», то «объяснить всю опасность тропических болезней», то «разоблачить плагиатора, похитившего идею нашего сына». Говорить просто и коротко в этой семье не умел никто, а обрывать старших Олег Евгеньевич не любил, хоть порой и приходилось. Сегодня звонок раздался во время приема.

– Олежек, – начал Вилен Монусович, – вы должны нас понять…

Минуты через три историк понял, что вчера Стас отправился на свидание к очередному предмету высоких чувств и не вернулся, а его телефон до сих пор недоступен. В тех не столь уж частых случаях, когда дамы оставляли его на ночь, пан Брячеслав именно так и поступал. Шульцов покосился на клиента и решительно соврал:

– Я немедленно начну искать Славу. Как только мне будет что-то известно, я позвоню.

– Эта особа живет в Озерках…

– Большое спасибо. Прошу меня извинить.

Сеанс продолжался. Клиенты шли один за другим, потом позвонил Егоров и намекнул, что в определенных научных кругах решение Шульцова развивать концепцию Спадникова и защищать его наследие расценено как акт гражданского мужества. Директор распрощался, и тут же дочка отрапортовала, что рыжий Егор так и сидит под ванной, а полосатая Фатима опрокинула гибискус и разбила горшок, но Машка уже везет землю, и они сейчас все пересадят. О владыках Рима речи больше не заходило, о немедленном пристройстве котов – тоже. Олег Евгеньевич благословил переселение гибискуса, и тут консультанта вытребовала хозяйка. До Стаса руки дошли ближе к вечеру, но абонент по-прежнему был «временно недоступен».

– Представляешь, – как мог весело сообщил Олег Евгеньевич понурой Комаровой, – Стас нашел-таки свое счастье. В Озерках.

– Чушь, – отрезала окутанная дымом Ольга.

– Ты гадала? – Историк упорно продолжал тормошить подругу. – И как там благородный король?

– Алик, не дури. Твой пан при нас сделал стойку на Сашу, она живет в Озерках, влюблена явно в другого, и, судя по тому, что пропала, у нее все наладилось.

– В Озерках, чтоб ты знала, многие живут.

– Стас обхаживал именно Сашу, она мне звонила. Если б помидоры завяли, пан уже нарисовался бы на твоем горизонте. С билетом в Таиланд. Сразу и тихо он не переключается, ты же знаешь… Слушай, оставь меня в покое, а! Я домой хочу.

– Не говори глупостей, – профессорским голосом потребовал Шульцов. – Одна ты ходить не будешь, Наташа уже сходила. Зайдем на полчаса к Спадниковой, и я тебя отвезу.

Перед отходом еще раз набрали Стаса уже с двух телефонов. С тем же результатом.

– Похоже, аккумулятор разрядился, – решил Шульцов, вытаскивая из ящика галстук: предстать пред «Надеждой Константиновной» без оного было немыслимо. – У тебя Сашин номер близко?

Олька уже названивала Колпаковой. Ответили сразу. Брячеслава Виленовича девушка видела вчера, он ее ждал возле аудитории, часов в восемь вечера он ушел.

– Саша говорит, с ней все в порядке, – с некоторым сомнением протянула Комарова. – Но что-то здесь не так… Алик, надо разбегаться. Ты – к своей «Надежде Константиновне», а я нашу девицу в кафешку вытащу. Ну что может случиться средь бела дня, а ты, как освободишься, за мной зайдешь?

– Сосульки не волки, им что день, что ночь. Идем, велено быть к шести.

В три минуты седьмого Олег Евгеньевич нажал кнопку домофона. Устройство сработало, но знакомого «Слушаю вас внимательно» в ответ не раздалось. Историк нажал сброс и позвонил снова. Спадникова молчала.

– Нет дома? – с надеждой спросила Комарова. Шульцов со старательной бесшабашностью погрозил подруге пальцем, вытащил телефон и набрал квартиру Спадниковых.

– Занято, – с облегчением объявил он. – Погуляем минут пять.

– Олег, – сосед Спадниковых по площадке, помнящий Шульцова еще долговязым ушастым аспирантом, доставал из кармана ключи, – заходите. К мадам?

– Да. Она, видимо, по-городскому говорит.

Вздрогнул и пополз к небу величественно дряхлый лифт, чудом выживающий в осовремененной новыми богатыми жильцами парадной. Олег Евгеньевич снял газету с симпатичных пятнистых цветов, чье название никак не мог запомнить, – в этот дом без букета он не приходил.

– Я, если не возражаете, с вами, – сказал сосед. – Затеваю ремонт, хочу авансом извиниться, иначе, сами понимаете…

– О да! – улыбнулся историк. Спадникова как-то умудрялась держать в строгости всех соседей, включая парочку видных чиновников и склонную к разгулу актрису.

Звонок горделиво рявкнул, и раз, и два. Безответно. Темная старая дверь хранила молчание, городской номер был занят, мобильный не отвечал. Олег Евгеньевич посмотрел на соседа, сосед на Олега Евгеньевича.

– Мужчины, – приняла решение Комарова, – взламывайте!

– Думаете…

– Думаю! Ей могло стать плохо.

Сосед безропотно пошел к себе. Ольга принялась трезвонить в квартиру – не услышать было невозможно, и Шульцов сосредоточился на мобильном вдовы. Без толку. Сосед приволок чемоданчик, следом его супруга тянула провод для дрели.

– Я же мадам видела, – сообщила она, – в обед. Она за клеткой шла. К ней канарейка влетела…

– Она вчера говорила.

Дверь сопротивлялась, но дерево, пусть трижды довоенное, все же не металл, а руки у соседа были вставлены как надо. Между двумя взрыками дрели ожил мобильный, Шульцов взглянул на номер. Гумно-Живицкие.

– Нет, – быстро сказал историк, – пока ничего. Прошу простить.

– Позвони Стасу, – велела Комарова, – вдруг…

«Вдруга» не случилось, пан Брячеслав так и оставался недоступным.

– Олег, – сосед распахнул украсившуюся двумя дырами дверь, – лучше вы первый…

Анна Михайловна отыскалась возле телефона. Шульцов, еще не веря, смотрел, как Ольга щупает пульс и трогает веки. На пороге топтались зачем-то разувшиеся соседи, назойливо гудела свисающая телефонная трубка.

– Час, – констатировала Ольга, – не меньше.

– Инфаркт?

– Не знаю… Картина нетипичная. Надо звонить в «Скорую» и в полицию. И лучше с мобильного. Да положи же ты эти цветы!

Прежде всего Шульцов набрал Аркадия Филипповича. Тот выслушал, велел оставаться на месте, ничего не трогать, полицию обещал взять на себя. «Скорую» вызывала Ольга, на том конце о чем-то спрашивали, она, хмурясь, отвечала. Соседи по-прежнему маялись в дверях.

– Алик, – спросила Комарова, убирая телефон, – а где же канарейка?

3

Саша вернулась во время вечернего прогноза погоды, когда симпатичный профессор из телевизора на всю квартиру объяснял, что весны в ближайшие дни лучше не ждать, а Тамара Колпакова заканчивала обжаривать овощи для борща.

Проще и, пожалуй, дешевле было купить заправку; живи Тамара одна, она бы так и делала, но мать не доверяла обработанным на стороне овощам, спорить же с ней было себе дороже. Колпакова убавила огонь до минимума, засекла время, и тут в прихожей зашуршало. Кто-то пытался открыть квартиру, и это могла быть только Саша! Тамара ринулась в коридор. Разумеется, замок был перекошен. Что ж, пусть звонит.

Дочка звонила, мама не открывала. Между ними было две двери и боль, с которой Тамара жила всю жизнь. У нее никогда не было дома, только мать, дочь и работа, работа, работа… За спиной раздалось шарканье, звонок умудрился переспорить телевизор.

– Тома, ты что, не слышишь?

– Слышу! – Женщина сняла уже надетую на ночь цепочку.

Дочь шагнула в коридор:

– Добрый вечер.

– Ты хочешь что-то забрать?

– Нет, я вернулась. Я была не права, когда ушла.

– Сашуня! – Бабуня со слезами ринулась к блудной внучке, словно в очередном сериале, и внучка позволила прижать себя к груди. – Сашунечка моя…

Сериал становился реальностью. Саша целовала бабушку и обещала никуда и никогда не уходить, Тамара смотрела на них, будто на чужих. Как будто это не она Восьмого марта ломилась в какую-то коммуналку, выкрикивая то угрозы, то нежности. Ломилась, пока к ней не вышла старая не то армянка, не то еврейка и не заявила, что Саша останется в этой дыре, пока хочет.

Потом Тамара шла к метро и плакала навзрыд, ее дважды останавливали, спрашивали, что случилось, она лишь мотала головой.

– Мама, – спросила Саша, – ты меня прощаешь?

– Не имеет значения. Откуда у тебя этот берет? Он тебе не идет.

– Я больше не буду его носить. Что-нибудь нужно сделать?

– Сашуня, ты разденься сначала, – всхлипнула бабушка. – Иди, помой руки… Тома, ты что, деревянная? От такой матери уйдешь еще и не туда… Вспомни, как ты меня мучила, но ведь я тебе все прощала. Я же мать, а вот ты…

– Я ехидна. – С кухни потянуло палено-сладким. Огонь, если его не выключить, будет гореть, а овощи – жариться, какие бы бури ни бушевали в душах человеческих. На кухне Тамару ждала черная сковорода, из которой адским ежом выглядывала пригоревшая свекла. Что ж, борща им завтра не будет.

– Мама, – сказала дочь, – давай я схожу в универсам.

– Ты уже сходила, – тихо произнесла Тамара.

– Уже поздно! – всполошилась бабушка. Для нее «поздно» летом определялось по часам, зимой – по солнцу. В декабре шесть вечера назначались ночью, потому что темно, в июне солнце садилось в одиннадцать, но это все равно была ночь, а ночью надо сидеть дома.

– Хорошо, – Саша поцеловала бабушку, – я не пойду. Может быть, накрыть на стол?

Они ужинали, передавая друг другу соль и желейные конфетки, потом Саша мыла посуду и смотрела с бабушкой оперетту, а Тамара торчала на кухне, глядя в стену. В одиннадцать мать отправилась спать, а дочь – выяснять отношения. Она сидела напротив и тихо объясняла, как ей стыдно за свой эгоизм и как она больше не будет никого огорчать.

– Ты ради меня пожертвовала всем, теперь моя очередь. Я сделаю так, как ты хочешь.

– Я никак не хочу, – пробормотала Тамара. – Иди ложись, поздно.

– Спокойной ночи, мама. – Саша даже в детстве не любила, когда ее тискали и целовали, но на этот раз поцеловала мать первой и ушла в ванную. Раздался плеск воды, потом шаги и стук двери. Тамара взглянула на часы. Половина первого, через шесть часов придется вставать.

– Надо спать, – вслух сказала Тамара и все равно осталась за пустым столом. Она не понимала, что случилось с Сашей, она не понимала, что происходит с ней самой, просто жизнь пошла прахом, да и была ли у нее жизнь?

Томочка Колпакова хотела любить, как же она хотела любить, ждала, надеялась, вглядывалась в мужские лица в поисках того, за которым хоть на рудники, хоть в последнюю развалюху. В восемнадцать она влюбилась в тридцатилетнего и женатого. Чувство было взаимным, он хотел развестись, но дома Тамаре объяснили, что бросивший одну жену бросит и вторую. В двадцать три она вышла за однокашника, который очень нравился маме, через два года родила Сашу, еще через год муж уехал в Орел повидать родных и не вернулся. Из письма Тамара узнала, что легче повеситься, чем жить с ее матерью.

Муж звал к себе, но Тома его никогда не любила, и потом, что она стала бы делать в Орле? Она подала на развод, вернув девичью фамилию и, как тогда думалось, свободу. Мама была счастлива, Саша еще ничего не понимала, а потом пошли продуктовые карточки, бандиты, сокращения, неопределенность, страх. Она как-то тащила, отказывая себе во всем, иногда рядом появлялись мужчины, но ничего ни с кем так и не срослось, а теперь нечему и срастаться. Ее высосали досуха, осталась оболочка, в которой слезы, и те закончились.

Женщина открыла холодильник, вытащила початую бутылку мартини, плеснула в чашку, выпила. Руки сами отодвинули штору, открыли окно, подставили стул. Тамара Колпакова ни разу в жизни не пила одна и о самоубийстве тоже никогда не думала. Она и сейчас не понимала, чего хочет, просто ненаступающая весна манила холодом, тьмой и полетом, а что будет потом, не имело никакого значения. Любви нет, как и весны. Мать взяла все, что могла, Саша ушла, Саши нет, нет ничего… Так зачем здесь оставаться?

– Дзинь!.. Дзинннь. Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь!!!

Тамара отшатнулась от оконной бездны, уронила стул, пошатываясь, побрела к двери и принялась вертеть замки. Она даже не спросила, кто звонит, ночной визитер обозначился сам.

– Вы чё там? – заголосила Кирка Тягунова. – Совсем……?! Инженерши…!

– Развели гадов! – поддержал жену Тягунов. – Дуры недо…

Из прорезавших примитивную матерщину существительных и глаголов следовало, что Колпаковы запускают к Тягуновым по стоякам змей и что они, Тягуновы, этого так не оставят, вызовут милицию, подожгут зловредную квартиру вместе с гадами, напишут в Смольный и вообще разберутся…

Алкоголики бесновались, как не бесновались уже года три, но женщина слушала их восхитительно живые голоса, будто музыку. Какое там музыку! Материных Готта с Захаровым Тамара не переваривала, а эти вопли, эта ругань были сама жизнь! Грохнуло. Кто-то саданул в дверь ногой, и тут же тягуновскую руладу перекрыл бас соседа справа, отставного дальнобойщика. Коса нашла на камень-гранит. Супруги поддерживали друг друга, дальнобойщик был сильнее, в том числе и лексически.

Колпакова заставила себя оторваться от двери и пройти в глубь квартиры. Нужно было хотя бы закрыть окно.

– Тома! – разбуженная скандалом мать стояла на пороге своей обители; светлая оборчатая рубашка и распущенные волосы превращали ее в дожившую до пенсии Офелию. – Зачем ты проветриваешь? Сашуня только что перенесла бронхит… Что это за крики?

– Тягуновы, – устало объяснила Тамара. – Белая горячка, надо бы бригаду вызвать… Мама, у тебя какой-нибудь корвалол есть?

– Сначала нужно измерить давление. Идем.

На лестнице продолжалась битва гигантов. Они наверняка перебудили половину подъезда, но уставшую Сашу гвалт словно бы обошел стороной. Уже ложась, Тамара заглянула к дочери. Та спала, лежа на спине и выпростав поверх одеяла руки. Рядом на стуле, аккуратно, как в детстве, были разложены белье и халатик, а из-под кровати, словно ожидая похвалы, высовывали носики тапки. Саша перестала их так ставить лет в девять.

Глава 3

Санкт-Петербург. 16 марта 20** года

1

– Ваша позиция, Олег Евгеньевич, понятна, – сказал Егоров, – но зачем лезть в бутылку? Да, истина в вине, только добираться до нее лучше традиционным способом.

Директор открыл портфель и вытащил Колоколькину «Варьку», «Зубровку» и «Белую лошадь». Шотландцы зачем-то сменили этикетку, и теперь на ней красовался «конь блед» с соответствующей наездницей.

– Шутка дурного тона, – не одобрила Спадникова и водрузила на стол подставку для столового ножа, а на нее – ножик для фруктов. – Олег, неужели вы согласны с этим мириться?

Подставка задребезжала лихую мазурку.

– Я вас внимательно слушаю, – сказала «Надежда Константиновна» и передала ставший гигантской шишкой нож Шульцову. – Олег, вас.

– Пан-герр-Шульц! – раздалось в шишке. – Прости, что коротко, улетаю. Я ошибся в твоей протеже, но в женщинах не ошибается лишь тот, кто видит в них то, что они есть. Усладу для чресл, но это долгая тема… У меня тут парочка долгов осталась. Заплатишь?

– Родителям позвони, – буркнул Шульц и хотел вернуть «телефон» на подставку, но та исчезла вместе со столом, Егоровым и Спадниковой. Сжимая звенящую шишку, историк стоял между трех круглых дверей – трех бутылок, и в одну из них в любом случае предстояло лезть. Правда, оставался егоровский портфель с турникетом, за которым виднелся эскалатор. Олег Евгеньевич порылся в карманах – проездной был на месте.

– Пап, тебя!.. Папа! Возьмешь или сказать, чтоб позже?

– Возьму. Пусть подождут.

Часы показывали четверть восьмого, и вставать требовалось в любом случае. Олег Евгеньевич собрал волю в кулак и сбросил одеяло. В памяти стремительно воскресал вчерашний день. То, что хоронить Спадникову придется ему, Шульцов уже понял. Ольга рвалась помогать, но пускать ее в одиночку бегать по городу историк не мог.

– Папа, – прошипела дочь, прикрывая микрофон, – это срочно. Вилен говорит, что…

– Алло.

– Славушку нашли! – провыл кто-то голосом старшего Гумно-Живицкого. – Нужно к нему ехать… Олежек, мы… Мы рассчитываем на вас…

– Что… Что случилось?!

– Поезд… Попал под поезд. Олежек, его больше нет! Я не могу туда один…

– Конечно… Куда и когда?

Следующий звонок был в дверь.

– Судя по вашему лицу, вы уже в курсе. – Аркадий Филиппович казался мрачным и раздраженным. – Неожиданный поворот. Совершенно. Здравствуй, Соня.

Дочка кивнула и ретировалась на кухню. Путавшаяся у нее в ногах Фатима задержалась, выгнула спину горбом и, скрючив хвост в вопросительный знак, пошла боком. Полковник если и заметил, то не оценил.

– Олег Евгеньевич, хорошо бы мне поехать с вами.

– Почту за честь, – механически пробормотал историк. Все знавшие Гумно-Живицкого не сомневались, что Два-Пана скончается средь тайских дев. Холостым и слегка не дожив до двухсотлетнего юбилея. – В голове не укладывается…

– Сейчас не уложится еще больше. Вашего коллегу нашли около шести возле второстепенного железнодорожного пути в виде… мягко говоря, Анны Карениной. Погиб он не раньше полуночи. Вечером, если вы помните, шел снег, но к ночи прекратился. Так вот, Олег Евгеньевич, возле трупа нет никаких следов. Ни мужских, ни женских, ни его собственных… Целина. Как пострадавший там оказался, непонятно, и еще менее понятно, что его сбило. Если верить железнодорожникам, ни единого состава или хотя бы локомотива по означенной ветке не проходило… Как вы понимаете, это уже не сосулька.

– Это поезд Баскервилей, сэр! – крикнула из кухни Соня. – Пап, товарищ полковник, я чай заварила…

2

Опознание вышло жутким и быстрым. Шульцов трусливо надеялся, что больше от него ничего не потребуется, но пришлось ехать на квартиру к Стасу. У подъезда их ждало трое молодых людей, оказавшихся, во-первых, следственно-оперативной группой, а во-вторых – знакомыми полковника. Следователь сразу же попытался завязать разговор с Виленом Монусовичем, тот вцепился в Шульцова, и разнервничавшийся историк забыл предупредить спутников о «барке Ра». Оперативников сакральная лодка, однако, не потрясла; деловито уточнив, что это такое, они занялись обыском. Изрядно помог сам покойный, не имевший обыкновения без острой на то необходимости тревожить пыль, так что вещи, которые трогали относительно недавно, бросались в глаза.

Аркадий Филиппович вроде бы ни во что и не вмешивался, но Шульцов не сомневался – не позвони он вчера соседу еще и насчет Гумно-Живицкого, в квартире сейчас орудовали бы куда менее деликатные полицейские, и это если б Стаса вообще опознали. Сам Олег Евгеньевич никак не мог отделаться от мысли, что все происходящее с ним в последние месяцы – бред.

«Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда…»

Он произнес это вслух, потому что Вилен Монусович услышал и торопливо закивал. Губы у Гумно-Живицкого мелко тряслись, как и веки. Отойдя от тела сына, он почти не говорил, и Шульцову было неимоверно стыдно вспоминать свою шутку о том, что удвоение фамилии возводит болтливость в квадрат. Оставалось сочувствовать следователю, не оставлявшему попыток выудить из отца пострадавшего хоть какую-то информацию.

– Можно вас на минутку? – окликнул сосед, и историк с позорной торопливостью кинулся на зов. Молодые люди красноречиво нависли над требующим пароль компьютером.

– Не знаю, – опередил очевидный вопрос Шульцов, – но, исходя из прошлого опыта… Скорее всего, обыграно женское имя. Попробуйте «Александра» или что-то в этом роде.

Компьютер отозвался на «Сашеньку», то же имя носила и папка на рабочем столе, обоями для которого служил коллаж из пляжно-таиландских фото Стаса. Их Олег Евгеньевич видел и комментировал неоднократно, за что теперь тоже было стыдно.

– Это личное! – Подступивший Вилен Монусович сжимал кулаки и тяжело дышал. – Это может быть личное… Глубоко… Зачем?!

– Так полагается.

– Постой, Валера! – одернул следователя полковник. – Олег Евгеньевич, вас не затруднит просмотреть последние документы? Господин Гумно-Живицкий, против этого вы не возражаете?

– Олежек, вы понимаете, компьютер – это же сейчас как частная переписка… И потом… Славушка бы не захотел. Он был очень гордый, очень! А тут – посторонние… Что они подумают?

– Что Стаса… Брячеслава, очень возможно, уб…

– Олег Евгеньевич, выводы делать преждевременно. Вилен Монусович, поверьте, мы уважаем частную жизнь граждан, и вашего сына в том числе. Если вы настаиваете, следователь сейчас отправится к судье за нужными бумагами, но это потребует времени.

– Нам необходимо изучить все, что может пролить свет на трагедию, – уточнил Валера. – Позже мы оформим все надлежащим образом. Слово офицера.

– Вилен Монусович, – через силу произнес Шульцов, – будет лучше, если Славины записи просмотрю я. Случись несчастье со мной, он оказал бы мне такую же услугу.

Старик – Вилен в самом деле выглядел глубоким стариком – сдался, и Олег Евгеньевич сел в кресло Стаса, стараясь не замечать чашки с остатками кофе. Сосед устроился рядом, но его присутствие, в отличие от недопитой Стасом черно-коричневой жижи, не смущало.

Все недавние документы лежали в двух папках: «Сашенька» и «Животное», каковым являлся некто Овалов Д. А., 1973 года рождения. Стас собрал на него и его родню настоящее досье, а фотографии мушкетерского вида брюнета снабдил уничижительными подписями, иногда остроумными, чаще – злобно-детскими.

– Соперник? – предположил полковник, глядя на плохонький коллаж, где Овалов выступал в роли взятого на прицел самца макаки.

– Видимо… Девушка влюблена.

– А влюбляются именно в таких.

Шульцов кивнул и открыл «Сашеньку», где обнаружил скрупулезно скопированную переписку. Оставалось лишь подивиться прыти влюбленного Стаса, притащившего в свою нору такую добычу, и… сунуть нос в уже совсем чужую душу.

Девушка по имени Саша писала некоему Денису Анатольевичу, который предпочитал подписываться «Д.». Речь шла главным образом о поэзии. «Д.» присылал стихи, Саша восхищалась. Саша присылала стихи, «Д.» их оценивал – как правило, благосклонно. Последними были поздравление с Восьмым марта и ушедший на него следующим днем ответ.

Утро долгожданное с привкусом полыни,

Приключенье странное серым пеплом стынет.

Вспоминать – не хочется, позабыть – непросто,

Думалось – не колется, оказалось – остро.

Угрызенья – глупости, каяться – так незачем,

Слабости минутные хороши без нежности.

Что к чему – не спрашивай, нет ответов в принципе.

Хороните заживо угольщиков с принцами.

– Поссорились? – предположил полковник и неловко пошутил: – Перешли в праздник к прозе, и не сложилось.

Шульцов согласился и тут же наткнулся на сборник Сашиных стихов. Файл назывался «Сирано», фигурировавшие в переписке стихотворения были выделены серым. Следующей добычей стали черновики, не оставляющие сомнений в том, кто был подлинным автором томной женской лирики.

– Если за этим последовал шантаж, то мотив у этой Саши был…

– Аркадий Филиппович, – Шульцов оглянулся на Вилена, но тот сидел, закрыв лицо руками, – я вам еще не рассказывал про контролершу из метро?

– А я вам – о завещании Спадниковой. Вы, как говорится, стали очень состоятельным человеком.

3

Дальнейшее все сильней напоминало дикий поезд, который может выскочить чуть ли не из шкафа и задавить. По настоятельному совету полковника Шульцов набрал «макака» Овалова. Первые попытки были неудачными, но минут через сорок, когда расставшийся и с полицией, и с Виленом историк шел к метро, раздался звонок.

– С вашего номера мне звонили.

– Денис Анатольевич?

– Да.

– Шульцов Олег Евгеньевич. Я хотел бы с вами встретиться, по возможности быстро.

– Зачем? – Голос был красив и исполнен значимости.

– Разговор не телефонный. Речь об одной вашей знакомой, Александре Колпаковой, и о вас.

– Какое отношение к этому имеете вы?

– Косвенное, но в ваших интересах выслушать меня как можно быстрее.

– Не думаю. Я не слышал о Колпаковой больше недели и вряд ли услышу впредь.

– Тем более.

– Господин…

– Шульцов.

– Я слишком дорожу своим временем, чтобы обсуждать с посторонним человеком не касающиеся его темы.

– Я тоже. – Олег Евгеньевич осознал, что начинает разделять чувства Стаса. – Но складывается очень неприятная для вас ситуация. Особенно если Александра на вас обижена.

– Ее чувства – это ее проблемы, а не мои и не ваши. Если вы, разумеется, не пресловутый пан.

– Пресловутый пан мертв, – отрезал Шульцов. – Я буду на «Горьковской» через сорок минут. Вы?

Мушкетерский «макак» замялся.

– Хорошо, – наконец сдался он. – Знаете кафе «Рептилия»?

«Горьковскую» поезд неожиданно проскочил без остановки, пришлось идти от «Петроградской», и Шульцов опоздал минут на десять. Поэт уже сидел за зеленым столиком под искусственным плющом, средь которого резвились пластмассовые игуаны; одна, ядовито-зеленая, казалось, вот-вот ухватит Овалова за ухо.

Фотографии предмету Сашиных чувств не льстили, разве что волосы при ближайшем рассмотрении были не черными, а темно-каштановыми, и ростом поэт был пониже и Шульцова, и Саши – впрочем, не слишком.

– Добрый день.

– Здравствуйте. – Овалов отодвинул чашку кофе. Больше на столе не было ничего, даже меню. – Что все-таки случилось?

Есть люди, разговаривать с которыми неприятно отнюдь не потому, что они плохи, – они могут быть в двадцать раз лучше, умнее, важнее твоих друзей и тебя самого, только тебе их достоинства, как рыбе – четверг. Будь Шульцову от Овалова что-то нужно, он бы попрощался и ушел, но список людей, которых историк желал бы видеть по ту сторону Стикса, иссяк со смертью академика Сущенко. Красавец Овалов был всего лишь иррационально противен, а это не причина для смерти.

– Дело в том, – скучным голосом объяснил Шульцов, – что вокруг Александры Колпаковой происходят необъяснимые вещи. Случайно обидевшая ее женщина тяжело, возможно смертельно, заболела. Пан, о котором вы упомянули, трагически погиб этой ночью. Он был влюблен в Александру, ревновал ее к вам и…

– И при этом писал за нее стихи, которые должны были привлечь мое внимание к заурядной, в общем-то, женщине. Надо сказать, это ему почти удалось.

– То есть о… розыгрыше вы знаете?

– Александра созналась. После этого я ее не видел и видеть не собираюсь.

– Вы ответили на ее последнее письмо?

– Разумеется, нет. Она решила продолжить игру, но я не признаю отношений второй свежести. Можете это при случае ей передать.

– Я этого делать не стану и вам не советую. То, что я скажу, покажется странным, но Саша из той категории людей, обижать которых может быть опасно.

– Ее отсутствующий отец – мафиозо? – Овалов махнул рукой, подзывая официантку: – Счет.

– Дело не в отце. – В подобном обществе Шульцов не стал бы пить даже амброзию, не то что третьесортный кофе. – Вы привели одну цитату, позвольте напомнить вам другую. О кирпичах, которые просто так на голову не падают. Увы, очень похоже, что обидевший Сашу стоит под кирпичом.

– Так бы сразу и сказали, – брезгливо поморщился «Д.». – Я бы сэкономил время и пусть небольшие, но деньги. Нет, я не жаден, но у меня есть принципы, один из которых – не иметь дела с шарлатанами. Когда вы назвались, мне показалось, что я слышал ваше имя; я пробил через Яндекс и не ошибся – вы очередной жулик от магии. Надо отдать вам должное, работаете вы нетривиально, но я оплачивать защиту от летучих кирпичей не собираюсь. Обратите свое внимание на слабый пол, с ними у вас выйдет лучше. Счастливо оставаться.

Выходить вместе после подобной отповеди можно было, лишь имея в виду подраться. Шульцов задержался под синтетическим плющом и даже заказал бокал вина, более или менее сносного. Половину историк выпил, половину оставил игуанам, вложил в счет чаевые, в два раза превосходящие стоимость потребленного Оваловым кофе, и с чувством выполненного долга покинул ядовито-зеленое заведение.

Оглядываться историк не любил, но в этот раз почему-то оглянулся. На украшавшем фасад черном кованом букете что-то желтело, Олег Евгеньевич вгляделся и понял, что это канарейка.

– Я же умыл руки, – пробормотал ученый, не отрывая взгляда от нахохлившегося комка. Канарейка сидела неподвижно, славная такая пичужка, по глупости вылетевшая из клетки в голод и холод. Шульцов набрал вызывающий отвращение номер:

– Господин Овалов, это снова Шульцов. Вы вольны считать меня кем угодно, но я вам настоятельно советую не связываться с канарейками, где бы вы их ни встретили.

– Я понял, – ответил «макак». – Я приму смерть от коня своего.

Раздались короткие гудки. Шульцов не плюнул и не выругался исключительно по той же причине, по которой, наступив минувшей ночью в собственном коридоре на что-то взвывшее, возопил: «Господи ты боже мой, Барсик!»

Глава 4

Санкт-Петербург. 23–25 марта 20** года

1

Следующая неделя запомнилась похоронами. Вышло, что Спадникову и Стаса провожали в один день и почти в один час. Не пойти к «Надежде Константиновне» Шульцов не мог, хоть и понимал, что Гумно-Живицкие отсутствия ему не простят. Они и не простили, как всегда многословно. В прежние годы это надолго выбило бы историка из колеи, но сейчас были вещи поважнее и пострашнее, к тому же с двух сторон навалилась работа. Клиент, по Олькиному выражению, «шел косяком», по научной же линии активизировались коллеги, съехавшиеся на похороны вдовы Спадникова, будто на демонстрацию протеста против разбазаривания и разворовывания заслуг ушедших корифеев. На Шульцова хлынул ливень предложений по увековечению памяти Артемия и охране его идей, в общем, стало не до выяснения отношений. Даже Комарову теперь встречал и провожал Геннадий; та сначала шипела, потом перестала.

Овалов успешно избегал кирпичей; будь иначе, сосед не преминул бы сообщить об очередной жертве. Разговор в «Рептилии» Олег Евгеньевич постарался выбросить из головы, но гаденькая занозка временами давала о себе знать, в остальном же все шло своим чередом, и шло неплохо. Жена с дочкой, пользуясь дарованной хозяйкой пятидесятипроцентной скидкой, осуществили свою давнюю мечту о косметологе и зачастили в «Клеопат-РУ». Похорошевшая и ставшая крайне домовитой Соня освоила луковый суп, март наконец-то собрался стать весной, а экс-кот Егор вылез из-под ванны и обновил лоток. Попутно выяснилось, что Фатима, в отличие от своего братца, не стерилизована, и на глядящий в шульцовскую кухню тополь с песнями полезли коты. Олег Евгеньевич не думал, что окрестности столь богаты этой формой жизни.

– Пап, – обрадовала Соня, – объявление о пристройстве мы сделаем вечером.

Историк, как раз отчищавший брюки от шерсти, лишь попросил купить пуходерку. В тот же день на проспекте Стачек он встретил показавшегося знакомым священника, шествующего в сопровождении пары здоровенных охранников. Шел пост, но батюшка преспокойно жевал шаверму. Зрелище было столь странным, что историк, вместо того чтобы нырнуть в переход, проводил парадоксальную троицу до перекрестка, где она, то бишь троица, злостно нарушив правила уличного движения, двинулась через забитый транспортом проспект. Олег Евгеньевич хотел жить. Он остановился.

Звонок полковника застиг Шульцова у светофора.

– Вы где?

Шульцов сказал.

– Очень удачно. Займите в ресторане на углу столик. Мы с Ольгой Глебовной уже подъезжаем…

В час пик подъезжать по проспекту Стачек можно долго. Историк успел выпить кофе, изучить винную карту и заказать для Комаровой ее «Варьку». Начинало темнеть, и угловой дом с массивной зубчатой башней на глазах превращался в подобие инфернального замка с некогда любимых дочкой картинок. Шульцов попросил еще кофе и начал поти-хоньку волноваться, но не успел растаять сахар, как те, кого он ждал, появились. Вместе с Геннадием.

– Олег Евгеньевич, – с места в карьер начал сосед, протягивая записку, – вам этот адрес что-нибудь говорит?

– На первый взгляд, пожалуй, нет.

– А на второй? Это…

Аркадий Филиппович подробно и точно описал старый питерский дом с его пристроенными шахтами для лифтов, словно бы падающими вазами на крыше и странным кованым украшением, вопреки всем революциям, войнам и разрухам висящим над аркой, что ведет в глубь узкого двора.

– Черт! – Взметенный энергичным взмахом кофе выплеснулся на клетчатую скатерть. – Этот… или очень похожий дом фотографировал Артемий!.. За день до смерти.

2

Снимки уцелели благодаря «Надежде Константиновне», полагавшей все оставшееся от мужа святыней. Фотографированием академик никогда не увлекался, но прошлой весной неожиданно купил дорогую камеру и к ней несколько объективов. На вопрос Шульцова он кратко ответил: «Для фотоохоты». Результаты оной историк увидел уже после похорон, проверяя в присутствии вдовы спадниковский компьютер.

– Артемий Валерианович снимал Таврический и прилегающие улицы, – припоминал Шульцов. – Я решил, что он просто учился, и предложил фотографии стереть. Мне едва не отказали от дома.

– Позже вы к этим снимкам не возвращались?

– Нет. А в чем дело?

– Спадникова оставила на автоответчике адрес, по которому отправилась за клеткой.

– Она всегда так делала, когда имела дело с незнакомыми людьми.

– Похвально. По указанному адресу проживают три пенсионерки, тридцать седьмого, тридцать третьего и двадцать восьмого годов рождения. Ни в чем предосудительном не замечены. Самая старшая действительно продала встреченной в зоомагазине даме птичью клетку. Из полученных денег около тысячи потрачено на лекарства, с оставшихся купюр сняли отпечатки. Деньги спадниковские. Продавшая больше ничего не знает, клетку вы с Ольгой Глебовной обнаружили на кухне, канарейка, если она была, пропала. Ольга Глебовна, дальше давайте-ка вы.

– Алик, – Колоколька проникновенно посмотрела Шульцову в глаза, – я была осторожна, как лань, меня ждал Гена, и вообще мне не семнадцать…

– Судя по Стасу, возраст для этой чертовщины не критичен. Что ты натворила?

– Поговорила с Сашей и потерпела фиаско.

– Сперва его потерпел Валера, – вмешался полковник. – Забыл в прошлый раз объяснить. Парень – сын моего, видимо, покойного друга. Это был один из тех… случаев, без которых я бы вас не понял. Еще один мой друг устроил, чтобы дело Гумно-Живицкого отдали именно Валере. Тут нам просто с районом повезло.

– А нам – с вами.

– Замнем для ясности. Ольга Глебовна предупредила, что в доме Колпаковых трудно рассчитывать на доверительный разговор, и Валера пришел к Александре в университет.

…Студентка Колпакова равнодушно подтвердила, что покойный Гумно-Живицкий при жизни за ней ухаживал и вечером 14 марта встретил ее после занятий. Пара чинно погуляла по набережной и рассталась. Больше Александра Гумно-Живицкого не видела. Старшие Колпаковы подтвердили, что с девяти вечера 15 марта их дочь и внучка находилась дома. Стас в это время был жив, утром же, когда девушка уходила на пары, его уже доставили в морг. Конечно, отвергнутый обожатель мог затеять очередную авантюру, которая и привела его к печальному концу, но сама «Сашенька» если и имела отношение к встрече самозваного Сирано с каренинским паровозом, то очень-очень опосредованное. И все-таки у Валеры от дам Колпаковых остался странный осадок. Бабушка казалась счастливой, мать – напуганной, а дочь – идеальной. И тогда в дело вступила Комарова.

– Алик, – пепельница уже была полна окурков, а салат даже не расковырян, – это не идеал, это жуть какая-то… У нее совсем другие рефлексы и невроза как не бывало! Когда я с Сашей говорила в первый раз, она раз пять принималась плакать; когда звонила мне по поводу Стаса – тоже, а тут полная безмятежность на фоне великой любви к родне. Дескать, ее долг быть с мамочкой и бабуней.

– Это может быть и от несчастной любви. Разочаровалась в своем Овалове…

– В таком случае мы совершили революцию в изучении неврозов…

– Ольга Глебовна, – полковник, в отличие от Ольки, о еде не забывал, – давайте отметим эту странность и пойдем дальше. Вы решили переговорить с матерью Александры.

– Она в жутком состоянии, – информировала Комарова и ткнула наконец вилкой в моцареллину, – но мне это оказалось на руку… Саша в самом деле изменилась: забросила компьютер, вечерами смотрит с бабушкой телевизор, все кладет на место, делает зарядку и целуется, как какой-то упырь. Ты все проглотил? Не подавишься?

– Все. Готов внимать…

– Ну смотри у меня! Восьмого марта Саша со скандалом убежала из дома. Вечером она позвонила и сообщила, что сняла угол в центре. Матери под угрозой полиции удалось вырвать адрес…

– Тот самый?!

– Именно, – подтвердил Аркадий Филиппович и принялся разливать позабытое было вино. – Кстати говоря, это ставит под сомнение авторство последнего отправленного Овалову письма. Того, что с угольщиками и принцами. Ольга Глебовна, давайте дальше.

– Тамара Колпакова… Мать поехала к Саше, но хозяева ее не впустили. Вышла какая-то старуха. Алик, внимание! Колпакова приняла ее то ли за армянку, то ли за еврейку; мало того, пока Тамара рвалась к дочери, за дверью тявкало. После очередного поминания полиции позвонила Саша и прорыдала в трубку, что домой не вернется, и вообще она совершеннолетняя и теперь будет жить одна и для себя.

– Ненадолго же ее хватило… – Шульцов безрадостно поднял бокал. – Геннадий, вы, как я понимаю, за рулем?

– Да, – подтвердил явно думающий о другом Саврасов. – Олег Евгеньевич, нужно, чтобы вы увидели эту армянку! Если это она была там… Там, где Наташу…

– Спокойно! – прикрикнул полковник. – А то отправим снимать с тополя котов. Посмотреть на старушек нам придется, но не прежде, чем мы проверим все, что поддается проверке. Ольга Глебовна, вы не только не едите, но и не пьете.

– Пью, – запротестовала Колоколька, – и еще как! Ну, хвала Дионису!

3

Канарейка-убийца – если она, разумеется, существовала – не уничтожила ни запись на автоответчике, ни сделанные академиком снимки, проявив тем самым полную техническую безграмотность. Толку-то!.. Шульцов до одурения вглядывался в отблески прошлого лета и не находил ничего примечательного. Обитель трех загадочных старух тоже выглядела вполне безобидно, разве что удалось визуально вычислить «нехорошую квартиру» – везде, кроме семи окон на четвертом этаже, стояли стеклопакеты.

– Да, – подтвердил сосед, – это там. Не припомните, покойный академик ничего, что можно привязать к нашей чертовщине, не упоминал?

– Когда он умер, я был на раскопках. Там и узнал… Последний раз мы говорили за три дня до смерти, Артемий был бодр и лаконичен, как, впрочем, и всегда. Интересовался моей диссертацией, подсказал пару формулировок, мимоходом высказался о возможности толковать Гумилева-отца двояко, обругал составителей кроссворда…

– За что, не помните?

– Как обычно. За безграмотность.

– Да уж, – кивнул полковник, – безграмотность теперь, как Пушкин. Наше всё… Спадников ведь умер от обширного инфаркта?

– Как и «Надежда Константи…»… Простите, как и его жена.

– Неприятное совпадение, но со Спадниковой есть один нюанс; в медицинское заключение он не вошел, так как все пробы дали отрицательный результат. Нет, инфаркт бесспорен, но на руке покойной обнаружен след, первоначально принятый патологоанатомом за змеиный укус. Ни яда, ни змеи не обнаружено, и все же имейте это в виду, тем более что вы – наследник.

– Клетка без канарейки, укус без змеи, рельсы без поезда… – Шульцов осекся, потряс головой и взглянул на разом напрягшегося соседа: – Аркадий Филиппович, это может быть банальным техническим сбоем, но когда мы со Стасом ехали на кладбище в день рождения Спадникова, шлагбаум и светофор вели себя так, словно прошел поезд. Однако ни мы, ни водитель его не видели.

– В котором часу это было, не помните?

– Помню. – Историк назвал время. – А что слышно про старух?

– Живут себе… Коммунальные услуги оплачивают в срок, с соседями ссорятся умеренно, даже на выборы ходят, но если взглянуть в развитии…

В развитии выходило интересно. Аркадий Филиппович умудрился поднять архивы и разыскать кучу свидетелей. Трое бывших участковых уполномоченных, врачи, прошлые и настоящие соседи… Каждый знал и помнил немного и над тем, что помнил, не задумывался – незачем было, но из пожелтевших бумажек и мелких, полузабытых эпизодов складывалась сюрреалистическая мозаика.

В дореволюционном прошлом квартиры на четвертом этаже солидного доходного дома фактов чертовщины выявить не удалось. Дальше тоже ничего загадочного – коммуналка, в которой к 1941 году было семеро ответственных съемщиков, война и Блокада, принесшие обитателям квартиры не больше беды и смерти, чем прочим ленинградцам, послевоенное житье-бытье… Из прежних жильцов в дом с вазами и странной кованой штуковиной вернулись немногие. Пустующие комнаты заселили, и в одну из них въехала редкостная склочница с красивой фамилией Виноградская. Соседи тоже оказались не промах, начались скандалы. Во время одного из них Виноградская схватила вешалку-стояк и, разогнавшись по длинному коридору, насмерть забодала своего врага. Шел 1947 год…

– На следствии Виноградская утверждала, что в нее вселился бес, который и придал ей сил, – с невозмутимой физиономией объяснил полковник. – Дело кончилось Пряжкой, а в освободившуюся комнату по ордеру въехала гражданка Федосова 1903 года рождения. Это было последнее вмешательство властей в жизнь квартиры. Следующие шесть лет ее обитатели умирали, уезжали, менялись, и к 1953 году в семикомнатной коммуналке осталось лишь трое жильцов – Федосова и въехавшие по обмену Ханелис и Лосева, родившиеся, соответственно, в 1899 и 1911 годах. Объяснить, почему в центре города десятилетиями пустовали четыре комнаты, никто не может; кажется, о них просто забыли.

– А соседи? – не поверил своим питерским ушам Шульцов. – Соседи по дому не претендовали на свободную площадь?

– Представьте себе, нет. В шестьдесят седьмом Ханелис, серьезно заболев, обменяла комнату на равноценную в Адмиралтейском районе и через два месяца умерла. Еще через полгода освободившуюся после смерти съемщицы площадь отдали паре молодых специалистов, потом там жил кто-то еще, никаких странностей не отмечено. Тот же сценарий повторяется еще трижды: с Федосовой, Лосевой и сменившей Ханелис Куличко. Серьезная болезнь, обмен, смерть, уход освободившейся площади к людям со стороны, обыденность. В интересующей же нас квартире до «перестройки» ничего не менялось. Три одинокие стареющие женщины, четыре запертые комнаты, тишина и покой. В 1977-м дом внесли в план на капитальный ремонт с расселением, здания справа и слева отремонтировали, наше, по непонятным причинам, нет. Когда пошла приватизация, все три квартиросъемщицы явили недюжинную прыть и оказались обладательницами крупной собственности. Тут их, похоже, наконец-то заметили солидные люди, имевшие большой опыт переселения бессемейных бабулек из центра если не в новостройки, то в мир иной.

– Аркадий Филиппович, почему «похоже»?

– Потому что прямых доказательств не имеется. В доме было множество коммуналок, теперь они расселены; есть серьезные основания предполагать, что добровольно выезжали отнюдь не все, но «черные риэлторы» умеют добиваться своего. Догадываетесь, где Валера нашел тех, кто орудовал в нашем случае?

– Полагаю, на кладбище.

– Правильно полагаете. Разбойное нападение, неисправный электроприбор, бродячие собаки, автокатастрофа. В первых двух случаях при желании можно заподозрить убийство, два последних – чистейшей воды стечение обстоятельств, непредсказуемое и для покойных несчастливое; впрочем, наш мир и наш город эти господа не украшали. Теперь спрашивайте.

– Я вас?!

– Вы меня. Заодно выясним, в одном ли направлении мы думаем.

Шульцов размышлял недолго.

– Старухи встречались с Саврасовой?

– Если и встречались, мы об этом не узнали.

– У той, что похожа на армянку, есть собачонка?

– Есть. Кроме того, в квартире имеется кот и до недавнего времени была канарейка.

– А предыдущие… дамы держали животных?

– Собачки там со времен Виноградской. Один из терапевтов припоминает, что Ханелис держала птичек, клетка могла остаться от нее. Кошки в квартире тоже жили, причем исключительно рыжие персы.

– А что вообще говорят врачи?

– С их точки зрения, бабки как бабки, у всех обычный букет возрастных болячек, а самой старшей, кажется, пора подыскивать обмен. Подозрение на рак.

– Они получают пенсию?

– Да. В биографиях никаких тайн: родились, росли, учились, работали, вышли на пенсию. Две замужем никогда не были, по крайней мере де-юре, третья – вдова; родственников не имеется ни у одной. С нынешними соседями здороваются, не более того.

– Было бы интересно узнать, как жили, именно жили, те, кто «подселялся» к… квартирообразующим старухам в эту коммуналку до переезда?

– Несомненно, но прошло слишком много времени. Еще что-нибудь придумаете?

– У вас есть фотографии?

– Только из паспортного стола. Смотрите.

Три старых лица, три застывших стандартных выражения, светлая кружевная блузка, пестрое платьице с круглым декольте, что-то черное с высоким воротником, украшенным брошью…

– Узнаете?

– Только одну. – Шульцов указал на даму с брошью. – Она действительно армянка?

– Розова Нарина Петровна. В Советском Союзе числилась русской.

– Я тоже, – невольно улыбнулся Шульцов, – правда, мой отец перестал писаться немцем в Блокаду. Ему было шесть, и его мнения никто не спросил… Аркадий Филиппович, к старухам нужно присмотреться, и почему бы мне, как наследнику Спадниковой, туда не наведаться?

– Это проще всего сделать врачу. Или вместе с врачом.

Часть третья

Глава 1

Санкт-Петербург. 26 марта 20** года

1

– Одна ты никуда не пойдешь, – как мог непререкаемо заявил Шульцов. – И чтобы никаких фортелей.

– Ты теперь у нас полковник? – поддела Ольга. – Или цельный генерал?

Они ругались с того самого момента, когда историк узнал, что Комарова, вступив в сговор с участковым врачом, полицией и Саврасовым, собралась к старухам. То, что подруга будет не одна, Олега Евгеньевича не успокаивало – он боялся сосулек, шавок, змей и прочих кирпичей.

– Ну какой от тебя толк? – с ходу унизила человеческое, мужское и научное достоинство Олька. – Ты что, змею на лету остановишь, в горящую кухню войдешь? В поликлинике говорят, все бабки честно лечатся, причем у одной дела, похоже, плохи. Участковая врачиха по собственному почину обещала ей консультацию эндокринолога, так что ко мне не подкопаться, а ты кем будешь?

– Кавалером, которому не нравится, когда его дама шляется в одиночку по чужим парадным.

– Ну и выражения у тебя, – хмыкнула, уже сдаваясь, Колоколька. – А еще интеллигент.

Экспедицию в логово назначили на три – утром участковый врач была на приеме. По пути к метро дорогу Шульцову перешел все тот же тщательно охраняемый поп; видимо, он обитал где-то поблизости. Примета была дурной, но историк с уважением относился только к античным суевериям, к тому же он вышел из графика: Соня, убегая, забыла про кошачьи лотки, о чем Фатима и сообщила уже надевавшему ботинки холопу. Пришлось задержаться, а с Ольки сталось бы улизнуть к старухам, не дожидаясь подкреплений.

Он успел, но лишь потому, что опоздала местная врачиха.

– Знакомьтесь! – велела Комарова. – Ирина Юрьевна Ким. Олег Евгеньевич… Мой друг.

В глазах врачихи мелькнуло нечто заговорщицкое, так что, по крайней мере, одну тетку они обманули с ходу. Хитрая Комарова, усугубляя впечатление, взяла «ухажера» под руку. На дело она отправилась без косметики, в специально купленной дешевой куртке и старых ботинках; это было непривычно и казалось неправильным.

– Где Геннадий? – спросил Шульцов.

– Будет в машине напротив арки.

Хмурый длинный двор с лужами, треснувшим автомобильным зеркалом на выезде и длинным слепым отнорком ничем не поразил. Первый сюрприз преподнесла парадная, декорированная орнаментом, явно позаимствованным в керченском некрополе и живо напомнившем о том, что до защиты остается меньше трех месяцев и пора не просто шевелиться – бегать.

Дверь с цифрой «23» зловещей не казалась. Много повидавшая на своем веку, она умудренно смотрела на юную железную визави, подмигивая тремя живыми звонками. Еще четыре, с обрезанными проводами, были замазаны красно-коричневой масляной краской. Врачиха дважды нажала кнопку под фамилией «Хандова», раздался визгливый лай, и Шульцову захотелось опрометью кинуться прочь по пологой мраморной лестнице.

– Кто там? – с подозрением спросил тонюсенький голосок.

– Нинель Антоновна, это я, Ирина Юрьевна.

– А?

– Тяв-тяв-тяв!!!

– И-ри-на Юрь-ев-на, ваш доктор.

– Тяв-гав… Гав!

– Ой, Иринушка Юрьевна! – умиленно пискнуло в квартире, и тут же что-то стукнуло о дверь, заскрежетал поворачиваемый замок, звякнула цепочка. – Сейчас-сейчас!

Длиннющий коридор в лучших коммунальных традициях был освещен единственной лампочкой, пахло лекарствами, пряностями и чем-то горелым. Тускло блестели банки, загромождавшие полки меж двух сцепленных циклопическими крючьями дверей. Под лампой сидел рыжий персидский кот – он походил на пуховый шар, в который вставили брюзгливую круглую рожицу. За котом виднелось старинное, с наплывами на зеркале, трюмо, заваленное грудой самых разнообразных вещей, от зонтов до высохшего цветка в горшке. Подступы к трюмо блокировали какие-то коробки, из-за которых неумолчно тявкало.

– Нинель Антоновна! – прокричала Ким, перекрывая настырный лай. – Я обещала Клавдии Никаноровне эндокринолога…

– Видный какой. – Маленькая старушка в розовом фланелевом халатике и разнокалиберных тапочках уставилась на Шульцова. – А можно, доктор новый меня тоже посмотрит? Вдруг что не так, запускать не хочу. Клавушка вот запустила…

– Конечно, посмотрю, – весело согласилась Колоколька, – но сперва Клавдию Никаноровну.

– Ой! – Старушка широко открыла голубые прозрачные глазки. Будь на ее месте «Медея», Олег Евгеньевич чувствовал бы себя в ловушке, но во фланелевой Нинели не ощущалось ничего зловещего. Эдакое трогательное создание с челочкой, дунь – и улетит. – Прости меня, доченька, обо-зналась. И вы, мужчина, простите! Думала, Иринушка Юрьевна к Клавушке нашей профессора привела, уж больно солидный… И портфель какой шикарный.

Шульцов смутился, Комарова прыснула, старушка продолжала трещать, теперь о больной соседке.

– Клавушка ужас как рада будет! – Высокий голосок заполнял темный коридор, как вода низинку. – Она опять ночью не спала, плохо она спит, боится. И свет жгёт… И в кухне, и в коридоре. Мне что, мне – ничего, а Розик наш ругается.

– Нинель, прекрати морочить докторам голову. – Властность раздавшегося из сумрака голоса словно бы уравновесила собачье тявканье. – Они не к тебе пришли.

– Розик, – неожиданно смело потребовала Нинель, – запри Тантика, людям неприятно.

– Люди не сказали ни единого слова. – Говорившая, перешагнув молчаливого кота, вступила на относительно светлый участок, и Олег Евгеньевич узнал столь напугавшую его «Медею». – Вы, как я понимаю, из поликлиники?

– Только дамы. Я, с вашего позволения, всего лишь их сопровождаю…

– Вот как? – Старуха, видимо, улыбнулась; зубы у нее были целы. – В таком случае вам лучше подождать в общей комнате.

– В самом деле, Алик, – откликнулась Ольга. – У тебя лучше выходит развлекать здоровых дам.

– Иринушка, – протянула Нинель, – ты напомнишь доктору, чтобы и меня посмотрели?

– Опять вымогаешь? – нахмурилась «Медея». – Люди на работе, у них каждая минута денег стоит. Проходите. Должна вас предупредить, что Клавдия сейчас у себя не убирает.

Идти пришлось, едва не касаясь матерых темных шкафов, чьи дверцы украшали мутные зеркала. Шкафы примыкали друг к другу, загораживая какие-то двери. Обитательницы квартиры, хоть и захватили ее целиком, чужими комнатами, похоже, не пользовались.

– Сюда, пожалуйста. – Нинель отдернула портьеру; у бабушки Шульцова висели почти такие же, их заменили, когда Олежеку было лет пять.

– Ну, – Колоколька повернулась к Ким, – давайте глянем вашу подопечную.

Из комнаты больной вырвался тяжелый, настоянный на лекарствах сквозняк, и Олег Евгеньевич остался с двумя старухами, котом и все сильней входящим в раж незримым Тантиком.

2

До сего дня Шульцов полагал, что обилием вещей его не удивить. Олег рос средь бабушек и теток – как родных, так и двоюродных, троюродных, вообще непонятно каких. Что поделать, войны и революции с большей охотой пожирают мужчин, а женское одиночество обрастает хламом, будто корабль ракушками. Баба Аля берегла стеклотару, баба Тина вязала скатерти и салфетки, тетя Римма питала пристрастие к фарфору, а тетя Гуся не выкинула ни единой открытки, не говоря о подшивках «Звезды», «Нового мира» и «Вокруг света». И все равно к тому, что он увидит, историк оказался не готов.

Огромная, с две Стасовы квартиры, не меньше, комната напоминала сибирский двор после февральского бурана, когда средь сугробов в человеческий рост протоптана пара тропок – к поленнице и калитке. Здесь снежные горы заменяли серванты, горки, этажерки, столики, бюро, объединенные в единое целое баулами, чемоданами, посылочными ящиками, шляпными картонками, связками газет, журналов, книг. Яблоньками тянулись вверх рогатая вешалка, два торшера с абажурами и один без. Кустик лыж и лыжных палок, скатанный в рулон коврище, оскалившийся рояль, на клавишах – ворох засохших цветов. Узкая тропа, шарахнувшись от порога к наполовину заставленному книжным шкафом окну, разделялась на ведущую через всю комнату ко второй двери виа принципалис и тупик, оканчивающийся круглым обеденным столом. К достойному короля Артура предмету обстановки жались два венских стула и кожаный диван с высоченной спинкой, обжитой гигантскими фарфоровыми попугаями. Пыль превращала бедняг из ара в серых жако.

– Вы садитесь. – Нинель сдернула с сиденья металлический поднос со стиральным порошком и лампочками. – Хотите гриба?

На освобожденном сиденье красовалось старое демисезонное пальто, покрытое слоем рыжей шерсти, видимо, кошачьей; Шульцов же для представительности надел темный костюм. Ситуацию спас сам источник шерсти, молча водворившийся на свой трон. Историк вежливо улыбнулся и с облегчением уселся на диван; тот, правда, оказался продавлен. Нинель Антоновна суетливо освободила второй стул и повторила:

– Гриба хотите? Он такой очищающий… Даже не заряженный. Как вы думаете, ваша дама меня посмотрит?

– Нинель!

– Что, Розик?

– Не забивай молодому человеку голову своими болячками и не навязывай свою отраву. Сварить вам кофе?

– Если вас не затруднит, – торопливо согласился Олег Евгеньевич, вспомнив мерзкий студенистый блин, проживавший в трехлитровой банке у бабы Фаины. – Признаться, я очень люблю кофе.

– Я тоже, – откликнулась Розик. Среди рассохшейся мебели и перевязанных веревками чемоданов она больше не казалась жуткой. Старуха и старуха, знававшая лучшие времена и угодившая на склоне лет в эту дыру.

– А вы ведь так нам и не представились! – капризно посетовала Нинель.

– Олег, – исправил свою оплошность Шульцов. – Евгеньевич. Вижу, у вас и собака, и кошка. Неужели они ладят?

– По-всякому, – вздохнула старушка. – Как хорошо, что вы к нам зашли… Здесь так скучно, Розик ругается, Клавушка болеет, а раньше только и знала, что по универмагам ходить. В телевизоре все такое страшное, а читать мне трудно, глаукома… Я квартирантку привела, славную такую, думала, будет с кем поговорить, а она домой вернулась, маму пожалела…

Чем дольше они говорили, тем больше Шульцов сомневался, что находится в оке бури. Ну, старухи, ну, три, ну, живут одни, так мало ли какие совпадения случаются? Да, встретив Розика впервые, можно испугаться, но Нарина – наверняка испорченное «Наринэ», а южные красавицы, состарившись, становятся похожи на колдуний. Собачка? Так Наташа Саврасова боялась шавок вообще, а не бедняги Тантика, Спадников же наверняка заинтересовался орнаментами на фасаде и в парадных, вот и фотографировал…

– Прошу. – Розик внесла покрытый патиной серебряный поднос с белой, толстой, удивительно современной чашечкой и довоенной сахарницей, украшенной самолетиком. – Можете курить.

– Спасибо, но я не курю.

– Курить вредно, – вмешалась Нинель и с робкой улыбкой положила на самый краешек стола колоду карт. – Вы играете в кинга?

Шульцов играл. С тетками и бабушками лет тридцать пять назад.

– Нинель, твоя навязчивость становится неприличной.

– Ну, Розик… – Губки старушки задрожали, и Шульцов внезапно понял, что Нинель успела их подвести юной розовой помадой. – Мы так давно не играли, а Олежек Евгеньевич все равно ждет свою даму…

– Клавдию осматривают уже десять минут. – Розик-Нарина-«Медея» сняла со стула сперва кота, потом пальто и, одернув юбку, уселась. – Оставшегося времени может хватить на кофе, но не на игру. А жаль – дамский преферанс был одним из немногих наших развлечений…

– Но ведь можно не доигрывать? – Нинель смотрела на Шульцова, как Соня, когда она еще выпрашивала игрушки. – Мы так надеялись, что дама, которая купила клетку, станет к нам приходить, а она умерла. Такой ужас…

– Нинель!

– А что я такого сказала? Олег Евгеньевич, вы ведь не сердитесь? Ведь правда? И почему вы не пьете кофе? Я не могу пить горячее, зубы… Вы тоже?

– Простите, задумался. – Историк торопливо отхлебнул из белой чашки. Вкус был несколько непривычным, похоже, Розик пустила в ход что-то вроде кардамона. – Отличный кофе, и я в самом деле не прочь сыграть, только не судите строго. Последний раз за кинга я садился в школе.

Нинель хлопнула в ладоши и вытащила школьную тетрадочку с портретом Пушкина. Розик улыбнулась, как улыбаются большие актрисы.

– Вы очень вежливы, и мы этим воспользуемся. Играем в простого, «заводной» – это слишком.

– Но с «ералашем», – встряла Нинель. – Пожалуйста, давайте с «ералашем»!

3

Медики вернулись, когда играли «не брать валетов и королей». Розик, услышав шаги, положила карты рубашкой вверх, Нинель расстроенно заморгала.

– Я думала, – призналась она, – мы хотя бы до «ералаша»…

Перебравшийся из коридора в комнату во время «не брать червей» Тантик вновь затявкал. Кот обернулся на лай, к его приплюснутой морде навеки прилипло презрение.

– Вот и мы, – изрекла Ким бодрым медицинским тоном, памятным Шульцову по его собственной «главной» бабушке. – Ольга Глебовна советует лечь в больницу, и я ее в этом поддерживаю.

– Не пойду! – выкрикнула рыхлая белокожая женщина в переливчатом кимоно с драконами. Старшая. Третья. – Умру здесь…

– Не говори глупостей. – Розик явно была в этой безумной квартире главной. – Ирина Юрьевна, она завтра согласится.

– Вот и хорошо, – тон врачихи стал еще бодрее, – думайте. Я утром позвоню.

– Спасибо за кофе. – Шульцов хотел положить карты, но Нинель схватила его за руку:

– Пожалуйста, ну пожалуйста… Ольга Глебовна, можно, он доиграет?! Нам осталось совсем немножечко…

– Это не так, – «Медея» была еще и правдива, – мы играем всего третью игру.

– Ну и что? Мы же не в «заводного»! Олечка Глебовна, ну позвольте Олежику Евгеньевичу хотя бы до «ералаша»…

– Я пока выигрываю. – Шульцов взглянул на Клавдию Никаноровну. – Может быть, вы меня замените?

– Нет! – взвизгнула та. – Не хочу! Не хочу играть… Не хочу в больницу. Нет!

– Никто тебя и не заставляет…

– Иринушка Юрьевна, попросите Олечку Глебовну. Мы совсем-совсем недолго…

– У меня сегодня приема нет, – Комарова улыбнулась, – так что смело доигрывайте. Здесь курят?

– Да-да-да… – Нинель вспорхнула и исчезла за увенчанным корзиной и бюстом грустного Чайковского буфетом.

Розик извинилась и вышла проводить Ким, Клавдия уставилась на Ольку.

– Как это выходит? – тоскливо спросила она. – Жила, жила – и в больницу… Где молодость, где здоровье, где жизнь? Все заберут… И у вас тоже. Проснетесь ночью, кругом темень, тогда и поймете – нет тут вашего ничего, и вас скоро не будет.

– Иди к себе, – велела вернувшаяся Нарина. Клавдия запахнула своих драконов и вздернула черепаший подбородок:

– Это мои карты, я их в Гостином купила! Я доиграю, только пусть Нинка не мухлюет.

– Не ври! – Запыхавшаяся Нинель сжимала китайскую пепельничку. – И вообще… Мы хотим играть с Олегом Евгеньевичем.

– Я буду играть! – Дрожащие губы Шульцов видел много раз, но у Хандовой, казалось, дрожало все лицо, словно желе на тарелке встряхивали. – Хватит за меня решать… Господи, что я делаю в этой конюшне?! У меня же была отдельная квартира! С лоджией. Куда вы меня втянули? Где моя квартира?!

Вскочившая Олька ухватила женщину за плечи.

– Валерьянка тут есть? Сорок капель. Если есть корвалол и пустырник, то всего по тридцать… Клавдия Никаноровна, успокойтесь. Идемте…

– С тобой я пойду… Пусть эти… ко мне не подходят! Я хочу домой! Я тут не живу… Это хлев какой-то, у меня есть квартира.

– У вас пульс частит, – не терпящим возражений голосом объявила Ольга. – Нужно лечь и принять лекарство. Алик, аптека в соседнем доме…

– У нас все есть. – «Медея» уже возилась с флакончиком. Видел бы ее сейчас Еврипид, трагедия обогатилась бы еще одним жутким монологом. – Вот здесь, в буфете.

– Не буду… Что?! Что ты мне льешь?

– Клавдия Никаноровна, это настойка валерианы. Чувствуете запах?

– Не хочу… Не буду!

– Мне не веришь – коту поверь. Валерьянка это!

– Давайте лекарство, – распорядилась Комарова, – мы сами все сделаем.

Увести себя Клавдия все же дала. Нинель по-прежнему бестолково топталась с пепельницей, а там, где наливали валериану, теперь катался кот. Розик подняла свои карты.

– Похоже, лучшее, что мы можем сейчас сделать, – это доиграть. Олег Евгеньевич, ваш ход.

Сумей Шульцов сосредоточиться, ему бы валета пик не вручили. Это оказалось переломом. В следующей игре историк получил даму, а не отданный вовремя ход обернулся одной из двух последних взяток, вторую взяла не сбросившая вовремя десятку Розик. Вернулась Олька, села, закурила. Кот продолжал кататься, но отчего-то не выл.

– Не брать кинга, не ходить с червей! – возвестила, взмахнув картами, Нинель, и Олег Евгеньевич успел заметить, что у нее на руках неприкрытый червонный туз. Король с десяткой были у Шульцова.

Розик начала с мелкой пички, историк сбросил девятку, Нинель взяла валетом и положила трефового туза, глаза ее горели. На четвертом ходу у Комаровой зазвонил телефон, Олька выслушала какую-то новость, сказала, что едет, и отключилась.

– Срочный вызов, – объяснила она, – прошу извинить. Алик, доигрывай без меня, созвонимся.

– Ну уж нет! – Старух Шульцов больше ни в чем не подозревал, но объясняться при них не собирался. – Вместе пришли, вместе и уйдем.

– Но как же… – пискнула Нинель. – Это же самое главное. Кинг… «Ералаш»…

– Мне, право, очень жаль, но…

– Может быть, все-таки доиграете? – неожиданно вступила Розик. – Если вас столь любезно отпускают.

– Нет! – отрезал историк и глянул на лежащую на столе красную восьмерку – у Розика остались одни червы. – Но эту игру мы закончим.

Если сбросить кинга, Нинель возьмет своим одиноким тузом, проиграет шестнадцать очков и расстроится. Историк решительно положил на скатерть свою десятку, старушка со счастливой улыбкой бросила на выцветшую скатерть красное сердце, сгребла безвредную взятку и кинула бубнового валета. Шульцов взял дамой и раскрыл карты.

– У Нарины Петровны только черви, так что остальное мое. Вы меня обыграли…

– Не думаю, – усмехнулась Розик. – Лучше бы вам остаться и доиграть до конца.

В ответ Шульцов развел руками. Из квартиры они уходили в блаженной тишине – излаявшийся песик спал на диване. Возясь с запорами, Нинель слишком резко дернула дверной крюк, и тот, вылетев из петли, уже знакомо звякнул. У ног старухи возник молчаливый кот. Ничего особенного, но Шульцову опять стало жутко, и куртку Комаровой он подал неудачно, в рукава подруга, во всяком случае, попала не сразу. По ногам что-то мазнуло: казавшийся увальнем перс с неожиданной ловкостью просочился между гостями и выскочил из квартиры.

– Он погулять. Прощайте, – величаво напутствовала уходящих Розик, и дверь захлопнулась. На площадке между вторым и третьим этажами Ольга внезапно остановилась, вытащила из сумки помаду и тут же сунула обратно.

– Алик, – сказала она, – мне страшно. А тебе?

4

Свет погас, будто в насмешку над глупыми словами, которыми мужчины, даже задыхаясь от ужаса, успокаивают женщин. Лестница канула во мрак, только в чистые, словно бы и не питерские окна лилось городское ночное сияние. Чтобы спуститься, не переломав ноги, его хватало.

– Похоже, – с лицемерным раздражением бросил Шульцов, – отключили электричество.

– Почему?

– Откуда я знаю, они вечно отключают… – Историк украдкой глянул на часы. Было без десяти шесть, и с мартовской ночью это никак не вязалось.

Ольга кивнула и, неожиданно рванувшись к ближайшей двери, нажала на звонок.

– Комарова, – еще лицемерней одернул Олег Евгеньевич, – звонки не работают.

– Бывает, что на лестнице света нет, а в квартирах есть.

– Значит, людей нет дома или не хотят открывать. И вообще, что тебе от них нужно?

– Не знаю… Наверное, убедиться, что они есть. В самом деле, глупость. Пошли.

Перила и ступеньки не предавали, не менялись, не подставляли подножек.

Ступенька. Еще ступенька, промежуточная площадка, поворот. Историк не мог видеть древнего орнамента вдоль потолка, но знание почти заменяло зрение. Интересно, кому пришло в голову скопировать керченскую находку?

– Алик…

– Что?

– Ничего… Ты не молчи, ладно?

– И не собираюсь. Как раз хотел спросить, куда это ты сорвалась?

– Саша позвонила. Хотела встретиться. Срочно… Который час? У меня часы отстали.

– Без десяти, то есть уже без семи шесть.

– Значит, не отстали. Почему так темно, сейчас ведь не ноябрь?.. Постой, я Геннадию позвоню. – Комарова вытащила телефон. В тишине парадной раздался безликий женский голос, сообщивший, что абонент находится вне зоны. Новый звонок – то же самое. И еще, и еще…

– Алик, позвони!

– Кому?

– Все равно! У меня что-то с телефоном.

Олег Евгеньевич набирал полковника, Соню, Егорова, такси, «Скорую»… Мобильные телефоны были вне зоны или временно отключены, стационарные сбрасывало.

– Алик, а ведь мы теперь, как Стас. Это мы для всех «вне зоны», а нам кажется, что другие.

– Просто здесь какой-то сбой со связью, зато у бабок до тебя дозвонились. Вернемся?

– Нет! Только не туда! Теперь позвони мне.

Через полминуты выяснилось, что друг другу они дозваниваются. Заодно Шульцов набрал старух, раздались обычные длинные гудки, но трубку не сняли.

– Хватит! – велел не столько Комаровой, сколько себе самому Шульцов, засовывая телефон в портфель. – Хватит сходить с ума в питерской парадной. Живо вниз, через десять минут мы будем в метро.

Олька кивнула и, кажется, всхлипнула, Шульцов ухватил ее за руку, как тридцать с лишним лет назад в пионерлагере, но тогда они всего лишь бежали от грозы. Всего лишь…

До сего часа Олег Евгеньевич не представлял, что ухоженная лестница престижного дома может стать звонко-жуткой. Их шаги грохотали, будто по ступенькам несся взвод каменных командоров. На первом этаже Колоколька не удержалась – принялась трезвонить в квартиру с пижонской дверью. Пижоны либо не слышали, либо не открывали.

– Алик, – прекратив рваться в чужую квартиру, забеспокоилась Ольга, – а как мы выйдем?

– Как вошли, ногами! – по-хамски рявкнул Шульцов, в глубине души понимая, что входную дверь им не открыть.

Он ошибся, тяжелая металлическая махина оказалась не заперта. За ней лежал двор, наполненный ночью, как термос чаем. Напротив, за аркой с ее титаническим украшением, пролетали машины и шли люди. В какой-нибудь полусотне метров.

– Господи, – выдохнула Олька, – выбрались. Ну и курица же я, как оказалось…

Шульцов не ответил, думая об этих пятидесяти метрах по пустому – ни машин, ни людей – двору. Уж лучше бы они уперлись в наглухо задраенную бронированную дуру, а сверху спустился крокодил. Тот самый, чуковский, что разгуливал по Таврическому саду в галошах.

– Ольга, – тихо велел историк, – пойдем вдоль стены и держась за руки.

– Паровоз? – поняла сразу погасшая Комарова. – Хорошо, давай вдоль стены…

Началось, когда они прошли метров десять. Положенные к трехсотлетию Петербурга плитки под ногами Шульцова словно бы поползли. Ученый успел отшагнуть, и тут часть мостовой рухнула в возникшую прямо на глазах дыру, из которой шибанула струя пара. Комарова тоже отскочила, и новорожденная фумарола не причинила никому вреда, только в лицо плеснуло банным жаром.

– Назад!

Вернуться помешала новая трещина, откуда с паровозным свистом рванул белый столб; пришлось шарахнуться от казавшейся спасительной стены. Пар лупил во всю мощь, темный двор стремительно заволакивало белесой мглой.

– Уж лучше бы поезд… – прошептала Колоколька.

Они бестолково топтались на месте, боясь сделать шаг и понимая, что не делать его нельзя. Их никто не видел, как и новоявленного Йеллоустона, а если и видел, то МЧС, аварийка, или кому теперь положено усмирять городские гейзеры, в лучшем случае лишь выезжала. Шульцов все же попытался набрать «ноль один» – телефон, как и следовало ожидать, сбросил.

– Алик, смотри!

Впереди был перс из треклятой квартиры. Он гулял, то есть, не снисходя до аварии, целеустремленно скреб камень в извечном кошачьем стремлении закопать следы своего пребывания. Школьная мысль о том, что животные чуют, где безопасно, позорно разбилась о суеверный ужас. Кот закончил копать и уселся, обкрутив себя толстым хвостом; жмущиеся друг к другу мужчина и женщина переглянулись и сделали шаг, который стал бы для Ольги последним, не отшвырни ее к стене некто непонятный, вынырнувший из жаркого тумана. Шульцов отпрянул сам, в ужасе глядя на достойный петергофского Самсона столб кипятка.

– За мной! – Одетый в черную шинель спаситель потянул Колокольку куда-то вбок. Все повторилось – клубы пара, оцепенение, роющий кот, ответивший ему гейзер, бегство… Они носились по двору какими-то дикими зигзагами, раз за разом напарываясь на шаркающую тварь и выпущенную ею смерть. Шульцов не сразу сообразил, что незнакомец – морской офицер – ведет их к арке; кот соображал быстрее.

Бьющий по бокам хвост, брюзгливая морда, торопливые движения лап, фонтан, жара… Комарова спотыкается, моряк ее удерживает, но теперь они дальше от арки еще на пару метров. Влево, назад, еще левее, теперь вперед… Перс снова опережает, на этот раз струя бьет под углом, мимо Шульцова, мимо Ольки, а вот спасителю, кажется, досталось.

– Влево! Влево… вашу…!

Тварь уже роет… Трудится изо всех сил. Сколько нужно гейзеров, чтоб перекрыть последнюю надежду? Три или хватит пары?

– Вперед!

Они почти проскочили… Почти, потому что вверху зазвенело и на плитки обрушился дождь битого стекла.

– Стоять!

В армии Шульцов никогда не служил, но его тело умудрилось выполнить очередную команду само. Теперь они толкались под жестяным навесом на заднем крыльце магазина. В десятке метров от арки, по бокам которой бушевали гейзеры, а посредине рыла плитку рыжая тварь. Моряк толкнул дверь, и та открылась.

– Нет! – крикнул Шульцов. – Слишком легко!.. Западня!..

Моряк кивнул. Правый рукав его был мокрым, на погоне блестела одинокая звезда. Капитан третьего ранга. «Кап-три», как их иногда называют…

Кот прекратил копаться и уселся. Пару раз лизнул лапу, потянулся, потом, задрав хвост, двинулся к крыльцу, на котором спасались люди.

– «В Ленинграде-городе тишь и благодать», – пробормотал моряк. Истерически хохотнула Ольга, размахнулась, что-то швырнула…

В детстве Комарова отменно бросалась зелеными яблоками, сейчас она тоже попала, но мобильник не причинил твари вреда, он ее даже не задержал, а вот в магазине затявкало. Очень знакомо…

– Действуем так. – Кап-три быстро наклонился к Шульцову: – Я эту шапку недоделанную отвлеку, а вы хватайте женщину и бегите. Ясно?

Шульцов кивнул. Без моряка они бы уже сварились.

– Готовы?

– Да.

Моряк сбежал с крыльца и помчался вдоль стены, но тварь и ухом не повела – капитанов третьего ранга она не ловила.

– Алик, – выдохнула Олька, – ты влево, я вправо!

Ухватить Комарову Шульцов не успел; отшвырнув сумку, она помчалась в глубь двора, Олег Евгеньевич рванул следом. Беглянку они с капитаном настигли одновременно.

– Пробуем еще раз. – Моряк был не из тех, кто сдается. – Я иду с женщиной, вы – один. На нас не оборачивайтесь, кому повезет, тому повезет.

Он мог вернуться из-за них, мог просто не пройти, значения это не имело. Запретив себе не то что оглядываться – думать, историк, задыхаясь в пару, ринулся вперед через рытвины. Сбоку взорвалась очередная фумарола, вновь зазвенело лопнувшее стекло…

Когда впереди сухо треснуло, Шульцов огибал круглый, окутанный паром провал. Навстречу заячьим галопом промчался чертов перс, а впереди, уперев руку в бок, высился кто-то здоровенный. Разогнавшийся историк едва не врезался в амбала с пистолетом, однако тот умел не только палить по котам, но и уворачиваться от очумелых кандидатов наук.

Глава 2

Санкт-Петербург. 26–31 марта 20** года

1

Ничего не было – ни преждевременно наступившей ночи, ни рвущих старый двор гейзеров, ни разом оглохших и ослепших жильцов, ни звонка Саши Колпаковой, ни хотя бы сгинувших портфеля и сумки. Телевизор показывал Шульцову обычный двор и объяснял, что на трубопроводе с горячей водой имела место авария, каковую коммунальные службы оперативно устранили. Не сиди рядом капитан третьего ранга с обваренным плечом, впору было бы отправиться к психиатру.

– Барахло не жаль, – после пары рюмок Комарова уже не стучала зубами, – но куда все подевались, хотелось бы знать…

Вывалившаяся из окутанной паром арки мокрая троица добралась до машины Геннадия, который уже дозвонился в аварийку. Колокольки хватило на то, чтобы железным тоном потребовать у моряка – показать руку, у Саврасова – аптечку, а у Шульцова – денег. Фыркнув что-то неодобрительное, она метнулась в аптеку, вернулась, обработала в первом приближении ожог и разревелась.

Понимая, что случилась какая-то дрянь, Геннадий спросил, кого куда везти, и Шульцов чуть ли не бездумно назвал спадниковский адрес. Так они и оказались на просторной, заставленной старинными кастрюлями и новейшими грилями кухне, где и состоялось официальное знакомство со спасителем. Знакомство, развернувшее окружающее безумие очередной гранью.

…Капитан третьего ранга Юрий Степаненко был командирован на одну из городских верфей в качестве представителя заказчика. Дела на производстве находились не каждый день, и с детства влюбленный в Питер моряк часами бродил по городу. В пресловутый двор его занесло случайно – заинтересовался аркой с подвеской. Такова была первоначальная версия, лопнувшая, когда Ольга, не дождавшись, когда моряк уйдет, потребовала у Шульцова телефон Колпаковых.

– Прошу прощения. – Доселе молча сидевший с обработанными пентанолом ожогами Степаненко поднялся и подошел: – Я правильно понял, что речь о Колпаковых из Озерков?

– Да, – с ходу призналась Олька, – а что?

– С ними что-то не так. Собственно, я шел к людям, которые…

Пляски среди гейзеров способствуют взаимному доверию, а кроме них были водка и способность Комаровой разговорить хоть бы и табуретку. Аккуратно понукаемый Степаненко признался, что встретил в метро невероятно счастливую девушку. Летяще-солнечное выражение на ее лице сперва заставило североморца подойти, а потом погнало аж в Озерки. По дороге незнакомка явно вспомнила о чем-то страшном; тактичный кап-три решил даме не навязываться, но до пункта назначения проводить.

Мысль оказалась здравой, так как по дороге пришлось пугнуть пару гопников. Дальше молодые люди отправились вместе, но возле дома спасенная, пролопотав что-то про окно и маму, сбежала. Северный флот, однако, был не промах. На следующий день Степаненко завязал знакомство с подъездными алкашами и выяснил имя, фамилию, точный адрес и семейное положение поразившей его девушки. Восьмого марта Александре Колпаковой была послана корзина фрезий. Перехватив на обратном пути курьера и хорошенько его расспросив, североморец выкурил пару сигарет и совсем уже собрался в метро, но тут из подъезда выбежала сияющая Саша. Разумеется, кап-три увязался следом.

Удовольствия от встречи Александры с каким-то типом он, само собой, не получил, но явившийся без цветов дурак мог быть каким-нибудь риелтором. Степаненко проследил за парой до дома на Петроградской, долго ждал и отправился восвояси, лишь убедившись, что девушка осталась на ночь. Петербургский роман, не начавшись, окончился.

Две недели североморец крепился, на третью отправился в Озерки к знакомым алкашам, от которых узнал, что хахаля мелкой Колпаковой задавило поездом, аж менты приходили. Жалости к покойному моряк не испытывал, но за Сашу он испугался. Что говорить, и говорить ли, Юрий не представлял, вот и болтался возле колпаковского дома. Вечером на его глазах стая бродячих собак набросилась на женщину. Зверье Степаненко разогнал подвернувшейся арматуриной, а спасенная оказалась матерью Александры.

Они сидели на кухне, когда с занятий вернулась Саша. То, что его не узнали, Юрия не удивило, хуже было, что не узнавал он.

– Дерево, – хмуро выдавил из себя североморец. – С вмонтированным плеером, а на плеере – Карнеги и прочая чушь.

Степаненко списал одеревенелость на потерю, но погибший оказался не тем человеком, с которым Саша встречалась. Настырный моряк решил отыскать «того» и нашел. Разговор не просто не задался, он завершился левым прямым в скулу. Шульцов, узнав об этом, почувствовал себя отмщенным, несмотря на всю мелочность и несвоевременность подобной мысли; для Степаненко же главным была Саша.

– Понимаете, – объяснял моряк, – я с ней прежде почти не говорил, только смотрел. Она вся светилась, потом боялась, потом… После большого страха, бывает, не соображаешь, что с тобой творится. Она не понимала, просто рвалась домой, как в норку… Ольга Глебовна, она больше не боится…

– А знаете, – задумчиво произнесла Ольга, – вы многое поняли. Очень. Про старух вам мать сказала?

– Да. Я набрался нахальства и спросил, не случилось ли чего с Александрой. Оказалось, она уходила из дома и вернулась такой… Правильной. Я спросил, где она жила, мать дала мне адрес, и знаете что? Я не мог заставить себя войти. Два раза приходил и сбегал, сегодня – третий…

2

Полковник с Валерой верили во все и, выискивая концы, лезли из кожи вон, но результаты не окрыляли. Единственная связанная с аварийным трубопроводом и, видимо, неразрешимая загадка была в том, почему тот не прорвало раньше. Портфель Шульцова, фуражка Степаненко, Колоколькины сумка и мобильник по логике вещей канули в провал, к слову сказать, единственный, а у ликвидаторов были дела поважней, чем выуживать из промоины чужие вещи. Электричество в двух парадных вырубилось все из-за того же прорыва, но телефоны работали, действовала и мобильная связь, поскольку сидевшие по своим квартирам граждане сразу же бросились звонить по инстанциям.

– А вот людей во дворе никто не заметил, – со сдержанной злостью отметил полковник на следующее после аварии утро. – Только улепетывающего кота. Бабки его в самом деле выпускают, привыкли при советской власти…

Позвонила Ким, сообщила, что Клавдия Никаноровна согласна лечь в больницу, неугомонная Ольга добралась до Саши, и та очень вежливо объяснила, что не звонила, у нее все в порядке и она очень просит о ней не беспокоиться, читай, не беспокоить ее. Дело Гумно-Живицкого стояло, дела Спадниковой не было вовсе, контролерша скончалась, госпожа Саврасова приобрела путевку на Канары, Тамара Колпакова упала в метро так, что нога провалилась между платформой и поездом. Обошлось – помогли ребята-курсанты, но едва не рехнувшаяся женщина прибежала в «Челн Ра» к Комаровой. Той на месте не оказалось, и клиенткой завладела хозяйка, уговорив «на действие». Навредить зеркала и свечи не могли, а вот помочь…

– Алик, – спросила Олька, садясь в машину Геннадия, – а может, нам всем креститься?

– Наташе не помогло.

– Я не об этом. Надоело, что бог с чертом тобой в футбол играют.

– Делай как хочешь…

– А ты?

– Я слишком много отдал Дионису.

Это не было ссорой, просто на спину верблюду по имени «выдержка» шмякнули еще один тюк, и верблюд, пошатываясь, побрел на встречу с неизбежной соломинкой. За соломинкой не заржавело: вездесущая Фатима выдернула шнур питания, как раз во время сохранения. Работа целого вечера пошла коту под хвост, а историк швырнул мышь на пол и заорал, как не орал ни разу, по крайней мере при дочери.

Виновница ошпаренной молнией ринулась под ванну, Соня с той же скоростью метнулась прочь, налетев на примчавшуюся на грохот мать. Заслоняя детище, Марина застыла у книжного шкафа новой Ниобой. Понимая, что не прав, и не в силах остановиться, Олег Евгеньевич рявкнул: «Как же вы мне со своими котами осточертели!», схватил какую-то книгу и бросился на диван. Как оказалось, на спящего между подушек Егора.

Свой дальнейший монолог Шульцов со стыдом вспоминал еще долго, но дело было сделано. Прорыдав «а я думала… думала… что ты человек!..», Соня возобновила прерванное бегство. Марина вытерла руки о халатик и заплакала; одержимый самым злобным и склочным из ассортимента семейных бесов историк проревел: «Оставьте меня в покое!» – и раскрыл книгу на первой попавшейся странице:

«Нет, дело не продвинулось, – отозвался Вульф. – Если и продвинулось, то назад…»

– Вот сволочь! – крикнул ученый великому сыщику, бесу, стерве-оппоненту, по милости которой его занесло в эзотерическое кубло.

– Если ты наконец понял, что вы с Комаровой созданы друг для друга, так и скажи, – потребовала, давясь слезами, Марина, – но не отыгрывайся на Соне! Дети за родителей не отвечают!

Даруя спасительную отсрочку, зазвонил телефон.

– Олег Евгеньевич, – почему-то шепотом сказал сосед, – на дереве у вашего окна сидит канарейка.

3

Завтрак прошел в совмещении принципов «каждый за себя» и «мы же воспитанные люди». Все были холодны и подчеркнуто вежливы. Марина сепаратно варила кофе, Олег Евгеньевич – яйца, а Соня завладела микроволновкой. В кои-то веки включенное радио несло бодренькую пошлятину, в дочкиной комнате протестовали запертые коты.

– Папа, – достойным идеальной Саши Колпаковой тоном сказала Соня, – я дала объявление про Егора и Фатиму.

– Хорошо, – не менее идеально одобрил Шульцов.

– Я хочу, чтобы ты посмотрел.

– Я тебе верю.

– Папа, я очень прошу тебя посмотреть.

– Хорошо, сейчас.

Соня была сама корректность, она ни словом не обмолвилась про объевшегося белены предка, указавшего бедным котикам на дверь. Объявление появилось прошлым вечером, однако очереди за «европейскими короткошерстными», они же ленинградские помойные, не наблюдалось. Шульцов проверил свою почту, вернулся на кошачий форум и для очистки совести глянул десять последних сообщений. Фатима и Егор по-прежнему никого не вдохновляли, зато по глазам саданул знакомый адрес. Историк торопливо развернул тему.

Некая Мусенька стала свидетельницей чудовищной сцены. Гнусный охранник еще более гнусного попа, развлекаясь, стрелял в бедного персидского котика, чистенького, ухоженного, явно домашнего. Возмущенные кошколюбы призывали громы и кирпичи на головы распоясавшихся церковных садистов. В ответ сбежавшаяся на скандал православная общественность несла по кочкам атеистов и прочих сатанистов. Склока ширилась, в ход шли пароходы с философами, виноторговля, репрессии, педофилия и прочие прелести, однако в куче взаимной злобы отыскалось жемчужное зерно. Пользователь Протокот Аво-кун со знанием дела объяснял, что подходящего под описание священника в Петербурге нет и Мусенька либо видела самозванца, либо врет, желая бросить тень на иерархов, которые в публичных местах, к примеру на вокзале, вынуждены появляться с охраной. Заподозренная во лжи Мусенька не растерялась и вывалила массу подробностей, окончательно убедивших Шульцова в ее правдивости. Сходилось все – время, место, описание стрелка! Олег Евгеньевич на всякий случай скопировал страницу и задумался.

– Папа, ты прочел?

– Да, Лапа. Будь так добра, не мешай.

– Не бойся, скоро тебя оставят в покое. По крайней мере, Егорша с Фатей.

– А… Хорошо.

– Папа, ты… Ты…

– Лапа, я занят.

Он не мог ссориться, сейчас не мог, потому что в клубке бреда мелькнул кончик, за который получалось потянуть. Он не мог, не должен был отвлекаться и все же снял трубку, чтобы услышать про выбросившегося из окна Овалова.

Глава 3

Санкт-Петербург. 31 марта 20** года

1

Они стояли там, откуда Мусенька с кошачьего форума наблюдала прорыв трубы и стрельбу по коту. Начинавшийся за приснопамятной аркой двор с истинной питерской прихотливостью разветвлялся, причем догадаться, что в глубине отнорка таится сквозной проход, было практически невозможно. Мусенька о нем явно знала. Появившись из проходного двора, она прошла вдоль магазинных задворков, увидела одинокий гейзер, жертву и садистов…

– Вас свидетельница не заметила, – напомнил Аркадий Филиппович, – а вы не заметили ее, второго охранника и священника. Пройдемте-ка разок вашим маршрутом.

Шульцов замялся: он помнил горячую, влажную духоту, белые клубы, шаркающие кошачьи лапы, но не то, куда они бежали и где сворачивали.

– Кажется, поползло тут. – Ученый с опасением тронул ногой грязную, но смирно лежащую плитку.

– Да, самый дальний от арки свищ был здесь, – подтвердил Степаненко. – Точно.

Моряк отыскал и точки остальных «прорывов» – на их месте была никем не потревоженная кладка, кое-где еще скрытая подтаявшим серо-желтым снегом.

– Хватит, – решил полковник, – нечего привлекать внимание. Пошли пить чай и мозгой шевелить.

Историк кивнул; после кружения по мокрому двору утреннее озарение стало казаться бредом, которым лучше не хвастаться. Степаненко тоже молчал, так что «конференцию» открыл Аркадий Филиппович. Рассказом про Овалова. Ночь поэт провел с женщиной, проводив которую поставил жариться яичницу, вернулся в свою комнату, открыл окно и то ли прыгнул, то ли свалился. В последнем случае оставалось предположить, что покойный полез на подоконник по делу.

– Валера на месте, – заключил Аркадий Филиппович, – как только что-то узнает, отзвонится. Как бы отпуск ему из-за наших делишек брать не пришлось… Трупы-то у нас не криминальные и формально друг с другом никак не связаны, а значит, никакой специальной оперативно-следственной группы создаваться не будет. Даже по просьбе бывшего начальства. Связь и криминал очевидны только нам, и очевидность эту, сами понимаете, к делу не пришьешь, так что пособирает дежурная группа вещдоки, опишет место, разберется, кто, что, где и когда, сдаст труп на вскрытие, оно покажет некриминальную причину – и все. Несчастный случай или самоубийство. Дело в архив, народ – на другую работу… Ну, кто что надумал, кроме установления попа?

Степаненко пожал плечами и поморщился – видимо, от боли. Шульцов с тоской оглядел чистенькое кафе; он гордился своим умением четко формулировать, но и на старуху бывает проруха.

– Я пытался предупредить Овалова. – Воспоминание о встрече в «Рептилии» вызывало злость даже теперь. – Каюсь, он был мне несимпатичен, но дело не в моих эмоциях. Мне не удалось доходчиво донести свою точку зрения, и покойный принял меня за шарлатана. Боюсь, вы с ним согласитесь.

– Не бойтесь, – подбодрил Аркадий Филиппович, – что на флоте, что в моей родимой конторе, как бы ее ни обозвали, совсем уж атеистов не водится. Забыл вам сказать: Юра опознал напавших на младшую Колпакову. Несовершеннолетние наркоманы, состояли на учете, седьмого марта перестарались с дурью и отправились в мир иной. Оба. Валера, молодец, догадался запросить информацию по озерковской шпане, хотя версию о смертоносности ничем не примечательной студентки начальству, само собой, не предъявишь.

– Вообще-то она примечательна в том числе и как студентка, – задумчиво произнес Шульцов, заодно оттягивая свой «доклад». – Девушке двадцать шесть, образование у нее второе высшее. Оно у нас, во-первых, в большинстве своем заочное, а во-вторых, платное, и хорошо платное… Колпаковы впечатления особо зажиточных не оставляют. В наличии мать, которая, похоже, этот кагал содержит, бабушка на пенсии и неработающая дочка. Проверить бы, где они деньги берут.

– Александра учится за государственный счет и как отличница получает стипендию. Я, по старой советской памяти, ничего странного в этом не увидел, спасибо, что надоумили… Похоже, здесь та же история, что и с комнатами, в которые никого не подселяли. Вы куда?

– За вином.

– Не рановато ли? – усомнился сосед. – Или на трезвую голову мы не поймем?

– Не в этом дело, – уклонился от немедленного разъяснения Шульцов.

У витрины молодая женщина с толстыми, обтянутыми чем-то чудовищно розовым ногами унимала вопящее чадо. Ребеночек злобно топал ножками и хотел… Олег Евгеньевич подумал, что блинчик, оказалось – украшавшую витрину куклу-китаянку, блин же поминался цветком жизни всуе.

– Говорите. – Девушка за стойкой улыбнулась Шульцову.

– Бокал «Старого нектара».

Замысел историка подразумевал «случайно» разлитое вино, но бушующий мальчишка подал новую идею. Уже с бокалом в руке Олег Евгеньевич сместился влево, якобы разглядывая выставленные пирожные. И заработал чувствительный пинок по колену.

– Что ж… – Историк глянул на золотистую лужицу. – Хвала Дионису…

– Вы сами виноваты, – мамаша не стала дожидаться претензий, – смотреть надо! Ребенок же!

– Бйин! – пискнуло дитя. – Сотйеть надо!

Не вступая в дискуссию, Шульцов, едва не произнеся вслух «Вышла младая, с пурпурными ляжками Эос», вернулся к соратникам.

– Эта женщина чем-то важна? – Аркадий Филиппович взглядом профессионала смотрел на розовоногую.

– Нет, хотя не удивлюсь, если за ней и ее сыном что-нибудь потянется… Греки умели создавать величие или хотя бы в него верить. «В каждой луже – запах океана…» Мы эту сентенцию воспринимаем по-эллински: видим в луже – океан, а в тайне, в смерти, в, скажем так, судьбе – нечто божественное… Это тешит человеческое самолюбие, но слишком часто нам противостоит нечто… сопоставимое. Артемий за день до смерти меня прямо-таки носом ткнул в двоякость Гумилева!.. Запах океана в луже не делает ее океаном, океан у нас в голове! И при этом у лужи и океана есть общее…

– Олег Евгеньевич, – остановил разогнавшегося историка полковник, – успокойтесь. Вы говорите сами с собой, мы с Юрием ничего не понимаем. Какие греки? При чем они здесь?

– Если посмотреть на то, что творится, с эллинской точки зрения, выстраивается более или менее непротиворечивая схема, – объяснил Шульцов, чувствуя, что несет нечто неудобоваримое.

– Стойте!..

Но историк уже и сам видел. Вошедшего в кондитерскую знакомого священника и сопровождавших его арийского вида громил.

Батюшка продолжал усиленно поститься. Загрузив поднос шоколадным тортиком, взбитыми сливками и бутылкой «Старого нектара», он оккупировал соседний столик, громилы со скромными молочными коктейлями уселись через проход у окна.

– Юрий, – торопливо шепнул историк, – вы не видите, что у охранников за эмблемы? У меня оба глаза «минус два».

– Похоже на внутренние войска. Очень.

– М-да…

– А чего вы ждали?

– Лозу, шишку пинии, плющ… Впрочем, я в своих расчетах отталкивался не от символики, но… Давайте обсудим это в другой раз. – Шульцов бросил быстрый взгляд на вкушающего сливки святого отца. – Аркадий Филиппович, я отдаю себе отчет, что это не вполне законно, но хорошо бы осмотреть квартиру в отсутствие старух и их… тварей. Ольга вместе с участковым врачом могла бы организовать проводы Хандовой в больницу, но Тантика и тем более кота они с собой не потащат.

– Первое, что приходит в голову, – это утечка газа с эвакуацией всего подъезда, – сымпровизировал сосед, набирая сообщение. – Газ как таковой не пахнет, в него добавляют специальное вещество. Если его распылить, тревогу поднимут сами жильцы, а дальше – дело техники. Проход подъезда сверху вниз с заходом в каждую квартиру нам гарантирован. Тех, кто не захочет покидать квартиры, выведут в принудительном порядке, а замки… Вряд ли они новые.

– Они просто старые.

– Чем старше замок, тем легче его открыть. Самый лучший через десять лет становится просто хорошим, а хороший – паршивым. Это еще что такое?

Приближающийся вой недвусмысленно намекал на то, что где-то что-то не так, но охранники продолжали тянуть свои коктейли, а батюшка, покончив со сливками, взялся за тортик и даже не взглянул на вырвавшуюся из-за угла машину характерной расцветки, устремившуюся прямиком в арку с подвеской.

– Я посмотрю, – решил Степаненко.

– Мы посмотрим. Олег Евгеньевич, вы пока здесь. И без самодеятельности. Черт… Слушаю вас. – Судя по тому, что полковник не послал звонившего куда подальше, сообщение было важным даже на фоне блокировавших переулок машин МЧС. – Это Валера. Из школы вернулась дочь оваловских соседей и рассказала вот что. Около семи утра в их форточку влетела канарейка, девочке разрешили ее оставить. Сейчас птичка пропала.

2

Батюшка облизал ложку и промокнул губы салфеткой; ангелы-хранители немедленно отодвинули украшенные веселенькими бумажными зонтиками стаканы и поднялись. Упускать их было ошибкой, и Шульцов двинулся следом.

– Мужчина! – окликнула официантка. – Вы пакет забыли.

Забыл, вернее, оставил на хранение свое имущество Степаненко, но девушки в передничке подобные тонкости не касались. Шульцов поблагодарил и вернулся за пакетом. Задержка оказалась фатальной – сластена в рясе как в воду канул. Разумней всего было вернуться и ждать указаний, однако историк, отлично понимая, что делает глупость, отправился выяснять, в чем дело. Его не останавливали, хотя улица была перекрыта.

Безнаказанность опьяняла, и Шульцов нахально свернул к арке. Ожидаемого приказа остановиться так и не прозвучало; Олег Евгеньевич, благополучно миновав полосу гравия, под которым таилась укрощенная труба, вступил во двор и тут же шарахнулся за спины добрых молодцев в комбинезонах, так как навстречу шествовали эвакуируемые старухи. Розик с Тантиком на руках плыла первой, не оглядываясь ни на дом, ни на соседок. Навьюченная сумками и ридикюлями Нинель опекала толстую Клавдию в зимней песцовой шапке, та плакала, кота при хозяйках не было.

– Как вы сюда попали? – резко спросили за спиной. – Ладно, не до того! Времени у нас вряд ли много.

– Газ? – на всякий случай уточнил Олег Евгеньевич.

– Да. Очередное совпаденьице. Получите, распишитесь.

Специфический запах почувствовался сразу же. На площадке первого этажа возились двое в масках и с какими-то приборами; полковник, не заговаривая, двинулся вверх. Степаненко с Шульцовым не отставали, но с каждой ступенькой Олегу Евгеньевичу все отчетливей представлялся рыжий перс, дерущий когтями газовую трубу, а распахнутые настежь двери и люди в комбинезонах навевали мысли о календаре майя, хотя античнику такие мысли и не подобают.

– Ну, – сказал полковник, достигнув четвертого этажа, – нарушаем?

Вопрос был сугубо риторическим.

Первым порог переступил Аркадий Филиппович, и тут Шульцов осознал, что не представляет, что и как они станут искать. Полковник, впрочем, не спрашивал. Сначала стремительному осмотру подверглись кухня, ванная и туалет. Аркадий Филиппович проверил электросчетчики, зубные щетки, плиту со всеми кастрюлями и сковородками, заглянул под столы, сунул нос в мусорные ведра…

– Здесь живут, – объявил он, – едят, готовят, чистят зубы, мусорят, но только люди. Ни мисок тебе, ни лотков… Допустим, кот, как и шавка, ходит на улицу, но жрать-то они должны.

– Миски могут быть и в комнатах.

В комнатах, вне всякого сомнения, тоже жили – очень по-разному и при этом одинаково безнадежно.

Розик любила классическую музыку, пористый шоколад, кофе и собственные портреты – Шульцов не ошибся, в молодости она в самом деле была феерически хороша. Обиталище Нинель заполонили фотографии мужчин, главным образом актеров в ролях, но нашлось место и нескольким певцам, и даже бывшему кандидату в президенты, высокому, симпатичному, в шикарном светлом костюме. Самой бездуховной выходила Клавдия, по-хомячьи забивавшая свою нору скупленным на распродажах по принципу «второе, третье, пятое – в подарок».

– Стратегические запасы на случай апокалипсиса, – предположил полковник, созерцая залежи стиральных порошков и зеленого горошка. – А тут какой-то рак… Но где же эти кормушки?

Собачье-кошачьи миски так и не нашлись, хотя рыжая шерсть лежала пушистыми валиками по всем углам.

– Хотел бы я знать, – не унимался Аркадий Филиппович, – чем их тут кормят?

– Мумием, – буркнул Степаненко, едва не перевернувший детскую ванночку, чуть ли не наполовину заполненную пакетиками с черной смолистой пакостью. – Вы видели памятник?

– Где?

– За главным закидашником, в коридорчике.

На столе в «общей комнате», она же «главный закидашник», все еще стояла немытая шульцовская чашка и лежали брошенные карты, дальше топорщился лыжный куст, за которым тянулись нетронутые, серые от пыли барханы. Сюда моряк не заходил, он предпочел проследовать главной тропой к дальней двери, намертво заблокированной в приоткрытом состоянии. Шульцов вслед за соседом протиснулся в тесную прихожую, пустую, если не считать гипсовой паркового типа скульптуры, изображавшей целомудренно державшуюся за руки молодую пару. Судя по женским туфелькам и мужским брюкам, влюбленных ваяли в те поры, когда склочная Виноградская забодала вешалкой соседку. Отнести монумент к соцреализму, однако, мешало полное отсутствие лиц – казалось, прически натянули на гигантские куриные яйца. У ног девушки стояла пластмассовая посудинка с оранжевой надписью «Миска для Киски», а через плечо юноши на римский манер была перекинута грязная скатерть.

– Ну и что все это значит? – строго спросил Аркадий Филиппович, вертя в руках кошачью кормушку. – Грязи нет, еды тоже… А дверь эта, кстати говоря, числится замурованной. Проверим?

Ответить историк не успел – вмешался вновь отлучившийся в автономку Степаненко.

– Из этой клоаки ушла уже не Саша, – твердо сказал он, – Саша не оставила бы фотографию этого… Овалова, а она у бабки на трельяже, за раму заткнута. Я не сразу узнал, но глаз зацепило. Вернулся проверить. Овалов и есть, даже с подписью…

– Они с Колпаковой поссорились, – объяснил Аркадий Филиппович и тут же сам себя опроверг: – Не сходится. Когда ссорятся, фотографии рвут или жгут. Конечно, эта Нинель могла снимок банально стащить из любви к брюнетам…

– Скорее уж, – набычился Степаненко, – они стащили Сашу… Черт!

Невесть откуда взявшийся перс, стоя на дыбках, пытался точить когти о капитанские брюки. Молча и сосредоточенно.

3

Неучтенная дверь была таким же двойным, открывающимся в разные стороны и сцепленным крюками чудищем, что и та, через которую Шульцов проходил уже трижды. Пространство между нерабочими створками занимали полки, забитые мастикой для пола, высохшей масляной краской и домашними заготовками, с которыми случилось что-то химически нехорошее. На проходе лежал коврик, поверх него валялась рваная блузка, судя по размеру и стилю, принадлежавшая Нинель.

Сквозь глазок Шульцов увидел пустую площадку и дверь квартиры напротив. Отчего-то этот вид историку крайне не понравился, но дело могло быть и в коте. Взгромоздившаяся на статую тварь глядела на людей, как креативный менеджер на всяких там врачишек.

– Твою…! – Юрий со странным выражением уставился на сообщников. – Только сейчас вспомнил: псов в Озерках цуцик вроде здешнего заводил! Мелкий и в попонке, или как эту фигню называют…

– Однако… – задумчиво протянул полковник. Кот потянулся и беззвучно чихнул.

– Аркадий Филиппович, – дал слабину Шульцов, – нам не пора?

– Сейчас узнаем.

Историк почти не сомневался, что абоненты окажутся недоступны, но связь была. Валера под видом расспросов о Гумно-Живицком сторожил Александру, а неведомый Шульцову Григорьич сообщил, что источник утечки газа не обнаружен, газовщики предполагают хулиганство, но давать отбой пока не намерены.

– Около часа у нас есть, – резюмировал сосед. – Олег Евгеньевич, это была ваша идея… Что вы ожидали найти?

– Подтверждение своей гипотезы. Я его не нашел, как и опровержения, но мне все сильней кажется, что я прав… Эту дверь обязательно открывать?

– Почему нет?

Относительно новый замок не сопротивлялся, под дверью никто не таился, но выйти из квартиры Шульцов никому не дал.

– Идемте, – велел, именно велел он, уже протискиваясь в «закидашник».

За спиной щелкнуло – сосед запер дверь.

– Вам не кажется, что стало темнее?

– А вы в окно посмотрите… Март есть март.

Небо сыпало серым снегом, дальние углы чудовищной комнаты терялись во мраке, средь которого белыми пятнами мерцали Чайковский на своем шкафу и забытые на столе чашки.

– Их три, – буркнул полковник, – причем мытые, а была одна, с кофейной гущей. А ну-ка быстро! Проверим, что за фокусник тут у нас орудует…

Комнаты, кухня, ванная, коридор… Аркадий Филиппович быстро и умело открывал шкафы, те, которые можно было открыть, не взломав. Шульцов видел то керосинку, то скатанные матрацы, то похожие на удавленников белые мешки с шубами и пальто… Один гардероб оказался пуст, в другом нашлись старые календари, великое, неисчислимое множество старых календарей, желтый плюшевый медведь и продранная гвоздем «Боярыня Морозова» в золоченой раме. Из-под следующего шкафа выкатился теннисный мячик. Тот, кто поменял чашки, либо успел уйти, либо… был сродни исчезнувшим канарейкам.

– Сдаюсь, – признался полковник. – Это работа для археолога.

Олег Евгеньевич скромно промолчал, ему хотелось на улицу, к машинам, магазинам, толстухам в розовых лосинах. Крепче всех оказался Степаненко:

– Мы не можем уйти, не поняв, что с Сашей.

– У Олега Евгеньевича, кажется, есть идея.

– Есть. Давайте вернемся в кафе… Если я прав, придется искать священника…

– Наташе Саврасовой это не помогло.

– Я о нашем сладкоежке и его охранниках… Послушайте, разве оцепление уже сняли?

– Не должны…

Запертые двери, гулкая пустота. О том, что будет, историк догадался за секунду до того, как это произошло.

– Сейчас погаснет свет. Не звоните, без толку… Или нет, проверьте.

Теория была блистательно подтверждена практикой.

– Что теперь? – невозмутимо спросил полковник. – Вниз?

– К панскому поезду? – с удивившим его самого сарказмом хмыкнул Шульцов. – Наверх, в квартиру! Если сможем войти, конечно…

Смогли и вошли. Вспыхнула унылая сорокаваттка, издевательски подмигнули зеркала. Полковник попробовал набрать Григорьича, тот ответил и буквально через пару минут перезвонил на городской.

– Операцию свернут в 15:00, – сообщил, положив трубку, сосед. – В парадной и во дворе полно людей, свет есть, мобильная связь работает.

– Выйдем снова, – предложил Шульцов. – Может быть, провернется.

– Что?

– Потом…

Свет погас ровно на том же месте.

– Ну и что это значит?

– Перекресток. – Держась за перила, Шульцов спустился до промежуточной площадки и выглянул в ночной двор. Абсолютно пустой. – Здесь четыре дороги, одной мы пришли, другая – вот она. Должны быть еще две… Похоже, их проворачивают, как турникет… Прошлый раз мы тоже думали, что уходим, а влезли в какую-то дыру с гейзерами. Потому нас Мусенька и не видела.

– Вы были в квартире, – напомнил Степаненко, – а я нет. Почему?

– Нужно спросить сливочного батюшку…

– Нужно выбраться, – перебил сосед и вдруг резко втянул ноздрями воздух: – Газ! В квартиру.

Запах стремительно крепчал, и не рассохшейся старой двери было его удержать. Это могло оказаться обманом, а могло и смертью, вроде призрачного поезда. В щели сифонило так, будто к ним приставили газовый баллон, отвернув полностью кран. Газ ищут по ту сторону «перекрестка». Десятки людей с приборами злятся и ищут, а рванет здесь.

– Юрий, куда?!

– Открыть окна…

– Взрыву это не помеха. К другой двери!

– Там же… перс, – выдохнул на бегу Шульцов. – Он… выцарапывал… гейзеры…

– С газом… обошлись… без котов!

Между газом и котом, между Харибдой и Сциллой… Резкий, тошнотворный запах, пустые комнаты, совсем пустые – ни веревочки, ни клочка бумаги. Только пыль, уцелевшие голландские печи, эркер, розоватая даже сквозь оконную грязь водная ширь… Пейзаж не казался слащавым только потому, что это был Петербург, вернее потому, что питерцем был сам Шульцов.

– Откуда тут взялась Нева? – не понял Степаненко. – До нее же по прямой километр, не меньше.

– Я бы спросил иначе, – прошептал Олег Евгеньевич. – Откуда взялось лето?

Глава 4

Санкт-Петербург. 31 марта 20** года

1

Город был пуст, чист и светел. Ни машин, ни людей – только розовые утренние чайки да трое ничего не понимающих и все меньше желающих понимать мужчин. Петербург завораживал, как подчас завораживает взглянувшая в глаза незнакомка, напрочь вытесняя только что бывшее главным, неотложным, обязательным. Нет, Шульцов ничего не забыл, просто думать пред ликом Северной Пальмиры о прорванных трубах и валиках пыли было бы кощунством. Спутники, похоже, испытывая сходные чувства, молчали, а над Невой занималась заря; казалось, и небо, и вода вбирают в себя полыхающий на Марсовом поле сиреневый пожар.

Мосты еще не свели, но речная гладь была свободна от кораблей, никто не стоял и у набережных, реку не уродовали пристани, берег – торговые палатки и мусорные урны, зато деревья стали выше и гуще. У Эрмитажа бил одинокий фонтан, вершина Александрийского столпа уже купалась в солнечных лучах, и капитан Степаненко отдал честь вступавшему в город дню.

Рука в белой флотской перчатке взметнулась к козырьку, но утром кап-три был в гражданском, это историк помнил отлично. Как и то, что Аркадий Филиппович явился в джинсах и куртке, а сам он… Олег Евгеньевич глянул на свои ноги и узрел лакированные остроносые ботинки и идеально отутюженные черные брюки, к которым категорически не подходил разукрашенный ядовито-зелеными шишками полиэтиленовый пакет.

– Юрий, – нарушил молчание историк, – возьмите.

– Что? – не понял моряк.

– Пакет, вы оставили мне его на хранение.

– Другой… Североморский, но там ничего важного не было.

– Дайте-ка, – потребовал сосед, и Олег Евгеньевич с готовностью повиновался.

– Вино, – объявил полковник, извлекая бутылку… «Старого нектара». – Кажется, вы брали именно такое…

– Да, – откликнулся Олег Евгеньевич, осознавая, что ему не хватает прохожих и проводо́в. – Во сколько сводят мосты? Часов в пять?

– Судя по солнцу, – с ходу уловил мысль полковник, – где-то через час. С мостами все в порядке, люди… Допустим, спят, но слишком уж чисто.

– Может, саммит? – предположил Степаненко. – Хотя тогда от рекламы и охраны не продохнуть было бы. Мы выскочили куда-то не туда, не в Питер…

– В Питер, только другой. – Оторвать взгляд от озаренной нежным светом Биржи было трудно, но Шульцову это удалось. – Собственно говоря, это не в первый раз… Я уже говорил, по всему выходит, что квартира – перекресток, о его хозяйках, то есть хозяйке, я скажу позже. Если не ошибаюсь, особа эта во всех отношениях примечательна и очень опасна, а ее резиденция, по сути, есть декартова точка О, из которой расходятся три оси или, если угодно, дороги. На первой мы едва не отправились к праотцам, унося оттуда ноги, мы проскочили перекресток и оказались на второй, ну а третья… Она сейчас, по идее, на реконструкции.

– И то хлеб, – буркнул полковник с видом Персея, которому сообщили, что дело ему предстоит иметь не с тремя горгонами, а всего лишь с двумя. – Вернуться-то отсюда можно?

– Думаю, да. – Шульцов посмотрел на пакет со «Старым нектаром»; теперь его нес полковник. – Главное – заставить себя… прервать прогулку. Вы готовы повернуть?

– А вы?

– Если вы правы – нет; если ошибаетесь, то от нашего желания ничего не зависит, так почему бы не дойти до Николы Морского? Юрий, ваше мнение?

– Я за возвращение. Пора искать Александру, она тоже могла проскочить перекресток, и потом эти старухи… Мало ли что им в голову стукнет.

– Будь по-вашему.

Они повернули, и город повернулся вместе с ними. Блеснул купол Исаакия, вздыбил своего коня Петр. Эта дорога возвращения не предусматривала…

2

Радость пришла негаданной, когда Саша уже ни на что не надеялась. Обман не приведет к любви, она это чувствовала, но как же хотелось для Дени и ради Дени стать необыкновенной – его открытием, гордостью, его Галатеей… Саше хотелось, и появился пан Брячеслав; так, наверное, появляются бесы, приносят то, что нужно, и меняют на душу. Свою серенькую мышку-душу девушка за любовь отдала бы не глядя, но любви не случилось, уж слишком заурядной была Александра Колпакова. Она не писала стихов, а училась, ее не кружили волны странных чувств и мыслей, прошлое – и то не хотелось забыть, ведь его просто не было. Как, впрочем, и будущего – одно настоящее, что никак не проходило, отгораживая от жизни, словно кирпичная стена с колючкой наверху.

Дом, метро, аудитории, поликлиника, магазины, дом – вот и вся жизнь, и еще ненавистный мобильник, несущий требования, обиды, приказы… Саша Колпакова была обречена – ей принесли жертву, о которой она не просила, и теперь взыскивали, взыскивали, взыскивали, не забывая упрекать еще и друг друга.

Бабуня сделала несчастной маму, мама сделала несчастной бабуню, а должна обеим была Саша, потому что отец сбежал из этого дома, а мать – нет.

На глаза навернулись непрошеные слезы. Ольга Глебовна сказала, что дело в щитовидке, но девушка знала, что плачут, когда плохо, а ей было именно плохо. Почти всю жизнь… Сколько ей исполнилось, когда она впервые услышала «я вижу тебя насквозь»? Лет пять, не больше… С тех пор Саша Колпакова чувствовала себя человеком, а не собачкой на веревочке, лишь в больнице, когда там объявляли карантин. Она терпела, она даже привыкла, а сегодня вдруг ушла гулять по городу. Одна, никому не сказавшись и не взяв осточертевший телефон.

То, что настало лето, а она не заметила, не удивляло: девушка и прежде жила от сессии до сессии, осознавая, что зима кончилась, лишь по очередному требованию матери разобрать обувь. Саша вышла на улицу, оказалась в нежно-зеленом июне и побрела куда глаза глядят. Она шла и шла, не замечая прохожих, а может, их просто не было, зато знакомые улицы открывались с неожиданной стороны, солнце медленно уходило к Ораниенбауму, и домой совершенно не хотелось.

Остался позади Невский, прогарцевал на клодтовском жеребце затянутый в мундир Николай, ущельем сошлись дома, девушка узнала Вознесенский, и решение пришло само. Новая Голландия… Самое загадочное место в городе, остров, на который не попасть. Это та же любовь без надежды… Стоять на другом берегу, смотреть на руины, вспоминая Дени, и чувствовать стихи, которые она никогда не сможет написать… Да, польются слезы, да, прицепится какой-нибудь дурак или сердобольная старушка, но не прийти этим вечером к Новой Голландии Саша не могла. Июнь звал, тянул, заманивал, обещая светлый вечер и светлую грусть. Девушка свернула на Декабристов… Как давно она не бывала в Мариинке! Внезапно стало стыдно перед брошенным пианино. Она играла бы, если б не приходила бабуня, не усаживалась рядом, напоминая, как надо держать локти, не требовала капризным голоском сыграть «Не уходи, побудь со мной…». Саша играла бы… Саша жила бы, если б не приходили, не напоминали, не требовали…

Блеснул своим золотом Никола Морской – она почти дошла. Казалось, что далеко, а остров, вот он – недоступный, почти зачарованный. Когда его откроют, будет жаль. Старые деревья, дремлющая вода, красноватые стены и… Дени! Дени, выходящий из арки… Они все-таки встретились назло пану с его ложью! Их свела пора белых ночей, пора прозрачного серебристо-розового неба, ясной зелени и надежды. Их свели судьба и внезапно опустевший город.

3

– Александра! – крикнул Юрий, прежде чем его успели удержать. Крик, как это бывает у воды, вышел звонким, но смотрящая вдаль девушка не обернулась. Она стояла и улыбалась счастливой, летящей улыбкой, летящей была и вся ее фигура, при этом странно неподвижная, будто кто-то вклеил в питерский рассвет обложку «Алых парусов». Степаненко мог кричать, хлопать в ладоши, плясать, палить из пистолета – светящаяся счастьем Саша продолжала глядеть в обнимающую узкий канал арку. Живыми были только развевающиеся волосы, отчего становилось еще неуютней, тем более что едва заметный ветерок дул в другую сторону, да и тень… Тень падала так, словно был вечер.

Степаненко повернул к своим спутникам несчастное лицо. Он ничего не понимал. Полковник присвистнул и занялся девушкой сам. Александра, привлеченная чем-то видимым лишь ей, не пыталась ускользнуть, она вообще не шевелилась, но ни взять ее за руку, ни хотя бы дотронуться полковнику не удавалось. Казалось, он танцует нечто куртуазно-старинное. Со статуей. Минут через пять Аркадий Филиппович сдался.

– Черт знает что… – проворчал он. – Голограмма какая-то.

– Куда она смотрит? – Степаненко, сведя брови, рассматривал зеленеющий остров, не хватало только прицела. – Что там за чертовщина?

– Нам не увидеть. – Полковник решительно, будто отказываясь продолжать игру, отвернулся и от очарованной Саши, и от объекта ее восторга. – Олег Евгеньевич, вы хоть что-нибудь понимаете?

– Мне кажется, что да. Не хотелось бы об этом, скажем так, в гостях, хотя этот страх вряд ли обоснован. У нас в головах такая эклектика…

– Чего ж тут не понять? – зло бросил моряк. – Девушка умерла, вместо нее по Питеру ходит какая-то тварь… И убивает. Так?

– Не совсем, но с тварью вы правы. Старуха Хандова умирает от рака, хозяйке перекрестков, буду ее пока так называть, требуется новое человеческое тело. Выбор пал на Сашу, почему – долгий разговор, но тело подчинено тому, что, собственно, и определяет личность.

– Душа?!

– Пусть лучше будет тень… Та самая тень, что, по мнению эллинов, переселялась в Аид. Сашину тень поместили сюда. Конечно, я могу ошибаться…

– Вряд ли, – ответил вместо сжимающего и разжимающего кулаки Юрия сосед. – Мы сможем вытащить девушку и убраться?

– Теоретически, да – Эвридику вывести почти удалось… Что до нас, то сама эта встреча доказывает – мы находимся в ином состоянии. Вероятно, поэтому мы и не видим причину ее счастья, но она легко вычисляется логически. Женщины так смотрят в одном-единственном случае…

– Овалов! Но он же… решил полетать.

– В самом деле, Олег Евгеньевич! Одну тень мы прекрасно видим. Где вторая?

– Черт ее знает… Девочку водворили в любовный янтарь, когда Овалов был жив и в своем репертуаре. Подозреваю, он и был бы жив, не дай ему Юрий по морде, вернее, перенеси он это как мужчина. Если «макак» сунулся к Александре с претензиями, захватившая ее тело сущность могла встревожиться и, как это там у вас говорят, превысить границы допустимой самообороны…

– Туда и дорога, но Саша…

– Ее поймали на фотографию… Нужно убрать снимок с трельяжа.

– Уже легче; остается выбраться самим… Или этот эскалатор работает только на спуск? Кстати, раз уж мы живы, нам придется есть, пить и спать, а у нас всего фуража – одна бутылка.

– Она предназначена Юрию. – Если он ошибся в трактовке, им конец, если сластена ошибся в Степаненко – тоже. – Питер велик, но вас, Аркадий Филиппович, потянуло к Николе. Почему? Меня, кстати, тоже потянуло.

– И меня. – Степаненко опять смотрел на Александру. – Ничего удивительного, ведь здесь она.

– Это для вас неудивительно, – подпустил шпильку полковник, – но мы-то думали о другом… Меня сейчас геометрия занимает. Овалов засунут за зеркальную раму; раз его видно лишь отсюда, дорога в квартиру здесь. Верно?

– Здесь, как говорят у вас, военных, думать нечего, прыгать нужно… Юрий, вы с вашим плечом до арки доберетесь? Трельяж – это вообще-то плохо. Вы можете проскочить из зеркала в зеркало, во двор с гейзерами, если не хуже. Как Гумно-Живицкий.

– Ничего…

– Это слово очень нравилось Бисмарку, – через силу улыбнулся Шульцов. – В наше время чаще говорят «нормально».

– Неважно. – Степаненко с какой-то тоской посмотрел на негаснущую зарю. – Я пройду.

– Почему бы нам всем не пойти? – не понял полковник. – Канал – не такое уж страшное препятствие.

– Правила, Аркадий Филиппович. В Аид по делу ходили в одиночку, единственное совместное предприятие закончилось крахом. Если механизм сходный, у Юрия больше шансов и больше… личной заинтересованности. Да и вино, судя по фокусу с пакетом, предназначено ему.

– Допустим. – Мгновение слабости, если оно и случилось, осталось в прошлом. – А что с этим подарком делать?

– Я бы посоветовал совершить возлияние.

– Так вот что вы в кафе устроили! Могли бы и сказать.

– Это всего лишь гипотеза.

– А гипотезы проверяют… Моя задача – добраться до арки, попытаться пройти через нее к младшей бабке и убрать фото Овалова. Если что-то пойдет не так, вылить вино и действовать по обстановке.

– Действовать по обстановке вам придется в любом случае. Все мои заключения могут оказаться бредом, но больше я вам ничем помочь не могу.

– А может, все-таки вместе?

– Я должен видеть, что здесь произойдет. Если Саша не исчезнет, а очнется, ей понадобится помощь, да и хозяйка будет вынуждена делить внимание…

– Идите, товарищ капитан третьего ранга, – вмешался полковник. – Когда выберетесь, первым делом звоните Валере. Запоминайте…

Полковник дважды назвал номер, Степаненко повторил. Историк заставил себя посмотреть на Сашу, та все так же блаженно улыбалась, но теперь это казалось неприятным. Раздался плеск – Юрий обошелся без прощаний и пожиманий рук. Кажется, в этом Петербурге каналы не обмелели…

– Только сейчас понял главное, – признался историк. – Это препятствие не для меня, так что я в любом случае оставался.

Полковник вытащил плоский наградной портсигар, красиво и старомодно закурил; таких манер у него прежде не наблюдалось.

– Вы изменились, Олег Евгеньевич, – заметил он. – Caesar ad Rubiconem.

– Aut Caesar, aut nihil, – бездумно откликнулся Шульцов.

Они ждали, стоя под который уже час розовеющим небом, а в поглотившую Степаненко арку летела чайка. Пахло водой и сиренью, Аркадий Филиппович дымил своей сигаретой, Шульцов думал о Марине с Соней и о глупых до чудовищности ссорах, которые заводят за перекресток.

4

Все было как в романсе, как в кино, только красивей и чище. Промытый светлым стремительным дождем воздух пах тревожно и сладко – на Марсовом цвела сирень, и ее аромат долетал сюда, к томно изогнувшемуся каналу, а вдали, задыхаясь от счастья, плакала виолончель. Саша не представляла, что рождающаяся в Мариинке мелодия может донестись сюда, и это тоже было чудом, как и встающие из кипения листвы стены Новой Голландии. Недостроенная и странная, сегодня она казалась вратами в иные, счастливые миры…

Будь на то Сашина воля, девушка осталась бы в этом вечере навеки: опьяненная единением весны и лета, она забыла все свои беды и обиды, она почти не вспоминала даже Дени, а он появился, равно нежданный и ожидаемый. Вышел из высокой арки по ту сторону канала, расстегнул ворот рубашки и задумчиво оперся на обнявшую воду литую ограду, которой прежде не было. Его тоже манили эти места, эта теплынь, эта почти неуловимая музыка.

Завороженный пустым, пронизанным розовым светом городом, мужчина не замечал замершей на том берегу девушки, но Саша чувствовала – их непониманию, их одиночеству, их тоске настает конец. Через несколько мгновений человек, которого она любила, любит и будет любить, знакомым движением отбросит назад мушкетерскую гриву и посмотрит перед собой… Его взгляд, узнавание, улыбка, приветственный взмах рукой – все это было впереди… Скрывая слезы, они будут стоять друг напротив друга, а потом, все убыстряя шаг, пойдут вдоль канала к узкому, скрипучему мостику, чтобы встретиться на его середине. Там пальцы коснутся пальцев, а губы – губ, но ожидание счастья едва ли не прекраснее его самого!

Акварель питерских небес, игра бликов, два склоненных над водой лица. Она видит, он еще нет, но знают оба…

– Александра Сергеевна, – мужской голос был незнакомым, но приятным, – как вы понимаете, мы не можем отмахнуться от того факта, что покойный Овалов звонил вам за несколько часов до своего самоубийства…

– Как, – не поняла Саша, – Дени… Что вы несете?! Этого не может быть!

– Александра Сергеевна, – удивился сидевший перед ней мужчина лет тридцати с небольшим, – мы же с вами говорим почти час… Александра!

– Я должна идти! – Саша вскочила, опрокинув пустую чашку. Она сидела в каком-то кафе и не замечала, она пила кофе с сахаром и не замечала, она говорила о смерти Дени неизвестно с кем… О смерти?! Но Дени жив, жив, жив!!!

– Я пойду к нему. Нет!.. – Впервые в жизни Саше хотелось убить. – Вы мне что-то подсыпали! Такие, как вы, всегда подсыпают. Я… Этот… Официант, тут со мной преступник! Милиция! Вызывайте милицию!!!

– Александра Сергеевна…

– Девушка…

– Что?! Что за хрень?

– Обычная пьяная истерика, зайка. Ничего интересного.

– Не представляю, как так можно…

Дени умер? Когда?! Где? Зачем она здесь? С кем? Бабуня ведь говорила, и мама… Нельзя знакомиться на улице… Но Дени?!

– Вы врете! Вы все врете, все… Вам нужна наша квартира! Я ничего не буду подписывать… Что вы мне подсыпали? Что вы врете про Дени?! Пустите меня! Что вам надо?!

– …! Звоните же в «Скорую»! У меня руки заняты…

– А мили… полицию?

– Удостоверение в куртке. В моей! Ё-моё, да не копайтесь же вы! Нужно противошоковое и… и от сердца…

5

Когда кандидат исторических наук Шульцов был то Олежкой, то Олежеком, он умел летать. Не всегда, а только поздней осенью и в начале весны, когда шел мокрый крупный снег. Серые холодные перышки неподвижно висели за кухонным окном, а Олежка вместе с широким подоконником поднимался куда-то вверх. Сейчас шел такой же снег, но окно было чужим и грязным – ни целебных бабушкиных столетников, ни хотя бы шторы.

– Приключеньице, – проворчал стоящий рядом Аркадий Филиппович. Шульцов сперва удивился, что полковник без формы, а потом как-то сразу вспомнил все.

– Где Юрий? И… Саша?

– Черт его знает… Или не черт, а ваш поп. Старухи, похоже, уже дома. Будем с ними объясняться или попробуем скрыться?

– Мимо статуи с котом?

– Мимо статуи не выйдет, – отмахнулся сосед. – Нет там больше никакой статуи, и миски нет, и двери. Замуровано, в точности как на поэтажном плане.

– Тогда что там?

– «Закидашник», как выражается Юрка. Не верите – посмотрите.

Олег Евгеньевич верил, но посмотреть пошел. Коридорчик был забит под завязку, проход утыкался в сундук, увенчанный перевернутым круглым табуретом для пианино. Слежавшаяся в серый войлок пыль свидетельствовала, что здесь годами не ступала ни нога, ни лапа.

– Кстати, – заметил полковник, – тут больше нет шерсти. Так бегство или переговоры?

– Можно… Можно сказать, что я зашел по просьбе Комаровой, было открыто, и с разрешения участкового, или кто тут следил за порядком, вошел в квартиру, а вы – со мной. Который сейчас час?

– Восемнадцать двадцать четыре. Значит, говорим?

– Да. – Шульцов постарался придать голосу твердость. – Нужно увидеть трельяж Нинели… Я про фото Овалова.

– Согласен. Одну минуту. – Сигнала слышно не было, видимо, полковник перевел телефон на беззвучный режим. – Да, я… Мы еще на объекте… Да… Понял… Свяжемся позже. Такие дела, Олег Евгеньевич. Пьяного балбеса, заварившего всю эту кашу с газом, поймали, так что отсутствие предварительного сговора нам гарантировано…

– Послушайте, – перебил соседа Шульцов. – Кажется, плачут.

Мысль о призраках была нелепа, но только не в этой квартире. Пробираясь «закидашником» навстречу глухим всхлипам, историк был готов к чему угодно, а увидел всего лишь трех сгрудившихся на кухне старух. Горела одинокая лампочка, судорожно вздрагивали плечи Нинели, рядом на полу посверкивал стразами беретик. Клавдия стояла у плиты, Розик пыталась закрыть дверцу гороподобного буфета с разнокалиберными морозными стеклами, дверца скрипела, но не закрывалась, а Розик… У Розика тряслись руки.

– Я говорила… – бубнила Клавдия. – Здесь… нечисто… Освятить… пасхальная неделя…

– Как же так? – Тоненький голосок Нинели царапал душу, будто писк брошенного котенка. – Тут так страшно… Настоящая дыра… Кто вы? Вы тут живете?

– Нет.

– А мы? Она вот говорит, это моя квартира. Но я так не могла…

– Вы меня не узнаете? – с оторопью спросил историк. – Я приходил к вам вчера. С участковым врачом. С врачами…

– Вот, – встрепенулась Клавдия, – вот! Вы ж хахаль той, синеглазенькой, что меня в больницу сватает? Ну скажите же им…

– Можно не говорить. – Розик поискала глазами вокруг себя, оторвала кусок какой-то картонки, сложила, сунула под дверцу, и та сдалась. – Видимо, все так и есть, мы тут живем.

– У вас входная дверь открыта, – встрял будто только что вошедший полковник, глядя на Нинель. – Что-то случилось?

– Да… Нет! – Старушка вскочила, подняла беретик и, закрыв им лицо, бросилась в ванную.

– У нее шок, – объяснила Розик, – идемте, я вас провожу… И дверь закрою.

– Мужчина! – окликнула Клавдия. – Вы им скажите… Лечиться им надо, обеим… Склерозницы, если не хуже! А Ольга Глебовна ваша пускай мне звонит… Мне!

Зеркальные шкафы все так же отражали друг друга, порождая бесконечность и неся в себе старые шубы и керосинку. Великая тайна бытия, узнав которую закроешь лицо беретиком и заплачешь.

– Ужас, – Розик смотрела в одно из зеркал, – я ужас… и всё ужас… Страшное это чувство – не просто понять, что жизнь кончена, – проглядеть, как она прошла. Как ты стала развалиной… Час назад я не сомневалась, что хороша, что у меня все еще будет.

– Помочь вам выкинуть этот хлам? – внезапно предложил Шульцов.

– Я бы не торопился. – Аркадий Филиппович небрежно провел рукой по дверце, и та открылась, явив набитое шубами-удавленницами нутро. – Здесь многое можно продать, даже не вынося из дома. Сейчас мода на довоенные вещи, а тут есть и дореволюционные.

Розик думала о другом.

– Теперь и мне кажется, что я вас видела, но как-то странно. Так сны вспоминаются.

– Мы играли в кинга, пока моя подруга осматривала вашу соседку.

– Не помню… И помню. Меня эта эвакуация словно в старость швырнула. Не пойму, сплю я или, наоборот, проснулась.

– А твари… То есть ваша собачка и квартирный кот? Где они?

– Я держала собачку? Только не это. Сеттер, английский, был у моего мужа… У меня ведь был муж, я его любила, и я его убила… Как в песенке поп – собаку. Сейчас уже не докажешь.

– Поверьте, мы не собираемся…

– Я о другом, – махнула узкой рукой «Медея». – Это мне, мне не доказать, что я – убийца, а в психиатрическую не хочу… Вы уверены, что у меня была собака?

– Да… Маленькая, ее звали Тантик.

– Глупое имя. Наверное, я после убийства сошла с ума, а сейчас, к несчастью, опомнилась. Вы вернетесь?

– Если вам это нужно.

– Я пока не знаю.

– Вот мой номер.

В бумажнике Шульцова лежал десяток эзотерических визиток, но он положил на полку под реликтовым телефоном институтскую. Последнюю, к слову сказать.

– Вы – смелый человек, – заметил полковник, когда они миновали третий пролет. – Лично я хорошо подумаю, прежде чем сюда вернуться.

– Может, я ошибаюсь, но то, что здесь жило, ушло. Теперь это просто старухи, которые просто плачут…

– Это-то и страшно. – Аркадий Филиппович вытащил сигарету. – Очнуться сразу в старость… Они ведь тоже где-то стояли, пока тут ими жили.

– Скорее всего. В юности мне приходило в голову, что Питер не один, и просвечивает кому-то одно, кому-то другое.

– Вечно курить, глядя на Новую Голландию… И чтобы июнь и сирень. – Полковник усмехнулся. – Ёшкин кот, каких только взяток мне ни предлагали, но тут я почти поплыл. Будь я один…

– Аналогично. – Шульцов вспомнил неожиданную латынь соседа и прозрачный рассвет. – Мне никогда уже не надеть столь безупречных брюк, но вода в Неве стоять не должна – не болото.

– Тоже верно… Я заглянул к Нинели, пока вы занимали старух.

– «И в трещинах зеркальный круг»?

Полковник цитату не опознал.

– Оваловского снимка не видно, но куда интересней, что исчез трельяж. На его месте – комод, пыль на котором если кто и вытирал, то молодая Колпакова. Кстати… – Аркадий Филиппович сделал именно то, о чем хотел напомнить Шульцов. – Валера, ты куда пропадал? Как там у вас? Канарейки не обижают?

6

Раствор в бутылке с делениями был прозрачным, но следить, как он уходит, Саша могла; девушка смирно лежала на кушетке и глядела на еле заметный овал, а тот потихоньку опускался. Бабуня, когда ей ставили капельницы, боялась, что сестра не успеет повернуть краник и в вену войдет смертоносный воздух. Саша еще в школе узнала, что подобное из-за разницы давлений невозможно, но чужой страх вспомнился отнюдь не из-за желания умереть – девушке мучительно не хотелось возвращаться домой, и, глядя на пустеющую склянку, она почти отрешенно думала, куда идти и где взять денег на цветы.

Всплеск отчаянного неверия прошел, и больше в смерти Дени Саша не сомневалась. Толстый веселый врач объяснил, что у нее друг за другом случилось два шока, после первого она была заторможена, второй ее встряхнул, и теперь она станет не только помнить, но и чувствовать. Саша знала, что он прав, минувший Женский день станет ее вечным кошмаром, границей, разделившей жизнь на две части – никакую серую и бесконечную черную. Дени… Денис Анатольевич мучился происшедшим не меньше и… сделал то, что сделал. Саша понимала, что дело не в ней, просто обман и разочарование стали последней каплей. Думать, что встретил родную душу, и понять, что перед тобой подделка, пародия на твою боль, на твои чувства, а за ней нет ничего, кроме лживой заурядности… Это страшно, это невыносимо страшно и тяжело.

По сути, Дени был убит Гумно-Живицким, а орудием была она, Саша Колпакова. То, что убийца умер раньше жертвы, ничего не меняло.

Вошла сестра, глянула на капельницу, буркнула: «Хватит!» Да, хватит… Саша безучастно смотрела, как вытаскивают иглу и накладывают повязку.

– Голова не кружится?

– Нет. Я пойду…

– Бога ради. – Сестра уже прилаживала на держалку другую бутылку для другого больного.

В коридоре Сашу остановили.

– Вам придется подождать, пока вас не заберут, – сказал человек из полиции. Тот самый, что сидел с ней в кафе. – Вы пережили шок, у вас частичная амнезия.

– Я подписала отказ от госпитализации… Что вам еще нужно?

– За вами едут, и это не обсуждается.

– Мама? – с тоской спросила девушка. – Вы ей все-таки позвонили? Зачем?

– Ваши родственники в известность не поставлены. Вас забирает знакомый.

Пашечка! У него можно перехватить несколько тысяч и узнать про похороны. Некцы и Оваловы – родня… Если Пашечка догадается, неважно. Теперь неважно – смерть перечеркивает многое. Да, она любила Дениса Анатольевича, и что?

– Вы будете ждать?

– Да.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо.

Она спокойна, она может отвечать, она все понимает, она даже не плачет. Это от лекарства или от бесчувственности, о которой ей твердят мама с бабуней? Дени мертв, а она думает, как снять квартиру и где найти приработок. На стипендию не проживешь, ее кормит и одевает мама, а она расплачивается телефонной удавкой, одиночеством, молодостью, которой почти не осталось. Девушка в двадцать шесть! На медосмотре ей сперва не поверили, а потом с оскорбительным смешком пожелали поскорей выйти замуж, имея в виду совсем другое. Дени обманулся еще и потому, что старых дев сейчас не бывает… Господи, ну почему пан Брячеслав не попал под поезд месяцем раньше?!

– Александра? Как вы?

Коротко стриженный человек в кожаной куртке поверх серого свитера. Совершенно незнакомый.

– Кто вы?

– Капитан третьего ранга Степаненко. Вы меня не узнаете?

Метро… Моряк в черной шинели и страх – глупый, непонятный… Ночные дворы, лед, двое из темноты, короткая драка. Имени спасителя она не запомнила, только звание.

– Вы сегодня без формы.

– Так получилось. Я провожу вас домой.

– Мне надо в морг. Там… Там…

– Хорошо, я провожу вас в морг.

– У меня нет денег на цветы… На фрезии… Это были фрезии; Дени думал, я пишу стихи, а я не писала. Он думал, я лгала… Но я… Я отдам!

– Конечно, отдадите, – согласился Степаненко.

У лифта их пихнул тащивший лестницу дядька в робе. Капитан поморщился, и Саша отстраненно спросила:

– У вас что-то с плечом?

– Ерунда. Идемте, нам надо купить фрезии…

7

– Девушка отделалась истерикой. – Полковник убрал телефон. – Ничего, откачали… Юрка ее куда-то повел; если дурак, то домой.

– Она что-нибудь помнит?

– Не больше нас с вами, но то, что она сняла угол у Нинели и отказалась говорить с матерью, подтверждает. Надо думать, к… Новой Голландии Александру отправили в ночь с восьмого на девятое марта. Степаненко рассказал больше. За аркой стало можно повернуть, он опрометью кинулся назад, поднялся в квартиру, выдрал Овалова из рамы, но его отражение в зеркале осталось. Юрий, недолго думая, засадил по нему вашей бутылкой. Опомнился он в той же комнате, но трельяж сгинул, а на кухне уже рыдали. Герою-североморцу удалось выскочить незамеченным, что и неудивительно: старухам было не до гостей. А теперь рассказы-вайте вы.

– Прямо сейчас? – устало спросил Шульцов.

– Именно, – отрезал Аркадий Филиппович. – То, что знают двое, знает свинья, а за то, что знает свинья, убивают на порядок реже. Ваша гипотеза подтвердилась полностью?

– Лучше сказать, она не была опровергнута. Аркадий Филиппович, я сейчас не в лучшей форме, мне проще отвечать на вопросы…

Они как раз вернулись в ту самую кондитерскую, где сидели днем; девушка за стойкой их узнала и вытащила пакет с надписью «Североморск».

– Вы за ним?

– За ним, – подтвердил полковник. – Два кофе и два по пятьдесят коньяка… Вопросы, говорите? Если я правильно понял вас и не совсем позабыл Куна, у хозяйки перекрестков есть имя. Одно на троих, и как-то оно не вяжется с пылищей и старьем.

– И у Спадникова, похоже, не вязалось, – подтвердил историк, понимая, что именно коньяка ему сейчас и не хватает, – только «в каждой луже запах океана», а в озере или море тем паче. Те… То, что поселилось, проявилось, завелось в Петербурге, явно родственно тому, с чем имели дело эллины, но вряд ли полностью идентично. Пантера не есть пума, а пума не есть рысь. Разные ландшафты, разный климат, разная добыча, разные узоры на шкурах и размер. Впрочем, пантера – это как раз Дионис… Когда я с подачи Спадникова занялся спором Диониса с Гекатой, мне и в страшном сне не могло присниться, куда я сую руку…

– И кто ее пожмет. Вы решили, что Спадников догадался, поскольку он фотографировал дом, а потом его с женой убили?

– Я бы добавил сюда академика Сущенко. Эта сволочь была здорова, как Минотавр, и вдруг инсульт. Объяснить же смерть «Надежды Константиновны» лично я могу лишь тем, что бедняга что-то знала, не зная, и могла подать мысль уже мне. Мы ведь с Комаровой все время крутились рядом, то ли случайно, то ли нас вели… Вел.

– Поп с мороженым?

– А с шавермой не хотите? Первый раз я встретил его на кладбище в день памяти Спадникова, потом он объявился в Автово, не дал нас с Комаровой заживо сварить, расчистил дорогу к перекрестку… Вы упомянули, что шум поднял пьяница?

– Верхний жилец пошутил с баллончиком дряни, которую подмешивают в газ для запаха. Где взял, не помнит, был пьян… Ваш намек очевиден, но почему священник?

– А почему старухи в «закидашнике»? Юноша в тунике и венке из плюща в наших широтах выглядел бы странно, хотя явился же не чуждому дионисийского экстаза Блоку некто «в белом венчике из роз»… С другой стороны, Дионис не менее беспощаден, чем Геката, и при этом склонен к мистификациям и чудесам. Вы в Риме не бывали?

– Не довелось.

– Там особенно остро чувствуешь, что христианство стоит на плечах гигантов, при этом их отвергая и проклиная, так почему бы отвергнутому не пошутить, пройдясь по Петербургу не блюдущим пост христианским священником? Тем более весной, когда заканчивалось брожение и открывались бочки с вином? Дионис был богом умирающим и воскресающим, он являлся сразу и виноградом, и вином, а вино есть смерть винограда и его воскрешение в ином качестве и с иными свойствами, ведь сколько ни съешь винограда, не впадешь в экстаз, но для того, чтобы сделать вино, виноград надо вытоптать… Отсюда ассоциация с кровью, если речь идет о красном винограде. Прославляя Диониса, ничего не сжигали, все жертвы ему бескровны, и главная из них – возлияние, пир. Употребление вина, то есть самого бога, умершего и воскресшего. Добавьте к этому, что в одной из своих ипостасей он еще и повелитель загробного мира, господин душ, а дионисийство сродни шаманству. Считается, что шаман, исцеляя, отправляет свою душу за другой душой, забранной враждебными духами… Простите, увлекся.

– Вам надо было сказать это раньше. Старух и их квартиру, как я понимаю, со счетов можно сбросить?

– Можно, только учтите – хозяйка где-то… бытийствовала и раньше. Это ее город, ее и тех, с кем она его делит, как ее предтечи делили Элладу.

– Согласен. – Полковник посмотрел на пустые бокалы, девушка за стойкой истолковала этот взгляд по-своему. Правильно истолковала. – Что ж, проверим, не заведет ли Саврасова собачку в попонке.

– Вряд ли Саврасова. Мне кажется, трехликая драться пока не желает, иначе мы бы так легко не отделались. Она ушла, чтобы явиться в другом месте и в других лицах. Петербург велик, а спешить ей некуда…

– Хорошо хоть Александра и Геннадий смогут теперь спокойно жить.

– Саша, думаю, сможет, Саврасов – нет. Разве что уедет, причем куда-нибудь в Новый Свет, да и то… Вы сказки внучке еще не читаете?

– Сказки или мифы?

– Сказки про глупых царей, которые обещают то, чего в своем доме не знают. Это еще одна гипотеза, но на нее ложатся почти все известные нам факты. Смотрите: есть две семьи – Саврасовы и Колпаковы. Есть дети, вокруг которых творится странное, есть одинокие матери, а в случае Колпаковых еще и бабушка. Матери желают единолично владеть детьми, при этом сами они, мягко говоря, не слишком счастливы. В Греции женщины с неудавшейся судьбой взывали к Гекате, но это в Греции, где к божествам апеллировали легально. В наше время договор заключается по умолчанию – за обращение засчитываются эмоции и мысли, причем люди знать не знают, что и кому отдают. Конечно, слышат не всех, а откликаются и того реже, но Саврасову и бабушку Колпакову услышали.

– То есть Геннадий, Тамара и Саша принадлежат хозяйке перекрестков?

– Причем в разных ее ипостасях. Пока посвященные покорны, они всего лишь одиноки, не слишком счастливы и не покидают родных, пока те живы, но стоит взбунтоваться, и хозяйка берется за плеть. Возможно, есть и другой аспект – отдавшие и отданные играют роль подсадных уток. Те, кто на них так или иначе покушается, становятся законной добычей владелицы.

– Интересная версия, – сухо заметил полковник, – но что в таком случае означает охота за Тамарой Колпаковой, ведь она всю жизнь вела себя смирно?

– Она – да, но Саша влюбилась и, как следствие, взбунтовалась. По времени это совпало с поиском тела для третьей ипостаси. Девушка после сцены у Овалова была в отчаянье, похоже, это необходимое условие… Ее забрали. Хандова очнулась с пустой клеткой, а то, что владело «Клавушкой», покинуло квартиру в теле Саши и взялось за старших Колпаковых, ведь у хозяйки родни быть не может. После гибели Тамары настал бы черед бабушки, после чего Александра обменяла бы квартиру на комнату Хандовой и вернулась на перекресток.

– Ипостаси, – медленно произнес Аркадий Филиппович. – Собачка, персидский кот, канарейка… И три старухи.

– Сейчас – да, но скоро они стали бы молодыми. Саше – двадцать шесть, Нарине, когда она попалась, было под сорок… Судя по тому, что она любила мужа и жила с ним, ее мать ни при чем, так что попасться можно и самостоятельно.

Три старухи, и три дороги. На одной ждут принцев и не замечают капитанов третьего ранга, на второй злобствуют, а третья? Наверное, там не видят ничего, кроме норы, которую нужно под завязку забить солью и спичками… Только Петербург – это и Марсово, и дворы-колодцы, и новостройки с гипермаркетами, их не разделить. Так и жизнь – нельзя лишь витать в облаках, лишь пастись и запасаться, лишь скалиться, нельзя человеку идти лишь одной из трех дорог, но ведь идут, становясь «бабунями», «клавушками», «анчаршами»…

До закрытия кондитерской оставалось больше часа, но сладкое чаще едят по утрам. Кроме Шульцова с полковником в кафе сидела лишь пожилая пара, им было не меньше, чем Розик, но они до сих пор смотрели друг на друга с любовью.

– Не хотелось бы, чтобы боги принялись устраивать мою судьбу по-своему, по-божественному… – Сосед медленно закурил. – Отец гнал меня в «Техноложку», а я сбежал сперва в армию, потом в милицию… Мы так до конца и не помирились, но больше мне за это ниоткуда не прилетало.

– В городе слишком много людей, чтобы всех взять на сворку, да хозяйка к этому и не стремится… – Шульцов допил коньяк и посмотрел на часы; задержка становилась непростительной, тем более после вчерашней ссоры. – Я в эзотерической конторе пятый месяц, Комарова куда дольше, клиентов приходит множество, но только Саврасов явился с тем, чего материалисту при всем желании не объяснить.

– Родители как боги. – Аркадий Филиппович все не мог расстаться с поразившей его мыслью. – Дают жизнь, а потом начинают ее портить и требовать жертв… Мы не могли отдать себя, когда влезли в эту катавасию?

– Можно проверить – бросить, забыть и заняться своими делами… Лично я не думаю, что нас возьмет за горло кто-то, кроме Комаровой.

– Я думал, вы скажете «совести».

– В данном случае это одно и то же, особенно с учетом ее фамилии. Вы домой?

– Нет, – покачал головой сосед, – я еще посижу… Возьму сто граммов и посижу. Как вы там говорите – «хвала Дионису»?

– Мы шутили, по крайней мере вначале… Кто знает, как его зовут здесь, и его ли. Мне, к сожалению, пора.

Шульцов редко возвращался в пустую квартиру, но сегодня вышло именно так. Соня наверняка жаловалась Машке на жизнь и предка, а Марина… Марина на звонки не отвечала, зато караулившие под дверью коты на два голоса высказали все, что думают о подобных хозяевах. Фатима не переставала ругаться, пока историк снимал ботинки и вешал пальто; Егор сменил гнев на милость и пошел тереться. При виде рыжей зимней шерсти на брюках Олег Евгеньевич вздрогнул и захотел выпить. Можно было снова одеться и пойти хоть в угловой ресторанчик, хоть к Комаровой, но Шульцов занялся лотками. Звонок застал его в разгаре процесса, звонила жена, и звонила от Колокольки.

– Я чучело, – пьяным и счастливым голосом сказала Марина. – И ты тоже… Тебе надо было жениться на Комаровой…

– Вот еще! – перебила выхватившая трубку Ольга. – Нечего на мне жениться, у меня больше нет лодки… Мы тут с Маришей, хвала Дионису, малость поговоримши, выпимши и весь мир возлюбимши… Приезжай, нальем.

– Еду, – заверил Шульцов, но первое, что он сделал, положив трубку, это включил компьютер. Скандал на кошачьем форуме все ширился, коты вообще и пострадавший перс в частности были забыты напрочь. Спорщики, большинство которых только что зарегистрировались, сцепились из-за каких-то монашек, выселенных из монастыря церковным спецназом в девяносто шестом предвыборном году. На Сонино объявление, само собой, никто не откликнулся. Олег Евгеньевич с довольным видом создал аккаунт и набрал: «Возьму и кота, и кошку. Хорошие условия и хорошее отношение гарантирую. Электронный адрес и телефон смотреть в личном сообщении».

Когда на рыже-полосатом форумном фоне возникла аватара с шишкой пинии, а под ней – только что набранный текст, Олег Евгеньевич почувствовал, что жив и очень-очень счастлив. Впрочем, тут же поправился он, это синонимы. Особенно в белые ночи и над Невой.

Вячеслав Шторм

Потеряшка

И она поплыла между бревнами и досками, совсем забывая, что они во всякую минуту могут ее раздавить. Приходилось то нырять в самую глубину, то взлетать кверху вместе с волнами; но вот наконец она настигла принца, который уже почти совсем выбился из сил и не мог больше плыть по бурному морю… Она приподняла над водой его голову и предоставила волнам нести их обоих куда угодно…[22]

Г.-Х. Андерсен. «Русалочка»

– Двести?! – грозно, но при этом с некоторым трепетом в голосе справляется продавщица. В глазах этой тетки, бальзаковского, как принято говорить, возраста явственно читается: «Куда тебе, малявка? Ты и десятка-то зараз не сожрешь!» И ведь она права, что характерно. По крайней мере, выбранный мною для похода в магазин облик недвусмысленно на то намекает.

– Нет! – жизнерадостно мотаю «хвостиками» я. И, на всякий случай, уточняю: – И не двадцать. Просто – две.

Судя по всему, с чувством юмора у тетки явные нелады. Ее глаза под тяжелыми, набрякшими веками напоминают яростным выражением даже не о свинье уже, а ее брате, лесном кабане.

– Вы что, девушка, издеваетесь?! – взрыкивает она.

Язык мой – враг мой. Так, кажется, говорят? Однако noblesse oblige[23]. Раз уж заявилась в магазин с глупым названием «Добронравов и дед» под видом оторвы двадцати с небольшим лет, нужно соответствовать.

– Если бы издевалась, то попросила бы порезать. Но это я и сама могу.

Тетка всплескивает руками.

– Валь! А Валь! – зычно выкрикивает она куда-то в глубину магазина, из которой доносится ужас какое привязчивое: «А я все летала…»

Распахнувшаяся дверь подсобки разом делает слова хита куда громче.

– Чего голосишь, Зоя Пална? – вытирая губы носовым платком не первой свежести, интересуется вторая продавщица, вдвое моложе коллеги, и профессионально улыбается мне: – Добрый день!

– Здравствуйте, – вежливо отвечаю я, мысленно делая заметку: «У этой Вали взгляд такой… в общем, ежели к кому из них выдастся спиной поворачиваться, так я еще крепко подумаю…» Кстати, на бэйдже, прикрепленном к форменному фартуку Вали, крупно выведено – «Анна». Весна, обострения, раздвоения личности…

– И что у нас тут за крики? – Продавщице явно не терпится вернуться в подсобку, к остывающему борщу. Почему именно борщу? Да пятно у нее на фартуке слишком уж характерное…

– Вот! – торжествующе провозглашает коллега, простирая в мою сторону могучую белую руку. Вся ее поза словно говорит: «До-ка-ти-лись!»

Валя-Анна еще раз подвергает мою скромную персону внимательному анализу темно-карих буравчиков, густо «замаскированных» совершенно не идущими ей тенями и дрянной комковатой тушью. Я, как умею искренне и подкупающе (а умею я еще как!), улыбаюсь.

– Что хотели, девушка? – с неподражаемыми профессиональными интонациями справляется продавщица. Против ожидания, предъявить документы она не требует.

– Сосисок! – радостно ответствую я. – Молочных!

Теперь столь же внимательному анализу подвергается сначала застекленный прилавок-витрина, а потом и чрево большого двухдверного холодильника. Не знаю, как в оном, а на прилавке «молочных» килограмма три.

Видимо, сделав аналогичные коллегиным выводы относительно моей способности поглощать сосиски и аналогичные моим – насчет весеннего обострения, но уже у коллеги, продавщица тяжело вздыхает:

– Сколько? А ты иди, Зоя Пална, посиди, чайку попей. Я обслужу.

– Две.

Валя-Анна берет паузу. По ее прошествии она с легким нажимом констатирует:

– Сосиски хорошие. Свежие. Утром привезли.

– Нисколько не сомневаюсь! – киваю я. Где-то на задворках моего сознания растет и крепнет уверенность в абсолютной ненормальности всего происходящего. Лет двадцать назад, скажем, можно было и не такое услышать. Но только не в нынешние времена, протекающие под лозунгом: «Любую придурь за ваши деньги!»

«Сейчас тетки превратятся в огнедышащих драконов, – мелькает идиотская мысль. – А потом явится рыцарь-спаситель с двумя молочными сосисками наперевес…»

– Валентина! Ты че к человеку до… копалась? – раздается от входной двери зычное. Оказывается, там уже какое-то время стоит, прислушиваясь к нашей перепалке, некий субъект условно мужского пола, выбритый чуть сильнее, чем пьяный. М-да, измельчали нынче рыцари…

– Тебя не спросила! – кажется, даже с некоторым облегчением переключается на моего заступника продавщица. – Уже залил глаза с утра пораньше, алкаш!

– Цыц! – Мужичонка комично хмурится и рубит кистью воздух, точно казак шашкой. – У девки, может, денег нету! Может, она это… студентка, во!

В глазах продавщиц мелькает понимание, а губы складываются в покровительно-участливые гримасы, фальшивые, как китайский «Адидас». «Ну, признайся! – с почти материнской нежностью и заботой увещевают меня эти глаза. – Мы поймем и простим». Увы, ни в чем признаваться я не собираюсь, зато изрядно выхожу из себя. Во-первых, на улице меня ждут. Во-вторых, этот глупый цирк как-то чересчур затянулся, хотя я, конечно, сама виновата. Как бы то ни было, следует закругляться.

Я достаю из сумки кошелек и демонстрирую его содержимое – вполне себе пухлую стопку купюр разных стран и разного достоинства – сначала теткам, а затем, сама не зная почему, и «рыцарю». После чего одергиваю неведомо как оказавшуюся на мне гимнастерку с малиновыми петлицами, перетянутую вытертыми ремнями портупеи, и суровым голосом чеканю:

– Товарищ продавщица! Завесьте. Мне. Две. «Молочные». Сосиски. Пожалуйста. Иначе нам с товарищами придется зайти сюда еще раз. – И я оч-чень внимательно смотрю на Валю-Анну фирменным тяжелым взглядом, который специально тренировала много лет назад. Та, ойкнув, падает в обморок, почему-то – с резким металлическим лязгом. И лишь после этого я открываю глаза.

Привидится же такое, думала я, выбираясь из маршрутки, остановившейся на конечной. Впрочем, сон в руку, а уж мой-то – тем паче…

– Слушаю вас! – приветливо улыбнулась мне милая девушка за прилавком колбасного отдела близлежащего «Перекрестка». Судя по бэйджу, звали ее Изабелла, и это меня бесконечно устраивало.

– Пару «Молочных» сосисок, пожалуйста, – попросила я. А потом неожиданно добавила: – И, если можно, порежьте их помельче…

Выйдя из магазина, я торопливо прошла метров сто вниз по улице, после чего, оказавшись на перекрестке, рванула через дорогу (на красный, благо машин было совсем немного) и запрыгнула в маршрутку, как раз отъезжающую обратно в сторону метро «Новогиреево».

Плюхнувшись на сиденье и вставив в уши горошинки наушников плеера, я врубила случайное радио. «А я все летала!» – томно сообщили знакомые голоса. Судьба, значит…

– Но я так и знала! – против воли, подпевала я, вновь окунувшись в образ беззаботной девчонки. Настроение вновь было отличное. Я действительно знала, что пакета с нарезанными сосисками в кармане моей куртки уже нет. Я его потеряла. И не где-нибудь, а как раз у четвертого подъезда дома № 10 по улице Новокосинской. Рядом с лавочкой, под которой сидел, забившись под газету, бездомный белый котенок с черным пятном на спинке. Тот самый, который хотел есть так сильно, что его беззвучный крик я услышала через полгорода.

* * *

Когда город пересекает 427-летний рубеж, кроме обычных жителей, в нем появляются и не совсем обычные. Не будем сейчас вдаваться в подробности: откуда появляются, и почему именно после этой даты. Что по мне, то она ничуть не хуже круглых, хотя люди всегда испытывали склонность именно к последним. Наверное, им так проще. А насчет всего прочего – нас много, и мы весьма разные. Есть белые, они помогают всем. Есть черные, они тоже помогают всем, но только один раз. А я – с пятнышком, как тот котенок. Я ничего не требую за свою помощь. Но и помогаю только тем, кто в этом очень нуждается и кому хочу помочь сама.

Если угодно, можете называть меня урбанидой, хотя сама я предпочитаю «потеряшку». Во-первых, не так официально, а во-вторых, более узко и конкретно. Почему? Да потому что моя работа… или призвание, это уж кому как больше нравится, – исправлять ошибки судьбы, теряя… – да-да, вы не ослышались! – самые разные вещи. В любую погоду. В любом районе Москвы, и хорошо, что пока в пригород не тянет. С другой стороны, давно ли мой город можно было пересечь по диагонали за пару часов? Кажется, это было еще вчера, а посмотришь на календарь… Впрочем, на календарь я смотрю редко, зато теряю – часто. И не спрашивайте, откуда я знаю, что именно терять и где.

Как говаривал один персонаж: «Чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное». Полностью разделяю эту глубокую мысль, хотя из-за нее и приходится время от времени попадать в нелепые ситуации, наподобие произошедшей в моем сне про сосиски. И все равно купить гораздо проще, чем создавать самой. У меня после этого всегда неприятно ладони зудят, будто цапнула стебель на редкость жгучей крапивы. Ну и силы оно, конечно, отжирает – будь здоров! С другой стороны, иногда приходится работать очень быстро.

Вот, например, прошлым летом. В городе безраздельно царила лютая июньская пора. В такие дни обычному человеку даже взгляда на термометр хватит для теплового удара, асфальт проминается под каблуками, а от вездесущего тополиного пуха даже самым стойким хочется выть дурным голосом. Тем более если вы – пожилая дама, для которой имидж куда важнее комфорта. Тут уж не до погоды – извольте явить колготки, жакет и подобающей длины юбку. Накрахмаленную блузу застегнуть под горло массивной аметистовой брошью, волосы – в аккуратный пучок, и чтоб ни единой пряди не выбилось, спину – по струнке. Со стороны взглянешь – идет то ли солидный врач, то ли солидный ученый. А может, то и другое сразу, даром, что ли, рядом клиники медицинского факультета МГУ, или как он теперь зовется? «Госпожа профессор» свернула в сквер Девичьего поля, присела на лавочку у фонтана, вытянула явно гудящие ноги и блаженно зажмурилась, обдаваемая со спины мельчайшей водяной взвесью. И тут на нее, то есть уже на меня, накатило. Причитания где-то сбоку. Я вскакиваю на ноги и, отчаянно скребя ногтями по зудящей ладони, иду прочь. Попутно аккуратно выронив под ноги старушке, хлопочущей над завалившимся на бок мужем с посиневшими губами, пузырек нитроглицерина…

Так что лучше уж покупать. Благо деньги у меня есть всегда – я их, если разобраться, и теряю-то чаще всего. Хорошо еще, что сейчас в ходу легкие бумажки. С какими-нибудь связками раковин или металлическими прутьями я бы намаялась… Что я еще теряю? Ох, да почти все, что может срочно понадобиться человеку в большом городе. Другими словами – почти все вообще. Ну, навскидку за последнее время.

Зонтик. Когда идешь устраиваться на очень-очень нужную работу, опоздать из-за ливня совершенно недопустимо. Равно как и предстать перед потенциальным работодателем с размазанным макияжем, в мокром костюме и с уничтоженной прической, стоившей двух часов в парикмахерской и едва ли не полторы стипендии.

Перчатка (левая, женская, из черной кожи) и варежка (правая, детская, вязаная). Смешной лопоухий паренек никак не мог найти повод заговорить с соседкой по подъезду, и вернуть ей пропажу было очень кстати. А родителей, бьющих детей из-за такой ерунды, я бы сама отлупила как следует!

Билет в модный клуб на концерт группы «Снусмумрики». Я про такую даже не слышала, а девчонка полгода на завтраках экономила. И лишить удовольствия бедняжку только из-за того, что какая-то мразь бессовестная всучила ей подделку?

Шнурок круглый, черный, от мужского ботинка. Развязался у мужчины, который ехал покупать собаку – мечту всей жизни. Тот стал завязывать, да от волнения потянул чересчур сильно… В общем, я решила, что этому одинокому балбесу, который, несмотря на сорок с хвостиком прожитых лет, до сих пор верит в глупые приметы, никак нельзя разворачиваться в направлении дома. Пришлось срочно организовывать «перст судьбы».

Самый необычный? Надо подумать. Может, яркий кленовый лист, который я подобрала в парке у Джамгаровского пруда и зачем-то тащила через весь город, вызывая улыбки людей в метро и на улице? Видимо, очень уж романтично выглядела: одетый с иголочки надменный тип с большим кофром на плече замер как вкопанный, а потом догнал меня и стал многословно уговаривать на короткую фотосессию. Я честно попозировала ему в сквере на Гоголевском бульваре минут пять, заранее зная, что ни один из снимков не получится. Потом отклонила предложение выпить кофе и распрощалась, сунув в карман визитку с золотым обрезом. Последнюю я аккуратно потеряла спустя пару часов перед очень эффектной и еще более робкой девушкой, в глубине души мечтающей о карьере фотомодели. Говорят, сейчас ее снимки украшают ряд не самых последних «глянцев». А лист… Лист был потерян еще раньше, где-то на Ордынке. И какая-то дама, то ли дизайнер, то ли модельер, выскочила из блестящей машины и полезла за ним в лужу, приговаривая: «Вот оно! Тот самый переход, да!»

В общем, проще сказать, чего таким, как я, нельзя терять никогда: живых существ и вещи, которые нужны для зла. Хочется считать, что из всех правил бывают исключения, а понятие зла всегда относительно. Так вот, относительно оно лишь для людей. Я же твердо знаю, что никаких исключений нет. Есть лишь нарушенные правила и их последствия. И свидетелем тому – мое пятно.

Когда-то давно я могла с легкостью пересекать границы не только Москвы, но и государства. Не часто, конечно, и ненадолго. Во-первых, хотя в городе я и не одна, забот всегда хватает. Во-вторых, для урбаниды оказаться в чужом городе хоть и познавательно, но не очень комфортно. Без связи с родным местом чувствуешь себя… неполноценной слегка, что ли? Подслеповатой, глуховатой и несколько заторможенной. Опять же, для создания чего-либо вне Москвы сил я тратила куда больше, а восстанавливались они куда дольше. Но в тот раз…

Хотя прошло уже немало лет, в моей памяти до сих пор – пороховой дым, взрывы, рушащиеся дома. Ломаный красный кирпич с оспинами от пуль и осколков, кровь, выглядевшая на нем… все равно, как кровь! Озверевшие люди в серой форме, раз за разом идущие на приступ, и я, неслышно пробирающаяся по закоулкам крепости, ряды защитников которой редеют с каждым днем. Глотающая слезы от невозможности вмешаться и что-то исправить, теряющая то флягу с водой, то бинт, то горстку патронов… Те патроны до сих пор жгут мне руки. И по сравнению с этим ощущением то, после созданного нитроглицерина, и впрямь всего лишь укус крапивы. А когда я, наконец, вернулась домой, то поняла – все. Не будет больше «отпусков». И это – не наказание. Точнее, не совсем наказание. Мой город поступил со мной так, как поступает с ребенком строгий, но справедливый родитель, когда тот демонстрирует, что не дорос до купленной ему вещи – забирает ее. При этом у меня пропала не только способность, но и желание покидать Москву. Надолго? Навечно? Не знаю.

Хотя была еще пилочка. Дешевая пилочка для ногтей с ярко-рыжей пластиковой ручкой, купленная в галантерейной лавочке на ВВЦ. Казалось бы, кому такая может понадобиться настолько, чтобы меня это заинтересовало? Но ведь заинтересовало же – купила, пошла в Ботанический сад (благо рядом), потеряла. И лишь пару месяцев спустя, из забытой в вагоне метро газеты, узнала о храброй девятикласснице Инне Морозовой. Той, благодаря которой и вовремя найденной ею пилочке для ногтей очередной Потрошитель не тронет больше ни одной девушки.

Чуть не забыла! Еще нельзя терять себя. Это уже не правило. Запрет. Естественный, как само мое существование в чреве города, древнего и юного одновременно. Как его жизнь, которая, не затихая ни на миг, пульсирует в моем сердце. И я даже не задумываюсь, что со мной будет, если однажды я нарушу этот запрет. Потому что не будет – меня.

* * *

Было массовое гуляние в честь какого-то очередного праздника. Шумный Новый Арбат на целый день превратился в пешеходную зону, заставленную сотней лотков с сувенирами, игрушками и сластями. Я бродила по нему с самого утра, теряя то леденец в яркой обертке, то монетку, то воздушный шарик в форме рыбки, веревочка которого очень удачно зацепилась за ветку безжалостно искромсанного куста. Незаметно наступил вечер, похолодало, всюду зажглись фонари. И тут я даже не услышала, а почувствовала барабан, зазвучавший откуда-то со стороны Большого Афанасьевского переулка.

Не знаю, как назывался этот вид спектакля. Вероятно, что-нибудь специфически восточное. Семеро молодых ребят – две девушки и пять парней – в причудливых развевающихся одеждах и с раскрашенными лицами. За все представление они не проронили ни звука. Играли их тела – летали, совершали какие-то немыслимые кульбиты, приземляясь с кошачьей мягкостью и грацией, изгибаясь, – и все это было не громче шороха падающих в парке листьев. Лишь тихие комментарии самых непоседливых зрителей (все прочие молчали, завороженные разворачивающимся на их глазах чудом), да гипнотический рокот барабанов, в который иногда на высокой ноте вплеталось что-то нервно-струнное, да мечущиеся тени от факелов, закрепленных по углам импровизированной «сцены».

Еще один прыжок – почему-то он напомнил мне движение мышкующей в зимнем поле лисы, – деревянный меч «пронзает тело», – падение – тишина – и…

Свист, крики, аплодисменты оглушили. Зрители бурно выражали свой восторг, спешили поделиться ощущением сопричастности, пока оно еще свежо. «Нет, ну ты видел?», «А прыгнула-то как! Я уж думал…», «Фантастика! Откуда они…», «Вот что по ящику показывать надо, а не сериалы ваши!» – звучало вокруг.

– Светка! Здорово-то как! А ты еще идти не хотела!

Стоящий рядом парень порывисто обнял меня за плечи, чмокнув в щеку. Его глаза за стеклами очков в тонкой оправе горели ярче факелов.

Я улыбнулась, не зная, что сказать. И тут же с огорчением увидела, как этот огонь гаснет, сменяясь растерянностью, а лицо парня медленно заливает краской стыда.

– Ой, простите, девушка…

– Ничего, – пожала плечами я и еще раз улыбнулась, пытаясь взглядом объяснить этому симпатичному бедняге, что все нормально. Действительно здорово, я бы тоже сейчас не прочь с кем-нибудь поделиться нечаянной радостью.

Не помогло.

– Извините, – еще раз тихо проговорил парень. В его лице явно читалась растерянность и какая-то детская обида.

– Света? Света, ты где? – выкрикнул он, лихорадочно озираясь, а потом отчаянно заработал локтями, выбираясь из толпы и одновременно пытаясь набрать номер на мобильнике. На меня он больше не посмотрел ни разу.

* * *

Во второй раз я наткнулась на него два дня спустя, в крохотной, но модной кофейне на Большой Никитской. Парень был слегка пьян и рассказывал сидящему напротив бородачу:

– …Еле нашел. Представляешь, сидит как ни в чем не бывало с какими-то знакомыми. В одной руке сигарета, в другой – «Секс на пляже»! Счастливая, веселая и довольная жизнью. Мне даже рта раскрыть не дала. Надоело, говорит, на эту муру пялиться, вот и ушла. И вообще, Гриша, она, дескать, хорошо подумала и решила, что ничего у нас с нею не выйдет. Дескать, гусь свинье не товарищ. Вот что мне теперь делать, а?

Приятель затянулся сигаретой и глубокомысленно изрек:

– Радоваться! Тебе, Санчо, такой комплимент сделали…

– Издеваешься?!

– Отнюдь. Поскольку гусь в этой паре явно ты. Сам прикинь, ну кто она такая? Подумаешь, Света Гонзалес, звезда эфира, мечта дебила… То есть, старик, я не тебя имел в виду, а…

– А я, между прочем, тоже не Бред Питт! – буркнул рассказчик, с отчаянием запустив пятерню в волосы.

Гриша раздавил окурок в пепельнице.

– Бред – это то, что ты несешь. Ты – Санчо Соколов, икона веб-дизайна! Твои работы через пару лет будут в институтах изучать, а от клиентов уже сейчас отбоя нет… Кстати, старичок, ты с Штейманом договор подписал?

Интересно, зачем я все это слушаю? – подумала я. Величественным жестом, подобающим моему теперешнему облику, подозвала официантку, расплатилась, оставив подобающе щедрые чаевые, и… осталась сидеть на своем месте.

– …твоего Штеймана! Урод он жирный! Думает, раз его папа в свое время пол-Урала ограбил, то…

– Чувак, у тебя как с головой?! – всплеснул руками бородач. – Ты знаешь, чего мне стоило, чтобы они обратили на тебя внимание? Думаешь, ты один в Москве такой талантливый? Запомни, клиентов уровня «Интергрупп» не посылают! Кем ты вообще себя возомнил?

Соколов решительно надел очки и встал.

– Иконой веб-дизайна, – процедил он, кидая на стол несколько смятых купюр.

– Санчо! Сашка! Соколов! Да подожди ты, черт обидчивый! Из-за какой-то сос…

Но дизайнер не обернулся. Решительным шагом он пронесся мимо моего столика, разумеется, не узнав в холеной бизнесвумен простую девчонку, которую он по ошибке поцеловал на Старом Арбате. И тут меня неожиданно накрыло. Очень сильно и очень странно.

Каждый нерв моего тела истошно вопил, что вот сейчас, сию же минуту, необходимо что-то потерять, иначе… А вот что «иначе» – я не знала. Равно как и то, что именно должна потерять. Впервые…

* * *

Осень как-то незаметно отстучала дождями, отгорчила привкусом сжигаемой палой листвы. Снег в этом году выпал до странного рано и основательно, словно кто-то там, наверху, решил прибраться в городе, не дожидаясь новогодней кутерьмы.

Я по-прежнему курсировала по Москве, находя, покупая и создавая, чтобы потом потерять. Но в душе после того случая в кофейне поселилось какое-то раздражающее беспокойство. Словно в ней засела микроскопическая, не видимая глазу заноза, время от времени напоминая о себе неприятным покалыванием. Я чувствовала себя… уязвленной? Да, наверное. Что ни говори, а это был вызов всей моей сущности. Из головы не шел симпатичный веб-дизайнер Саша (почему-то называть его развязно-брутальным «Санчо» мне было неприятно). Чувствовалось, ему по-прежнему нужна помощь, и чем дальше, тем сильнее. Но вот что потерять – этого я по-прежнему не знала. Порой взбрыкивала, пыталась выбросить парня в тонких очках из головы, отгородиться от его тихого призыва. Но природа снова и снова властно напоминала бунтующему созданию города о его сути и предназначении. Да и сама я то и дело возвращалась мыслями к Саше, не желая отступать, капитулировать, смиряться с поражением. Отчаянно ища выход. Так прошел еще один месяц.

Двадцать четвертого декабря внутренний дискомфорт стал настолько ощутим, что я плюнула на гордость и решила прибегнуть к низкому шаманству…

* * *

«Москва» мне всегда нравилась больше прочих книжных магазинов. Несмотря на вечную духоту и нехватку места, она манила какой-то особенной, располагающей к себе, почти домашней атмосферой. Особенно поздно вечером, когда основная часть покупателей уже сидит по домам, наслаждаясь ужином и обсуждая прожитый день, а в зале играет негромкая музыка. В этот раз звучало что-то тягучее, обволакивающее слух и одновременно – будоражащее, зовущее сорваться с места и закружиться вместе с густыми хлопьями снега за окном в такт фортепьянным аккордам.

Это было похоже на детскую игру «Холодно – горячо». Я медленно шла по магазину, задумчиво прикасаясь кончиками пальцев к обложкам и прислушиваясь к ощущениям. Иногда останавливалась, брала книгу в руки, но неизменно ставила обратно и двигалась дальше.

Не то… Не то… Не… стоп! А ну-ка, что тут у нас?

Пальцы открыли книгу на середине, перевернули еще несколько страниц.

Сок багровый, заклятой

Купидоновой стрелой

Очи спящему омой.

Образ девы дорогой

Пусть блеснет пред ним звездой,

Как Венера в тьме ночной.

Встав, моли ее с тоской

Возвратить тебе покой[24].

Сначала мне стало забавно. Подумать только, Оберон! Король эльфов!!!

Потом – страшно. Потому что где-то глубоко внутри меня зрела уверенность: вот оно! И потому что я всерьез намеревалась пересечь черту, за которой…

– А на-пле-вать! – с каким-то злорадным наслаждением заявила я, водружая книгу на место. Проходившая мимо парочка испуганно шарахнулась в сторону, уступая дорогу женщине средних лет, шальному блеску глаз которой позавидовали бы сейчас все неоновые огни Тверской. Будто почувствовав мою решимость, музыка в зале сменилась. Торжествующие созвучия, гимн мужеству обреченных, будто подталкивали меня в спину, когда я взялась за ручку магазинной двери.

– Кто еще будет вечно ждать? – с усмешкой пропела сумасшедшая особа, окунаясь в метельную круговерть.

* * *

Город мой! Мой дом, моя тюрьма, моя святыня! Твоя дочь нарушила запрет, и кара твоя рухнула на нее, точно небо на голову. Я знала это. Я ждала этого. Но как же это невозможно, мучительно, до отчаянного звериного крика жутко – разом оглохнуть, ослепнуть, перестать чувствовать тебя.

Искрящийся снег, огни реклам, новогодние гирлянды, фары машин сливаются перед глазами в стремительно несущийся дикий калейдоскоп. Что – я?

Улицы и переулки, бульвары и проспекты, парки и скверы теряют названия, очертания, форму. Где – я?

Разбивающийся под каблуком лед, скрип поручня эскалатора, чей-то резкий смех оглушительно бьют по ушам, заставляя спотыкаться ноги. Когда – я?

Я – перелетная птица, сбившаяся с пути по дороге на юг. Компас, заброшенный в самый центр магнитной аномалии. GPS-навигатор, внезапно отрезанный от спутника. Йяяяаааа!!!

Захлебываюсь отчаянным криком, первый раз в жизни чувствуя цепенящий холод. И виноват совсем не ветер, секущий лицо и руки снежной крупой, и даже не явный минус ниже ноля.

Ды-ды-дыпрыгалась! – отчаянно выбивают мои зубы. – Ды-дыгралась. Ды-дыбилась своего, ды-ды-дура!

Кругом хмурые, неприветливые кирпичные пятиэтажки, слепо глядящие на меня темными окнами. Прилетает шальная мысль: интересно, который сейчас час? Неужели так поздно, что все уже спят? Разве тут определишь… Мимо, поджав хвост, пробегает дворняга, почти задевая меня облезлым боком. На углу дома останавливается, задрав морду к небу. Жалкая, и оттого еще более страшная, гротескная пародия на волка. Луны не видно, поэтому собака лишь тоскливо смотрит на меня и бесшумно исчезает в метели.

Я валюсь на смутно угадываемую под снегом лавочку у подъезда. Даже не попытавшись расчистить себе место, прямо так, в нанесенный сугроб. Откидываюсь на спинку и закрываю глаза, чувствуя, как на щеках застывает тонкая ледяная корочка.

– Эй, птица!

Голос. Мужской. Уверенно-наглый. Весьма неприятный.

– Ау! Ты живая?

Щелчки пальцев напротив лица. Чьи-то руки на плечах. Тормошат.

– Обдолбалась, что ли? А ничё цыпа… Скрасишь вечерок одиноким мэнам?

– Витек, ты чё? – Голос уже другой, но такой же неприятный. – Сдалась она тебе! Нас же пацаны ждут! Поехали!

– Полночи ждали и еще подождут. Еще и поблагодарят, в натуре. Сам прикинь: они только на бухло рассчитывали, а мы им еще и десерт притараним! Ну-ка, птица, встаем! Поедем, красотка, кататься! Давай, блин, не кобенься! Левой, правой! Серый, да помоги ты, а то она как деревянная!

Рывок. Пронзительный скрип подъездной двери. На снег падает квадрат яркого света. Силуэт в проеме кажется вдвое большим, чем на самом деле. И очень знакомым.

– Машка! Нашлась!

– Нашел! Получилось! – кричу я в ответ. Кричу без слов, но звуковая волна, порожденная этим отчаянным криком, наверное, успевает несколько раз обогнуть земной шар, пока Саша бежит ко мне. А потом меня закручивает в штопор, и я лечу куда-то далеко, вместе с роем снежинок. Но теперь они мягкие, пушистые, теплые. И мне совсем не страшно…

Колючий синтетический плед. Исходящая паром чашка дрянного чая. Расшатанный табурет на крохотной кухне. Теплый свет от лампочки под дешевым пластиковым абажуром с полустершейся рыбкой на боку. Что может быть прекраснее в мире?

– …За водкой вышел. Просто понял, что иначе не засну. А там эти шакалы двуногие тебя к машине тащат. Меня что-то словно шарахнуло. Позвоночником чую: беда, вот и выкрикнул первое попавшееся имя, словно именно тебя я хотел найти и нашел.

– Именно меня ты и хотел найти, – повторяю я, улыбаясь. – Только не знал об этом. И я – не знала…

Спасибо, мой город! Твоя своенравная дочь не заслужила такого подарка. Но ты все знаешь наперед. Наверное, это правильно!

* * *

Вот так все и произошло. Счастлива ли я? Да. Скучаю ли по своей прежней жизни? Иногда. С другой стороны, в той, новой, которая теперь окружает меня, куда больше открытий, неожиданностей и маленьких чудес. По крайней мере, я в этом абсолютно уверена.

Я по-прежнему теряю и нахожу разные вещи, хотя теперь это происходит случайно, не чаще и не реже, чем у всех прочих жителей города. Впрочем, нахожу все-таки чаще. Обычно всякую ерунду, хотя в новогодний вечер, когда мы гуляли по парку, я зачем-то полезла в птичью кормушку и извлекла из нее новенький паспорт со своей фотографией, выписанный на имя Марии Михайловны Москвиной. Из-за этого Саша иногда называет меня «МММ», хотя чаще – просто «моя Машка-Растеряшка». «Потеряшка», – мягко поправляю я. Он смеется и спрашивает, какая разница? А я только улыбаюсь в ответ и качаю головой…

Ёлки зелёные!

По небосводу метеоры прочертили.

Послания слагать – дурное хобби:

Я письма складываю вдвое и в четыре,

Чтоб получались журавли и пароходы,

И отправляю в долгий путь в жару и холод.

Но не доходят.

Я каждый день сочиняю письма, словно наброски ненужных драм. Сделать кораблик, пустить бы с пирса: пусть выплывает назло ветрам. Бросив машину, уйти от трассы, чтобы лишь лютики да роса.

Что там в начало выносят?

Здравствуй,

мой «неотзывчивый» адресат.

Трудно, пожалуй, жить в голоцене: уйма эпох барахлом в утиль. Тщусь отыскать хоть какую ценность, но не могу ничего найти. К предназначенью – стихи калякать – вкус был утерян с недавних пор. Он? Для меня он уже не якорь – сил не хватило сдержать напор.

В воздухе дым от костра и горечь, старый маршрут истопчу до дыр: осенью лакомиться иргою в старенький сад прилетят дрозды. Полузаброшенный полустанок – глупо со скорых налог взимать.

Господи Боже, как это странно: в городе – лето, в душе – зима.

Осень букеты приносит с поля, первыми льдинами бьёт о борт. Я постоянно с собою спорю, только мне кажется, что с тобой. С раннего утра до поздней ночи…

Всё.

Не подставься судьбе под пресс, чтобы целее был позвоночник.

Точку поставлю в конце.

П.С.

Где-то, нарушив закон природы, в самом разгаре лишь первый тайм. Двери открою поочерёдно: может быть, лето пригрелось там? Всё, что приснилось, сберечь бы в тайне: истина в пятку впилась гюрзой.

Девочка с праздничными бантами греет дыханьем зимы узор. Холодно, улицы замело так, что не проехать – кругом метель…

Вышел нескладным тот самолётик, даже до липы не долетел… Ветер, бумага? Плевать, вина чья. Выбор убогий: рога и нимб. Может, закончится всё иначе? Может, получится изменить?

Почерком мелким ещё приписка:

Будут талант, мастерство и стиль, если приемлема степень риска. Это как золото мыть на приисках: труд, безнадёжность и боль.

Прости.

Татьяна Юрьевская

Надежда Трубникова, Данила Филимонов

«Сумангат», или Портрет неизвестной

– …и обнаружила одного человека: лишнего.

Движение – будто вот только что с раскрытой ладони живой человек соскользнул куда-то во тьму. Унесся с ветром в пустое море. Сейчас Линг начнет себя корить: растяпа, бездарь, никчемная улитка…

Тень от полей шляпы падает на лицо Линг – узкое, по-восточному бледное. На правом ее плече, на ремне – короб со светописным прибором. За левую руку цепляется Бенг. А ему другую руку приходится держать высоко: Дани длинный, до него еще поди дотянись.

Они всегда так ходят, вся семья Чамианг.

Иначе и потеряться недолго в городе Ларбаре. Не на всякой улице даже разберешь, в какой стороне море. Спуски и подъемы зависят уже не только от того, как выгнут берег, но и от старой застройки: где под землею больше осталось кладки от старинных домов.

Тут, на улице Победителей, дома все новые. Светлый кирпич, вдоль вторых этажей изразцовые картины. Если шагать в сторону дома, то войска на картинах идут в обратном порядке: сначала пушкари и бомбометчики, потом тяжелые латники с копьями, средневековые лучники, и в конце – древние воловьи повозки. А в нижних этажах арки. Широкие, чтобы и самобеглая махина могла заехать во двор.

Окна тоже арочные, с огромными цельными стеклами. За ними выставлено то, чем тут торгуют. На вкус Бенга Чамианга, лучше всего – «Плоды-ягоды-орехи», где расписные чаши и деревянные обезьяны. А еще «Всемирная книга» с картами дальних земель. И «В пути», где всякое снаряжение для рыбной ловли и путешествий. Например, резиновые болотные сапоги. На весну такие у Бенга уже есть и у Дани есть – потому что бабушка Чамианг не велит детям и докторам ходить по лужам: дурной пример для сограждан.

Сейчас-то уже сухо, но все равно – весна. Сумерки только начинаются. Электрический свет из окон отражается на кирпичной мостовой. На кожаном коробе у Линг, на плаще у Дани, зеленом, цвета листьев розы.

Все бы хорошо, кабы не странности у Линг в мастерской.

– Как так – лишнего?

– Лиц – пятнадцать. Заказов – четырнадцать.

– И ни одно лицо не повторяется? И со вчерашнего дня не могло остаться? Или с твоей прошлой смены?

– Нет. Я помню, как я сегодня же с этой женщиной работала. Пластинки есть: три штуки, все удачные. По деньгам сходится, то есть она заплатила. Квиток не могу найти. Разве что она унесла обе половинки: ту, что для заказчика, и мою.

Теперь уже Данина ладонь описывает полукруг: от левого уха в сторону. Так иногда показывают – мало ли среди нас безумных?

– Может, она их собирает? Вклеивает в тетрадь: из прачечной, с почты, а теперь – редкий вид – из светописной мастерской. Каких только сокровищ люди не копят.

– Она была очень странная.

Дани втягивает щеки, и без того не пухлые. Сводит глаза к переносице:

– Совсем странная?

– Я не сумела ее разговорить. Она заказала портрет. «Домашний, деловой?» – «Для личных целей». Одета просто, воротник под горло, никаких украшений. Волосы – в одну косу. И лицо… необычное. Дома покажу снимок. Злое? Грустное? Нет, не так. Не знаю, как сказать. Редко кто в таком настроении приходит сниматься. Глаза… Я сразу этого не увидела, но на отпечатке – знаешь, как будто перед нею не мои стекла, а двенадцать ружейных дул.

Бенг дергает родителей: отпустите, дайте слово сказать. Тут нужен взмах обеими ладонями: к себе и слегка навыворот, наружу.

– А если она просто боится сниматься? Если в первый раз?

Даниного отца Бенг никогда не видел. Но профессор Чамианг именно так разводил руками, когда говорил: «Нога – больше не опорная? Да с чего вы взяли, мой драгоценный?» И часто оказывался прав. Многие из тех, кто помнит старого профессора, удивляются, глядя на Бенга: как похож на деда! Не обликом: пятилетний парнишка-крепыш и худой старик – где уж тут сходство? Повадкой, движениями, взглядом. Тем более удивительно, ведь Бенг – не родной Данин сын, приемный.

– Добрый вечер!

Это – городовому у ворот Пеликаньей Слободки.

Многоэтажный город остается за оградой. Тут – сады, частные домики, дорожки, посыпанные щебенкой. Фонари уже открыты, горят зеленоватым «вечным светом». Бледнее электричества, зато – пятьдесят лет, а всё как новые. И дешевле: расходы лишь на фонарщика, чтобы закрывал их по утрам. Четыре жестяных лепестка захлопываются, образуя коробочку. Внутри нее и прячется шарик-ягодка со светом. Фонарик-бересклет.

Пахнет бобовником, пионами, а еще – конским навозом: кто-то из благородных соседей совершал прогулку верхом. Виноград на решетчатых заборах уже в листве, домов почти не видно – за ним и за деревьями. Только мелькают огоньки в окнах: зеленые чародейские, желтые керосиновые, белые электрические.

Дани спрашивает:

– Но ты же можешь отдать ей снимок и без квитка? Когда она придет. А если боишься, что сменщики не отдадут, – так напиши им записку.

– Да, действительно.

Басом лает сторожевая господина Пехотного Тысячника. Ей откликаются две степные гончие со двора Угольного Старосты. Барышни в доме напротив музицируют.

Тепло, балконы открыты. Из дома Чамиангов слышны голоса. Девица Бони и бабушка Киангани оттачивают искусство беседы. Движений не видно, слов тоже не разобрать, но общий смысл понятен: злословят на восточном наречии.

Вот так. Из-за одной работающей женщины ждет ужина вся семья.

Десять дней спустя

В середине прошлого века на этом месте стояли бараки для невольников. Рабы мостили дороги, прокладывали водопровод, рыли ямы под новые большие здания. После отмены рабства бараки снесли, землю отдали под частную застройку, а слободка так и осталась Пеликаньей. Рабы по закону считались слабоумными, и мы обеспечивали их работой не просто так, а из сострадания. Подобно пеликану, милосердной птице, которая всегда носит при себе пищу для голодных.

Дом Чамиангов построил еще Данин дед. Просторный, двухэтажный, с расчетом на семью и на частный прием больных. Недужных было много, а сын – всего один, будущий профессор Нираирри Чамианг. И у него с работой все ладилось хорошо. А с семьей поначалу – не очень. Да так, что к тридцати пяти Нираирри остался совсем один, не считая больных, учеников и коллег по работе.

Правда, вскоре все выправилось. Жена, сыновья, а потом и внучки…

– О господи! Может в пятнадцать лет человек иметь собственную комнату? Отдельную? Вы же мне обещали?!

Девице Ани – почти шестнадцать. Как быстро выросла старшая дочка доктора Рангаи, Даниного старшего брата. Средняя школа позади, волосы по-взрослому подобраны лентой, вместо кукол – заграничные благовония, кавалеры под окном. Ани бы, может, и мелькнула лишний раз за занавеской – если бы не Бони, младшая сестра, с кем приходится делить комнату. Задразнит.

– Вот бабушка в мои годы…

– …сидела в нижней зале на полу и думала: как управиться с этими хоромами? Кто же знал, что нас так быстро станет так много…

Бабушка тут же, в гостиной, на лежанке. Взялась было за рукоделие, но – как обычно – пришла кошка, уселась, и теперь хозяйка боится шевельнуться. Иначе гордый зверь обидится и убежит. Все в доме Чамиангов считают, что главная тут – бабушка, и только сама она знает: кошка главнее.

Отдельная комната для нашей «невесты» – это значит, девичья спальня вся отойдет Бони.

– Вот Бенг. Он себе жилище уже обустроил. А ты можешь переехать в его детскую.

У западной стены гостиной возведен шатер. По обычаю древних ко входу прислонен щит, а рядом привязан конь. Со светлою гривой, рыжий, деревянный, на четырех колесиках. На постройку шатра ушли чайный стол, два стула и покрывало с Даниной кровати. Тетины и бабушкины подушки тоже пригодились – чтобы не сидеть прямо на полу.

Вообще-то Бенг сооружал шатер для Райи – самой младшей своей двоюродной сестренки. Она даже заползла внутрь и что-то довольно залопотала. Но тетя Римбо сказала: такой маленькой нельзя долго прятаться внутри. И теперь шатер в полном Бенговом распоряжении. Может, и правда, пожить пока здесь, а свою комнату уступить Ани? Бенгу не жалко, тут даже уроки можно делать, если принести светильник. Хотя до занятий в школе еще далеко – двадцать дней с хвостиком.

– Высокородного вождя кочевников желает видеть древний Исполин.

Дани, как был, в выходном наряде, опускается на четвереньки и откидывает полог. Оглядывает шатер, решает, что внутри ему будет тесно:

– Пожалуй, подожду тебя на крыше. Я же летучий Исполин!

Вылезает наружу, усаживается на стол.

Бони продолжает советовать старшей сестрице:

– Или переселяйся вниз, там места много. Хотя туда тоже нельзя, там папа работает…

Вот и сейчас доктор Рангаи занимается с учеником. Стажер пишет первую разрядную работу, принес промежуточные выводы.

Девица Ани страдальчески обводит глазами гостиную. Большой портрет деда в лекарском балахоне. Сундук, на нем их с сестрою кукольный домик. Еще одно жилище… Книжные шкафы. Изваяние Змея на полке. Кораблик в бутыли: подарок дяде Дани от одного из недужных. Такие дары тут всюду. Раковины южных морей. Часы со звоном: полдень и полночь отбивают заводные карлы с кирками. Матушкины цветы в горшках. Окна на балкон, на балконе тоже можно жить…

Просторно было, пока дядя Дани не женился. Не въехал сюда сразу с женой и с Бенгом.

– Или поступай на работу, как Линг. Кстати! Линг, та твоя дама так и не объявилась?

– Нет. Десять дней прошло. Я боюсь, с ней что-то случилось.

Жена Рангаи, Римбо, разливала чай – на сундуке, ведь стола-то теперь нет. Она передает чашку Ани. Потом покачивает ладонью, будто взвешивает на ней что-то легкое – клубочек или луковицу.

– А ты не спрашивала: те люди, что снимались с ней в один день? Иногда посетители, пока ждут своей очереди, беседуют… Вдруг кто-нибудь ее запомнил?

– Спрашивала: помнят. Но своего имени она не называла. Где работает или служит, тоже не говорила.

Бабушка осторожно поднимает одну руку. Указательный и средний пальцы – к брови и чуть вперед:

– Но! Линг, ты точно помнишь, что вообще заполняла ту бумажку?

Ответа не нужно: бабушка уже не верит. Растяпу нашел себе младший сын.

Бони повторяет то же движение – только от середины лба и медленно:

– А если она не может прийти?

Линг остается только вздыхать:

– Вот об этом я и думаю. Заболела? Или хуже того…

Дани хлопает обеими ладонями по столу – по бокам от себя:

– Так дай мне снимок, я спрошу в больницах. В нашей и в других.

Линг уходит к себе, возвращается с портретом. Бабушка берет его: посмотреть еще раз. Девицы тоже заглядывают.

– Или ее забрали в тюрьму? Этакий взгляд…

– О! – Дани соскакивает со стола, подходит к матери и племянницам. – Дайте мне газету: кто из коронованных особ намерен посетить Южную Столицу в ближайшее время? На кого готовилось покушение?

– Или еще готовится… Вот эта женщина и скрывается. В подполье.

– Но если человек уже сделал или собирается сделать что-то против закона и при этом идет сниматься – странно…

– Чтобы отвести подозрения!

– Тогда это дело не для Стражи, а для Охранного.

– Будто туда только виноватых забирают!

– В Стражничьих участках тоже не всегда преступники сидят!

Младший доктор Чамианг знает, о чем говорит. Сам сиживал – за нарушение порядка в общественных местах. И что, это – преступление? Данин друг Чабир хоть сейчас подтвердит: не было никакого порядка в тех местах и до их с Дани прихода! Да и за настоящее преступление – наутро не выпустят…

– Если хочешь, Линг, – добавляет Дани, подумав, – я и в Страже могу спросить. Только уж не в Охранке.

В гостиную поднимается доктор Рангаи. После смерти отца – старший мужчина в семье, государь в своем доме. Коротко острижен, глаза усталые, две морщины между бровей. Дани-то, как и Бенг, волосы отращивает, завязывает хвостиком на затылке, потому что младший. И дурака валять Рангаи уже не умеет.

С доктором его ученик. Бабушка разворачивает к нему снимок:

– А вам, случайно, не знакомо это лицо?

Что проку задавать такие вопросы стажеру-лекарю, если он – весь в науке, не бывает нигде, кроме Университета и больницы?

– Н-нет… Кажется, нет.

– Но вы не уверены?

– Может быть… Скорее, да: знакомо. Не помню.

– Вспомните, пожалуйста! Она нам очень нужна.

Ни благородной четкости черт, ни простоватой мягкости. Ни даже той блеклости, что свойственна настоящим подпольщицам или дамам из Охранного. Тонкие губы, нос не то чтобы велик, но широк. Должно быть, орочья кровь, хотя вообще-то женщина явно человечьего племени. Глаза получились без блеска. Смотрят прямо перед собой. А еще удалась нечастая, но известная штука, так бывает и на рисунках, и на снимках: если смотреть сбоку, всё равно чудится, будто изображенная особа в упор глядит на тебя.

У кого это язык повернется назвать Линг бездарью? Хороший портрет вышел – знать бы еще чей.

Еще три дня спустя. Третья городская лечебница

Пол в приемном покое выложен плиткой – так легче мыть. Вдоль стен – широкие лавки: если кому-то станет совсем худо, можно лечь, дожидаясь своей очереди. Дежурная сидит за загородкой, оклеенной снаружи разными объявлениями. «Против оспы и корявки обязательны прививки!» Кто-то из любителей точных созвучий слово «прививки» зачеркнул, а сверху написал: «пиявки».

– Добрый вечер. Возможно ли узнать: к вам не поступала вот эта женщина?

Снимок, протянутый в окошко, медсестра отталкивает, не глядя.

– Имя, прозвание? Какого числа?

– Никаких данных у меня нет. Я из светописной мастерской. Это заказчица: не забрала заказ, прошли уже все сроки.

– Вы что думаете: у нас к тетрадке каждого недужного портрет прилагается? Как я ее искать буду? По палатам пойду? Не морочьте мне голову.

Тот же день.

Первая городская лечебница

На шее у Дани поверх балахона болтается на завязках марлевая маска. Развязывать их долго и муторно – проще стянуть через голову. Надо было оставить ее в операционной, но раз уж унес – можно пустить в дело. Например, очень удобно оттереть ею перо от засохших чернил, прежде чем сделать запись в тетради больного.

В ординаторскую бочком пробирается бородатый дядька в исподнем:

– Доброй ночи, доктор Чамианг. Всё не спите?

– Только что из операционной.

– И я не сплю. Шел на лестницу покурить – в палате же нельзя. Вижу: у вас свет горит. Дай, думаю, зайду, спокойного дежурства пожелаю.

Дани машет на больного обеими руками:

– О нет, только не это! Дурная примета, знаете ли.

– Ну, нет так нет. Меня-то до праздников выпишут?

– Надеюсь. Если все будет хорошо.

– Я думаю, будет. А на работу мне когда выходить?

– Ткацкая гильдия? Вы кем там работаете?

– В лавке товар отпускаю.

– В течение месяца тяжелого не поднимать. Вам сделают выписку для гильдейского лекаря.

– Благодарствуйте!

– А товар-то какой?

– Так ситец же. Чесуча. Полотно. Вам, может, надобно?

– Мне? Да вроде нет… О! К вам ведь в лавку, наверное, со всего города женщины ходят?

– Эхм-м… Ну, это – да-а…

– А вот эту, что на карточке, не знаете, часом?

– Не-е, такую не видел. Да я вам лучше найду. Коли надо. У нас красивые девчата на производстве.

– Лучше – не надо. Мне эта нужна.

– Ну, извиняйте. Но ежели что…

Назавтра. Городской Дом Печати.

Отдел по приему объявлений

– Добрый вечер, слушаю вас.

Тут тоже окошко, а перед ним – широкая полка с листками бумаги и карандашами на веревочках.

– Здравствуйте. Мы хотели бы дать объявление в газету.

– Для ближайшего выпуска? Тогда с доплатой за срочность.

– Согласны. Содержание такое: «Особу, обращавшуюся…»

– Нет, Дани, лучше так: «Просим откликнуться особу, снимавшуюся для портрета в мастерской на улице Печатника двадцать восьмого числа прошлого месяца…»

Дани локтем опирается о полку. Делает лицо, как у здешних изваяний при входе. Только факела в другой руке нету: с электрической лампой, как у статуи Просвещения.

– «…Ваш портрет великолепен, благоволите его забрать!»

– Этого не надо. Просто: «Ждем Вас в указанной мастерской с десяти утра до шести вечера». Кажется, всё?

– «…без обеда»!

– Что – «без обеда»? Приходить – «без обеда»? Или ждем – голодными сидим?

– Нет. То, что вы работаете без перерыва на обед. И это, между прочим, дурно.

Приемщица окликает:

– Сам-то снимок сохранился? Можем его дать вместе с объявлением. Чтобы наверняка. Ведь вот допустим: снялся кто-то – а прийти к вам не может. А тут его знакомые увидят и к вам зайдут. Нас-то весь город читает. И снимки мы хорошо воспроизводим, если качество приличное. Или если у вас не только отпечаток, а пластинка тоже есть.

– Так не получится, к сожалению. Заказчица нас не уполномочила помещать ее портрет в газете.

– Ну и зря.

На следующее утро. Кухня в доме Чамианг

– Так, еще раз. Простыней – шесть и восемь. Наволочек – сорок. Пододеяльников – четыре больших, десять средних. Балахонов – восемнадцать. Рубашек мужских – двадцать, женских – двадцать шесть, детских – восемнадцать. Полотенец – девяносто восемь.

Девушка в голубой косынке с уважением оглядывает стопки белья. Не всякая прачечная может похвалиться такими заказами.

– Уф!..

Бабушке Чамианг не до того: она ищет кошку. Нашла: на сиденье стула, придвинутого вплотную к кухонному столу.

– Благодарствуйте, милочка. Вот счет… Кофею выпьете?

– Ой, нет, мастерша-профессорша, возчик ждет.

– Жаль. У меня к вам был разговор. О другом деле, не о стирке.

– Это всегда пожалуйста. Кошечке вашей жениха подбираете?

– Садитесь. И кофей пейте. Вот печенье, орехи… Не в кошке дело. Видите ли, моя младшая невестка, сама того не желая, столкнулась с некой подозрительной особой. Взгляните.

Прачка морщится:

– Да-а… Из одержимых? Проповедница, вещает что-то… не то?

– Слава богу, нет. Или мне не всё рассказали. Но вы такой дамы не знаете?

– Да боги миловали, не доводилось.

– Если случится встретиться или если кто-то из ваших товарок, заказчиц… Милочка, я вас попрошу: дайте мне знать. Как зовут эту женщину и кто она такая. Карточку возьмите, у нас их теперь полон дом. Только в следующий раз верните, пожалуйста.

– Хорошо, мастерша Киангани, поспрошаю.

Еще день спустя. Городской Зверинец

– …В наши дни это самое крупное сухопутное животное. Вы спросите, дети: а как же топтыгин? Только в сказках? Нет: они существовали, но, как доказали наши ученые, вымерли во времена Великой Зимы. На юге остались их дальние родичи – тапиры, их мы потом тоже увидим. Итак, хоботари. Крупнее всех на суше. А из морских зверей кто самый большой?

– Кит!

– Правильно. А который кит, кто-нибудь знает? Мальчики, не отвлекайтесь!

– Певчий! Потому что поет, и его далеко слышно.

– Молодец. Но вернемся к хоботарям… Бенг, ты куда пошел?

– Я сейчас.

За углом решетки – узкий проход, там подметает смуглый дядька-иностранец. Наверное, прибыл к нам вместе с хоботарем, чтобы зверь не скучал на новом месте.

– Здравствуйте. Вы служитель?

– Слушитель. А фы ис школы?

– Да. Из Первой Народной. У меня к вам вопрос.

– О нет! К шифотным нелься.

– Мы вот этого человека ищем. В школе никто не знает. А сюда она не заходила?

– Уфы, я не фител.

– Жалко.

– Если шелаете – я спрошу у нефо.

– У хоботаря?

– Та. У Фарфи.

– Хоботарю до нас дела нет. Он, может, и видел, да не запомнил.

Следующим вечером. Общинный храм Единого Бога

– Благого Закона и Благой Любви – тебе, Римбо, и тебе, Бони. Слышал, ваша семья разыскивает кого-то?

– Робеем докучать излишними вопросами, но…

Бони переходит к делу:

– Для нас это очень важно, правда. Вот эта женщина, с вашего дозволения.

В молельном зале темновато: верхнего света нет, только масляные лампадки по стенам. Священник надевает очки:

– Скорбный лик… Не из наших прихожан.

– Да мы и не знаем, какой она веры. Всюду расспрашиваем… Здесь, в общине, тоже никто ее не узнаёт. Может быть, мы спешим, и все же: отважимся просить о чуде ясновидения. Пребывает ли таковая особа среди живых.

– Никогда не слишком рано обратиться к Господу. Я напишу вам, когда буду готов к обряду.

И еще один день спустя.

Орочья слободка, квартира доктора Чабира

– Чабир, друг мой!

– Угу?

– Вот скажи мне: если бы ты собирался угостить такую даму, что бы ты ей предложил из выпивки?

– Это – дама?

– Ну… женщина.

– Уверен, Дани? Не мужик?

– А в этом что-то есть… И все-таки, если считать, что дама?

– Она не пьет.

– Ты ее знаешь?

– Нет.

– Тогда откуда такое заключение?

– В родне были орки. Пила бы – уже бы спилась. Было бы видно. Порода.

– Ну, пусть не выпивка, пусть отобедать.

– Домой не позвал бы. В дорогой кабак – тоже. Не в пивную.

– Тогда остаются трактиры среднего пошиба.

– И кофейни.

Дани приобнимает друга за плечи. Смешная пара: долговязый человек и невысокий сутулый орк. Потому и подружились.

– Чабир, а, Чабир? Пойдем, пройдемся? Мне одному как-то не с руки. Поспрашиваем, а? Только сначала надо будет зайти еще и в Участок. А потом уж по кабакам.

Доктор Чабир – явление исключительное: хотя он и орк, но хмельного не чуждается. Ему можно, он все равно никогда не пьянеет.

– Угу. Стража, потом выпить. Прежде бывало наоборот.

Тот же день. Участок Городской Стражи

Стражничий начальник идет по коридору. Очень осторожно, потому как тут работают маляры, а форма у Стражи черная. Сталкивается с Дани лицом к лицу. Этакий голос не сулит ничего хорошего:

– Здрассьте!

– О! Здравствуйте, господин… сотник! Как удачно, что я Вас встретил. Вы мне поможете?

– Чем?

– Взгляните, пожалуйста. Такой женщины у вас нет? Не сидит?

– А вам зачем?

– Надобно очень. Это личное.

– Как зовут? И вы ей – кто?

– Да, собственно говоря, никто. И прозвания, к сожалению, не знаю.

– Если бы и сидела, мне основания нужны, чтобы с вами толковать.

– Все основания есть, ведь я ее ищу. Вот вы – как опытный сыщик – могли бы посоветовать начинающему: с чего начать?

Сотник вздыхает:

– Начать с чего? Выправить себе разрешение на сыскную деятельность. Или обратиться к тем, у кого оно есть.

– Но я же и обращаюсь – к вам.

– Заявление хотите написать? Тогда – по месту жительства.

– Но для заявления нужно же хоть что-то помимо снимка? А я ничего не знаю.

– А снимок у вас откуда?

– Она забыла его в светописной мастерской. Заплатила, но не забрала. Возможно, это и глупо, но нам кажется, что с ней случилось что-то нехорошее.

– Да вы-то при чем? Вы ведь, как я помню, лекарь?

– Лекарь. Но беспокоиться о ней могу?

Ларбарский стражник с безысходной тоскою спрашивает:

– Доброхот?

– О, теперь я тоже вас вспомнил… По-вашему, доброхот – это всегда плохо?

Тот же день. Трактир «На Каменной дороге»

– Мастер Дани! Мастер Чабир! Пожалуйте! Давненько к нам не заглядывали. Чего изволят доктора?

– Два по двести и повторить. Грибочки в уксусе – сразу. Горячего сыру – потом.

– Угу.

– Что-нибудь еще?

– Послушай, Ча, ты же здесь каждый вечер, так?

– Два через два.

– Взгляни-ка. Вот эту даму никогда не видел?

– Эту? Нет. При мне не бывала. Но вы спросите у Талли. Он к посетителям пристальнее.

* * *

Над входом в трактир окно с узором из цветных стеклышек. Вышибала Талли со снимком подходит ближе к свету. На лысой голове отражаются желтые и синие треугольники.

– Вот занятно! А теперь вы их ищете… Заходили к нам. Вдвоем. Видать, с супругом. С месяц назад. Постояли, огляделись. Потом она головой покачала: дескать, нет. И пошли. Я тогда еще подумал: сынка ищут? Ну, или дочку. Оба как раз в том возрасте, когда дети взрослеют. Понятное дело, развлекаться их тянет. Детей, то есть. А родители бегают. Это еще хорошо, если совершеннолетние, дети-то. А то придет: с виду – взрослый, а по годам… А потом шум будет.

* * *

– Продвинулся, Дани?

– По крайней мере, мы выяснили, что у нее есть некий кавалер?

– И что тебе?

– Да сам не знаю пока.

Назавтра

Последний праздничный день. Доктора Чамианги не дежурят, Линг не работает, вся семья в сборе. Самое время устроить совет.

Разместились в нижней гостиной – она просторнее и стол там больше. Длинный, прямоугольный – сейчас он выставлен в самый центр залы. Во главе его восседает бабушка, напротив нее – Рангаи с маленькой Райей на руках. Рядом – Римбо, потому что дочку, когда она на коленях у папы, кормить гораздо удобнее. Справа от Римбо – Ани, Бони и Линг. А по другую сторону стола – Бенг и Дани.

Десять дней поисков и расспросов ни к чему не привели. Коллеги Рангаи, подруги Бони и воздыхатели Ани даму не опознали. Среди недавно умерших похожая особа тоже не числится.

– Линг, а ты уверена, что она была жива, когда приходила в мастерскую? У вас же есть прибор, чтобы чары определять?

– Есть, конечно. Но, Бони…

– А давно он звенел в последний раз?

– При мне – ни разу.

– Так, может, он и не работает?

Бабушка разводит ладони в стороны – будто бы ждала, что в нее кинут подушкой. Или еще чем-то большим.

– Господи, Ани, но зачем мертвому духу – снимок?

– Ну как же – зачем?

Похожим взмахом руки торговцы откидывают на счетах костяшки.

– Вот представьте: если она умерла пятьдесят лет назад. Когда еще не было светописи. А теперь захотела иметь на памятнике надгробный портрет. Чтобы не хуже, чем у других. И пришла, а?

Рангаи подхватывает полотенцем творожок, выпавший изо рта у Райи:

– Дани, но тогда она должна была бы его забрать?

Должна. Ибо мертвые благозаконны.

– Ну, мало ли… Допустим, постигла суетность своих желаний?

– Или… Сколько в городе подвижников Смерти, – добавляет Римбо, набирая в ложку творог. – Почуяли неупокоенный дух – и упокоили.

Линг не подымает глаз. Вот, из-за нее все эти разговоры. Да еще за едой. Да при маленьких.

Бони примирительно сплетает пальцы замочком:

– Или все проще. Такого лица больше нет. Вообще нет.

– Как это – нет?

– Приходил кто-то вполне живой. Но под личиной. Незаконный наважденец какой-нибудь. Принял обличье и решил проверить, выйдет ли оно на снимке.

– Или просто у человека открылись дары к чародейству. Сами собой, не нарочно. И тоже к перемене внешности. Смотрит в зеркало: вроде бы я – или не я? Пошел сняться.

– Да. Но во всех этих случаях ему важно было бы видеть, что получилось. А он за портретом так и не явился. Она то есть.

– Так ведь не может! Не может опять ту же личину себе навести. Неопытный он кудесник!

– Сказался бы братом той дамы.

– Да долго ли в Ларбаре проходит на свободе неучтенный чародей? И опять же, счетчик звенел бы.

– Ага, брату? А ты, Линг, ему отдала бы карточку?

– Теперь, пожалуй, отдала бы…

Другие доброхоты подговорили бы какого-нибудь знакомого, чтобы зашел, наконец, в мастерскую, назвался родичем и забрал пресловутый портрет. Но не таковы Чамианги.

– Не обязательно – чары. Что, если это лицедей упражнялся? И тоже: во второй раз нанести точно такой же грим у него не получается. Или роль уже кому-то другому передали, он и обиделся…

– Давайте еще по балаганам пройдемся.

– И по настоящим, и по самодеятельным, их тоже много.

– Или по заведениям, где собираются… Ну, те дядьки, кто в женскую одежду рядится.

Бабушка воздевает руки к потолку:

– Бони!

– А что? – откликается доктор Дани. – Можно и их проведать. То-то у Чабира возникли сомнения…

– Дядюшка, ты… бывал в таких местах?

– Заходил. Только давно.

– И… рядился?

– Нет. Я решил: пусть меня считают девицей, переодетой в мужское платье. Между прочим, все восхищались – так естественно я держалась… Держался.

– Но зачем?

– Любопытно было. Да и мало ли, как жизнь повернется. Вдруг – пригодится.

– Теперь я знаю, что тебе подарить на день рожденья, Дани.

– Ага. И шляпку с кружевами.

Три дня спустя

Доктор Дани осторожно пристраивает зонт в углу ординаторской. Переодевается. С надеждой оглядывается на кофейник – горячий ли? И приступает к поискам чистой чашки.

В шкафу таковой не оказывается, на подоконнике – тоже, хотя в прошлый раз он оставлял ее именно там. Может быть, в ящике стола? На столе высится замысловатое сооружение, свернутое из праздничной газеты.

– О! Что это?

– Боюсь, что это – вам. От благодарных недужных.

Глава отделения – противник гостинцев вообще и подобного неряшества в частности. Разве что ему поднесли бы восточные стихи на раззолоченной бумаге. Дани стихов тоже не отверг бы, но внутри свертка – бутылка и ранние овощи: редиска, петрушка.

– Мне надо потолстеть. Иначе так и буду получать в дар съестное.

Дани комкает газетные листы.

– Мила и богачу, и работяге расхожая народная газета. Особенно же ценится за это: за ширину и качество бумаги. Потому что другого толку от нее нет. Представьте: пять дней уже, как дали объявление – а никто так и не откликнулся. «А нас читают пятьсот тысяч граждан!»

– Разыскать заказчицу действительно необходимо?

– А мне-то казалось, я знаю всех женщин нашего города… Как вы думаете: она не могла быть приезжей? Вполне могла. И что, планы изменились? Срочно уехала?

Начальству положено быть осведомленным о тревогах подчиненных. Глава отделения рассеянно кивает. Молчит.

– Линг уже додумалась до совершенной глупости. Будто та дама снималась в нескольких мастерских, чтобы сравнить – где лучше. И в итоге выбрала не нашу.

– Это очень обидно?

– А вы бы не расстроились, если бы ваш больной пошел лечиться к другому доктору?

– Главное, чтобы больному была оказана надлежащая помощь. Но с трудом могу вообразить такой случай, что я стал бы гоняться за ним по городу. Вы говорите «сравнить». Кажется, для этого следовало хотя бы взглянуть на все снимки?

– О! Золотые речи. Непременно передам Линг.

– Должно быть, эти поиски сами по себе увлекательны.

Сказано то ли с сочувствием, то ли язвительно. Вот, дескать, нашли забаву…

– Я думаю, это хорошо. Пусть лучше Линг переживает из-за портрета, а не из-за того, что у нас с ней нет второго ребенка. И не будет, наверное. «Общего». Будто бы Бенг – чей-то еще.

– Понятно. Обратите внимание на больного из второй палаты. Кишечный парез до сих пор сохраняется…

Два дня спустя

Мастерша Римбо недовольна, что муж после дежурства вместо отдыха взял привычку заниматься со стажером. Но что поделаешь: ученик дежурит вместе с учителем, провожает его до дому. И встречают его неизменно приветливо, поят чаем, угощают обедом…

– Вы не вспомнили?

Юноша мрачно отвечает:

– Вспомнил. Только, скорее всего, это не поможет.

– Ну же!

– Мне тогда показалось: знакомое лицо. А потом я сообразил. Ваш снимок похож на рисунок в книге. Знаете – «За отмену рабства в Приморье»? Мастерша Вайна Дарраби, Прошу-Прощенья.

– Да не за что.

– Это ее прозвище: «Прошу-Прощенья». У подпольщиков тогда были такие клички, чтобы незаметно звучали в обычной речи. «Чепуха», «Дело-Говоришь» и вот это…

– Это сороковые годы прошлого века? Все-таки покойница…

– Да как же – покойница, Дани?! В храме говорят: жива! По обряду так выходит!

Стажер покаянно сутулится. Обращается к Рангаи:

– Вы и правда извините. Я всех запутал. Но действительно, лицо очень похоже. Жаль, у меня книжки нет – я бы показал.

Уже от дверей Дани оглядывается:

– Ничего. Такая книжка у Чабира должна быть. Пойдем, Бенг, сходим?

* * *

Дома, в Пеликаньей слободке, уютно, а в Орочьей – интересно и немножко страшно. Местным обитателям, с их сумеречным зрением, свет не нужен. А гостям, если те попросят, сторож на входе выдает фонарик, похожий на корабельный. Можно видеть, как несколько огоньков плывут по темным проулкам. Будто лодочки в тайной пиратской гавани.

Из-под двери тянет жареным луком и горячим кофеем. Любимый ужин доктора Чабира. Наверное, сейчас он дома. Или скоро придет.

Дома. Открывает, не спрашивая, кто там. Явились бы чужаки – ему бы уже сообщили. Постучали бы в стенку соседи, прибежал бы кто-нибудь от ворот. Орочья бдительность.

Конечно, книга у Чабира есть.

– Вот.

– Чабир, но она же на орочьем!

– А я, по-твоему, кто?

Потомок рабов. Еще прадед его носил ошейник.

– Ну, все равно. Картинки-то те же, – соображает Бенг.

– Кто нужен?

– Вайна Дарраби.

– «Прошу-Прощенья», – добавляет Дани.

– Орки иначе звали: Барсучиха. Вот она.

– Не похожа.

– Похожа! – спорит Бенг.

– На кого?

– На снимок.

– Я говорю: на барсучиху не похожа. За что ее так назвали-то?

Чабир объясняет:

– За злость.

– А что она делала?

– Проводница. Переправляла наших беглых на север. Где раньше неволю отменили. Вам – на что?

– Да вот же, картинка эта. А вот портрет. Что ж ты, Чабир, раньше молчал?

– Это не Вайна.

– Да ясно, что не Вайна, раз она месяц назад у Линг снималась. Но похожа!

– Не похожа. Вайна – человечиха, у вас – двойной крови.

– Кто-то из потомков? Или лицедейка, для роли? Не знаешь, по этой книжке никакого действа не готовят, из жизни подпольщиков?

– Муж у Вайны был орком по отцу. Прозвание себе из клички сделал: Хорри, Пещерник. Тут о нем тоже есть. Но его не рисовали.

– А дети их, внуки? По годам – как раз могла бы быть внучка.

– Родни не знаю. На кладбище спроси.

– А где она похоронена?

– Восточный берег. За Мельницами.

Назавтра

На кладбище за Желтыми Мельницами могила мастерши Дарраби сыскалась неожиданно легко. Ухоженная, с ленточками на столбе. Адрес внучки – тоже Вайны, но не Дарраби, а Хорри – назвал кладбищенский смотритель. Только просил его не выдавать, ежели что.

Оказалось, заказчица живет совсем рядом со светописной мастерской.

– Зловеще звучит: «Последний переулок».

– Да что ты, Линг. Это же добрый знак. Он просто будет последним в наших поисках. Сейчас поднимемся, постучим, вернем мастерше Хорри ее портрет. Она обрадуется. Конечно, обрадуется…

– И как понять, где тут «строение 4»?

– Там, – указывает Бенг.

Дом в глубине квартала, кирпичный, небольшой – всего два крыльца. Одно темное, над другим светится фонарь: новый, и видно, что современной разработки. Будто треснутое яйцо, матово-желтое, с круглым огоньком в середине, а снаружи обмотано проволокой – неровно, неплотно. Опрокинутое гнездо.

– Жуть какая.

Сбоку от крыльца стоит большой горшок для цветов. Похоже, раньше это была часть какой-то махины: может быть, парового котла? Или нарочно сделано под образец промышленной, технической красоты.

В квартире справа кто-то есть. Свет перемещается за занавеской.

– Ну, что, стучимся?

Огонек в окошке замирает, потом начинает двигаться снова. А дверь всё не открывают. Долго, очень долго. Соседей не видно вовсе. То ли дом пустой, то ли все работают допоздна.

– Пойдем.

– Куда, Линг?

– Если не открывают – значит, никого не ждут.

– Конечно. Но она же не знает, что это мы пришли.

Постучались еще. За дверью слышен какой-то железный скрежет. Вход перекрыт всем, что в хозяйстве нашлось тяжелого?

Глухой голос из-за двери:

– Сейчас.

Чамианги переглядываются:

– Она?

– Не знаю. Может быть.

Замок открывается. На пороге – та самая женщина. Сразу видно: она. И платье то же, и прическа. Выражение глаз еще мрачнее, чем на снимке.

– Ну, слава богу!

– Вы к кому?

– К вам, мастерша Хорри. Что ж такое: как сниматься – вы есть, а как портрет забрать – вас и нету?

– Портрет? Ну, да. Проходите. Только осторожнее.

Сколько же тут железяк! И жестяных каких-то заготовок, и чугунных. Будто там, где собирают металлический лом.

В комнате почти то же самое. Но еще и большие листы бумаги с чертежами. Рабочий стол, лежанка, книги.

– Вы – из «Светописи». Я только сейчас сообразила.

– Мы вас еле нашли. У нас квиток куда-то пропал.

Мастерша Хорри уходит в соседнюю, совсем темную комнату. Приносит оба квитка.

– Действительно. Один ведь – ваш. Я не поняла.

– Ничего страшного. А снимок – вот.

Чтобы посмотреть на него, женщина отстраняется от лампы. А лампа тут не лучше фонаря над крыльцом. Ни к чему не подвешена, просто лежит на столе: две когтистые лапы разной величины, а в них зажато что-то вовсе непонятное. Стеклянное, неправильных очертаний – то ли мышонок, то ли птичка, но точно – уже не живое.

Мастерша опускает портрет на стол, изнанкой кверху. Берет светильник. Хоть и тяжелый он – поднимает на вытянутой руке.

– Нравится?

– Нет, – успевает ответить Бенг, не подумавши.

– Если честно, то это полный ужас, – продолжает Линг.

– Вот и по-моему – тоже, – молвит хозяйка.

И бросает светильник на пол, под стол. Свет чародейский, пожара не будет. Зато когти еще и гремят. Мастерша Вайна зажигает обычную керосинку.

Доктор Чамианг выдвигается чуть вперед – так, чтобы жена и сын оказались за его спиной, подальше от хозяйки. Во-первых, она, эта женщина, похоже, не в себе. А во-вторых, на портрете было не разглядеть: руки, да нет, ручищи – как у Чабира. И видит в темноте. Орочья кровь.

– А вы садитесь.

Садиться не хочется. Хочется поскорее отсюда уйти и никогда больше не возвращаться.

– Да, надо деньги вам отдать.

– Вы заплатили, мастерша. Не помните? И вот тут, на квитке расписались. Только теперь напишите, что получено.

– Хорошо.

– У нас в мастерской освещение – на полную яркость… Вы извините. Я постаралась бы побыстрее, если бы…

– Ничего. Вы бы учли – если бы я с виду была как орчиха.

Ох! На трамваях ездим. На пароходах по морю ходим. Телеграф изобрели, светопись. А древний запрет на смешение племен всё еще действует? Двойная кровь – такое уродство, что даже и на собственный портрет смотреть противно? Чушь какая.

Голос у мастерши Вайны низкий, совсем не женский. И в нем – горечь или злая радость? Не поймешь.

– Знаете, где я работаю? Шестой участок Городского хозяйства, служба уличного освещения. Это я-то. Из тех, кому свет не обязателен. Смешно?

– Что же тут смешного? Вам – не нужен, людям – нужен. Значит, не для себя стараетесь.

Господи, старается! Да если бы такие фонари стояли в Пеликаньей Слободке, Дани бы оттуда съехал. Со всей семьей.

Мастерша продолжает:

– Это вы меня извините. Надобность отпала, я про снимок забыла. Он хороший.

Берет со стола чертежи, скручивает в трубу.

– Те клешни – еще не худшие. Есть и похлеще находки. По-моему, за убранство улиц художники берутся не иначе как в глубокой тоске. Или с тяжкой голодухи. Когда довольны – виды местностей пишут. Цветы и овощи. Я чай поставлю.

Теперь уже и уйти неловко.

Возвращается с кухни, несет корзинку. Сухарики. При пекарне такие продаются: из нераспроданного хлеба, из сладких булок.

Ну, вот она: нашлась, жива, здорова, даже квиток не выкинула. Но все равно почему-то кажется, что Линг не ошибалась. Что-то случилось с ее заказчицей.

– Вы правы были, что расспрашивали тогда в мастерской. Раз так – уж надо было мне сниматься в полный рост. Хотя бы с руками. И того… с орудиями ремесла. А то на снимке какая-то раскрасавица получилась. Правда, мне тогда того и хотелось, наверное.

– А теперь?

– Теперь – всё. Я, знаете, замуж собиралась. Портрет – чтобы послать жениховой родне. Совсем смешно.

– А он… А с ним – что? Вы простите, что мы спрашиваем…

– Он – что? Жив, жив. Одумался. Я тоже. Всё хорошо.

– Да куда уж лучше…

– Жениться надо вовремя, а не на четвертом десятке. Жили ведь как-то одни: и он, и я. Не то чтоб так уж на работе надрывались, когда не до семейства. Нет, просто нрав, наверное, такой, одинокий. А тут затмение нашло. «Свадьба», «съезжаться»… Причем ладили между собой-то.

– Он – ваш давний друг?

– Год с лишним, как познакомились. Вот вас, светописцев, на условия труда проверяют? Тесно ли вы в мастерской сидите, затхлость, сырость, освещенность рабочего места.

– Бывает, да. И еще, конечно, водопроводный надзор, пожарные и чародеи.

– Проверка пришла: к нам, к техникам, к чертежникам. И он – главный проверяльщик. Мастер Чаррачи, Трудовой отдел. Потом зима была, а мы с ним, как дураки, по городу гуляем. Да еще по самым разрытым местам. Где благоустройство идет. И окоротить некому: у одного родня далеко, у другой никого и нету.

– А мы вас по вашей бабушке вычислили. Вы на нее похожи.

– С виду, да и то не очень. Хотя меня, может, то поначалу и подбило, что бабка с дедом тоже женились – крепко за тридцать. По тогдашним меркам – старые, особенно дед. Но они раньше не успели. А тут… Со скуки всё. Я еще фонари вот эти домой таскаю, вроде как делом занята по вечерам. А отчеты по затхлости на дом не потащишь. И до какой же скуки надо дойти, я думаю, чтобы кораблики по ночам строить… Это у него досуг: старинные суда в бутылках. Видели такие?

Бенг вскинул было руки, хотел что-то сказать. Дани накрывает его запястье своей ладонью: погоди, мол.

– Да, конечно. Вы извините, мастерша Хорри, время уже позднее. Мы, пожалуй, пойдем…

На улице еще не совсем стемнело. По крайней мере, светлее, чем казалось из окна.

– Ты знаешь, где он живет? – спрашивает Бенг.

– Пока не знаю, – отвечает доктор Чамианг. – Но выяснить могу.

Линг не поняла:

– Это вы о ком?

– О корабельном мастере. У нас дома ладья. На бутылке подпись: Чаррачи. Я думал, это имя ладьи. А Дани говорит – так мастера зовут.

– Я его оперировал два года назад. Он как раз тогда кораблик и принес. В благодарность. А адрес можно узнать в больничном архиве. Хоть сейчас.

– Так пойдем.

– А не поздно? – спрашивает Линг.

– Он же, говорят, по ночам работает. Посмотрим: если в окнах света нет, тогда завтра зайдем.

– И что скажем?

– Правду. «Вам обоим друг без друга плохо. Что ж вы, как маленькие, сидите и дуетесь?»

– Это если ему тоже плохо.

– Ты, Линг, не понимаешь! Всё очень просто. Если бы ему сейчас, одному, не было бы плохо, то такой человек не смог бы понравиться мастерше Вайне – тогда, год с лишним назад.

– А что же он от свадьбы отказался?

– Ну, может, он и не отказывался. А?

– Ты хочешь сказать, это она его выгнала? И сама жалеет: и себя, и, главное, его? «Опомнился», ничего себе… Опомнишься тут, когда тебя этак припечатают: со скуки, мол, посватался.

Не то чтобы доктору Дани три года назад не говорили, будто он ради забавы завел себе подружку с дитем. Наиграется, дескать, и уймется.

– Конечно, жалеет. И ждет. И хвастается им, женихом, – как своим, не как брошенным. И… я понял: она и портрет потому не забирала! Вроде бы заберешь – и будет ясно, что всё кончилось. А так – как будто бы еще страница не перевернута.

– Зря мы, получается, снимок ей принесли.

– Но как же «зря»? Вот мы и есть продолжение! Просто обязаны теперь.

– А еще спросим, как корабль называется, – заключает Бенг.

Вместе, конечно, хорошо, но Бенгу уже пора спать. Да и разговор предстоит не просто мужской – взрослый. Недаром Дани прихватил из дома бутылку. Кончится выпивка – можно будет внутри построить кораблик.

Сторож в лечебнице поворчал, повздыхал, но все-таки сдался, выдал ключ от архива. Оказалось: довольно далеко, в Коронной части.

Бронзовая королева с лошади указывает рукой на подъезд нужного дома. Осталось только пересечь трамвайные пути.

Обычное дело: два человека готовились к семейной жизни и вдруг… Перетрусили? Решили: а что, мол, если тебе не я надобна, а свадьба? Или: тебе главное, чтоб тебя принимали такой, какая ты есть, а кто уж там принимать будет – не важно вовсе? Каких только штук в ходе жениховства не выкидывали Данины друзья! С глупости, с перепугу, от растерянности и из гонору тоже. И ничего – все потом женились. Некоторые даже счастливы.

В подъезде очень светло. На площадке вверху кто-то горячо спорит. Кажется, о новой повести из праздничной газеты.

На стене возле двери дощечка с надписью: «Габуни – 1; Чаррачи – 2; Хандо – 3». И кнопка новомодного электрического звонка. Дани звонит дважды.

Дверь распахивает довольная тетка в балахоне и шароварах:

– Вы к Чаррачи? Нет-нет, я – Хандо. Мастер дома, только он не откроет. Но вы проходите: вторая дверь налево.

Можно и постучаться. Соседка одобрительно кивает, не уходит, ждет в коридоре.

– Да? – слышно из комнаты.

– Мастер Чаррачи, откройте, пожалуйста. Я – Чамианг. Доктор Чамианг. Вы у меня лечились два года назад. Помните?

– Доктор к вам! – зычно объявляет тетка.

– Помню. И слышу!

Кажется, он. Среднего роста – ниже Дани и даже мастерши Хорри. Усы еще рыжие, а голова уже седая, с лысиной на макушке. А может, и не он. Лица Дани не помнит, зато увидел бы живот – сказал бы наверняка.

– Чем могу служить?

Разговаривать лучше все-таки в комнате, без соседки.

Корабли здесь и правда строятся. А захламлено еще больше, чем у мастерши Вайны. За табачным дымом даже запах клея почти не чуется. Стружки, пепел из трубки, крошки кофейной гущи, несколько недопитых чашек. И всюду початые коробки с папиросами. Насчет пустых бутылок – остается надеяться, что они припасены для будущих кораблей, а не выпиты за последний месяц.

Но сейчас хозяин не пьян.

– Мастерша Вайна Хорри. Зачем же вы так, мастер?

Если бы еще Дани всегда учитывал: не всем внятен ход его мыслей, особенно – не высказанных.

Лицо у Чаррачи перекашивается. Как светописный снимок, если при печати дрогнет рука.

– Что с ней? Она… в больнице?

– Нет. О господи… Простите, пожалуйста! Я не подумал, как это звучит. Нет!

– Она… Что?

– С ней всё в порядке. Хотя… Вообще-то, совсем не в порядке. Мне кажется, ей вас не хватает. Она не в больнице. Я был у нее дома сегодня… Случайно. Не как врач… Ох, так тоже нехорошо. Давайте, я расскажу всё сначала. Вы договаривались отослать ее портрет вашим родителям?

Через четверть часа мастер принялся разгребать место за столом, чтобы усадить гостя. Слушал про снимок, про квитки, про поиски – даже улыбался. Пока – одной стороной лица: другая с перепугу еще не очень слушается. Совладать с остальными движениями труднее: берет какие-то вещички, смотрит – будто не помнит, откуда это взялось. И тоже, как и Вайна, кидает на пол.

А в бутыли посередине стола – корабль. Такие бывали во времена расцвета пиратства. Не слишком изящный, скорее боевой. С дюжиной пушек и со сломанными мачтами.

Еще немного – и Чаррачи соберется с духом, чтобы зажечь спиртовку, поставить чайник.

– Извините, доктор. Я… испугался.

– Я понял. Это хорошо.

Так лекарь прикасается иголкой к обмороженной конечности. Больно? Это хорошо. Значит, чувствует, значит – живая.

– Трактир «На Каменной» в Старой Гавани. Вы заходили вдвоем и в нем еще не остались. Искали кого-то?

– Вайна… Мастерша Хорри… Подумали мы как-то: а почему бы нет? Пойти, предаться роскоши… А там уже она сказала: нет, это не про нас.

– А вас там приняли за супругов. За мужа и жену.

– Кто?

– Тамошний охранник. У него глаз наметан.

Чаррачи и сам садится. Пробует закурить. Нет, слишком сложная задача: вытряхнуть из папиросы табак, набить в трубку, а потом еще зажженную спичку с трубкой совместить… Ладно, не получается.

Вместо этого он берет бутылку с кораблем. Дергает за какую-то ниточку. Одна мачта выпрямляется. Не сломана, просто хитрое такое устройство.

Мастер не болен, не изнурен пьянством или куревом. Тоже рехнулся от любви.

– Да в том-то и дело. «Супруги»… Почему? Вот почему?! Я с ней поговорил час, и такое было, знаете, чувство, будто мы до того лет двадцать вместе прожили. Всё – ну, всё – свое, всё родное. Не знаю…

И сорвался:

– Не хочу это отдавать! Не хочу!

На крик его из-за двери откликается соседка:

– Вам помочь?

Дани поднимает раскрытую ладонь и успокоительно, будто по лесенке, опускает ее вниз. Говорит тихонько:

– Капитан! Вы корабль-то не разбейте, а?

Чаррачи послушно кладет бутылку на стол. Молвит в сторону двери, громко и устало:

– Да отвяжитесь вы, всё хорошо.

Потом глядит на гостя:

– У вас вроде мальчик? Возьмите. Я тут кое-что еще поменяю, а потом – возьмите, пожалуйста.

– Вы ладью для нее строили?

– Похожа?

– По-моему, да. О! Я понял: вы – как «Господин из замка Мауди». Он делал портреты своих близких в виде игрушечных корабликов. У меня в детстве была про него книжка.

– У Вайны тоже. У меня-то – само собой, иначе с чего бы я этим домашним судостроением занялся…

– Вот видите? И поэтому вы этот корабль доделаете и отнесете ей. И скажете, что вы – болван! Вы из-за чего расстались? Жениться непривычно? Так кто вас заставляет-то? Заветы веры? Нравственные устои? Общинное мнение? Да наплюйте! Ну, допустим, свадьба – это страшно. Бог с ней, со свадьбой, но расставаться-то зачем? Да еще вот так – насовсем?

– Из-за чего… Ей со мной бы уживаться пришлось, общее хозяйство, всё прочее… А вы же видите, что у меня в доме: свалка сплошная.

– Ей это нравится. Я был у нее дома – там хлама не меньше… Ой, извините…

– Я бесхребетный человек. Вести себя не умею.

– Скажите это тем труженикам, кого вы терзаете своими проверками. Будь вы мягкотелы – в Управе бы долго не проработали. Не считается! Это всё дохлые отговорки.

– Да не то чтобы она не понимала, с кем водится…

– Что – выгнала она вас? Так ведь любя! Сама же говорит: «Он хороший».

– Она не выгнала, она дала понять…

– А вы что ж такой дурак, что ее слушаете?

– Да я не слушаю. То есть слушаю, но не в этом. Просто – как-то мы приучились уже жить одни. А тут – будет человек рядом. Еще одно тело, и тоже будет болеть, мы же уже старые. И от той боли не отмахнешься, как сам от своей обычно. Еще одни руки, и надо чем-то их занять. И разум еще один – и тоже видит всё, что происходит. Вот так раздвоиться, удвоиться… не знаю, как сказать. И, главное: с ней-то то же самое происходит. Ровно то же самое, тот же страх. И я ей этакий подарочек вручаю вместе с собою.

– Ага. То есть, если бы от вас это зависело, вы бы и у собственных родителей не родились? Дабы не обрекать их на материнские и отцовские тревоги. Я только одного не понимаю, мастер. Почему люди из-за боязни страдать когда-то потом предпочитают мучиться сейчас? Чем завтрашнее горе хуже сегодняшнего?

– Сегодня оно мое. А то было бы уже общее.

– Так я вам говорю как очевидец: оно уже не только ваше. Потому что Вайна сидит у себя дома и плачет. Ну, то есть не плачет, а фонарями кидается. Раньше надо было думать! И вообще – почему именно горе? Почему вы о счастье-то не обмолвились ни словом? Или счастье – это нечто такое, что возможно только в прошлом? Так пойдите и наживите себе еще немножко светлого прошлого. А потом уж будете вспоминать.

На лестнице по-прежнему светло. Только давешних спорщиков больше не слышно.

Доктор Чамианг достанет из кармана нетронутую бутылку. Повертит в руках и спрячет обратно. Наверное, Чабир был в чем-то прав: стареем. Не бывало прежде такого, чтобы Дани пришел куда-нибудь с бутылкой и возвращался не выпивши.

А наш кораблик называется «Сумангат». Будем знать. По-восточному, сумангат – это когда все бегают, машут руками и говорят одновременно. Это про нас.

Через полтора месяца

Арбуз выбирали долго. Щелкали по темно-зеленому, почти черному боку, прислушиваясь к звуку, проверяли – сухой ли хвостик. Так долго, что Бенг даже расстроился: такой хороший арбуз, и его так скоро не будет. Зато будут семечки. Есть их, конечно, нельзя, но можно высушить и использовать вместо денег. Если играть в пиратов, в лавочку или в «две дюжины».

Правда, придется делить их с Бони. Она собирает семечки не для игры, а для дела – сооружает кукле свадебный убор. Раскрашивает семечки и нанизывает на прочную нитку. А раз для дела, то ей достается большая их часть. С начала месяца съедено уже шесть арбузов, а у Бенга семечек – всего два пиратских кошелька.

Купили арбуз, пошли забирать Линг с работы. Там под конец трудового дня снимается большое сборище каких-то граждан. Бывшие однокашники по отделению Механики, серьезные уже дядьки в своих особых желтых картузах.

А в приемной на подоконнике лежит сверток. Когда Линг освободилась – вышла, развернула его. Там оказался фонарь. Улитка в блестящей раковине осторожно высовывает рожки – два светящихся шарика на стебельках.

– Нравится? – спрашивает Линг.

Бенг одним пальцем трогает шарик. Настоящая улитка тут же бы спряталась, но эта – ничего, не боится.

– Ну, вы поняли, кто тут сегодня был.

– Вдвоем? – хором спросят Дани и Бенг.

– Ага.

– Но они хоть снялись?

– Конечно. Покажу потом, как вышло. По-моему, хорошо.

Доктор Чамианг пожимает плечами:

– Я и не сомневался.

Татьяна Минина

Батарейка Сурьи

Вивасват, младший жрец хроноорбитального комплекса «Адити», вздохнул. Дежурство только начиналось, а проблем в находящемся под его наблюдением сегменте уже собралось выше головы. И расхлебывать их придется именно ему, дежурному жрецу Вивасвату.

Точнее, расхлебывать будут разные люди, но без него, Вивасвата, им не обойтись.

В уголке монитора замигала маленькая свастика[25], одновременно зачесался брахманский знак между бровями. Вивасват машинально потер лоб и одним движением «мышки» убрал с экрана значок солнцеворота. Простенький программный модуль, написанный в свободное от работы время и добавленный в основной код, во время дежурств сообщал Вивасвату о приближении начальства. Очень удобно. Но лучше спрятать, тем более что, судя по выскочившему значку, на этот раз с визитом пожаловала сама хозяйка хроноорбитального комплекса.

Спрятав программку, Вивасват вернулся к проблемам темпорального сегмента 19/2. Собственно, основная проблема была одна, все остальные нарастали на нее, как снежный ком. Вот если бы эту первопричину выцепить… Дежурный жрец с головой погрузился в работу.

Тонкий предупреждающий писк входной двери. Вивасват неохотно отвлекся от программы-анализатора: ему как раз показалось, что он нашел безболезненный способ… Тут же выработанный за годы службы рефлекс вырвал его из кресла и вытянул по стойке «смирно» с молитвенно прижатыми ко лбу ладонями.

– Владычица Адити, приветствую! – гаркнул жрец.

Это действительно была она собственной персоной, как и предупреждала программа-самоделка. Если бы Вивасват не был столь увлечен работой, он бы не проморгал визит высочайшего руководства.

– Вольно, младший жрец Вивасват, – благосклонно кивнула Адити, подходя к длинному столу, заставленному мониторами и прочей периферией. – Дежурите?

– Так точно, Мать Адити. – Вивасват отвечал строго по уставу. Он едва ли не впервые видел Владычицу так близко. Какой-то уголок сознания отметил, что для многодетной женщины, которой бог знает сколько световых лет, она удивительно легко двигается. Да и внешне совсем не такая монументальная, как на официальных росписях…

– А что, младший жрец, – полные губы Адити как-то странно дрогнули, как будто она сдерживала улыбку, – неавторизованная программа слежения за входящими в рабочий отсек – ваших рук изделие?

– Э… – Вивасват чувствовал себя так, как будто его мозг помешали ложкой. Н-да, на то она и богиня Адити, мать благочестивых, безграничная как воздух… – Моих…

– Кажется, вы хороший программист, младший жрец? Программа на сервере не первый день, думаю, не первый месяц. И никто не заметил. – Бархатистый, глубокий голос, казалось, заполнил все помещение. Вивасват не знал, что на это ответить, поэтому молчал. Может, надо было опять «смирно» встать? А, уже не поможет…

– Кто ваши наставники, жрец?

– Старший жрец Ваю́ и верховный жрец Индра, Владычица! – выпалил Вивасват, с тоской соображая, какие взыскания за его самодеятельность Адити наложит на наставников. И как эти взыскания потом отзовутся на спине самого Вивасвата. Индра вспыльчив и тяжел на руку, а Ваю мастер подбрасывать особо нудную и муторную работу…

Однако вызова наставников и наказаний не последовало. Адити задумчиво смотрела на вставленный в уни-порт компьютера голубой кристалл. Он равномерно пульсировал, внутри его вспыхивали и гасли искры.

– Однако вы много накопали по теме, младший жрец. Кристалл почти полон?

Вивасвата всегда потрясала способность высших существ считывать информацию с носителя без каких-либо терминалов.

– Да…

– Рассказывайте, – потребовала Адити, подбирая подол сари и усаживаясь на походный трон. Такие троны располагались во всех более-менее значимых помещениях хроноорбитального комплекса как раз на случай визита владычицы. – То есть докладывайте. – Она улыбнулась своей оговорке и окончательно отступила от положенной уставом манеры общения: – Интересно же, что вы, солнышко наше, накопали?

«Солнышком нашим» младшего жреца прозвал радостный Ваю после того, как ученик неожиданно быстро и четко провернул работу, возложенную Индрой на самого Ваю. Вивасват не знал, что это прозвище известно и на самом верху.

– Вот. – Он защелкал «мышью», и голубой кристалл заискрил быстрее. – Темпоральный сегмент 19/2 подошел к точке диверсификации!

Над 3D-проектором возникла объемная карта, на которой вспыхнули и запульсировали несколько красных точек.

– Вот эти персоналии я считаю ключевыми. Веди они себя по-другому, развитие человеческой цивилизации пошло бы по несколько другому пути. В частности, научно-технический прогресс стал бы более… экологичным. Именно на этом временном отрезке…

– Вы предлагаете перекроить историю, младший жрец? – Адити посмотрела в другую сторону, где в синтез-порте тихо спал, почти не мерцая, темно-зеркальный кристалл с четырьмя тонкими серебристыми полосками. Похоже, молодой жрец уже успел написать программный код для своего гипотетического проекта.

Вивасват набрал воздуха в грудь.

– Я предлагаю восстановить ее естественный ход! – «Мышь» через терминал обратилась к голубому кристаллу, от которого отвлеклась Владычица. Над проектором возникли 3D-портреты нескольких мужчин. Одутловатое лицо, мешки под глазами, приметная борода а-ля рюс; профессорская бородка и вдумчивые глаза; плотно сжатые губы и взгляд исподлобья… Вивасват видел их далеко не в первый раз, однако от волнения лица превратились в калейдоскоп. Он «мышью» растащил их в разные углы комнаты, подальше друг от друга, чтобы не путались. Вслед за ними раздвинулись столбцы с перечнем дат и событий. Адити прищурилась, чтобы разглядеть мелкие значки.

– Вот, вот и вот. – Вивасват увлеченно щелкал курсором, увеличивая отдельные строчки. – Я считаю, это ключевые точки. Если бы вот они пошли по другому пути… если бы божественный промысел показал им другой путь…

– Человечество не завязло бы в горючих углеводородах? – тихо спросила Мать Адити. Ее пальцы легко пробегали по крупным бусинам, висящим на груди, не переходя маха-мантру[26].

– Я полагаю, что да. – Вивасват поднял окно программы-анализатора темпоральных изменений. Он не мог вывести ее на проектор, но врать не стал. – Программа дает 60 процентов вероятности.

– Это много, – задумчиво произнесла Адити. – В деле божественного промысла даже 50 процентов – это очень много…

– Мы можем. – Вдохновленный благосклонностью высшего руководства, младший жрец позволил себе продолжить: – У нас есть шанс исправить… В общем, мир не знал бы парниковых газов, загрязненного воздуха и нефтяных войн. Люди бы не зациклились на горючих углеводородах, а раньше научились использовать энергию солнца, ветра и грозы. Э… – Все логичные выводы и аргументированные предложения, которые он собирался изложить в своем рапорте, куда-то делись.

– Господа жрецы! – позвала Адити куда-то в сторону. Наставники возникли из ниоткуда, впрочем, от Великой Богини-Матери можно было ожидать и не таких чудес. Могучий Индра был в полной форме и мрачен, наверное, ожидал подобного вызова. А вот вынырнувший за ним низкорослый колобок Ваю был явно не готов к визиту высокого начальства: без кителя и что-то спешно дожевывал.

– Говядина? – Адити, щурясь, пригляделась к бутерброду в его руке.

– Никак нет, Владычица, соевое мясо! – отрапортовал Ваю, спешно оправляя воротник форменной рубашки. Индра взглядом метнул молнию в крайне неуместный остаток бутерброда. В воздухе ощутимо запахло паленым, на пол упали хлопья сажи, которые Ваю незаметно развеял по ветру. – Прошу прощения, не ожидал, вы без предупреждения…

– Вольно, господа наставники, – фыркнула Адити. – Вы были правы: младший жрец Вивасват – действительно аналитик выдающихся способностей. Не считаете ли, что пора попробовать его в полевой службе?

Вивасват задохнулся от восторга.

– Молод еще, – буркнул Индра. – Неизвестных данных море. Подстраховка нужна.

– Согласен, – протянул Ваю. Еще бы понять, с кем он согласен – с Адити или Индрой, подумал Вивасват. Вечно так с этим Ваю… ветреный тип.

Адити встала с трона, и вокруг ее головы загорелся знак солнцеворота. Все трое немедленно вытянулись и сложили руки. Брахманский знак на лбу Вивасвата ощутимо заныл.

– Даю знамение. – Адити посмотрела на компьютер, и текстовый редактор безо всякой клавиатуры принялся набирать произносимые госпожой слова. – Младший жрец Вивасват командируется в темпоральный сегмент 19/2 для проработки обнаруженных исторических вероятностей. Верховный жрец Индра отправляется с ним для необходимых консультаций и возможной боевой поддержки. На старшего жреца Ваю возлагается координация действий. Вопросы?

Вивасват судорожно вздохнул. Индра качнул головой. Адити выдернула голубой и зеркальный кристаллы из портов терминала и вручила их младшему жрецу. Затем коснулась его лба пальцем – брахманский знак обожгло огнем, Вивасват инстинктивно отпрянул и схватился за лоб. Он понимал, что получил высшие полномочия, но вышло очень болезненно.

– Да, чуть не забыла, – текстовый редактор вновь застрочил. – Проект младшего жреца Вивасвата отныне именовать «Батарейка Сурьи». – Женщина улыбнулась: – Просто и понятно. Благословляю вас, дети мои. – И Госпожа Адити, избавляющая от вины, прощающая ошибки, покинула хроноорбитальный комплекс.

* * *

Господин Николаус Август Отто, старший партнер Gasmotorenfabrik, предприятия в пригороде Кельна, растерянно переводил взгляд с одного неожиданного визитера на другого.

На первый взгляд трое ничем не отличались от приличных господ семидесятых годов девятнадцатого столетия: визитки с полосатыми брюками, обувь на каблуках и настоящие английские гавелоки[27] в придачу. Вот только картины, которые они извлекали из своего голубого кристалла… Города будущего из стекла и бетона, забитые самодвижущимися повозками на основе Otto Motor!

Господин Отто машинально вытащил платок и вытер пот со лба и одутловатых щек. Нет, в кабинете совсем не жарко, какая жара в конце осени. Ах, если бы можно было вызвать полицию… Но он, хотя был чужд мистике, чувствовал: полиция здесь не поможет. К нему явились… явилось нечто, с чем нельзя справиться. Можно только убедить. И не в правоте своей убедить – в своей ничтожности и бесполезности для их высших интересов.

– Поймите же меня правильно, господа. – Господин Отто переводил взгляд с мрачного на приземистого и потом на говорившего. – Я простой человек… Знаете, мой отец был шляпных дел мастером, а я шестой в семье… Этот мотор – дело всей моей жизни, господа!

Вивасват мотнул головой: высшие полномочия давали право видеть прошлое. Вот шестнадцатилетний юноша, по-мальчишески худой, с выпирающим на тонкой шее кадыком отвешивает покупательнице пшено. Бюргерша придирается, заглядывает в мешок, не доверяет весам, и у юного продавца потеет лицо. До нынешних щек, полной шеи и бороды а-ля рюс тогдашнему Николаусу Отто далеко, и белого платка под рукой нету, поэтому он украдкой вытирает пот рукой. Это едва ли не первый его рабочий день в бакалейной лавке, он ужасно боится сделать что-то не так и потерять работу…

– Я больше десяти лет работаю над этим проектом! – В голосе современного господина Отто звучат просительные нотки. – Вы не представляете… не представляете, чего стоило найти на него деньги!

Вивасват видит: Николаусу уже двадцать восемь, он уже не так тощ, как в юности, и работает коммивояжером. Продавая домохозяйкам различные ненужные им чудесные ножи и нестираемые терки, он наловчился убеждать людей потратить небольшие суммы. И вот он случайно оказывается в мастерской, где на стенде крутится и громко урчит двигатель Ленуара[28]. Николаус ошарашен: ему кажется, что из скучной повседневности, которая состоит из домохозяек, у которых надо выманить пару марок за ненужные им ножи или кастрюли, он вдруг заглянул в будущее.

Чуть позже ему в руки попадает брошюра Бо де Роша[29]. Коммерчески подкованный ум господина Отто работает: вот он, новый шаг технического прогресса! Принцип описан, но до чертежей далеко, и никто не готов дать деньги французу, чтобы он построил новый двигатель. А для Николауса Отто моторы – выход, побег от домохозяек с их жалкими марками. Шаг в новый век. Шаг в благосостояние. Надо только найти того, кто даст ссуду…

– Все время что-то случается, вот меньше пяти лет назад эта война[30], и деловым людям не до нас, изобретателей. А я, поймите меня правильно, я же тоже деловой человек, если я подведу своего партнера, который вложил деньги в мой мотор, как же мне жить дальше?

В воздухе запахло озоном, в руке Индры появилась шаровая молния, а в скучающем взгляде вопрос: «Как насчет боевой поддержки?» Белоснежный крахмальный платок в руках господина Отто постепенно приобретал серо-желтый цвет и все больше напоминал скомканную тряпку. В очередной раз вытирая лоб и шею, господин Отто почувствовал неодолимое желание залезть под стол, но поборол его ввиду полной бессмысленности. В голосе его явственно зазвучали слезы:

– Господа, я же рад вам услужить, но я же разорюсь, а у меня семья, дети! И потом, над двигателем работают молодые люди, Вилли и Готлиб, у них есть чертежи, даже если я сверну работу, они наверняка продолжат ее сами! Очень увлеченные молодые люди… Если бы вы предложили хоть какую-то компенсацию…

Ваю вздохнул, и в этом вздохе явственно слышался голос надвигающегося урагана. Вивасват стиснул в кармане зеркальный кристалл. Не по сезону потеющий человек вызывал у него жалость и уважение одновременно.

Боится до смерти и при этом заговаривает о компенсации.

Чем-то он напомнил младшему жрецу его самого. Он точно так же перепугался, когда Госпожа Адити, поддерживающая небо и землю, засекла его самодельную программку слежения. И, несмотря на страх, продолжал мечтать о проекте «Батарейка Сурьи».

– Мы понимаем вас, господин Отто.

* * *

В хронокосмическом челноке разразился скандал.

– Младший жрец Вивасват! – громыхал голос Индры. – Что за безответственное поведение? Этот ваш Отто был напуган, как жертва для Кали! Можно было с ним что угодно делать! А вы?!

Вивасват понуро смотрел в пол. Ну да, они планировали, что он возьмет с Отто обещание не доводить до конца работы по двигателю внутреннего сгорания и в обмен вручит компенсацию. А он просто ушел.

Есть ли смысл отстаивать свою позицию перед начальником, который заранее убежден в своей правоте? И как ее отстаивать, если тот рта не дает раскрыть?

Если бы Индра прислушался… Вивасват бы объяснил: бессмысленно договариваться с Отто. Потому что…

– Угомонись, Индра. – Голос Ваю пронесся по комнате как живительный ветерок. Вивасват вдруг понял, почему столь долгие годы могущественный Индра и ветреный Ваю работают в паре: пока первый бушевал, второй успевал подумать. Ох, мудра ты, Мать Адити…

– Вивасват прав, – негромко продолжал Ваю.

От кого-кого, а от старшего жреца Вивасват защиты не ожидал. Ваю, казалось, важнее всего было набить живот чем-нибудь запрещенным и поменьше работать. «А ведь именно он просветил меня насчет природной энергетики – возможности людей получать электричество из ветра, воды и тому подобных природных сил, – вдруг вспомнил Вивасват. – По годам показал в темпоральных сегментах, что, когда и где построили. Я тогда думал, он это рассказывает, чтоб я за него то задание сделал. А между прочим, он всю информацию помнил наизусть! Похоже, не такой уж и лентяй ветреный Ваю…»

– Этот Отто получит компенсацию, а слово свое не сдержит, – продолжал Ваю. – Такой человек, коммивояжер, торгаш и к тому же фанатик. Мотора своего фанатик…

– Как он может не сдержать?! Я его лично в порошок…

– Индра, а он лично ни в чем не будет виноват. Он же сказал: не один работает. – Ваю помолчал. Не к месту вспомнилось давнишнее совместное с Индрой задание в темпоральном сегменте 20/1. Громовержец тогда… в архивах «Адити» это назвали мягко – «не нашел общего языка». Итак, Индра не нашел этого самого общего с неким изобретателем и решил приостановить его проект привычным для себя способом. В итоге в сибирской тайге выгорело несколько сотен квадратных километров, и ученые до сих пор спорят, был это метеорит или комета… Похоже, и сам Индра вспомнил, сразу замолчал.

– Я себя до сих пор корю… – Ваю не стал говорить, что корит себя за то, что не успел остановить тогда напарника. Индра поймет, а младшему жрецу пока такие интимные подробности знать не обязательно. – Нельзя так давить божественной силой и авторитетом. Так не исправить к лучшему… – Кое-что уже вообще не исправить, хорошо хоть людей на тех сотнях квадратных километров почти не было. – Индра, это люди конца девятнадцатого века. Для них бог и честь – технический прогресс.

– И прибыль от него, – грустно прибавил Вивасват. Грустно и торопливо, чтобы успеть, пока грозный Индра готов слушать. – Я смотрел в его глаза и видел: он все равно получит свой знаменитый патент DRP 532.

– Да он же видел, во что его двигатели превратят планету! Ты же ему показал!

– Для него это не столь важно. – Ваю вздохнул, словно описываемая ситуация повторялась из века в век с разными персонажами и каждый раз утомляла и расстраивала его. – Может, не до конца верит, может, подспудно надеется, что как-то все обойдется. По крайней мере, его личная цель – создать мотор – сейчас для него важнее. Сама Владычица не разберет, чего такие люди больше хотят – славы или денег.

– И разбирать не будет, – буркнул Индра. – Так или иначе, эта часть «Батарейки» провалена. Кто следующий?

* * *

Мелкий теплый дождь немецкой осени сбивал пожухлые листья с когда-то душистых лип. Припозднившиеся на работе служащиеся расходились по домам, мечтая о горячем ужине, паре прохладного пива и теплой постели. Лишь эту парочку не волновало позднее время суток.

Вильгельм Майбах машинально вытер руки. Тряпка оказалась отнюдь не чистой, а перепачканной машинным маслом. Он растерянно посмотрел на Готлиба Даймлера. Перед этими странными… людьми ли?.. он отчаянно нуждался в твердом плече старшего товарища.

– Значит, говорите, этот жирный боров Отто нас все-таки надует? – долговязый белобрысый Готлиб Даймлер неосознанно напряг руки и сжал кулаки. – Запатентует мотор на свое имя, а Вилли останется не при чем? – Оба смотрели на выдаваемые голубым кристаллом объемные картины будущего.

А Вивасват заглядывал в прошлое. Тысяча восемьсот пятьдесят шестой год… Маленький мальчик сидит на табурете посреди пустой кухни. Сухопарый мужчина средних лет, в сюртуке и плохо накрахмаленной манишке, берет его за руку. Вилли знает, что должен идти с этим мужчиной, советником городской управы. Его родители умерли, близких родственников нет, поэтому ему придется до совершеннолетия жить в городском приюте. Он все это знает, но как же не хочется вставать и уходить с кухни, оставляя все, что напоминает ему о семье…

Вивасват не рос в приюте, как Вильгельм, но материнской ласки и заботы ему тоже досталось очень мало. Мать всегда была занята делами, поручала надзирать за младшим сыном старшим братьям, так что он и видел-то ее считаные разы. Да и обстановку в хроноорбитальном комплексе «Адити» с его почти армейским уставом семейной не назовешь. Нет, Вивасват прекрасно понимал, что без дисциплины успеха не добиться, но порой он тосковал по полузнакомому понятию «мама».

Нынешний Вильгельм возбужденно потряс головой:

– А КПД-то у нового мотора будет пятнадцать процентов – в три раза выше, чем у паровиков… Не зря я все-таки над ним работаю, а, Готлиб? Черт с ним, с именем, это же такой шаг… такой прогресс…

– Ну, и вы со временем свое возьмете. Вы, Вильгельм, меньше чем через десять лет – в 1882 году – сконструируете куда более мощный двигатель. Тоже четырехтактный, но работать он будет уже не на газу, а на бензине.

– Бензин! – фыркнул Готлиб. – Антисептик, который в аптеке продают! – но наткнулся на задумчивый взгляд Майбаха.

Вилли-приютский дергается от резкого толчка в плечо и делает шаг назад. На него наступает мальчишка, его ровесник, такой же тощий, но со злым взглядом. Позади маячат еще двое. Они уже давно в приюте, а Вилли новенький, еще домашний. Он растерянно глядит по сторонам, но здесь, кажется, некому его защищать. Вилли-приютский смотрит исподлобья, плотно сжав губы: хочется плакать, но надо драться. Или подчиниться и отдать всю мелочь, что с домашних времен осталась в его карманах…

Внезапно нападающий мальчишка отлетает в сторону. Его отталкивает парень года на четыре старше, длинный как жердь и такой же худой. Светлые волосы по-приютски уродливо обстрижены, та же казенная одежда, что и у других, но чувствуется: с этим парнишкой лучше не связываться.

– Пошли вон! – рычит нежданный защитник, и обидчики Вилли втягивают головы в плечи. – Взяли моду втроем на одного! Пошли, – это уже новичку, – объясню тебе, что тут и как. Меня Готлиб зовут, – и улыбается. Пары зубов у него не хватает, но улыбка искренняя, дружеская.

– Ну, вам, господин Даймлер, не стоит смеяться. – Готлиб чем-то напоминал Вивасвату собственных наставников. Считает, раз он старше и опытнее, то может иронизировать. Только младший жрец ему не обычный юноша. Может, пока немного умеет, зато многое знает… – Именно бензиновые двигатели конструкции Майбаха сделают вас успешным предпринимателем и позволят основать собственную марку Daimler-Motoren-Gesellschaft, или DMG. И именно вы выпустите первый автомобиль с названием, которое впоследствии станет символом престижа и власти – «Мерседес».

– Женское имя! – не удержался Вильгельм. Это его позабавило: Готлиб никогда не рассказывал о своих любовных делах, а тут вон как…

– Заказчик захочет назвать машину в честь дочери, – пояснил Вивасват. Значит, личная жизнь Готлиба тут ни при чем, подумал Вилли, и мысли повело в другую сторону. Престиж и власть… О них приютскому сироте не стоит и мечтать. Его дело – мощность моторов, хотя если добавить к ним еще и комфорт… – Впрочем, самые дорогие автомобили мира все-таки будут носить ваше имя – «Майбах».

Индра метнул юному жрецу грозный взгляд, но Вивасват уже и сам остановился. «Мать Адити, как же я сглупил!» В глазах молодых людей возникало совсем не то понимание, которое требовалось для успеха «Батарейки Сурьи».

– Готлиб, я, кажется, понимаю… Если сделать мотор V-образным, он будет более компактным. А если использовать водяное охлаждение, то можно увеличить обороты[31] и развернуться с салоном автомобиля… Готлиб, с этой штукой даже тяжелый кузов сможет развивать скорость до 80 километров в час!

– Это уж ты загнул, – Даймлер добродушно хлопнул младшего товарища по плечу. Дело Вилли – изобретать и создавать, а его работа – находить на это деньги и продавать. – В любом случае это перспектива. Пусть тогда старик Отто возится со своим газовым мотором, а мы найдем другого финансиста и откроем собственную контору. Будем собирать двигатели и продавать лицензии…

– Ну, все, – сказал Ваю. – Теперь они от своего не отступятся. Нам остается разве что уничтожить ребят вместе с их мастерской…

* * *

На этот раз Индра не кричал. Он молчал, глядя в навигационный экран хроночелнока, но от этого молчания было сильно не по себе. Индра обычно не склонен к долгим раздумьям, страшно представить, чего теперь ожидать от него. Говорил Ваю – тихо, быстро он объяснял Вивасвату, что тот не прав. Вивасват не возражал, да он почти и не слышал ничего, кроме собственных мыслей.

«Я провалил свой проект…

Свой первый проект, который так долго вынашивал…

Дурак! Молодой дурак! Опытный жрец бы вовремя остановился…»

Вивасват почти плакал. В этот момент Индра встал и положил руку ему на плечо.

– Ваю, хорош парня гнобить. Мы с тобой и сами не знаем, как их убедить. Уничтожить, – в воздухе запахло озоном, как после молнии, – это да, это мы с тобой легко. Только полномочий нам на это не дано. А вот убедить, как велела Мать Адити… Я не знаю, что говорить таким людям…

– Увлеченным техническим прогрессом? – мрачно уточнил Ваю.

Верховный жрец кивнул.

– Таким, которые не хотят исправлять ни свои, ни чужие ошибки. Которые хотят только идти вперед… Младший хоть пытался, а мы с тобой и вообще языки в аватары засунули.

– Они все слышат только то, что хотят услышать, – жалобно всхлипнул Вивасват. Ему вдруг подумалось, что Индра ведь многие столетия успешно работал среди людей. Да чего уж там, назовем вещи свои именами – правил людьми, менял их государства и цивилизации. Могучий, грозный, пожалуй, наиболее сильный среди всех служителей Адити. А добровольно отказавшись от использования власти, не смог сделать ничего. Как же он переживает, наверное…

– Вас, наверное, это страшно гнетет. – Вивасват произнес это вслух и страшно испугался: ну куда он полез со своими соболезнованиями! Индра остро взглянул на младшего жреца, словно прочитал его мысли. «Сейчас бить будет», – мелькнула обреченная мысль, и Вивасват на всякий случай втянул голову в плечи. Рука у Индры была тяжелая…

– Знаешь, – медленно сказал громовержец, – я тоже не всегда мог… не всегда могу вовремя остановиться. Ладно, исправляться будем вместе, – и широко улыбнулся. Мир перевернулся в мозгу Вивасвата, и откуда-то из перевернутого космоса он услышал: – Слышь, младший жрец, где твой голубой кристалл? Давай вместе смотреть, куда теперь.

* * *

– Я вот из чего исходил, – Вивасват, шмыгая носом от чувств, перебирал «мышью» свои заготовки. – Человечество уже в двадцатом веке, то есть темпоральном сегменте 20/1, окажется завязанным на двигатель внутреннего сгорания. Ну и на нефть как источник энергии. А ведь электрический двигатель был известен намного раньше! – Вивасват заволновался, когда речь наконец коснулась его главной идеи. – Вот… 1834 год. Русский физик Борис Якоби представил Парижской академии наук первый электродвигатель постоянного тока.

– Ага, вижу, – теперь и Индра следил за сменяющимися картинками на мониторе. – Они на нем плавали?

– Да, в 1838 году Якоби усовершенствовал электродвигатель, приладил его на гребной бот и вместе с друзьями совершил вояж по Неве. Через семь лет англичанин Чарльз Уитстон сделал уже двигатель переменного тока, только не очень удачный.

– А в 1876-м появился газовый двигатель Отто… – задумчиво протянул Ваю.

– Но и от электродвигателей не отказались! – воскликнул Вивасват. – Смотрите, сколько-то лет два типа двигателей развивались параллельно. 1879 год – первый асинхронный двигатель переменного тока Бейли. В 1883 году – первый бензиновый мотор Майбаха. Но и электрическая каста не отстает: в 1888 году Никола Тесла разработал индукционный двигатель – уже прототип современных…

– А доработал его русский электротехник Михаил Доливо-Добровольский, – Ваю вновь наклонился к экрану, читая. – Придумал ротор с обмоткой в виде беличьей клетки, усовершенствовал статор, а главное – перешел к трехфазной системе.

– Да, и придумал линии, вышки и провода, для передачи электроэнергии на большие расстояния, без идеи трех фаз это было бы невозможно, – добавил Вивасват. – Вот только электроэнергия… ее же надо из чего-то получать. А в 1891 году в России академик Владимир Шухов придумает, как получать бензин в промышленных масштабах… Разработает технологию термического крекинга – вот как это называется.

– И нефть победит электричество, – вздохнул Ваю.

– Да, ибо бензин окажется проще и дешевле. – Вивасват посмотрел на наставников: – А может, надо начать не с двигателей…

– А с источников энергии, – закончил его мысль Ваю.

Индра вернулся за навигационный пульт.

– Поехали, потолкуем с этим русским.

* * *

Владимир Григорьевич Шухов на минуту прикрыл глаза, откинувшись в рабочем кресле. Работа над книгой «Трубопроводы и их применение в нефтяной промышленности» выматывала сильнее, чем проекты самих нефтепроводов и танкеров. Владимир Григорьевич планировал создать точные математические формулы, которые охватили бы все процессы протекания по трубопроводам нефти и мазута. Даже сны приходили про то, как маслянистая темная жидкость торжественно течет по трубе, постепенно заполняя ее, и на этом жирном черном фоне вырисовывались формулы. Нефть – это будущее человечества, считал академик. Дешевый и многогранный источник энергии…

– Как бы мне хотелось, чтобы вы оказались не правы, – тихо сказал Вивасват в ответ на его мысли.

Аккуратная профессорская бородка дрогнула, Владимир Григорьевич удивленно открыл глаза.

– Кто вы и как сюда попали?

Младший жрец печально улыбнулся и протянул к нему руку с голубым кристаллом.

– Сейчас увидите.

В этот раз он пошел один. Поставленная задача – убедить создателей двигателей внутреннего сгорания не давать ходу своим патентам – все равно уже не выполнена. И Вивасват чувствовал себя, как никогда, свободным. Словно он и не был обитателем «Адити», а просто человеком, который все потерял.

Он не хотел ни в чем убеждать архитектора и инженера Шухова, будущего академика советской Академии наук. Вот странная штука: будущее открыто всем жрецам «Адити», а чтобы заглядывать в прошлое, нужны высшие полномочия. Может, потому что будущее можно – и нужно – менять, а прошлое – ни в коем случае?

Сейчас, в 1890-м, Шухову еще нет пятидесяти. Он еще только работает над созданием классической теории нефтепроводов и еще не изобрел водотрубный паровой котел, который получит золотую медаль на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. Перед глазами Вивасвата возникли купола и своды, похожие на стальную паутину, сплетенную невиданным человеком-пауком. Этим пауком, в переносном, конечно, смысле, станет Шухов. Именно он впервые в истории применит сетчатые стальные оболочки – сначала для павильонов Всероссийской выставки 1896 года в Нижнем Новгороде, а потом для многих других проектов. Очень глупо, подумал младший жрец, что поклонники авангардного хай-тека в двадцать первом веке и знать не будут, что зародился он в России девятнадцатого, на ватманах Шухова.

Вивасват вспомнил, как туристы восхищаются сумасшедшими летящими зданиями Гауди, Ле Корбюзье и Нимейера. И мало кто догадываются, что изобрел такие башни именно сидящий напротив него в кресле усталый человек со вдумчивым взглядом. Именно Шухов рассчитал и первым построил так называемые многоярусные гиперболоидные[32] конструкции. Первая из них после выставки была куплена за бешеные деньги – так прекрасно было наполненное воздухом сочетание стальных балок и мембран. А некоторые водонапорные башни живы до сих пор.

Вивасват поймал себя на том, что он бы хотел дружить с таким человеком. Точнее, не так – хотел бы иметь его в качестве наставника. Ну, одного из наставников. Наверное, они бы хорошо понимали друг друга. Ведь Шухов учился в Московском Императорском Техническом училище, а там было непросто: строгий режим, казарменная дисциплина, мелочный надзор… Похоже на «Адити», какой она была для Вивасвата до последних дней. Младший жрец спасался работой, вынашивал свой проект, а Владимир пропадал в читальном зале, занимался физикой и математикой, нарабатывал практические навыки в чертежной, столярной и слесарной мастерских. Результат – окончание училища с золотой медалью и отличием, да таким, что Шухова даже от защиты дипломного проекта освободили. Вивасвату до этого далеко…

Внезапно он понял, что это его даже радует. С его средними способностями он не изменит мир, но и не убьет его.

Голубой кристалл бесстрастно показывал картины. Адити прикосновением ко лбу жреца дала ему возможность делиться этой информацией безо всяких терминалов. И теперь Владимир Шухов из 1890 года с возрастающим удивлением видел самое знаменитое свое детище – Шуховскую радиобашню на Шаболовке. Вивасват мельком подумал, стоит ли рассказать Владимиру Григорьевичу, что после аварии на строительстве этого сооружения архитектора приговорят к смертной казни с отсрочкой и помилуют, когда в 1922 году с башни все же начнется трансляция радиопередач. И решил, что не стоит.

А ниже Шуховской башни, на всех улицах – миллионы машин, и смог, закрывающий солнце. Бешеная жара на улицах, чахнут деревья, задыхающийся человек падает на полоску зелени, но ровный подстриженный газон не способен дать живой воздух, которым богаты луговые травы высотой по пояс. И авария на подводной нефтяной скважине, из которой ежедневно сто миллионов бочек нефти выливается в Карибское море и разносится Гольфстримом по всей Атлантике. И войны за нефть, которые однажды превратятся в Третью мировую…

– Черт знает что. – Ученый вновь откинулся в кресле и потер виски. – И вы хотите сказать, что я ответственен за это? Я и мои коллеги с нашим термическим крекингом?

Он подумал, что технический прогресс не может быть настолько бесчеловечен, чтобы нанести столько зла планете. Бесчеловечность – удел богов и политиков.

– Нет, не только вы, – честно сказал Вивасват. – В конце концов, ваш крекинг заново открыли американцы в 1912–1916 годах. – Шухов высоко вскинул брови, пальцы инженера, равно привычные к карандашу и отвертке, забарабанили по столу. – Впрочем, если бы вы имели возможность следить за их патентными заявками, вы могли бы их остановить – ваша-то технология уже была запатентована. Но у вас была Первая мировая, потом революция… так что об их работе по крекингу вы узнали только в 1923 году. Ну а нефтеперерабатывающий завод по вашему проекту в России, точнее уже в СССР, построили в 1921 году.

СССР… Новая власть, которая придет на смену. Лучше бы не знать, как все переменится с нею. Впрочем, Шухов точно знал, что Россию он не покинет. Пусть приглашают в Европу, в США, где его знали и помнили еще с царских времен. Нет, все права на его изобретения получит Россия, пусть и под новым именем. «Мы должны работать независимо от политики. Башни, котлы, стропила нужны, и мы будем нужны»[33], – мелькнула мысль. Но вслух он заговорил про другое:

– Это будущее. – Пальцы инженера выбивали уже не тревожную дробь, а торжественный хорал. – Двигатели внутреннего сгорания появились несколько лет назад! Бензиновые – совсем недавно.

Вивасват покачал головой. В предыдущих разговорах он пытался проявлять дипломатию. Не слишком-то у него получилась, ну и нечего вымучивать.

– С их создателями я уже разговаривал.

– И? – Шухов нервно втянул воздух. Как им всем важно не отличаться от других, подумал Вивасват. Если другой не отказался, то и я не пожертвую. Или этот не таков? Первый был просто дельцом, два вторых – выбившиеся из нищеты, не очень образованные изобретатели узкой направленности. А этот… Потомок дворянского рода, давшего не одно поколение русских офицеров. Физик, математик, архитектор, инженер… Вивасват подумал, что лично он, кроме работы, ничего толком в жизни не успевает. А Владимир Григорьевич, несмотря на свои потрясающие разработки, умудряется еще и на велосипеде ездить, и в шахматы неплохо играть, и фотографировать, и дружить с Книппер-Чеховой и Шаляпиным…

– Они отказались не давать ход своим патентам. Вы – моя последняя надежда.

Инженер шумно выдохнул:

– Ну, вы и скажете… Работали-работали не один год, думали, что на благо страны и всего человечества стараемся. А вы – вот так, разом, все перечеркнуть и годы своей жизни, своего труда положить под сукно! Думаете, кто-то решится?

Шухов надолго задумался. Вивасват молчал. Убеждать, доказывать бесполезно. Пусть человек решает сам. Достойный человек и решение примет достойное.

– Годы, – бормотал ученый, почти забыв о своем странном посетителе. – Взять и отказаться от них…

Внезапно перед глазами возникла картина из раннего детства. Худенький рыжий мальчик с озорными голубыми глазами и веснушчатой мордочкой бежит по скошенному лугу. Опушка леса – место сенокоса, а за ней уже стеной встают деревья, сначала робкие березки, дальше мощные осины, липы, ели. Слышен запах нагретой листвы и звон комаров. Стерня покалывает ноги, мальчик смешно подпрыгивает и бежит, бежит. Стога сена его не интересуют, его цель – ручей, вытекающий из небольшого родника на границе леса и поля. Там он вчера собрал свою первую водяную мельницу, только она не стала крутиться, и он почти сутки колдовал над тем, что надо изменить. Вот, он переделал ось, сейчас проверит, правильно ли сообразил… Запах сухой травы, теплой земли, ласковый летний воздух, знойная дымка над лесом возникли в памяти, словно случились вчера. Рыжий веснушчатый мальчик – он сам, Володя Шухов, восьмилетний внук владелицы небольшого поместья Пожидаевка Курской губернии…

– Ведь не только же нефть я разрабатывал все эти годы! Есть и другое, достойное, во благо человечества… А нефть… вон как оно обернулось… А мы-то с Зелинским[34] и Марковниковым[35] смеялись, что, мол, глупость сморозил Дмитрий Иванович[36] – «Нефть не топливо, топить можно и ассигнациями». Он считал, что деревья быстрее растут, чем нефть восстанавливается… – Ученый резко поднялся и заходил по кабинету. – Я не могу ответить вам сейчас!

– Значит, вы не соглашаетесь, – вздохнул Вивасват и тоже встал. – Прощайте.

– Приходите завтра, я приму решение.

– Нет, Владимир Григорьевич. Такое решение принимают сразу. Или никогда. Не мучайте себя – я вас понимаю…

Воют бензопилы – сквозь лес пойдет скоростная автомагистраль. Рыжий мальчик со счастливыми глазами на берегу самодельной запруды под мельницу становится блеклым, отдаляется, пропадает, словно его скрывает облако выхлопных газов…

– Ничего вы не понимаете, – резко сказал Шухов. – Поле, лес… Растревожили. Я вырос на этой природе, которая в ваших картинках из кристалла задыхается, понятно вам? Теперь слушайте. Термический крекинг я запатентую и уберу в архив, да так, что и новая власть концов не найдет. Отследить американские работы и вовремя притормозить их, пусть моим авторским правом, – это уже ваше дело. Думаю, полномочий у вас достаточно.

Вивасват не сразу осознал, что решил ученый. А когда осознал, его лицо помимо воли расплылось в лучезарной улыбке.

– Полномочий… моих полномочий достаточно даже для того, чтобы предложить вам соответствующую компенсацию!

Человек принял решение исправить последствия. Сам, не торгуясь и не выговаривая условий. Теперь Вивасват имел право раскрыть карты.

– Да бросьте вы! – отмахнулся Шухов. – Я не бедствую.

– Это не денежная компенсация. – Вивасват протянул раскрытую ладонь, на которой покоился темно-зеркальный кристалл с четырьмя тонкими серебристыми полосками. О его существовании знали только он и Мать Адити. – Это новый источник энергии. Ну, вместо бензина и мазута.

Шухов вопросительно вскинул брови.

– Солнечная батарея, – скромно улыбнулся младший жрец. – Преобразователь энергии солнца в электричество. Если бы человечество сразу пошло по этому пути…

– Однако… – протянул озадаченный инженер. – Позвольте взглянуть?..

– Она ваша. Чертежи предоставить не смогу, но на словах расскажу… А вы уж патентуйте и налаживайте производство.

– Воля ваша, – задумчиво произнес Шухов. – Вот только у нас страна северная… осенью и зимой солнечные дни не так часты…

– Ну, вы же можете наладить передачу электричества из южных областей или даже стран. Ваш коллега Михаил Осипович Доливо-Добровольский уже построил систему для передачи тока. Кстати, и ваши стальные конструкции пригодятся для опор линий электропередачи…

– Надо подумать. – Шухов уже что-то набрасывал на листе бумаги. – Вместо нефти по трубопроводу передавать солнце по проводам… перспективно…

Он не заметил, как остался один.

* * *

Индра и Ваю стояли перед Владычицей Адити.

– Где младший? – Голос Великой Матери дрогнул. – Вы, старшие братья, где мелкого потеряли?! – Крайне редко она отступала от строгого устава хроноорбитального комплекса. Но сегодня Адити хотела быть самой собой – матерью двенадцати братьев-Адитьев, старший среди которых – громовержец Индра, а младший – Вивасват, именуемый также Сурья[37]. – Почему он не с вами?

– Мать, не переживай, – устало ответил Индра, а Ваю овеял разгоряченное лицо матери успокаивающе прохладным воздухом. – Сурья остался с людьми.

– Зачем?! Он же все исправил!

Адити бессильно опустилась на трон.

– Сурья сейчас людям очень нужен, – тихо ответил Индра. – Раз уж они решились сменить нефть на Солнце… Не плачь, мать. Знаешь, а он, оказывается, принес им солнечную батарею. Люди назвали ее «батарейка Сурьи».

Адити, свет безграничный, медленно вытирала слезы изящной ладонью.

– Просто и понятно, как я и говорила…

Индра замер:

– Ты… знала?

– На то я и вечность[38]… – Она мягко провела ладонями по глазам, словно стирая с них усталость. Индра и Ваю переглянулись, во взглядах возникло облегчение.

– Тогда ты, наверное, знаешь, и… – Индра замялся, и тут быстро, частя словами, продолжил Ваю:

– …Вот я тоже отправлюсь на землю… на некоторое время. Помогу людям освоить энергию ветра и волн. Тоже ведь источник электричества, вот только додумались они до меня[39] поздновато.

– А я, – неумело заулыбался Индра, – помогу пораньше придумать станции… Ну, станции для уловления энергии молний[40]. Это ж миллионы мегаватт электричества, молнии-то! И их каждую минуту в мире по сто штук. Мать, только в начале двадцать первого века китайцы придумают, как собирать эту энергию! Я им помогу, пожалуй, чтоб не тянули… Ты уж обойдись пока без нас, мать, ладно?

Адити молча кивнула.

Даже для самых древних богов, ну или тех, кого люди давным-давно сочли таковыми, исправление человеческих ошибок – очень долгая работа.

Порой даже пожизненная.

Владимир Свержин

Идущие обратно

«Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Вокруг рокотало пламя, а он безучастно вспоминал, как некогда бушевало перед ним такое же море огня за высокими зубцами крепостной стены. Судя по ласточкиным хвостам, венчавшим каждый зубец, крепость строили гвельфы[41]. Тем неожиданнее было увидеть знакомые очертания в той дикой стране. Совсем уж некстати ему вспомнилось, что его предки некогда тоже принадлежали к этой могущественной партии. И даже сама фамилия Буонапарте намекала именно на сей знаменательный факт. Он отогнал неуместную мысль и привычно заложил бы руки за спину, когда б у него были руки и спина.

Пламя распалось на два узких факела, в каждом неясно вырисовывался переливающийся кровавым заревом тёмный зрачок.

– Опять ты! – раздалось из пустоты, словно нависающие своды неопалимого подземелья владели даром речи.

– Я, – без всяких затей и колебаний ответил он.

– Могу тебя поздравить. Это тринадцатая попытка мятежа. Ты что же, не понимаешь, что любое восстание против меня бессмысленно?!

– Это не так.

– В чём же ты видишь смысл?

– В действии! Любое действие, пусть даже безуспешное, лучше однообразия и уж подавно лучше однообразных мучений. – Ему показалось, что один из языков пламени сложился в кривую ухмылку.

– Предположим! – вновь громыхнули мрачные своды. – Теперь прежние мучения для тебя сменятся новыми, и, значит, ты всё же добился своего. В этот раз тебе удалось привлечь на свою сторону даже некоторых моих слуг, в том числе довольно высокого ранга. Скажи по старой дружбе, что ты пообещал им? Уж точно не освобождение из адской бездны.

– Привлечь их на свою сторону было не так трудно, как ты полагаешь. Я просто вновь дал им почувствовать, что они мятежные ангелы, некогда осмелившиеся противостоять тирании самого Господа, а ты их превратил в жалких истопников. Как тут не восстать? Тем более что даже Князю Тьмы будет нелегко придумать им действительно суровое наказание, разве что ты вновь договоришься со Всевышним вернуть смутьянам ангельский чин.

Длинный язык пламени рванулся вперёд, заливая жаром всю залу, своды дрогнули, и где-то в вышине сквозь земную толщу послышались еле уловимые толчки и слабый, но тяжкий гул, словно застрявший в трубе ураган, распрямляя могучие кольца, силился вырваться наружу.

– Твоя гордыня не знает предела!

– Мне странно слышать от тебя подобный упрёк. Если твои слова искренни, то разве я не лучший из учеников?

– У меня нет учеников.

– Не стоит оправдываться.

– Я не оправдываюсь!

– Именно это ты и делаешь. – Наверху вновь послышались раскаты неясного грома. – Ты сердишься, значит, я прав, – продолжал он.

– Замолчи! Жалкий комок глины! Даже не комок, тень от комка!

– Комок глины как раз остался в прошлом, как ни огорчительно. А то, что я есть сейчас, – частица дыхания Господня, и даже ты не причинишь ей больше отмеренного.

– Проклятье! – зарокотала пламенеющая бездна, сопровождая гневные слова громыханием каменной осыпи, скатывающейся в раскалённую сердцевину предвечного земного ореха. – Скажи, чего ты хочешь, чего добиваешься?! Только оставь эти бредни насчёт поиска новизны.

– Я хочу вернуться.

– Всего-то!

– Да.

– Ты же сам говорил, что я не могу сделать больше отмеренного, но и меньше отмеренного я тоже не могу. Ты осуждён страдать здесь, вот и страдай.

– Да, я помню. Давай же вернёмся на исходные позиции. Ты определишь мне новое терзание, а я буду искать возможности сразиться с тобой и победить.

– Ты сам знаешь, что это невозможно!

– Невозможно увидеть, что за горой, пока не взойдёшь на неё! Я ещё не взошёл.

– Наглец! – В прогремевших словах ему чудилась нотка скрытого восхищения. – Что ж, хочешь увидеть, что открывается с горы? Будь по-твоему. Замри и слушай приговор…

Андрей Кернёв повернулся в кресле и отставил пустую чашку с кофейной гущей, четвёртую за сегодняшнее утро. «Хоть гадальный салон открывай! Финансово-аналитический гадальный салон. Что было, что будет, на чём индексы успокоятся…» Окинув беглым взглядом столешницу, украшенную, точно марсианское поле – таинственными следами НЛО, круглыми пятнами сегодняшних, вчерашних и позавчерашних кружек, он почувствовал себя безраздельным властелином всех этих колец. Работа в праздничные дни – хороший приварок к его не слишком наполненному бюджету. Зато никто не придёт, чашки не помоет, и убирать придётся самому. Андрей отогнал огорчительную мысль. В конце концов, не велика проблема – вытереть стол и помыть чашки.

К тому же сидеть восемь часов и мониторить уровни экономической активности локальных финансовых рынков, то сползающие вниз, как почерк засыпающего студента, то вдруг, взбодрившись, прыгающие вверх, – тоже не мешки ворочать. Большую часть работы можно было бы сделать, не вставая с родного домашнего старичка-дивана, но все эти секретные базы данных по персоналиям – доступ к ним только из офиса. Только из этого застеклённого гнездовища. Жесточайшее требование службы безопасности концерна.

Ну да ладно, заплатят-то хорошо, а деньги как раз сейчас очень нужны. Если уж собрался ехать в Лейпциг на «Битву народов», то будь добр соответствовать. Можно, конечно, было выбрать что-нибудь менее франтовское, чем полк конных егерей Старой Гвардии, но тут у него имелись свои веские причины, а охота, говорят, пуще неволи. Историческая реконструкция никогда не числилась среди дешёвых увлечений.

Андрей поглядел на мониторы. Сегодня рынки вели себя на редкость спокойно, как будто быки и медведи[42], наконец, договорились о мирном сосуществовании. Он вздохнул, достал ноутбук и, на всякий случай оглянувшись, приступил к содержательному убиванию времени. Главная страница услужливо предложила ему на выбор ярлыки военных форумов и социальных сетей. На почту, что ли, ответить? Андрей кликнул на один из ярлыков. Похоже, народ ещё отсыпался после вчерашнего загула. Быстро ответив на пару дежурных поздравлений, он занялся делом столь же бессмысленным, сколь и беспощадным – модерацией фотографий. Под настроение Андрей любил поглядеть на хорошеньких барышень, иногда выставляющих свои портреты на всеобщее обозрение. Порой даже удавалось завести ни к чему не обязывающее знакомство – электронный флирт – веянье эпохи. Но сегодня что-то был не сезон. Свежие фото так живо свидетельствовали о бурно проведённых праздниках, что, по здравом размышлении, их следовало бы спрятать подальше.

Андрей кликнул на очередной снимок и поморщился. Перед глазами возник тысячу раз виденный фрагмент известной картины, изображающей коронацию императора Наполеона Бонапарта.

– Ещё один придурок, – процедил Кернёв и, поставив галочку напротив графы «фото исторического лица или персонажа фильма», велел блокировать. Продолжим. Вот эта, сероглазая, мила, и фигурка классная. А эта… лик Наполеона вновь предстал его взору, точно не был изгнан минуту назад. – Что за ерунда? – скривился Андрей, читая выставленную, словно в насмешку, надпись: Наполеон I Бонапарт.

– Это для особо тупых, чтоб не перепутали, – хмыкнул суровый модератор, вновь командуя блокировать снимок. Расправившись с неугомонной аватаркой, финансовый аналитик вернулся к вяло ползающим кривым на мониторах. Пора было делать ежечасный отчет руководству. Работа заняла минут двадцать. Он снова обратился к фотографиям.

– Да что же это такое?! – с очередного снимка на него горделиво смотрел император французов. – Это ж кто такой упёртый? – Андрей зашёл на страницу неведомого энтузиаста. Домашний адрес: Корсика, Аяччо, Франция, Париж. Улица Победы. Тюильри… Образование: Бриеннская военная школа, Парижская военная школа. Увлечения: военное дело, военная история, путешествия.

– Шутник, – хмыкнул Кернёв, щёлкая на личные фото. – Ну да, картинная галерея, как на подбор: вот совсем молодой генерал Бонапарт на Аркольском мосту, вот в Египетском походе у пирамид, коронация, чумной госпиталь в Яффе, Москва, разбитый жизнью император после отречения… Альбом немаленький, подобранный со вкусом. Видать, свой брат-реконструктор. Ладно, не буду злобствовать, призову к порядку. Его пальцы быстро забегали по клавиатуре: «Уважаемый! По правилам данной социальной сети вы не должны выдавать себя за известных литературных, а тем более исторических персонажей. Поэтому настоятельно рекомендую сменить аватарку, а также переместить все прочие снимки из личных фотографий в специальный альбом, в противном случае администрация будет вынуждена блокировать данную страницу». Андрей собрался уж было отослать сообщение, но, подумав, что эту не слишком умную шутку вполне мог учинить кто-нибудь из знакомых, со вздохом добавил: «Я искренне разделяю ваше увлечение наполеоникой, однако правила есть правила».

– Вот так-то лучше, – ещё раз прочитав сообщение, подытожил он и скомандовал отправить.

Ему казалось, что мир обратился в огромный, стремительно вращающийся калейдоскоп, и он видит вожделенную земную юдоль через множество разноцветных стёкол. По сути, каждое такое стёклышко было окном, из которого на императора глядели лица, непохожие, незнакомые, лица совсем другого времени. Иногда казалось, что в окнах открываются форточки, и оттуда слышны голоса:

– Придурок! Ты б лучше торт на аватарку влепил!

– Привет, Боня! Огоньку не найдётся?

– Алё, пацанчик, налицо кризис оригинальности?

– Вот будет здесь всякое чмо ставить императорские фотографии!

– Слышь, козёл, имя смени и свою рожу ставь.

– А коньяком был бы краше!

– Ну что, ботан, помнишь Москву? Купи валенки!

– Мужик, а круто ты москалей пожёг!

Наполеон понимал, что говорят о нём, хотя совершенно не мог уразуметь и половины сказанного. Впрочем, сейчас его занимало другое. Как можно было догадаться, по большей мере неизвестные говорили на русском языке. Как ни парадоксально, смысл почти каждого слова в отдельности был ему ясен, но в целом…

Лицо за одним из бесчисленных стёкол показалось ему смутно знакомым, правда, за ним, как под маской, проглядывало другое – чья-то веснушчатая физиономия. Маска представляла собой одутловатое старческое лицо с повязкой на глазу.

– Привет, император, извини, что не дождался тебя в Москве. А уж потом ты так драпал, что мне, старику, тебя было не догнать. Твой Миша Кутузов.

Иногда сумасшедший калейдоскоп на мгновение угасал, но затем освещался вновь, и вновь из открывающихся форточек слышались насмешки и площадная брань. Он бы заскрипел от ярости зубами… Сейчас он готов был мечтать даже о зубной боли! Он хотел чувствовать! Ощущать телом холод и жару, потеть, чесаться, вдыхать майские ароматы… Боже, как пахли розы в саду Мальмезона! Как грациозна была его Жозефина! Как хотелось прикоснуться, почувствовать кончиками пальцев бархатистость её кожи! И ведь ничего этого не будет до скончания веков! – вдруг осознал император.

Количество окон всё увеличивалось, иногда к нелепым выходкам неизвестных ему тупиц присоединялись странные предложения взглянуть сюда, дальше шла некая диковинная шифровка – цифры и знаки, смысл которых Наполеон понять не мог. Ему вдруг живо вспомнились насмешки одноклассников Бриеннской школы над бедным корсиканцем. За что только не издевались тогда над ним: за малый рост, за чужестранный выговор, за нищету. Пожалуй, из всех лет земной жизни, включая годы, проведённые на острове Святой Елены, не было таких мерзких и безысходных, как те, в Бриенне. Тогда он смог, выстоял, превзошёл всех соучеников, о чём так долго мечтал, еженощно рыдая в подушку. Он окинул взором миллионы светящихся окон. – А значит, и сейчас смогу!

– Привет, как Жозефина?

– Умерла.

Форточка захлопнулась.

– Наполеон, а ты призрак или зомби?

– Император французов.

Тогда, в Бриенне, подобная тактика очень помогала. Холодное презрение ледяным душем освежала не в меру разошедшихся остроумцев.

– Уважаемый! По правилам данных социальных сетей вы не должны выдавать себя за известных литературных, а тем более исторических персонажей. Поэтому настоятельно рекомендую вам сменить аватарку, а также переместить все прочие снимки из личных фотографий в специальный альбом. В противном случае администрация будет вынуждена блокировать данную страницу. Я искренне разделяю ваше увлечение наполеоникой, однако правила есть правила. – Голос звучал сурово, но всё же, как показалось Наполеону, доброжелательно.

– Я бы с радостью последовал вашему совету, мсье, но, увы, не знаю, как это сделать.

– Вы не знаете, как поменять фотографии?

– Думаю, я удивлю вас, если скажу, что не знаю, что такое «фотографии».

– …Думаю, я удивлю вас, если скажу, что не знаю, что такое «фотографии».

Андрей перечитал фразу и потянулся за отставленной в сторону чашкой. Пусто! Сколько ни заглядывай, одна кофейная гуща.

Что за ерунда?! Среди реконструкторов, конечно, встречается народ разнообразный, иногда и довольно чудаковатый, как нынче говорят, альтернативно одарённый, но такой ответ звучал уж как-то совсем нелепо. Ладно, внутренне согласился Кернёв, раз уж впрягся, надо везти.

– Кликни «мышью» в раздел личные фотографии.

– Простите, мсье, чем? Я должен сделать – что?!

– Прикалываешься?

– Я не понимаю, о чём вы, мсье, но верю, что вы действительно хотите мне помочь. Если я не ошибаюсь, вы живёте в России. И потому скажу прямо, весьма сожалею о том, что был вынужден начать кампанию против вашей страны. Увы, такова была немилосердная логика политической необходимости. Мне нравился ваш государь. Он был весьма и весьма приятен в общении. Просто очарователен. Но он разрушил наш душевный союз! В свою защиту хочу сказать, что, даже находясь в Москве, в сердце вашей родины, я был готов заключить мир на самых выгодных условиях.

«Эк мужика пропёрло, – подумал Андрей. – Сумасшедший, что ли?»

– Спасибо за ликбез. Я читал учебники истории. Фотографии менять будем или как?

– Я не знаю, что такое «ликбез», и не знаю, что такое «фотографии». Я действительно император французов Наполеон. А если вы думаете, что я душевнобольной, то жестоко ошибаетесь. Впрочем, если хотите убедиться в истинности моих слов, я готов ответить на любые вопросы, касающиеся моей земной жизни.

«Что бы такое спросить, чем завалить? – задумался Андрей. – Такое, чего бы нельзя было вычитать у Тарле, Манфреда, Делдерфилда и разных других исследователей и авторов мемуаров. А впрочем…»

– Вы помните отступление из Москвы?

– Несомненно.

– Первые дни ноября?

– Отступление к Смоленску, арьергардные бои 3-го корпуса под командованием маршала Нея?

«Верно», – про себя согласился собеседник императора.

– Корпус Нея, – продолжал Бонапарт, – десятая и одиннадцатая дивизии французов и двадцать шестая вюртембергская дивизия. Впрочем, последняя к тому моменту уже почти растаяла.

– Помните ли вы, какой приказ отослал маршалу Нею император французов 3 ноября?

– Приказ, согласно моему распоряжению, посылал маршал Бертье, – уточнил Наполеон. – 3 ноября штаб находился поблизости от деревни Славково. Неподалёку располагались деревни Таборы, Никитино, Лианьково… У нас уже ощущалась сильная нехватка конского состава. Мы были вынуждены оставить врагу наши пушки для того, чтобы высвободить хотя бы полторы-две тысячи лошадей.

Я как сейчас помню тот день. Когда мне, артиллеристу, Бертье заявил, что мы должны оставить 230 орудий, поверьте, сердце моё обливалось кровью! Мои храбрые маршалы, лучше которых не было в Европе – Даву, Бертье, Понятовский и даже храбрейший Лефевр, – смотрели на меня, точно побитые собаки, избегая глядеть прямо в глаза. Я понимал их резоны, но оставить просто так врагу 230 орудий…

Тогда мне пришло на ум организовать грандиозную артиллерийскую засаду между Славково и Дрогобычем. Потому и велел Бертье послать в арьергард, к Нею, приказ отступать на Славково, разворачивая фланг русских вправо и заводя его в западню. Корпус генерала Милорадовича должен был одним флангом упереться в реку Костря, другой же его фланг подвергся бы обстрелу тех самых 230 пушек. Зная Милорадовича как храброго, дельного, но излишне горячего военачальника, можно было предположить, что он бы и под огнём смог развернуть полки, имея вышеупомянутую реку в тылу. Лед на ней тогда ещё не стал, лишь около берега взялся лёгкой коркой. А чуть выше по течению находилась плотина, и, если бы Милорадовичу удалось провести свой вынужденный манёвр, плотина была бы взорвана и вся низина оказалась залита ледяной водой.

Андрей помнил эти места. Он не раз бывал там, «отступая из Москвы». Плотину, как считалось, построенную ещё при Иване Грозном, до сих пор можно было видеть на прежнем месте, замшелую, полуразвалившуюся, точно с картинки про водяного и чертей, обитающих в тихом омуте. Кто бы ни был этот человек, он хорошо знал, о чём говорил.

– Бертье отправил шестерых адъютантов, все были отменные храбрецы.

– Вы можете их назвать? – хватаясь за последнюю соломинку, поинтересовался ошеломлённый реконструктор.

– Лейтенант Фершеваль из десятого гусарского, лейтенант Божюрдэн из гвардейских драгун, корнет де Шатри из гвардейских конногренадеров, капитан Кёрнуа из моих конных егерей.

– О чёрт! – вырвалось у Андрея.

– Не понимаю…

– Послушай, ответь мне, только честно, – Кернёв не мог поверить, что пишет это, – ты что же, действительно Наполеон?

Он помедлил две минуты, не решаясь отослать сообщение, затем встал, собираясь сварить ещё кофе, но вернулся к столу, понимая, что нет ни сил, ни терпения бороться с обуревавшим любопытством. Сознание полного абсурда не исчезало, разум заранее отказывался верить очевидному. Тем не менее правильность ответа удостоверила личность говорившего не хуже биометрического паспорта. И всё же просто не могло этого быть. Потому что не могло быть никогда!

Он сделал три глубоких вдоха и, наконец, отправил вопрос.

– Это действительно я, – незамедлительно отозвался удивительный собеседник. – Если вам, мсье, всё ещё интересен тот день, могу добавить, что ни один из шести адъютантов не смог пробиться к Нею. Его корпус был уже полностью окружён и прорывался с боем к Смоленску.

– Всё совпадает, – подтвердил Андрей, невольно закрывая глаза и пытаясь примирить сознание с невообразимостью ситуации.

– Но почему вас интересует именно этот день, мсье?

«Занятно, как теперь следует обращаться к хозяину неубиваемой страницы? Ваше Императорское Величество или генерал, а может, как было принято у французских монархов, сир?»

– Я не знаю, что произошло с пятью другими адъютантами, но мне известна судьба Огюста Кёрнуа. Это прадед моего прадеда.

– О-ля-ля! Вот это случай! Вы потомок малыша Кёрнуа?

Андрей скривился: уж кто бы говорил! Судя по рассказам, предок и впрямь был невысок ростом, хотя весьма силён и ловок. Рассказывали, что он перекидывал через конёк деревенской избы пудовую гирю.

– Признаться, я думал, он погиб тогда, в ноябре.

– Он выжил. Совсем немного не добрался до позиций Нея. Столкнулся с казачьим разъездом, был ранен, конь вынес его из боя и привёз в деревню. Крестьяне хотели поднять его на вилы, но сердобольный батюшка велел им не губить христианскую душу, выходить раненого, а затем сдать его кому следует. Лечение шло тяжело. Огюст поднялся на ноги только весной следующего года. К тому времени в деревню уже вернулся барин с семьёй. Узнав о пленном французе, он решил оставить его при себе кем-то вроде гувернёра для малолетнего сына. Позднее Огюст женился, и барин по доброте душевной выправил ему паспорт на имя Августа Кернёва. А тот чудом сохранившийся пакет – он по сей день хранится в нашей семье.

– Неожиданный поворот судьбы для храбреца Огюста.

– Вы помните его? – содрогаясь от нелепости вопроса, написал Андрей.

– Еще бы! Я помню сержанта Огюста Кёрнуа еще по Итальянской кампании. В Египте он уже был в эскадроне моих гидов[43] лейтенантом. Кто бы мог подумать, что такой отважный рубака закончит жизнь гувернёром?! Вот что значит не суметь вовремя пасть на поле боя! Впрочем, – император помедлил, – смерть – это только начало.

– Начало чего?

– Начало долгого, бессмысленного пути.

Андрей хотел было задать следующий вопрос, но остановился, точно один из компьютеров вдруг пробило на корпус. «Он мёртв, кто бы что ни говорил, ни доказывал сейчас. Оттуда не возвращаются!» Наверное, это чья-то глупая шутка, непонятно как устроенная, но от того не менее дурацкая. Ясно, кто-то решил подшутить именно над ним, непонятным образом вскрыл хранящийся у отца пакет с личным автографом Наполеона и Бертье, и вот теперь целенаправленно сводит его с ума. Он обхватил виски ладонями, стараясь придумать, как вывести недоброго шутника на чистую воду.

– У вас болит голова? – вдруг появилась строчка на мониторе.

– Почему вы так решили?

– Вы только что внезапно схватились за неё.

– Вы что же, видите меня?

– Да, сквозь одно из окошек. А вы разве нет?

– Нет. А что я делаю сейчас? – Кернёв высунул язык.

– Строите из себя клоуна! Вы что, всё ещё не верите мне?

– Честно скажу – нет. Но факты указывают на то, что вы говорите правду.

– Послушайте, заклинаю памятью вашего славного предка, не отбрасывайте моих слов, как бы странно и нелепо они ни звучали! Я действительно Наполеон Бонапарт. Я мёртв уже сотни лет, но то, что я сейчас с вами разговариваю, – это часть назначенного мне наказания.

– Как такое может быть?

– Душа бессмертна.

Андрей припомнил какие-то невнятные рассказы о графе Калиостро, вызывающем духов, о столоверчении и спиритических сеансах.

– То есть, вы знаете всё о прошлом и будущем?

– Я много знаю о прошлом, а будущее… для меня оно на редкость однообразно, если только вы мне не поможете.

– Но как?

– Я хочу вырваться отсюда.

– Вырваться? – Кернёв невольно кашлянул. – Из ада?

– Ну да, конечно, откуда же ещё? То, что мы сейчас беседуем, тоже невозможно, однако, как мы с вами убедились, происходит. Я хочу вырваться отсюда, и, клянусь своей душой, это должно стать возможным!

Кернёв прикрыл глаза. Каждую фразу отцовского монолога он мог воспроизвести по памяти со всеми интонациями, паузами и драматическим понижением тона.

… – И всё же подумай! Эту кодлу долбаных олигархов не сегодня-завтра разгонят. А затем пересажают. Поверь, я знаю, о чём говорю. И тебе, мой глубокоуважаемый сын, вместе с ними дадут под зад ногой! Со всего маху! Не хочешь думать о себе – подумай о жене, о сыне. Тебе нужна серьёзная мужская работа. Я пока что могу ещё поговорить с нужными людьми, поверь, на Лубянке тоже нужны грамотные финансовые аналитики. Конечно, много сразу обещать не буду, но своего честного старшего лейтенанта ты получишь, а там за тобой присмотрят. И помни – я не вечен, и друзья мои не вечны, тому же Леониду Тарасовичу в следующем году уже на пенсию.

– Я помню, папа.

– Раз помнишь, то подумай!

– Обязательно подумаю.

– Ты всякий раз долдонишь одно и то же: бе-бе-бе, бе-бе-бе, а я тебе говорю – подумай!

– Обязательно.

Послышались короткие гудки. Андрей отключил телефон. Казалось бы, весь разговор мог уложиться в полминуты. Нужен был ответ на чётко поставленный вопрос – видел ли кто-нибудь пакет, адресованный Нею. Честно говоря, в ответе младший Кернёв не сомневался.

Отец – полковник ФСБ в отставке – секретил всё, до чего мог дотянуться. Даже поездка в супермаркет обставлялась так, будто там должна состояться конспиративная встреча с завербованным им лично президентом США.

Вся остальная пятнадцатиминутная лекция о пагубности капиталистического пути развития была бесплатным довеском к риторическому вопросу: «Ты что, идиот?» Впрочем, Андрей был совершенно уверен, что его старик – русский россиянин из России – никому бы не стал демонстрировать доказательства французского происхождения своих предков.

Но если так, приходится смириться и признать очевидность невероятного. У него в друзьях с недавних пор бессмертная душа императора Франции Наполеона. Ощущение абсурдности происходящего не покидало его, но упрямые факты были готовы переупрямить кого угодно.

«Что же теперь делать? Общаться с Наполеоном, знать, что он пытается выбраться из заточения, и не помочь ему? Не помочь в таком грандиозном замысле?!» Сколько раз он представлял себе, как тайно организует побег императора с острова Святой Елены… Правда, это было давно, лет в пятнадцать. А что изменилось?

Андрей стал ходить по комнате, словно надеясь найти ответ в одном из углов. Вот, пожалуйста, представился замечательный случай помочь императору в столь щекотливом деле. Побег из преисподней – это куда более великий подвиг. Такого не совершал еще никто. «Огюст Кёрнуа мной бы точно гордился».

Но как это сделать? Да и осуществимо ли это вообще? Уверенный тон Наполеона действовал на него каким-то странным, как говорили в прошлые времена, магнетическим образом. Император чувствовал, что невероятное дерзновение возможно. Что цель достижима! Крылатая Ника солнечным зайчиком победно выплясывает на кончике штыка!

Итак, предположим, невозможное возможно. «Небывалое – будет!» Что нужно для такого побега? Тело. С этим проблема. Всё, что осталось от физической оболочки Наполеона, хранится в Доме Инвалидов в Париже.

В его памяти всплыли кадры из фильмов о хитроумных ограблениях музеев и банков. Нет уж, увольте. Грабить усыпальницу – это явный перебор. Да и к чему? Хлопот не оберёшься. Значит, с телом затык. Есть душа, есть сознание, есть память, а вот что делать со всем остальным? Что делать? Угу, кто виноват, и кому на Руси жить хорошо…

Надо отвлечься. Пока что на данном участке извилин в мозгу однозначный тупик. Он посмотрел на полку, уставленную dvd-дисками. Глаза, словно в насмешку, сами выхватывают крупные буквы на коробках: «Наполеон», «Ватерлоо» и «Эскадрон гусар летучих».

– Ладно, мы пойдём другим путем, – процедил Андрей и зашёл в детскую. Жена с сыном на праздники уехали в Австрию кататься на лыжах. «За окнами май, а там, в Альпах, снежное раздолье. Тоже по-своему невозможный факт! Или вот переход Суворова… Стоп! Не думать о деле! Лучше что-нибудь бытовое, нейтральное. Вот, к примеру, Ольга: жена с явным неодобрением приняла тот факт, что отец семейства остаётся сидеть в офисе, вместо того чтобы нестись вниз по склону под свист ветра. И не то чтобы она в принципе осуждала внезапно обуявшую Андрея тягу к накопительству, но тот факт, что заработанные нелёгким праздничным трудом суммы уйдут не на погашение многотысячных кредитов, а на очередную тусовку ряженых придурков, выводил её из себя. Как будто не познакомился он с ней в короткие часы отдыха между боевыми схватками в лекарской палатке на Бородинском поле?! Она тогда ещё только-только закончила свой мединститут. Подумать страшно, пятнадцать лет назад! Интересно, что бы она сказала, узнай о сегодняшней «находке»?

Андрей зашёл в комнату сына и, не зажигая света, наугад вытащил из стопки дисков первый попавшийся. «Парк Юрского периода I – II – III» – гласила надпись поперёк разверстой пасти оголодавшего тираннозавра.

– О чёрт! – прошептал Андрей и тут же вспомнил наказ Наполеона не поминать врага рода человеческого. – Вот это я протупил! – И ведь, что показательно, мысль-то крутилась совсем рядом с решением. – Уж не знаю, можно ли восстановить по капле выпитой комаром динозаврячьей крови живого монстра, а вот овечку Долли клонировали с помощью ДНК. И с тех пор наука шагнула далеко вперёд. В принципе есть шанс на успех. Как ни крути, нужен образец ДНК императора, но грабить Дом Инвалидов при этом совершенно ни к чему. Помнится, камердинер Наполеона Луи Жозеф Маршан в мемуарах вспоминал, что остриженные волосы господина по завещанию были розданы его родне. Там говорилось, что даже сердце должны были передать императрице Марии Луизе, но, как ни силился Андрей, вспомнить судьбу столь важной реликвии с ходу не смог. Но волосы-то остались!

Вот только на то, чтобы найти и приобрести священный для всякого наполеониста артефакт, нужны средства, и очень немалые. Не его зарплате чета. А уж на то, чтобы клонировать императора, так и вовсе целое состояние. В голове опять возникла сцена ограбления банка. Он представил себя с жениным чулком на голове и парой кавалерийских пистолей работы венского мастера Иоганна Контринера в руках. Нет, дикая картина, лучше даже не пробовать. Впрочем, быть может, спросить у самого Бонапарта. Не исключено, что у него остались какие-нибудь заначки на чёрный день.

Андрей включил ноутбук:

– Доброй ночи, сир!

– У нас здесь всегда ночь и всегда недобрая.

– Но, может, мои известия сделают её хоть немного менее безрадостной.

– Вы что-нибудь придумали, мой дорогой Кёрнуа?

Наполеон слушал не перебивая и размышлял о том, как много ещё ему предстоит узнать о новом, таком странном, но от того не менее притягательном мире. Потомок офицера его Старой Гвардии всерьёз утверждал, будто бы из одного волоска или из капли крови можно, точно из жёлудя дуб, вырастить живого человека. Это не вязалось с его представлениями о мироздании и божьем промысле, но прошло две сотни лет, и многое, очень многое изменилось с тех пор. Его новый соратник показывал какие-то странные картинки с овцами, говорил о науке, но в конце концов всё свелось к тому, что для осуществления поставленной задачи нужны деньги, очень большие деньги. Бонапарт размышлял, стоит ли доверять правнуку Огюста Кёрнуа, но в конце концов выбора особо не было, и не он ли говорил когда-то, что для войны нужны деньги, деньги и ещё раз деньги?!

Эта фраза вызвала у него давние неприятные воспоминания. Всё то же проклятое отступление из Москвы. 24 ноября. Армия, уныло тянущаяся к границе России, ещё находящая в себе толику сил для отражения регулярных, внезапных, как срывающиеся метели, казачьих атак. Каждый день доклады о погибших, раненых, заболевших и просто замёрзших, заснувших и не проснувшихся утром. Как назло, местность, через которую отступали разрозненные остатки Великой Армии, была покрыта сетью рек, речушек, стариц и просто болот, едва затянутых тонким ледком. Дни стояли холодные, ветреные, снег то сыпал, залепляя глаза и набиваясь в рот, нос и уши, то вдруг таял и снова замерзал, превращая дороги в кривое ледяное зеркало. Хмуро глядясь в него, он с ужасом видел, как издевательски гримасничает, будто насмехаясь над вчерашним любимцем, всегда сопутствовавшая ему удача.

Отступление с каждым шагом всё больше превращалось в бегство. У каждой переправы французов поджидали свежие казачьи части, готовые кинуться в атаку очертя голову с гортанным татарским кличем «Уррра!». Только залпы картечи в упор могли заставить диких северных наездников повернуть, дать его измождённым солдатам и офицерам возможность сохранить опостылевшую жизнь, быть может, лишь до следующей ночи. Чтобы двигаться вперёд, к спасению, прочь из России, нужны были пушки, много пушек.

Он не раз и не два с болью в сердце вспоминал брошенные у Дрогобыча орудия. Как бы сейчас они были кстати! Но тогда казалось, что можно будет закрепиться в Смоленске, дождаться обозов, перегруппироваться, воспрянуть духом, не пустить русских дальше. Теперь ситуация в корне изменилась. В тот стылый ноябрьский день он приказал выпрягать коней из любых повозок, карет и телег, чтобы использовать их в артиллерийских упряжках.

Он стоял возле дороги, кутаясь в серый, знакомый всякому в его армии плащ. Позёмка сменилась метелью, ветер, голодным псом вцепившийся в плащ, рвал прочь его убогую защиту от сковывавшего тело мороза. Но он стоял, казалось, не замечая снега, ветра и стужи, в траурном безмолвии пропуская мимо себя измождённые, уставшие, истрёпанные полки. Лишь по остаткам мундиров можно было понять, кто бредёт, спотыкаясь, падая и роняя оружие: гренадеры, кирасиры, артиллеристы. Вся армия превратилась в единый род войск – безнадёжно усталую пешую массу. Увидев своего любимого императора, они из последних сил взбадривались, словно желая показать, что хоть сейчас готовы в бой. Это было отчаянной ложью. Он знал о том и не мог винить за неё своих храбрецов.

Одной из первых колонн, всё ещё сохранивших упряжки, оказалась казна дивизионного генерала Жюно, вернее казна его корпуса и часть золотого обоза, вышедшего из Москвы в конце сентября. По достоинству оценив императорский жест, бывший адъютант генерала Бонапарта – ныне генерал и герцог Жюно – примчался к своему начальнику и другу, пытаясь объяснить, что восемь повозок, гружённых бочками с монетами, кремлёвскими драгоценностями и серебряными сервизами из брошенных домов русских аристократов, составляют невообразимую ценность.

– Золота во Франции ещё много, – не оборачиваясь к верному Жюно, процедил тогда он, – а лошадей для артиллерийских упряжек у нас нет. Выпрячь! – вот тебе деньги, деньги и ещё раз деньги – сейчас даже эти голодные клячи ценнее всякого богатства.

– Я расскажу тебе, Андре, где было спрятано сокровище. Верю, что оно и по сей день там, где было оставлено нами. Ты найдёшь его, и у нас не будет недостатка в средствах.

Бравурная мелодия гордой «Марсельезы» взорвала тишину ночной квартиры. В такое время имел обыкновение звонить только один человек – Дима Кожухов, одноклассник, друг детства, а ныне владелец охранного агентства «Кавалергард».

– Привет, Кожан, – Андрей приложил трубку к уху, – ты за временем следишь?

– Ну, если ты закажешь, могу проследить и за ним. А что с подозреваемым не так?

– С ним всё замечательно. Ровно через двадцать две минуты наступит завтрашний день.

– Обалденная новость! Предлагаешь отпраздновать?

– Не предлагаю.

– Да ладно, ну чё ты строишь из себя Вещего Олега на поминках лошади! Я ж знаю, Олька с малым в отъезде, с каких хренов время терять?

– Кожан, мне завтра на работу.

– Ну, кто ж виноват, что тебе сегодня дома не сиделось?

– А то сам не знаешь. Лейпциг виноват.

– Ага, значит, всё нормально, едешь. Я как раз думал спросить, ты бы мог через батю моим парням зелёный коридор организовать? А то ж, понимаешь, двадцать два лба с пистолями и палашами. Опять начнётся дурдом на границе.

– Ну, можно, в принципе. – Андрей вдруг поймал себя на том, что волей то ли случая, то ли провидения его личные планы претерпели коренные изменения. – Хотя знаешь, может статься, что я не поеду.

– Андрюх, ты чё, приболел?

– Нет, совершенно здоров. Просто дела тут появились.

– Ну и Вицлипуцли с ними! Все дела переделаем. До октября ещё хренова туча времени.

– Тут серьёзные дела.

– Серьёзные? – Голос Димки внезапно утратил разухабистость. – Так, короче, включай чайник, я сейчас приеду. Ты только скажи, мне ребят брать?

– Господь с тобой, ничего такого. – В эту минуту Кернёв подумал, что утверждение, будто воскрешение Наполеона это «ничего такого» было некоторым преуменьшением, но делиться этими соображениями с другом счёл излишним, тем более что окончание фразы было произнесено уже в мерно бибикающий телефон.

Димка Кожухов позвонил в дверь в тот самый миг, когда закипел чайник. Он жил в двух кварталах от дома Кернёва, однако носился на своем «Харлее», словно пытался обогнать ход времени.

– Так, что стряслось? – с порога начиная оглядывать квартиру, выпалил он. – С тобой всё нормально?

– Вполне.

– Ольга, сын?

– Тьфу-тьфу-тьфу.

– Старики?

– С отцом разговаривал час назад. В полном порядке.

– Ну и какого рожна ты меня поднял посреди ночи, заставил волочься к себе? У меня что, дел больше нет?

– Я тебя не поднимал и не заставлял.

– Следователю расскажешь! Короче, Андрей Палыч, ну-ка давай колись, что там за дела? Открытие нового ларька на мировом финансовом рынке? Или твоего грандиозного шефа таки взяли за пятую точку?

– Разувайся, проходи на кухню.

– Подследственный, не надо уходить на кухню от ответа. Иначе ответ придет за вами. Не усугубляйте свою невиновность отпирательством.

– Кожан, время позднее, чего ты разгалделся? Хотел чаю? Сейчас налью.

– Это воспринимать как мелкую взятку? Кстати, если вдруг у тебя денег нет, то я тебе подгоню. Свои люди, сочтёмся.

– Не надо мне ничего подгонять, – отмахнулся Кернёв и вдруг подумал, что на самом деле помощь надёжного друга в поиске сокровищ Жюно, да и во всей прочей операции, может быть совершенно не лишней.

– Ну так в чём дело, Кернило? Я вижу по лицу, что под лобной его частью уже что-то созрело. Давай, колись. Ты не Золушка, не жди последнего удара курантов.

– Хочешь знать, в чём дело?

– О, вот он, первый претендент на самый идиотский вопрос сегодняшней ночи.

– Ну, хорошо, тогда отставь чашку с кипятком подальше.

И Андрей принялся рассказывать о появлении на сайте духа Наполеона, о его намерениях и о финансовых средствах, предназначенных для решения поставленных задач. Когда он закончил, школьный друг смерил его долгим изучающим взглядом, словно высматривая на лице собеседника признаки душевной болезни. А затем, после затянувшейся, точно узел на шнурке, паузы, тихо сказал:

– Покажь!

Андрей с неохотой, но понимая, что иного выхода нет, продемонстрировал страницу Наполеона и свою переписку с ним.

– Охренеть! Ты уверен?

– Проверь, если можешь.

– Ну, это даже не сомневайся. Но ты-то уверен?

– Да. – В этот миг Кернёв действительно понял, что безраздельно верит своему виртуальному собеседнику.

– И что намерен предпринять?

– Помочь императору.

– Офигенно! Предположим, у тебя получится. И… что мы будем с ним делать?

– Мы – ничего. Он сам будет делать. Я уверен, в мире сейчас очень нужен человек его дарований.

– В смысле – некому начать Третью мировую войну?

– Погоди. Не путай грешное с праведным. Конечно, Наполеон был величайшим полководцем своей эпохи, но вспомни – он был также гениальным политическим деятелем. Это у нас конституции меняют, как памперсы, а в той же Франции кодекс Наполеона действует по сей день, и даже объединённая Европа построена по его замыслу.

– Ладно, Андрюха, не кипятись! У чайника это всё равно получается лучше. Как друг скажу: я тебя, конечно, не оставлю, ты ж без меня пропадёшь. Но перед тем, как отправляться на поиски клада Монте-Кристо, пошуршал бы ты на эту тему с нашим полковым батюшкой, отцом Константином. Может, он чё путного скажет.

Когда-то отец рассказал ему историю, которая определила всю дальнейшую жизнь:

«Один старый еврей купил у крестьянина осла за две монеты. Но когда тот вёл ему бедное животное, оно издохло. Крестьянин развёл руками и сказал:

– Вот мёртвый осёл. Он твой. Сам видишь, нет моей вины в том, что всё так обернулось.

– Ступай себе и ни о чём не печалься, – ответил старый еврей, а спустя несколько дней пригласил крестьянина на пирушку.

– Что это мы сегодня празднуем? – спросил хорошо погулявший гость.

– Купленный у тебя осёл принёс мне хорошую прибыль.

– Но как? – удивился бедный землепашец. – Он же был мёртв, когда я приволок его тебе.

– Что с того? – махнул рукой старый еврей. – Я объявил лотерею и продал 500 билетов по две монеты. Призом был объявлен твой осел.

– Мёртвый осёл?

– Я просто сказал «осёл», не уточняя, живой или дохлый.

– И что, люди не растерзали тебя за этот обман?

– Как видишь, нет. Недовольных почти не было. Только тот, кому достался приз. Но счастливчику я без всяких разговоров вернул деньги».

Он не был евреем, ни старым, ни молодым, но грандиозность немудрящего, казалось бы, решения потрясла детское воображение настолько, что в двадцать пять лет добрая сотня людей именовала его не иначе как «босс», а в сорок пять таких людей было уже несколько тысяч, и величали его почтительно – «Большой Босс». Со стороны казалось, что он живой магнит, притягивающий деньги, и, несмотря на то что он всегда дистанцировался от политических игр, люди близкие шептались, что, если есть что-либо, превышающее его состояние, то лишь его амбиции. Большой Босс по-своему был человеком творческим и потому раньше многих других понял, что хорошие мозги стоят хороших денег. Именно этот подход регулярно приносил ему всё более грандиозные дивиденды.

Он пробежал взглядом по очередной аналитической записке изменения конъюнктур финансового рынка, поглядел на подпись и вызвал к себе директора по управлению персоналом.

– Что произошло в отделе финансового мониторинга?

Директор покосился на записку с отчётом:

– Что-то не так?

– Это не ответ.

– Да. Уволился Кернёв Андрей Павлович.

– Он ведь работал у нас больше пяти лет.

– Если быть точным, шесть с половиной. Но аналитические записки для вас он действительно писал около пяти лет.

– Я был ими вполне доволен. Почему он ушёл?

Директор развёл руками:

– По собственному желанию.

– И снова это не ответ. По собственному желанию он мог завести ребёнка или поменять машину. Я хочу знать объективные причины.

– Мы пытались его удержать! – сжимаясь под пристальным взглядом Большого Босса, начал оправдываться директор. – Предлагали зарплату повысить! Ну, там, и другие бонусы… И ведь что странно: сам вызвался работать в праздники, а потом вдруг раз – и заявление на стол.

– Вы полагаете, это странно? – Голос Большого Босса был лишён всяческих эмоций, но его тяжёлым взглядом можно было вдавить гвоздь в бетонную стену. – Вы пытались выяснить, отчего вдруг такая спешка?

– Пытались. Он сказал, у него есть важные дела.

– Какие могут быть важные дела, ради которых хороший специалист бросил бы неплохо оплачиваемое место работы без всяких на то оснований? Может быть, он переутомился?

– Мы предлагали две недели отпуска и путёвку.

– Отказался?

– Так точно.

– Начальника службы безопасности ко мне.

Вызванный сотрудник материализовался в кабинете мгновенно, будто всё время прятался под столом в приёмной.

– Скажите, дорогой друг, что вам напоминает ситуация: финансовый аналитик, имеющий доступ к специфической информации о перемещении активов нашего концерна, вызывается работать в праздничные дни, прошу обратить внимание – практически бесконтрольно, а затем вдруг, ни с того ни с сего, увольняется? Кстати, – он вновь глянул на директора по управлению персоналом, – ему что же, не сообщили, что после подачи заявления необходимо отработать две недели?

– Конечно, сообщили! Но… он заявил, что ему некогда.

– Экономический шпионаж! – рявкнул начальник службы безопасности.

– Похвальная догадливость. А потому, друг мой, – он понизил голос почти до змеиного шипения, – мне срочнейшим образом необходимо знать всё об Андрее Павловиче Кернёве.

– Его отец – бывший полковник ФСБ.

– Тем более! Повторяю – всё. Где учился, с кем встречался. Друзья, знакомые, жёны, любовницы, любовники, если есть. Поставить на прослушку телефонные переговоры. Проверьте, появляется ли он в социальных сетях. Если да – взломайте страницы, проверьте всю переписку. Думаю, не стоит вам напоминать, что порою самые невинные фразы могут иметь второе значение. Особо же, друг мой, обратите внимание на последние две-три недели. Не произошло ли за это время чего-либо из ряда вон выходящего. Вечером жду первого доклада. – Большой Босс улыбнулся, и плавающий в огромном, в полстены, аквариуме черноморский катран резво отпрянул от стекла, резонно сочтя за благо исчезнуть из поля зрения хозяина.

– Свободны!

Хозяин вернулся к изучению бумаг. Если бы в этот момент он посмотрел на обитателя подводного мира, то увидел бы, как блеснули адским пламенем глаза хищника, а зубастая пасть странным образом сложилась в ухмылку. Но Большого Босса не волновали эмоции какой-то там рыбы.

Церковь Святого Великомученика и Победоносца Георгия в Сыромятническом переулке считалась чем-то вроде полкового храма у всех реконструкторов наполеоники, суворовских походов и славянских войн. Дело не столько в небесном покровителе русского воинства, в честь которого была освящена церковь, сколько в том, что именно здесь служил некогда отчаянный реконструктор – поручик фанагорийских гренадеров, а теперь православный батюшка отец Константин. Знавшие его ещё безбородым по сей день не могли свыкнуться с тем, что этот верзила, лихо водивший в штыковую свой взвод, любивший позвенеть клинками на бивуаке и не пропускавший ни одной хорошенькой девушки, – и вдруг святой отец. Впрямь, точно подменили человека.

Впрочем, он ещё продолжал ездить на суворовские и наполеоновские фестивали полковым батюшкой, а на Куликовское поле так и вовсе прибыл иноком Ослябей, благо рост и телосложение позволяли. Кернёв знал отца Константина не так давно и потому, в отличие от многих, относился к нему с должным пиететом и не предлагал навернуть по пивасику за встречу. Должно быть, пастырь божий ему за это был чрезвычайно благодарен. Во всяком случае, встречал он Андрея с неизменным радушием.

– Мир тебе, сын мой, – величественным басом произнёс он, выходя навстречу Андрею. Голос у священника был сильный, таким в самый раз отдавать приказы, перекрикивая артиллерийскую канонаду. – На сердце что, или просто мимо шёл?

– И так, и так, – слукавил Кернёв. – Вот, задумался вдруг насчёт клонирования. К примеру, не хватает у нас в стране толковых политиков. А что, если взять да и клонировать, ну, допустим, того же Столыпина или Суворова.

Кернёв знал, что обычно имя великого генералиссимуса оказывает на собеседника магическое действие. Именем этим можно было разбудить батюшку посреди ночи, не опасаясь угодить под мощную карающую длань. Но сейчас чуда не произошло.

– Мудрость Всевышнего безмерна. И всякого смертного он не только его веком наделяет, но и выпускает в свой черёд. Лишь одному ему решать, кому и когда жить. Нам же следует уповать на милость Божью, ибо не знаем мы всего, и не нам решать, чему следует быть, а чему нет. И если у тебя трудности, не говори Отцу небесному: у меня есть проблемы, но скажи проблемам: у меня есть бог!

– Ну, это где-то как-то понятно, кто ж спорит. С другой стороны, если всё в руке Господней, то, стало быть, и клонирование дано им человечеству как возможный путь для решения проблем. Можно, конечно, молиться, глядя на стакан с водой, чтобы он чудесным образом опрокинулся прямо в рот, но если Бог приделал человеку руки, то проще с благодарностью воспользоваться ими для того, чтобы взять стакан и напиться.

– И то верно, сын мой. Однако не стоит забывать об искусе! Величайший дар божий возлюбленным чадам его – свобода воли. И если вдруг забываешь ты, что никто, как Бог, и мнишь себя равным Ему, если желаешь сам решать, кому жить и кому умереть, – это великий грех. А воскрешение мёртвых есть чудо Господне. Стремиться к нему – безмерная гордыня, ибо лишь упование на Господа и алкание жизни вечной есть путь спасения. Все же прочие ведут в адскую бездну, – отец Константин закончил увещевательную тираду и сказал со вздохом: – Хотя это было бы чрезвычайно интересно, помилуй меня, Господи.

Наполеон никогда не был любимцем женщин. Они восхищались им, покорялись, смотрели как на экзотическое существо, то ли мессию, то ли предтечу антихриста, но не влюблялись с первого взгляда. И лишь одна не чаяла в нём души, и, надо отдать должное, он всегда оставался её верным паладином. Эту девицу, взбалмошную и капризную, именовали Фортуной. Всегда, в любом своём начинании Бонапарт рассчитывал на неё не менее чем на свой холодный и быстрый ум. И она непременно оказывала милость своему рыцарю. Не счесть, сколько раз. Когда он провёл армию в Италию под носом у англичан, когда со знаменем в руках бросился впереди своих храбрецов под градом пуль на Аркольском мосту, когда уберегла от казаков посреди российского бездорожья, и даже в час отчаянья, когда он после отречения принял яд. Конечно, что греха таить, порою она подло изменяла, но женщина есть женщина. Наполеону не впервой было прощать измены, главное – она всегда возвращалась к своему любимцу.

Одной из самых больших удач своего правления Бонапарт числил необычайное везенье на соратников. Здесь были и гениальный штабист Бертье, о котором твердили, что он не спит вовсе и в любую минуту может с точностью до взвода рассказать, где находится какая часть какого подразделения и что она там намерена делать. Бертье – скромный и незаметный труженик, без которого воплощение в жизнь гениальных императорских замыслов было бы, пожалуй, невозможно.

Здесь и Дарю – начальник тыла, равного которому не было, без преувеличения, ни в одной армии за всю мировую историю. Без его чёткости, требовательности и неуёмной энергии невозможно было бы совершать те стремительные, прекрасно организованные марши, которые повергали в шок всю Европу. Здесь и Мюрат – лучший кавалерийский военачальник, о котором только можно было мечтать. При воспоминании о нём Наполеон впал в мрачность. Неудержимый, как ураган, на поле боя, этот гасконский лев превращался в агнца, да что там агнца – в настоящего барана в тиши кабинета. Иначе бы не удалось милой сестричке, будь она неладна, убедить бравого маршала предать его, как только удача на миг отвернулась.

Бонапарт одного за другим вспоминал маршалов и генералов империи. Где и кто мог ещё похвалиться таким созвездием ярчайших талантов. Поверив его удаче, собранные в единый кулак могучей императорской волей, они пытались не столько победить Россию или Англию, не только захватить побольше земель, рабов или золота, – они хотели изменить мир.

Увы, мир тогда ещё не созрел для изменений. Так ребёнок, которого желают научить грамоте, плачет и машет руками, пытаясь вернуться к привычным игрушкам и добрым нянькам. Но теперь-то, теперь мир совсем иной. Ребёнок подрос, и то, что было загублено в самом зачатке два века назад, теперь сможет прорасти и принести замечательные плоды.

Наполеон чувствовал возбуждение, заставлявшее душу звенеть в резонанс, как бокалы при звуке оперного сопрано, – ощущение, окрылявшее его перед скорой неминуемой победой. Удача вновь улыбалась ему, пусть даже и через миллионы нелепых окошек, прочно отделявших его от мира живых.

Он думал о потомке Огюста Кёрнуа. Слова «в ранце любого из моих гренадёров хранится маршальский жезл» можно смело отнести к нему. Конечно, насчёт маршальского жезла он слегка лукавил, но Андре-то как раз из нужного теста. Он чувствовал в молодом друге неистовое упорство Нея, рассудительность Бертье, способность и желание творить невозможное, присущие Лефевру и Сюше. Этот сможет идти вперёд и не отступать. И он верит, как в Писание, в счастливую звезду Наполеона. А значит, император ещё почувствует землю под ногами и увидит восход солнца нового дня, новой эры. Удача вновь замолвила словечко за своего любимца, и судьба даёт ему не просто второй шанс – вторую жизнь.

Большой Босс смотрел, как на экране, словно в аквариуме, плавают экзотические рыбки. Он сидел перед монитором уже минут пятнадцать, тщательно сортируя и укладывая в голове информацию, полученную от начальника службы безопасности. Тот бойко отрапортовал, что никаких особо подозрительных контактов уволившийся не имел, а потом вдруг замялся и, будто смущаясь, добавил:

– Только вот, одна ерунда тут имеется…

Именно над этой «ерундой» Большой Босс и размышлял четверть часа своего драгоценного времени. Если бы ему просто сказали, что финансовый аналитик Андрей Кернёв вдруг решил искать клад, получив чрезвычайно поверхностную информацию от некоего шутника, выдающего себя за Наполеона, он бы списал эту странность на рецидив инфантильного романтизма. Всякое случается с теми, кто постоянно работает головой. Но здесь явно было что-то не то. Создавалось полное впечатление, будто вполне разумный молодой человек вдруг убедился, что имеет дело с реальным духом императора Франции и что именно эта глубокая убеждённость заставила его вот так, с места в карьер, сломать в труху привычный уклад жизни. Тут, пожалуй, было бы впору звонить в психиатрическую лечебницу, но… Большой Босс никогда не отбрасывал даже самые невероятные версии. Последней трепетно хранимой реликвией его детства было «а вдруг…». Он нажал кнопку вызова, и начальник службы безопасности предстал перед ним, как по щучьему велению.

– Выходит, Кернёв отправляется искать клад?

– Так точно.

– Занятно. Деревня Неманицы – это где?

– В Белоруссии, недалеко от города Борисова.

– В Белоруссии… – задумчиво повторил Большой Босс. – Чащобы, болота…

– Прикажете перехватить?

– Ни в коем случае. Пусть ищет. Но следить неотступно.

– Есть! А потом, если найдёт…

– И сейчас, и потом создавать ему режим максимального благоприятствования. Отправь в Минск кого-нибудь посмышлёнее. Пусть объяснит всем, кому неймётся, что у них есть более неотложные дела, чем следить за какими-то туристами, копающимися в земле возле этих самых Неманиц.

Начальник службы безопасности уставился в ковёр, силясь погасить удивление. Он бы поступил по-другому, но Большой Босс есть Большой Босс.

– Разрешите идти?

– Разрешаю. И вот что. Дайте мне пароль от страницы Кернёва. А тому, кто её взломал, порекомендуйте не просто забыть об этом, но вычеркнуть из памяти, что вообще существует такой человек.

– Я понял!

– Понимать не обязательно. Выполняйте!

Начальник службы безопасности скрылся за дверью.

– Понял он, – хмыкнул Большой Босс. – Ничего ты не понял.

Если клад генерала Жюно окажется там, где указал «дух Наполеона», то получится, что гость с того света не просто реально существует, пусть даже и в виртуальном мире, а действует и активно пытается вернуться в мир людей. От этой мысли у него перехватило дыхание. Такой джокер судьба редко подкидывает даже своим избранникам. Пусть Кернёв ищет сокровище и пытается воскресить Бонапарта. Если всё обстоит именно так, как он думает, чудо может произойти, и вот тогда-то Наполеон должен быть с ним. Кернёв всё равно, похоже, понятия не имеет, что будет делать, когда вернёт императора на землю. А для него открываются колоссальные перспективы. Если объединить имеющиеся средства и возможности с гением неистового корсиканца, мир и сам не заметит, как окажется в его руках.

А Кернёв ему не помеха, скорее наоборот – союзник. С чего бы им ссориться? Ну, уволился, ну, поехал искать клад, но в принципе ничего предосудительного в этом нет, ни о каком экономическом шпионаже речь не идёт, вполне лояльный сотрудник, руководство концерна его ценило. В конечном итоге можно рассматривать действия Андрея Павловича как некое повышение и выделение ему отдельной инвестиционной программы. Главное – вовремя подвести его к мысли о необходимости объединить усилия. Пока суд да дело, неплохо и самому свести дружбу с его императорским величеством.

Звонок в дверь отвлёк Кернёва от чтения.

– Кто там? – стараясь придать голосу суровость, спросил он.

– Дядя Андрей, вас мама просила зайти. У нас что-то с телефоном.

– Тоже мне, нашли телефонного мастера, – пробормотал дядя Андрей, сменяя домашние тапочки на туфли.

Вечерняя гостья была дочерью его бывшей одноклассницы Таты, живущей двумя этажами выше. Когда-то по утрам они вместе бегали в школу, и, дело прошлое, бывало, восторженно глядя на рыжие косички и чуть наметившиеся под строгим платьем женственные формы подружки, Андрюшка таскал нелепо цветастый девчачий портфель. Должно быть, именно с тех пор в голове соседки сложился устойчивый стереотип, что если нужно передвинуть мебель, повесить люстру или посоветоваться, какую швейную машинку купить, то звать нужно именно его. В первые годы совместной жизни Олю страшно раздражала эта Таткина манера, но постепенно она свыклась, как привыкают к дребезжанию трамвая под окнами.

Кернёв поднялся на два этажа и вошёл в приоткрытую дверь. В коридоре памятником себе возвышался Кожан, который, не говоря ни слова, ткнул ему в нос записку: «Отдай ребёнку телефон». Андрей знал, что порой друг ведёт себя довольно странно, но всё же надеялся, что на этот раз его нелепая выходка имеет разумное объяснение. Он молча вытащил из кармана мобилу и протянул девочке, которая, радуясь подарку судьбы, пусть и временному, умчалась в свою комнату изучать невиданные возможности современных технологий.

– Мне его вернут? – шёпотом спросил Кернёв.

– Вернут, чуть позже.

Кожухов зашёл в ванную и открыл кран на полную мощность.

– Ты собираешься меня умыть?

– Что-то вроде того. Скорей, это будет холодный душ.

– Что это за цирк?

– Это цирк шапито. На арене хищники!

– Не понял.

– А что тут понимать, умник? Дверь закрой. Хищников, как известно, кормят.

– Ну, логично.

– А кем их кормят?

– Не знаю. Ну, там, коровами, наверное. В смысле – говядиной.

– Ага. Баранами. А до того их пасут, вот как тебя.

– В смысле?

– Аналитик, не тупи. За тобой следят.

– Кто?

– Ну, если отбросить версию, что наполеоновского министра полиции Фуше уже оживили, и это его рук дело, то кто-то из своих, так сказать, отечественных. Батя не мог тебе этакую тачку пряников на праздники подарить?

– Да ну, с чего бы?

– Вот и я думаю, с чего бы. Но стоит уточнить. Может, не он, но из конторы. Честно скажи, на тебе никакого криминала не висит?

– Господь с тобой! Круче превышения скорости и неправильной парковки никогда не было.

– Тогда выходит, это как-то связано с нашими делами. Ты по поводу клада никому не трепался?

– Нет.

– А какие-нибудь действия в этом направлении предпринимал?

– Ну… Я купил одну редкую монографию.

– Дорого?

Кернёв вздохнул:

– Не без того. Но она стоит своих денег.

– Там что-нибудь сказано о сокровищах?

– Ни слова. Это дневник боевых действий поручика 1-го морского полка Нефёдова из корпуса генерала Витгенштейна. Такая себе хроника боёв и маршей от Малоярославца и дальше: чащи Смоленщины, Ново-Свержин, Минск, Борисов, Березина, Студянка, Стахов.

– Понял-понял. Не части. Там есть что-нибудь для нас полезное?

– Возможно, да. Как минимум очень толково вычерченная карта местности, по которой двигался полк. Но я как раз сейчас читаю, ещё не закончил, так что пока ничего сказать не могу. Впрочем, если б там было что-то о кладе, то самого клада на этом месте давно бы не было.

– Логично. Не попрёшь. Тогда, выходит, причина для столь внезапного интереса к твоей особе одна – наш, с позволения сказать, загробный друг.

– Да ну, ерунда.

– Ага, как говаривал нам прапор в учебке: «Не болтайте ерундой!» Так вот не будем ею болтать, обратимся к фактам: сегодня с половины пятого к тебе приклеился «хвост», и волочился он за небезызвестным тебе серым «Пассатом», аккуратно сменяясь, аж до самого дома. Пасли тремя экипажами. Для кого только старались?! Ты бы и одну машину не срисовал! Кстати, у въезда во двор и сейчас колымага стрёмная дежурит, а внутри два глазастых лося.

– А ты-то откуда знаешь?

– Кернило, ну ты наивный, как чукотская гимназистка на первом свидании. Мои парни тоже за тобой ездочили. У них всё запротоколировано. Вот, пожалуйста, смотри. В 15:10 ты подъехал к церкви Святого Георгия. В 15:25 вышел. Кстати, что сказал тебе наш доблестный отец Константин?

– Что воскрешение мёртвых есть чудо Господне и стремиться к нему – безмерная гордыня, что спасение лишь в уповании на Господа. Ещё добавил, что само по себе это чрезвычайно интересно.

– Так и сказал – чрезвычайно интересно? Я верил, что у Костика ум в бороду не ушёл. Как говорится, в самую дырочку! Гордыни Наполеону не занимать, но пусть он за неё сам и отдувается, раз ему припекло воскреснуть. С нас какой спрос? Мы ж, буквально, добрые самаритяне, полны сострадания и человеколюбия. В поте лица помогаем страждущему вырваться из лап врага рода человеческого. Кроме того, если всё же удастся благополучно закончить наше безнадёжное начинание – Господь в полный рост явит свою милость и настоящее козырное чудо разуверившимся чадам. Аллилуйя!

Стало быть, продолжим. Итак: вот ты поехал в супермаркет и пробыл там с 15.47 до 16.32, а уже от супермаркета, с 16:32, тебя вели.

– Это что – тамошняя охрана?

– Ага, как же. Преследовали за угон тележки из здания торгового центра. Никак догнать не могли. Вы, гражданские, меня порой удивляете. Кому-то понадобилось тебя вычислить, и он это сделал элементарно – по мобильному телефону. Вот только для такого «элементарно» нужно иметь доступ в очень закрытые кабинеты Центра Связи твоего мобильного оператора. Но зато потом, – Димка хищно оскалился, – твоя верная, преданная трубка маякует о положении хозяина, как заведённая. Даже если ты спрячешься под кроватью своей бабушки на даче, она тебя сдаст. Кстати, как ты думаешь, почему я бегаю со старой «Нокией», а не с навороченной фигнёй, как у тебя?

– Не знаю.

– А я тебе объясню. Потому что с того самого узла, о котором я упоминал, в неё нельзя ввести программу, заставляющую трубку работать активным микрофоном даже в выключенном режиме. А в твою – на раз, два, десять. Усёк? Так что слушай меня внимательно. Завтра в 10.30 утра, без суеты и с улыбкой на лице, ты выйдешь из дому, сядешь в машину, газанёшь там пару раз для виду и, смирившись с тем, что фольксдойче не заводится, пойдёшь ловить такси. Возьми с собой документы и личные вещи, но только те, что влезут в несильно утрамбованную спортивную сумку.

– Зачем?

– За Уралом. Если я взялся обеспечивать безопасность нашего мероприятия, будь добр мне не мешать. Так вот, сядешь в такси, водитель будет знакомый.

– Какой?

– Знакомый.

– Ну, я его знаю?

– Удивительный вопрос.

– А как же «хвост»?

– Добрый ты. Тебе б в обществе охраны животных работать. «Хвост» – это не твоя забота. Купируем. Не волнуйся, все останутся живы. Остальное узнаешь завтра. А сейчас пойди, воткни штекер от телефона обратно в розетку, забери у ребёнка игрушку и умильно поговори с подругой детства о всякой ерунде. Пообещай завтра днём зайти.

– Чего ради?

– Какая мне разница? За луковицей, за валидолом, полистать выпускной альбом. Придумай что-нибудь. А завтра ты меня очень обяжешь, если забудешь телефон здесь.

– Но Ольга будет звонить.

– В Белоруссии мы купим тебе новую трубу и новую карточку, ты позвонишь Оле и всё объяснишь. Давай, Джим Хоукинс, действуй. «Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Йо-хо-хо и бутылка рома»!

Как и обещал друг детства, машина Андрея не завелась. Закрыв её, Кернёв отправился ловить такси, отметив краем глаза стоявший на въезде у вечно распахнутых ворот неприметный «Опель». Пройдя ещё метров двадцать, он стал у края проезжей части, выставив руку. Из-за поворота выехало такси, притормозив у бровки, водитель приоткрыл дверь.

– Быстро прыгай! – за рулем сидел Кожан. – Сумку назад не кидай. Мы тут ненадолго.

Машина рванула с места. «Хвост» попытался в точности повторить манёвр, и тут же через приоткрытое окно до Андрея донёсся звук разбитого стекла и вой сигнализации. Он рефлекторно оглянулся. «Опель» стоял, уткнувшись носом в крыло чёрного распальцованного «бумера». Рядом виднелись люди, оживлённо размахивающие руками. Как заметил Кернёв, один звонил куда-то, прикрывая мобилку рукой.

– Все идёт штатно, не суетись, – едва глянув в зеркало заднего вида, прокомментировал Кожухов. – Это наш броневик, специально для битья.

– К чему такая экзотика?

– Андрей, у тебя есть время сейчас выяснять, кто и почему за тобой следит?

– Не особо.

– Тогда наша задача попросту растаять в туманной дали. Видишь – один из хмырей докладывается руководству, что они сдуру въехали в какого-то бизнесмена?

– Бизнесмен тоже специально для битья?

Кожан хмыкнул:

– Бить его – дело хлопотное. Как говорится, у каждого свой бизнес. Однако суть в другом. Факт аварии имеет два следствия. Номер раз – у нас есть небольшая фора, пока второй автомобиль твоего эскорта обнаружит это такси и прицепится к нему, точно клещ к заднице. И номер два – в багажнике нашего бумера установлена одна скромная приспособа из ведомства твоего папани, так что скоро мы будем знать, кому отзванивался старший экипажа. Если, конечно, у него не супернавороченный аппарат правительственной связи. А всё остальное, как говорят в рекламе: «РОСНО попало».

В этот момент такси свернуло за угол, затем въехало во двор. Там, не глуша мотора, стоял чёрный «Лендкрузер».

– Вперёд, мой друг, нас ждут великие дела!

Из джипа вышли двое – хозяин такси и пассажир, статью и причёской несколько схожий с Андреем.

– Давай, давай, быстрее, – торопил Кожан. – Дальше пусть мотаются за ними.

Вся операция заняла несколько секунд.

– Вот теперь спокойно можем ехать. – Начальник охранного агентства вновь сел за руль и неспешно, точно собрался посетить ближайший супермаркет, тронулся с места. – Ну что, гигант мысли, чего-нибудь новенького надыбал?

– Не без того, – подтвердил Кернёв. – Изучил я монографию – всё, что касается промежутка 20–25 ноября, а также карту, о которой я тебе уже говорил, – и пришёл к интересным выводам.

– Давай, не тяни.

– Во-первых, нынешняя трасса проходит метрах в 300 от старой дороги. Я посмотрел на гугл-мэп, – сохранилось нечто вроде запущенного просёлка на месте того старого тракта.

– Ладно, джип не паркетник, не увязнет.

– Это хорошо, поскольку нам следует найти, цитирую: «съезд в лес на расстоянии пистолетного выстрела от верстового столба».

– Думаешь, там остались верстовые столбы?

Кернёв с сомнением пожал плечами:

– Хотелось бы верить, но, честно говоря, не факт. От съезда примерно 70 метров в глубь леса. Там ориентир – три больших дуба, составляющие правильный треугольник.

– Не круг, и на том спасибо, – криво ухмыльнулся Дмитрий. – Ориентир зашибительский. Три дерева в лесу – это именно то, что нам поможет отыскать клад. За двести лет из этого правильного треугольника могли получиться очень правильные дрова.

– Верно, могли. И новые деревья могли вырасти и тоже уже быть матёрыми дубами. Поэтому я специально уточнил, есть определённые нормы роста дубов. Если не вдаваться в подробности, дуб, который в 1812 году казался мощным, сейчас должен иметь не менее метра в толщину, вероятно – больше. Всё, что выросло потом, – что-то около 80 см.

– Круто! То есть, конечно, зацепки, мягко говоря, так себе, но всё лучше, чем ничего. А то я очень сомневаюсь, что Бонапарт, при всём к нему уважении, лично проводил топографическую привязку тайника к GPS-навигатору.

– Смешно, – хмыкнул Андрей. – Но я ещё не закончил. Смотри, когда я слушал императора, меня заинтересовало само понятие «съезд в лес».

– Почему?

– Сам посуди, кто-то зачем-то в этом месте регулярно въезжал в глухой лес, а чаща там, судя по карте Нефёдова, ещё та. Значит, была какая-то цель у таких поездок.

– Андрей, я вижу, ты уже знаешь, что это была за цель, я же не девушка на охмурении, что ты мне эффектные паузы тут демонстрируешь?

– Я бы не сказал так однозначно, что знаю, но у меня есть обоснованное предположение – там брали глину.

– Какую глину?

– Я не разбираюсь в её сортах, но, вероятно, ценную.

– Почему ты так решил?

– У Нефёдова в плане в трёх верстах восточнее Неманиц значится ещё одна деревня – Глиницы. Я полез искать и выяснил, что до войны 1812 года в тех краях на ярмарках очень ценилась глиницкая посуда. Вероятно, во время отступления французов деревня сгорела. Нефёдов пишет, что останавливаться в ней было невозможно. А после войны, получается, деревню не восстановили. Я думаю, потому, что к тому времени всю глину из месторождения выбрали.

– Похоже на правду. И это снимает вопрос, каким образом французы умудрились выкопать достаточно глубокую яму, чтобы спрятать в ней груз нескольких повозок.

– Именно. Котлован уже был. Возможно, среди обозников Жюно имелся кто-то, разбиравшийся в глине и подсказавший, что сюда, вероятно, уже не вернутся. Но это пока домыслы.

– Но тайник надо было соорудить! А русские шли по пятам.

– В том-то и дело. Я и сам задавался этим вопросом. Не снегом же его прибросали? И, ты не поверишь, у Нефёдова я нашёл ответ. Он пишет, что 25 ноября полк был вынужден ночевать среди леса, поскольку Борисов на тот момент был донельзя забит войсками. Чтоб развести костры, поручик отправил в чащу нескольких солдат. Вскоре они вернулись с обломками разбитой фуры. Нефёдов заинтересовался находкой и скомандовал морпехам провести его к месту обнаружения этих, с позволения сказать, дров. Они углубились в чащу совсем чуть-чуть, и поручик обнаружил яму, забитую телами мёртвых французов, такую себе братскую могилу, едва прибросанную ветками.

– Ты хочешь сказать, что под трупами могло быть золото?

– Очень может быть. Нефёдов доложил командиру о случившемся, тот приказал найти по округе камней, сухостоя, всякого подобного мусора и завалить могилу, чтоб волкам было не добраться. Какой ни есть, а свой брат – служивый. Вот, скорее всего, именно это место нам и следует найти.

– Скелеты, охраняющие клад, – скривился Кожан. – Ни дать ни взять – капитан Флинт.

Начальник службы безопасности виновато посмотрел на Большого Босса:

– …Вторая машина была на месте всего через шесть минут, аккуратно взяла вышеупомянутое такси под контроль. Я приказал немедленно подтянуть резервный экипаж, чтобы лишний раз не светиться. Шофер вёл себя очень странно, по городу кружил, причём по классике: обозначит поворот в одну сторону, а сам в другую сворачивает. Ну, проверяет, значит. А спустя три часа восемнадцать минут пассажир вышел из такси, и оказалось, что это не Кернёв.

Он замолчал, ожидая приговора, но человек за столом, казалось, не обращал внимания на замершего перед ним сотрудника.

– Не Кернёв… – повторил распевно Большой Босс. – И это хорошо…

Начальник службы безопасности хотел спросить, что ж такого хорошего в столь позорном фиаско, но промолчал, боясь оторвать шефа от мыслей.

«Что ж, Андрей Павлович действует серьёзно, и, видимо, не один. Славно-славно… Организация всегда может больше, чем одиночка, но при случае развалить организацию легче, чем сломить одного фанатика».

– Ничего, – после затянувшейся паузы задумчиво произнёс Большой Босс, – пусть себе катаются. Вылетайте в Минск, навестите там наших товарищей, засвидетельствуйте уважение серьёзным людям. Надеюсь, вам сообщат, в какой момент, где и на чем господин Кернёв и сопровождающие его лица пересекут границу Белоруссии. Возьмите их под контроль, но не светитесь, держитесь в отдалении, и сделайте всё, что только можно, чтобы Андрею Павловичу никто не мешал отдыхать и забавляться так, как ему заблагорассудится. Слово «никто» вам понятно?

– Так точно.

– Тогда за работу. И не давайте мне повода в вас разочароваться.

Четвёртые сутки блуждания по партизанским чащобам подходили к концу. Обозначенный на карте просёлок уже почти зарос молодым буйным подлеском, но местами ещё можно было угадать слабохоженную дорогу – последний остаток старого почтового тракта. Охотникам за сокровищами посчастливилось найти у обочины покрытый мхом и лишайником скособоченный верстовой столб. Правда, не тот, который был нужен, а шестой по счёту от искомой точки, но находка окрылила путешественников. Отсчитать шесть вёрст назад – дело техники. Теперь час за часом ареал поисков сужался. Кернёв и Кожан, оба одетые в камуфляж, подобно заправским лесникам обмеряли стволы деревьев в предполагаемом квадрате поисков и заносили результаты измерений в блокнот. Вдруг Андрей замер возле толстенного, опалённого некогда молнией старого дуба, устремив вверх задумчивый взгляд.

– Что застыл, дендрофил? – крикнул ему Кожухов. – Эк, я стихами вдруг начал шпарить… Что застыл, дендрофил? Не считай дрозофил!

– Тащи-ка сюда магнитометр, – пропуская колкость мимо ушей и не спуская с дерева зачарованного взгляда, распорядился Андрей.

– О, великий решатель кроссвордов и ребусов, дешифровщик загадок и шарад, – в глазах Дмитрия загорелся неподдельный интерес, – на тебя снизошло озарение?

– Нечто вроде того. Молнии часто бьют в деревья, расположенные около большого скопления металлов.

– Я тебя разочарую. Они ещё бьют в самые высокие деревья. А эта дубина зримо выше других.

– Выше и старше. – Андрей поискал глазами вокруг себя. – Возможно, там вон, чуть в сторонке, за кустами, второй дуб. – Он указал на толстенное дерево в отдалении. – Правда, третьего не видно.

– Зато четвёртых, пятых и шестых выше крыши. – Кожухов отправился к старому дереву, стоявшему метрах в тридцати. Он обошёл кряжистый, в три обхвата, ствол и вдруг замер. Среди ветвей темнело дупло. В нём, озарённая вечерним светом, виднелась изъеденная ржавчиной сталь. – Кернило, глянь-ка сюда! Если это не клинок французского пехотного тесака, то я – прима-балерина Большого театра. Может быть, даже Анастасия Волочкова.

– Никакого сходства, – покачал головой Кернёв, оглядев торчащую в стволе находку. – Я имею в виду с Волочковой. Вероятно, это тайный знак, оставленный прятавшими сокровища французами, чтобы впоследствии отыскать нужное место.

– Выходит, мы у цели, – с азартом потёр руки Кожухов. – Врубаем магнитометр.

– Давно пора! – Андрей кивнул. – Знаешь что, вон там, гляди, нечто вроде промоины. Такая себе глубокая лужа, высыхающая только в жару. Вполне может быть, что это как раз и есть остаток той самой ямы. Забросали-то неплотно, да и со временем земля осела…

– Хорошо, тогда займёмся подводной археологией. Хотя воды тут воробью по колено.

Трубка в руках Большого Босса, казалось, вот-вот разлетится на куски, разорванная энергией звучавшего в ней голоса:

– Они нашли золото! Много золота! Целые бочонки! Ещё там посуда серебряная, драгоценности, всего не перечесть! Я даже не знаю, как они все это транспортировать собираются! В джип точно не влезет!

Начальник службы безопасности тараторил с несвойственной ему горячностью, вызванной оглушительной небывалостью представшей его взору картины. Но Большого Босса сейчас заботило иное. Значит, Кернёв не ошибся! Как бы ни парадоксально это звучало, но в Интернете действительно, – он усмехнулся, – орудует дух Наполеона. Поверить в это невозможно, но факты неумолимы, а значит, надо действовать! Действовать быстро и решительно.

– Вы всё засняли? – прерывая восторженный поток эмоций начальника службы безопасности, спросил Большой Босс.

– Так точно! С земли, и я заказал на всякий случай со спутника.

– Хорошо, сопровождайте наших кладоискателей в Москву, чтоб ни один волос с их головы не упал. Если решат задержаться, пусть за ними приглядят. Наши друзья ничего не должны предпринимать без плотного и неотступного контроля.

– Сделаем! – бравурно отрапортовал подчинённый.

– И ещё. Подозреваю, господа кладоискатели внезапно позабудут отдать государству причитающуюся ему долю. При золотой лихорадке случается такая странная форма склероза. Озаботьтесь, чтобы они успешно пересекли границу, но, естественно, не мне вас учить, – под запись. А я тем временем сделаю так, чтобы героям было куда сдать драгоценности.

Он выключил связь. Теперь следовало заручиться личной поддержкой императора. Конечно, проще всего взять и зайти на сайт, но светиться пока не стоит.

Большой Босс вызвал к себе директора по управлению персоналом:

– Мне срочно нужен молодой человек, желательно бедный, еще лучше – обременённый долгами, обязательно не задающий лишних вопросов и обязательно потомок чей-нибудь, из французов, оставшихся здесь после отступления Наполеона из Москвы.

Замершему навытяжку управленцу хотелось задать дурацкий, но самый естественный вопрос: «Да где ж я его возьму?» Только ясно было, что Большого Босса детали не интересуют.

– Через три часа жду ваших соображений. Помните, в России осталось больше ста тысяч солдат и офицеров наполеоновской армии. Это совсем не мало. Найдите, предложите хорошую оплату, гибкий рабочий график и непыльную работу.

Кадровик, видавший за свою карьеру всякое, попытался было применить к поручению начальника свой обширный опыт, но не нашёл аналогов, а лишь молча стоял перед шефом, поедая глазами безукоризненный узел его галстука.

– Вот же кому-то повезло, – под нос себе прошептал он.

– Всё понятно? Тогда поторопитесь, я вас не задерживаю.

Большой Босс поднялся из-за стола, зашёл в комнату отдыха. Переживания минувшей недели требовали разрядки. Хоть на полчаса прилечь с закрытыми глазами, отогнав все мысли. Он поглядел в зеркало, невольно вообразив на себе шитый золотом маршальский мундир.

– Нет, ни к чему эта мишура. Эполеты, почётные легионы и жезлы с имперскими орлами – игрушки для больших детей. Не зря же сам Бонапарт носил простую форму конных егерей. Дело куда важнее всей этой галантереи. Они нашли золото. Прекрасно. Теперь посмотрим, как они сумеют распорядиться им, и на всякий случай подготовим свой выход.

Большой Босс ещё раз оглядел себя и сложил губы в торжествующую улыбку, от которой, как шептались в офисном центре, лифты сами собой захлопывали двери и устремлялись прочь. Отражение ему понравилось. Он повернулся и направился к дивану. Никого больше не было в комнате, некому было испуганно распахнуть глаза, ткнуть в зеркало пальцем, призывая хозяина апартаментов обернуться. Может, оно и к лучшему. Его двойник за тонкой серебряной амальгамой венецианского зеркала продолжал стоять как ни в чём не бывало, ухмыляясь вслед человеку.

Наполеон чувствовал себя так, будто вновь отыскал свои «итальянские сапоги», как в ту пору, когда он, ещё мало кому известный генерал республики, подобно урагану ворвался в землю Цезаря и за считаные недели стал её полным и единовластным правителем. Казалось, что бы он ни делал в те дни, куда бы ни двинул полки, победа не замедлит принести обильные плоды.

Конечно, из множества окошек в его новом мире всё ещё слышалось глупое сквернословие, но Бонапарт научился пропускать брань мимо себя, словно не замечая. Главное, что один за другим у него начали появляться сторонники. Два, три, десять… Сейчас их уже было за сотню. Большинство нынешних его друзей начинали знакомство шутками или вопросами о дружбе с Кернёвым, но рано или поздно они предлагали свою поддержку, так что с какого-то дня он приступил к формированию первого батальона своей новой гвардии. Дело было привычное, собирать войска даже в адской бездне было для него своеобразной формой осмысленного существования. Сейчас же, когда Андрею и его верному другу удалось обнаружить остатки золотого обоза Жюно, дело казалось почти выигранным. Бонапарт чувствовал вкус близкой победы, как чувствует близость опьянения обхвативший винную бутылку выпивоха. Он нисколько не удивился новому посетителю.

– Привет, император! – писал какой-то юноша. – А всё-таки жаль, что ты не настоящий Бонапарт.

– Если жаль, то прими как очевидность, что настоящий.

– Такого не бывает.

– Почему?

– Потому что такого не может быть.

– Ничего не может быть, пока не случится.

– Шутишь?

– Ни в малейшей степени.

– Ну, ты приколист.

Наполеон уже знал смысл этого странного выражения. Он собирался ответить, но его собеседник продолжал:

– Мой предок, между прочим, сражался на стороне Наполеона в корпусе маршала Жозефа Понятовского.

«Вот и ещё один», – подумал Наполеон.

– Спроси у него, – слышал в этот момент молодой человек, сидящий у монитора, – знает этот Наполеон, в какой части воевал этот самый, как ты его называл…

– Жером Нодье.

– Вот этот самый.

– А если он ответит правильно?

– Скорее всего, он ответит правильно. Тогда ты удивишься и заявишь, что готов помогать ему.

– В чём?

– Это неважно. В любом случае помогать буду я, не ты. Тебе же следует вести беседу и не пороть отсебятины. Ещё вопросы есть?

– Припоминаю, – между тем появлялось на дисплее. – Француз, потомок эмигрантов гугенотов, женатый на польке, командир уланского дивизиона. При отступлении был ранен, сильно застудился, но сумел добраться до имения жены в Литовии, там вскоре и умер от воспаления лёгких.

– Так и было, – прошептал молодой человек, удивлённо распахивая глаза.

– Ты что же, сомневался в моих словах? – между тем слышалось в наушнике. – Не вздумай больше никогда этого делать.

– Его жена, – продолжал Бонапарт, – передала в Париж саблю мужа и скорбную весть о том, что сей храбрец лишен возможности далее служить императору в связи с безвременной смертью.

– Вот это да!

– Теперь, как я учил, предложи ему свои услуги. Да, вот ещё, у тебя есть жена?

– Нет, а что?

– Если вдруг ты забудешь, что работаешь на меня, а не на императора французов, то позаботься сразу о том, кто отошлёт Наполеону клавиатуру от твоего компа. Я понятно выражаю свою мысль?

Фура с огромной рыбиной на борту въехала во двор охранного агентства. Некогда здесь был небольшой, но чрезвычайно оборонный заводик, выпускавший то ли секретные красные кнопки, то ли спусковые крючки для ловли субмарин. Мошенничество, красиво названное конверсией, убило производство, а территория завода, вместе с высоченным забором, увитым поверху спиралью Бруно, с массивными железными воротами на электрической тяге, сдавалась в аренду нескольким фирмам. Самой крупной из них было охранное агентство «Кавалергард». Впрочем, остальные ютившиеся там конторы тоже числились его клиентами.

Фура затормозила возле старого кирпичного офисного здания с зарешёченными окнами и крышей, хранившей следы нежно-голубой с разводами краски. В советские времена умники из Первого отдела решили изобразить там озерцо, чтобы скрыть от спутников расположение предприятия. Бог весть, насколько волнистый шифер на снимках из космоса был похож на водную гладь, но сейчас он лишь напоминал въезжающим об ушедшем в прошлое величии державы. Следом за фурой на стоянку въехал джип хозяина агентства.

– Ну, вот и приехали, – вылезая из машины, радостно улыбнулся Кожан, тряся руками, чтобы размять затекшее от долгого пути тело. Андрей Кернёв открыл дверь и тоже спрыгнул наземь. Прошедшие дни были самым удивительным приключением в его жизни. После обнаружения клада стало понятно, что Наполеон оказался немыслимо щедр, что вывезти найденные сокровища в Димкином автомобиле не удастся. Андрей почувствовал себя Али-Бабой в пещере разбойников. Бочонки с золотыми монетами, ящики с серебряной и золочёной посудой, кресты, кадила, чаши, оклады икон, полный ларец драгоценных камней, кое-где в серьгах, ожерельях, диадемах, а часто и просто россыпью, должно быть, вынутых из утерянного церковного инвентаря, шкатулка с крестами Почётного легиона и золотыми перстнями – знаками высочайшего монаршего благоволения.

– Вот это да! – разглядывая находку, произнёс он, затем Кожан, да что там, эти нелепые, ничего не говорящие слова они в тот день повторили уж никак не менее ста раз. Наконец кладоискатели взяли себя в руки, и закипела работа.

Для начала Кожан смотался в ближайшую воинскую часть и за сущие гроши купил у какого-то прапорщика множество пустых снарядных ящиков. Бочки от времени сгнили и рассыпались, стоило лишь посильнее нажать, а «матерно реальные ценности» куда-то надо было складывать. Затем он умчался в Минск, прихватив некоторое количество небольших, но ценных «сувениров», вроде усыпанных каменьями табакерок, перстней, колье и диадем. Уезжая, обещал скоро вернуться.

Это «скоро» продолжалось больше недели. Всё это время Андрей методично сортировал и перекладывал в ящики золото и драгоценности, каждый миг с ужасом думая, что будет, если на их добычу набредут какие-нибудь лесники, грибники, игровики или даже просто влюблённая парочка, удалившаяся в лес в поисках укромного места для свидания. К радости Андрея, все эти дни в лесу было тихо и пусто. И всё же его не оставляло чувство, будто чьи-то глаза пристально наблюдают за ним.

Спустя неделю это ощущение стало навязчивым. Он шарахался от каждого звука, покрепче хватаясь за топорик и страдая без мобильного телефона. Ему начало казаться, что с закадычным другом случилась какая-то неприятность, что он арестован или вовсе убит неведомыми, но коварными преступниками. Воображение рисовало картины, одну ужаснее другой.

И вот, когда он был уже на грани нервного срыва, примчался Кожан с несколькими бойцами из своего агентства на огромной фуре с украинскими номерами. В первую минуту, услышав вдалеке на дороге затихающий рёв мощного двигателя, Андрей напрягся и, только увидев старого друга, проламывающегося сквозь кусты к одинокой палатке, почувствовал несказанное облегчение, почти истерическую радость. Хотелось смеяться, обнимать Кожана и его суровых ребят, как один, крепких и немногословных. Кернёв знал, что в свое агентство Дима берёт лишь тех, кто, так же как и он сам, прошёл «горячие точки», получил крещение огнём и кровью. Без лишних слов бойцы перетащили тяжеленные ящики в фуру. Андрея всё подмывало спросить у Кожана, знают ли его люди, что таскают, но он так и не задал мучившего его вопроса. А сам хозяин агентства и не думал касаться этой темы.

– Прости, – сказал он, – пришлось мотануться на Украину, найти человека, который за умеренное вознаграждение заявил, что привезённое мной – наследство его недавно скончавшейся бабушки. Так что государство осталось без чаевых, а так хоть человеку помог.

– Где ж ты его нашёл?

– Кернило, дурацкий вопрос. На кладбище.

– В смысле?

– У-у-у, я смотрю, экологически чистый воздух и физический труд на тебя дурно повлияли. Сходи, что ли, подыши у выхлопной трубы. Может, ещё попустит. Всё очевидно, как светофор для прапорщиков: несколько содержательных часов на кладбище – и человек найден, благо на похоронах люди часто друг друга не знают. Всегда есть какие-нибудь дальние родственники, ученики, коллеги по работе, собутыльники, собратья и сосёстры… В общем, неважно. Сокровище объявили, славному парню оплатили учебу в университете, возможно, даже с аспирантурой, а на оставшиеся деньги я приобрёл эту замечательную фуру и груз рыбных консервов, который нам предстоит взять на крыло в славном городе Минске.

– Откуда рыбные консервы в Минске?

– Из Латвии. Думаю, твоим правнукам хватит рижских шпрот до конца их дней. Не сбивай меня. Там, в столице этой гордой и очень независимой республики, ты заодно купишь у меня эту длинномерную железную дуру, и дальше она пойдёт с белорусскими номерами. Как ты помнишь, Россия с Белоруссией в таможенном союзе, и белорусскую машину, в отличие от украинской, шмонать не станут. А если попросят открыть кузов, то будет ястребам глазастым в их ненасытные клювики ящик шпрот, и пусть хоть объедятся ими. Ну что, как командовал прадед твоего прадеда: «Эскадрон в седло»?

Большой Босс снял наушники и положил на стойку револьвер. Стрельба была его страстью с младых ногтей. Чувствуя в ладони приёмистую рукоять любимого «кольта», он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, почти экстатический восторг, а когда пуля за пулей вонзались в мишень, сердце его трепетало, чего не бывало никогда, даже после самого безумного секса.

– «Мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу, – процитировал он. – Но Боливар не выдержит двоих!»

Рядом, на огневом рубеже, стояла подзорная труба, но ему не было нужды смотреть в неё, чтобы убедиться в точности попаданий. Две пули в голову, две в грудь, две в живот. Смотритель тира подобострастно глядел на хозяина, ожидая команды перезарядить оружие, но тот медлил.

– Там кто-то пришёл? – наконец спросил Большой Босс. Смотритель удивлённо посмотрел на шефа, он мог бы дать голову на отсечение, что в столь качественных наушниках, полностью изолирующих от грохота выстрелов, невозможно услышать, как негромко открылась дверь за спиной и тихо, почти на цыпочках, вошёл человек. Конечно, посетитель знал, что его шаги не могут помешать стрелку, но старался лишний раз не шуметь. Смотритель кивнул и молча отвёл глаза. Ему вдруг почудился отблеск пламени в глубине зрачков высокого гостя.

– Начальник службы безопасности ждёт вас.

– Зови, – распорядился Большой Босс и в ожидании посетителя начал любовно вставлять патроны в опустевшие гнезда ещё тёплого от стрельбы «питона». Ему особенно нравилась эта модель, быть может, потому, что подчинённые за глаза называли «Питоном» его, Большого Босса.

– Новости? – увидев замявшегося на пороге подчинённого, спросил он.

– В Киеве всплыли ценности из обнаруженного клада.

– Подробности?

– Некий Артур Басманов объявил, что они являются наследством его бабушки, недавно скончавшейся Натальи Кирилловны Басмановой.

– Басмановой? – Большой Босс наморщил лоб. – Большая Басманная – это от них?

– Не совсем, – начальник службы безопасности заглянул в записи. – Как утверждает сам Артур Евгеньевич, их род из крепостных, но когда после крестьянской реформы его предку выписывали паспорт, фамилию поставили господскую. Так часто делалось.

– Хорошо. Что дальше?

– Артур Евгеньевич написал доверенность на продажу сокровищ, и те были куплены коллекционером Ханковским.

– Это всё детали. Я ознакомлюсь с ними позже. По существу?

– Ханковский провёл экспертизу, которая подтвердила, что предложеные ему изделия действительно изготовлены не позже второй половины восемнадцатого века.

– Иначе и быть не могло. Что этот Басманов?

– Я переговорил со старыми знакомыми из тамошнего МВД. Они задержали его якобы за соучастие в крупной афере с перепродажей исторических ценностей. Он согласился при необходимости дать показания и всецело сотрудничать со следствием, в обмен на освобождение под подписку и переданный ему процент от реализации бабушкиного наследства.

– Процент неведомый благожелатель выплатил исправно?

– Целиком и полностью. До копейки.

– Недурно.

– По настоянию следователя Басманов составил фоторобот человека, предложившего ему участие в афере, и опознал его на фотографиях нашей оперативной съёмки. Всё запротоколировано надлежащим образом. Вот копия протокола.

– Вы пробили ловчилу по базе?

– Так точно. Это некто Кожухов Дмитрий Алексеевич. В прошлом старший лейтенант спецподразделения антитеррора. Участвовал в операциях на Северном Кавказе, ранен, награждён, переведён в центральный аппарат, ушёл, открыл собственное агентство.

– Откуда деньги? – перебил Большой Босс.

– Пока точно не выяснили, но можно предположить, что следы ведут на Лубянку. Во всяком случае, весь персонал агентства из «бывших».

– Нельзя предположить! – поморщился хозяин и повторил: – Предполагать нельзя, надо точно знать. У меня вот тоже из бывших, но скорее я стою за Лубянкой, чем Лубянка за мной.

Начальник службы безопасности потупился, приняв оплеуху, и продолжил:

– Характеризуется как человек храбрый, умелый, изобретательный, но склонный к авантюризму.

– Это уж точно. Пока не во вред мне, пусть склоняется. – Большой Босс развернулся на месте и на скорость открыл огонь по нарисованному ковбою с дедовским «смит-вессоном» в руках. Шесть выстрелов слились в один. Голова бумажного покорителя Дикого Запада превратилась в дуршлаг за то время, что иной ганфайтер едва бы взвёл курок.

– Вот так. А теперь самое время узнать, как себя чувствует наш подопытный.

Замок щёлкнул, впуская Кернёва в родное жилище. Ольга выскочила на звук, точно выброшенная пилотским креслом-катапультой.

– Ты?! – не дожидаясь ответа, она с размаху влепила мужу пощёчину и тут же припала к груди, обливаясь слезами. – Ты идиот, подонок, сволочь бессердечная, как же ты мог! Я тут с ума сходила. Телефон не отвечает, машина стоит во дворе, тебя нет! Когда Тата принесла твой разряженный мобильник, там было 172 неотвеченных вызова! 172! А я за это время чуть не поседела, на работу звоню – мне говорят, ты уволился. Хоть бы записку дома оставил! Спасибо, Тата сказала, что вы с Кожаном намылились куда-то, у меня хоть немного от сердца отлегло. – Она отступила на шаг, и лицо её стало отчуждённым и суровым. – Может, ты объяснишь, что всё это значит?

– Да, – кивнул Андрей. – Позволь, разуюсь. Сын где?

– У мамы. Я думаю, пока что ему лучше пожить у бабушки.

– Что значит «пока что»?

– Пока я не определюсь, живём ли мы и дальше вместе или ты мне прозрачно намекнул, что наша супружеская жизнь закончена.

– Оленька, не выходи из берегов.

– Это я выхожу из берегов?! Мерзавец, да как ты смеешь?! Где ты шлялся две недели? Мальчишник себе устроил?!

– Олюшка, мы с Димой ездили искать клад.

Ольга подбоченилась, собираясь разразиться гневной тирадой, смысл которой сводился к исчерпывающему профессиональному диагнозу мужа, констатирующему его полную нетрудоспособность в связи с фатальными психическими отклонениями. Благо она в этом разбиралась.

– Нет! – успел вставить Андрей. – Мы его нашли!

Он вытащил из кармана колье, переливающееся всеми цветами радуги, искрящееся отблесками крупных бриллиантов, манящее алой глубиной рубинов и изысканностью старинной золотой оправы.

– Это что? – расширив до предела красные от слёз глаза, прошептала Ольга.

– Бусы, – простодушно ляпнул Кернёв.

– Ты меня за дуру, что ли, держишь?! – Она протянула руку, взяла украшение и посмотрела камни на свет. – Оно же настоящее!

– Ну конечно, я же и говорю, это из клада. И вот это, – он вытащил из другого кармана пригоршню золотых монет. – Там этакого добра выше крыши.

– Как же так? – Ольга прошла в комнату и села, будто обвалилась в кресло. – Как же это вы нашли клад? – Мысли её явно путались. – Не искали, а просто вот так… приехали и нашли… так же не бывает?

– Милая, у нас были почти точные указания.

– В каком смысле? У вас что же, была карта, как в «Острове сокровищ»? «Где карта, Билли?» – процитировала она смешным голосом и нервно хихикнула.

– Можно сказать и так.

– Ты меня разыгрываешь?

– Вовсе нет.

Ольга вспыхнула и вскочила с места:

– Ты что же, хочешь, чтоб я поверила, что два серьёзных человека, занятых работой, вдруг бросили всё и поехали вот так, наобум лазаря, искать сокровища, даже имея карту, откуда бы она ни взялась? Почему ты не мог дождаться, пока я вернусь, или хоть отцу сказать, куда едешь? Он же тоже волнуется, а человек, сам знаешь, немолодой уже.

– Ты что, говорила с отцом?

– Андрей, ты не в себе, что ли?! Ну конечно, я разговаривала с твоим отцом. Слава богу, он решил, что если ты ушёл из своего «буржуйского кодла», то лишь потому, что внял его уговорам, и не сегодня завтра, вернувшись, приступишь к службе на благо Отечества. Оно ж, Леонид Тарасович ещё при должности, – заявила она, передразнивая глуховатый, точно в рукав, голос старшего Кернёва. Как всегда, это у неё получилось неплохо. – То, что ты с Кожаном уехал, его тоже успокоило, он считает, что Димка на тебя хорошо влияет, в правильном направлении. Но бог с ним, с Кожаном, для него жена – это мифический персонаж. Ты-то о чём думал?

– Оль, сядь, мне тебе нужно кое о чём рассказать.

– У тебя есть другая женщина?

Персональный лифт Большого Босса остановился с тихим шипением, дверцы медленно отворились под бравурную музыку вагнеровского «Полета валькирий». Эта мелодия настраивала президента концерна на масштабные дела, требующие несгибаемой воли и воистину дьявольского размаха.

Большой Босс вышел из лифта, миновал замерших навытяжку охранников и открыл дверь небольшого кабинета. Здесь, закинув ноги на стол и бросив клавиатуру на колени, восседал «переговорщик», как обозвал его хозяин, не удосуживаясь запомнить никчёмное имя. При виде Большого Босса парень вскочил, роняя «орудие труда» и едва не перевернув вращающееся кресло.

– Извините, – вытягивая руки по швам, пролепетал юнец, невольно сжимаясь под давящим взглядом шефа. – Я тут переписывался…

Большой Босс чуть заметно поморщился. Пока действия подчинённого идут на пользу дела, пусть он хоть голый скачет по кабинету и охотится за компьютерной «мышью», но шаг в сторону – и всем извинениям грош цена.

– Результат?

– Как вы и говорили, свёл разговор на то, что в мире сейчас не хватает таких реальных политиков, как Наполеон, что он, мол, настоящая личность, а нынешние власти – вор на воре и всякая шелупонь безмозговая, ну, он круто повёлся на такую лабуду.

– Ты можешь говорить по-русски? – кривя губы, спросил Питон. Казалось, будь у него в действительности тело удава, обвил бы этого нескладного попрыгунчика плотными кольцами и слегка придушил для профилактики.

– Простите, – парень замялся. – Ну, значит, он сказал, что с радостью бы явился в мир, но это непростая задача, требующая времени, средств и специальных исследований в области клонирования.

– Так. – Большой Босс подошёл к освободившемуся креслу и уселся в него. – Очень интересно. Наполеон так и сказал – «клонирование»?

– Ну да, можете посмотреть. Так и написал.

– Значит, наш друг ему алгоритм действий уже изложил. Занятно. В переписке информация на эту тему отсутствует. Вероятно… – он не договорил, понимая, что его новому сотруднику вовсе не обязательно знать лишнее.

«Возможно, он пишет со страницы Кожухова, – думалось ему. – Это логичнее всего. А может, создал особую страницу, отправил сообщение и сразу уничтожил её. Кожухов этот тоже калач тёртый. Ладно, это не так уж важно. Теперь понятно, какой следующий шаг задумал Кернёв, но здесь его несложно упредить. Пусть он идёт туда, куда я ему укажу, чтобы потом можно было легко подсечь рыбку. Конкуренты мне не нужны, но если Кернёв, сидя на моем крючке, будет аккуратно выполнять, что ему надлежит, то игру можно считать успешно сыгранной, а пока, – Большой Босс усмехнулся, – пусть себе наш уважаемый Андрей Павлович расслабится, поиграет в графа Монте-Кристо. Трогать его сейчас бессмысленно, только всполошим Наполеона. Пока что, если император кому и доверяет, то лишь этому Кернёву».

– В следующем разговоре упомянешь, что ты можешь уговорить некоего родственника проплатить операцию и что ты сам готов заняться этим делом.

– Ага, – кивнул парень и осёкся под холодным взглядом Большого Босса. – В смысле, это, слушаюсь.

– По генетическому материалу что-нибудь выяснил?

– Да, – кивнул молодой человек. – Пока немного. Во-первых, есть некоторое количество прядей волос, которые были отрезаны у Наполеона после смерти и отправлены его родственникам, но следов их пока найти не удалось. И ещё тут, – он поглядел на шефа извиняющимся взглядом и взял со стола распечатанный листок. – Поглядите.

Большой Босс пробежал глазами ровные строки и глянул на собеседника с искренним удивлением.

– Это что же – правда?

– Не знаю, так написано.

– Что за бред?! Корсиканский поп с нелепой фамилией Виньяли отчекрыжил у Бонапарта мужское достоинство перед его захоронением?! Надеюсь, ты додумался императору об этом не говорить?

– Нет-нет, что вы!

– Так, значит, теперь артефакт хранится у некоего Джона Латтимера, коллекционера из Нью-Йорка. Что ж, уже хорошо. Значит, можно будет приобрести, так или иначе. Ого, Латтимер даже предлагал захоронить, так сказать, интимные мощи вместе с прочими останками Наполеона в саркофаге Дома Инвалидов, а Париж, значит, не торопится с ответом. Ну что ж, можно и поторопить, в конце концов, это будет лучшим способом добраться до реальных останков.

Он повернулся и, не прощаясь, вышел. За дверью его ждал начальник службы безопасности.

– Будут распоряжения?

– Мне нужен ведущий специалист по клонированию.

– Вы только адрес скажите, мы его доставим в лучшем виде.

– Н-да… – Большой Босс направился к двери лифта. «Верный помощник глуповат, но в чём-то он прав. Адреса у меня нет, да и как узнать, кто из них лучший? Кого из них ни спроси, все лучшие. Нужен тот, кто ради науки и, конечно же, достойного вознаграждения готов пойти на столь дерзкий эксперимент, кого не интересуют ни государственные законы против клонирования человека, ни поповские бредни на эту тему. – Ему вспомнился упоминавшийся ныне корсиканец-членовредитель. – Это ж додуматься надо было!»

А впрочем, зачем искать? Сами прибегут. Объявим симпозиум с миллионным грантом на исследования, организуем благотворительный фонд… Отбоя не будет… Грант можно дать кому угодно, самому благостному и законопослушному. Главное – вычислить его идейных противников».

Наполеон ликовал, совсем как тогда, при Маренго, когда уже казалось, что австрийцы побеждают, и генерал Мелас, уверенный в исходе сражения, отдал бразды командования своему начальнику штаба, велев ему добить корсиканского выскочку, уже вступившего в бой во главе своей консульской гвардии. Совсем как в тот знойный июльский день, когда дивизия генерала Дезе, появившись, точно чёртик из табакерки, ударила в штыки, опрокидывая стройные шеренги австрияков. Дело завершили храбрые драгуны Келлермана, но этот удар!.. Правда, он стоил жизни отважному Дезе, но что такое жизнь в сравнении с победой и вечной славой!

Ему, опальному императору, часто ставили в упрёк, что ради своих бредовых идей он погубил сотни тысяч народа. Но бредовых ли? Разве, сломив его храбрецов, вся Европа не пришла к тому, что, как дар, несли его имперские орлы? Разве затхлая, провонявшая клопами, затянутая паутиной дремучая старина, которую он отбросил одним росчерком пера, была лучше широких проспектов, замысел которых – его заслуга?

А люди – они были воинами и умирали, благословляя империю, и он сделал для них всё, что мог, дал смысл жизни и даже по смерти исторг из тьмы забвения и безвестности.

И вот теперь, когда этот славный русский, потомок его храброго гвардейца, вернулся в Москву и доложил, что сокровища добыты, он почувствовал, что вновь побеждает, что желанная птица удачи, как в былые времена, готова свить гнездо в его треуголке – вперёд, вперёд! Сокрушай, не давай остановиться! Преследуй, рази! Всё его существо ликовало, и это было чудесное, ни с чем не сравнимое ощущение. И ещё он поймал себя на том, что стал как-то исподволь чувствовать время. Долгие столетия пронеслись одним бесконечно унылым днем, прерываемым его мятежами, а теперь, когда Кёрнуа отсутствовал жалких несколько суток, он понял, как томит его ожидание, и это тоже чертовски радовало, поскольку ещё на один шаг приближало к жизни.

Он чувствовал, что побеждает. Вот и этот юнец, потомок Жерома Нодье… Он вспомнил голубоглазого красавца-улана, наполовину поляка, наполовину француза. Предки его бежали из Прованса во времена религиозных войн, а сам этот лихой рубака прибыл к нему, ещё генералу Республики, в Италию, чтобы добровольцем сражаться за обновлённый мир, выходящий, как из лона матери, из крови революции. Наполеон вспомнил, как пожаловал храброго офицера, вновь ставшего из Иеронима Жеромом, прекрасной дамасской саблей в день объявления о создании Великого герцогства Варшавского.

После Египта у него была целая комната таких замечательной красоты и отличного качества сабель, взятых трофеями после Битвы у пирамид. Уже тогда он чувствовал – больших детей, какими, в сущности, были его молодые офицеры и генералы, чрезвычайно порадуют такие игрушки. В 1813 году нарочный привёз клинок обратно в Париж. Он был обёрнут в шёлковую рубаху, пронзённую в нескольких местах и густо пропитанную кровью. Горький подарок от безутешной вдовы. Помнится, он сказал тогда… что же он сказал? Что-то о храбрости, о пролитой крови, о поляках, так верно служивших ему. Правда, видел перед собой он вовсе не бедолагу Нодье. Сколько тысяч подобных ему осталось неупокоенными на мёрзлых обочинах дороги от Москвы к Березине.

Вспоминались нежная кожа и ласковый взор Марии Валевской. Наполеон почувствовал, как нахлынули воспоминания о былом, страстные и дурманящие, воистину бередящие душу. И вот теперь этот юный Нодье рвётся помогать ему, обещает уговорить какого-то родственника дать денег на «исследования». Как и предок, он хочет быть рядом с великим императором.

Близок, близок новый восход солнца его славы. Конечно, нет смысла отказываться от плана, разработанного Кёрнуа, но иметь в резерве мощный кулак для развития успеха – зачастую первейший залог победы. При необходимости он всегда может их познакомить и объединить усилия. Еще бы, кто же, как не он – император Наполеон.

Вечером в дверь Кернёва позвонили. Андрей поискал на всякий случай, чем вооружиться, вытащил из висящих на ковре ножен затупленную саблю и подошёл к «глазку».

– Кто там?

– Рыбнадзор, кто-кто. – За дверью стоял Кожан во весь свой немалый рост.

– Заходи. – Кернёв впустил друга и старательно запер дверь на все замки. – А почему Рыбнадзор?

– А как же? Я теперь за нашей золотой рыбой наблюдаю, чтоб не уплыла никуда.

– А как это ты сегодня без фокусов? Не через балкон, не через вентиляцию?

– Да ну, – снимая куртку, отмахнулся его друг. – Больно надо. По всему, сняли наблюдение с твоей хаты.

– Как это сняли?

– А я почём знаю? Мои топтуны, почитай, сутки здесь бились, искали, откуда тебя пасут. Однако то ли не пасут, то ли уж так заковыристо, что хоть прячься, хоть не прячься – всё равно срисуют. А поэтому возникают два вопроса, – Кожан поднял вверх указательный палец, – первый и последний. Первый – ты так и будешь меня в коридоре держать или пойдём, почаевничаем. И, как обещано, последний – что это всё-таки было? Кто тобой так интересовался и, что оскорбительно, почему бросил.

– Не знаю. Я думал, ещё следят.

– Ладно, пошли на кухню. Можешь утешиться, мой бледнолицый друг, кто бы ни был грязный койот, вынюхивавший твой след, похоже, ты ему больше неинтересен. Что по-своему, конечно, хорошо, но по-моему – плохо. Как сказала бы твоя благоверная, на данный момент симптоматики заболевания не наблюдается, но посмотрим, что покажут анализы. Как она, кстати, тебя встретила?

– Как встретила… – Кернёв погладил щёку, которой вчера досталась оплеуха. – Бурно. Ты, кстати, обещал мне в Беларуси купить новый телефон.

– Ну, прости, Кернило, обманул. Но ты пойми, о том, кто тебя пас, мы до сих пор ничего не знаем. Для серьёзного человека срисовать у провайдера твои исходящие-входящие на мобилку – как прочихаться. Поставить эти номера на контроль – самую малость сложнее, но тоже, по сути, плёвое дело. А человек серьёзный – не надо баловаться. Помнишь, я тебе рассказывал об установке в багажнике нашего броневика для битья, так вот на выходе мы получили набор очаровательных, кругленьких зеро. Усёк? Так что, если б ты Ольге позвонил из Беларуси, твоё местонахождение определили бы с точностью до пенька, и кто знает, кто знает… Мы ж там не грибов лукошко насобирали.

– Ладно, проехали. У меня вчера был тяжеёлый разговор. Моя благоверная решительно отказывается понимать, зачем нам воскрешать Наполеона, говорит: спасибо ему, конечно, за щедрый подарок, но с тем, сколько император вывез сокровищ из Москвы, можно считать, что он лишь возвращает долги.

– Ну, ты ей объяснил?

– Что ей объяснишь? Она на взводе была, слушать ничего не хотела, насилу вообще помирились.

– И ты ещё меня спрашиваешь, почему я до сих пор не женат? Подумать только, такое глобальное дело висит на волоске из-за того, что доктор Оля немного поволновалась из-за отсутствия мужа.

– Дим, ты не прав.

– Ладно, не прав. Это не суть важно. Я надеюсь, ты не решил отказаться от наших экспериментов?

– Вот ещё!

– Кернило, ты мужик, держи краба! – Кожухов протянул школьному другу мощную пятерню. – Ладно, мозг операции, хвастайся успехами.

– Ты знаешь, я тут прорабатывал в Сети материалы, касающиеся биотехнологий, клонирования и вживления компьютерных наночипов в человеческий организм.

– Звучит жутко, но интересно. И что нашёл?

– Занятное объявление. Вот, гляди: «В конце месяца в Москве состоится Всемирный симпозиум по вопросам полного и частичного клонирования и проблем искусственного интеллекта. Симпозиум проводит медицинский благотворительный фонд «Панацея». В программе мероприятия… ну, там, доклады… а, вот: рассмотрение научных заявок. Наиболее перспективным предоставят крупные гранты на исследования».

– Медицинский благотворительный фонд «Панацея». Никогда не слышал.

– Я тоже. Но их сейчас сотни, если не тысячи. Отмывание денег с принесением хоть какой-то пользы обществу.

– Оптимист! – хмыкнул Кожухов.

– Есть немного, но суть понятна. Если ловить где-то светил в нужной области, то именно там.

– Логично. Тогда подумай, каким сыром и по какому маслу нам туда подкатиться, а я пока выясню, что за участковые лекаря скинулись, чтобы организовать такой фонд. А то как-то напрягает меня подобное совпадение.

– Может, оно говорит, что мы на правильном пути?

– Может, и говорит. А может, и дули крутит, кто его поймёт. Ты лучше скажи, вот, к примеру, находим мы охрененно звёздного профессора, который может из цепочек ДНК связать не то что императора всефранцузского, а хоть и самого Дарт Вейдера вместе с его кастрюлей на башке. Предположим, он нам поверит и, предположим, захочет работать. Что мы ему всё ж таки дадим, ну, кроме звонких баблонов и государева благословления?

– Я думал над этим. – Кернёв забарабанил пальцами по столешнице. – Вариантов не так много, как в начале казалось. Если, конечно, отбросить саркофаг Наполеона в Париже в храме Дома Инвалидов. Но, во-первых, открывать его нам никто не даст, а во-вторых, ходят упорные слухи, что в нём ничего нет, и менее упорные, однако аргументированные, что в Париже на самом деле похоронен не Наполеон, а один из его двойников, а сам Бонапарт спасся бегством и погиб позже, а похоронен вовсе не там.

– Как по мне, это россказни.

– Может, и так. Но если ты уже прикидываешь в голове планы скрытного проникновения в Дом Инвалидов, спешу тебя расстроить. В эту сторону я уже думал. На первый взгляд все красиво, однако есть одна маленькая, но обидная подробность: судя по всему, император умер от мышьяка, который долгое время подмешивали ему в пищу на острове Святой Елены. Так что яд там везде – в тканях, костях, волосах. Это, кстати, относится и к прядям, которые были отправлены скорбящей родне, а значит, как ни крути, подобный вариант нас не устроит. Император, даже если удастся его клонировать, будет нежизнеспособен.

– Что же тогда?

– Пока не знаю. Ищу. Наверняка что-то должно быть.

Телефон во внутреннем кармане рокерской куртки Дмитрия Кожухова разразился колокольным звоном, вызывая легкую панику у водителей, мимо которых проносился его «Харлей». Кожан прижался к обочине и ответил на вызов.

– Привет, Дима, это Ольга.

– Привет, доктор Оля. Я жив, здоров, в хирургическом вмешательстве, слава богу, не нуждаюсь.

– Погоди, у меня серьёзный разговор.

– Что-то с Андрюхой?

– У него навязчивая идея, причём этот диагноз к тебе относится не в меньшей степени. Я сейчас о другом.

– В чём проблема?

– Скажи, фонд «Панацея» – это ваша… – она замялась, – выдумка?

– С чего ты взяла?

– Ты что, хочешь, чтобы я совсем обиделась? Я же соображаю, что если вы надумали с клонированием связываться, то вам специалисты нужны.

– Оль, вот честное октябрятское, ни я, ни твой благоверный к этому фонду не имеем никакого отношения, вот крест тебе на пузе жёлтой краской.

– Не надо мне креста на пузе!

– Да ну, у тебя и пуза-то нет, – хмыкнул Кожан.

– Оставь мою фигуру в покое!

– А каким боком эта самая «Панацея» тебя касается?

– Дим, я работаю в научно-исследовательском центре трансплантации органов. Как ты считаешь, клонирование меня касается или нет?!

– Ну да, касается. Извини, не подумав ляпнул, дурак, вашбродь, виноват, исправлюсь!

– Чёрта с два ты исправишься! – недовольно отозвалась доктор Оля. – Но если этот фонд не ваш, тогда чей? Я же не первый год в этой области работаю. Все медицинские организации, которые специализируются на клонировании и генной инженерии, нам как родные. Вдруг эта «Панацея» возникает из небытия и швыряется деньгами. Ты знаешь размеры их грантов?

– Представления не имею.

– Так я тебе скажу: миллион долларов, семьсот пятьдесят тысяч и пятьсот, и поощрительные в неизвестном количестве по пятьдесят тысяч. Я была уверена, что это ваших рук дело.

– Начинание, конечно, благое, но, извини, не наше.

– Дуристика какая-то, – проговорила Ольга. – Благое начинание… – повторила она. – Я об этом хотела с тобой серьёзно поговорить.

– Что мешает?

– Лучше всего с глазу на глаз.

– Хорошо, в десяти минутах ходьбы от твоего центра есть кафе «Эдельвейс». Можешь через двадцать минут выйти?

– Могу. А там?..

– Там безопасно.

– Ладно, я буду.

– Всё, отбой! – он нажал красную кнопку. Ровно через три секунды малиновый звон в телефонном динамике повторился.

– Шеф, – докладывал один из сотрудников, – только что зафиксирована попытка пристроиться на твой канал связи во время разговора. Мы её пресекли.

– Ага, прослушечка, – радуясь непонятно чему, усмехнулся Кожухов. – Значит, не забыли о нас вражины злые.

– Похоже, кто-то под вас копает.

– Ну, в эту игру можно играть вдвоём. Скажи-ка Тихому, чтобы взял тройку и оперативно выяснил всё, что только можно, по медицинскому благотворительному фонду «Панацея». Задание понятно?

– Так точно!

– Выполнять.

В кафе «Эдельвейс» в этот час было пусто, негромко играла музыка, и в молчаливом телевизоре судорожно корчились загорелые красотки в бикини, между ними прыгало что-то мужского пола, размахивая бабуинскими кривыми руками, переступая с ноги на ногу в широченных полуспущенных штанах. Ольга сидела за столиком с чашечкой кофе. Кивнув ей, Кожухов подошёл к бармену и молча указал на зеркало. Тот нажал кнопку под стойкой. Отражающая поверхность тихо отъехала в сторону, открывая проход в небольшую, обитую чем-то мягким комнату для переговоров. Еще несколько секунд – и стекло вернулось на место, позволяя им видеть и слышать происходящее в зазеркалье. Ольга нахмурилась.

– К чему все эти понты?

– Сама же хотела пообщаться с глазу на глаз.

– Можно было просто кофе выпить и поговорить.

– Здесь точно не прослушают и не запишут.

– Тоже ваши мальчишечьи игры, – отмахнулась врач.

– Как сказать. Ладно, давай к делу.

– Кожан, вот скажи, что это за бредовая идея насчёт воскрешения Наполеона?

– А что, Андрюха тебе не рассказывал?

– Ну почему? – Ольга недовольно хмыкнула. – Поведал муженёк разлюбезный, что откопал этого императора в соцсети, что тот умудрился ему доказать свою подлинность, и теперь вы буквально вприпрыжку пытаетесь этого деятеля оживить. Большие умники.

– Ну, в целом так и есть.

Ольга внимательным задумчивым взглядом смерила Кожухова.

– Дим, вы соображаете вообще, что вытворяете? Или так, что левой пятке взбрело, то и вперёд? Ну, я понимаю, мой супруг лейтенант от бухгалтерии, но ты-то пороху понюхал.

– Выше крыши, – подтвердил начальник агентства.

– Тогда чем ты думаешь, когда ввязываешься в такую авантюру? Если полагаешь, что у Андрея всё под контролем, то ошибаешься. Он же финансовый аналитик, имеет дело с чужими деньгами, по сути – виртуальными величинами, абстрагированными от реальности. У него профессиональная деформация. Для него Наполеон – это книжный персонаж, император из прапрапрадедовых легенд. У меня вот, скажем, предки тоже в те годы сражались, только на нашей стороне, так что мне теперь – Бородино на кухне устроить? Это всё уже прошло, быльём поросло, теперь другое время, другие герои. Зачем вы хотите вернуть это бродячее виртуальное Нечто в наш реальный мир?! Чего добиваетесь?!

Я не говорю о том, что вы потратите массу времени и денег и, возможно, не достигнете результата, в конце концов, это ваши игры, я туда не собираюсь вмешиваться. Но если вдруг у вас получится, тут есть два варианта. Либо ваш Голем станет новой овечкой Долли, и его будут возить по миру и показывать за деньги в цирке. Воистину, завидный удел для реформатора Европы. Либо, что много страшнее, он каким-то образом извернётся и вновь окажется у руля. Ты представляешь, что в этом случае может произойти?

– Хуже, чем при нынешних политиках, не будет, точно.

– Это всё слова! Красивая поза, не более того. А если будет? Вы готовы взять на себя ответственность за всё, что произойдёт дальше? Вы готовы взять на себя ответственность за всех тех, кого начнут клонировать, убедившись, что такое вообще реально? Конечно, у каждого в глубине души есть желание воскресить кого-либо из близких: родителей, любимых, детей, друзей или, как у вас, исторических личностей. Но у некоторых есть не только желание, но и возможности. Кто и кого будет воскрешать следующим? Этого не может знать ни одна живая душа, а виноваты всё равно будете вы.

– Здесь уникальный случай. Здесь можно клонировать не только плоть Наполеона, но и вселить в неё его дух.

– Очень убедительно! Сегодня появился дух Наполеона, как бы нелепо это ни звучало. Завтра Гитлера, и опять найдутся какие-нибудь фанаты, которые решат вернуть на землю этого ублюдочного мерзавца, он же был такой замечательный политик, так хорошо поднял Германию с колен. Кстати, у него с Наполеоном много общего, даже войну начали в одни и те же дни.

– Оль, послушай. Дух Наполеона, каким-то неведомым образом просочившийся в Сеть, – это факт. С этим мы ничего поделать не можем, и это не какая-то абстракция, а деятельный и очень энергичный стратег и политик. Если бы он не нашёл Андрея или если бы Андрей не нашёл его, Бонапарт в любом случае отыскал бы тех, кто пожелает ему помочь, тем более что у него есть много способов мотивировать желающих. Я практически уверен, что заинтересовавший тебя, да и нас, фонд – это второй конец пресловутой палки. Возможно, император уже рассматривает несколько вариантов своего воплощения, и потому то, что делаем мы – единственный шанс хоть как-то контролировать процесс. К тому же он прошёл испытание смертью, а мне ли тебе говорить, что смерть меняет человека?

– Тупая никчёмная отмазка. Прости, Дим. Я думала, ты умнее.

Пышногрудая блондинка с яркими, адриатической синевы глазами – исполнительный директор благотворительного фонда «Панацея» – приятным голосом повествовала с трибуны о новых горизонтах в медицине, неизведанных путях и ожидающих нас открытиях всемирного масштаба. Убеждала в плодотворности связи бизнеса и науки.

Она вовсе не была безмозглой курицей, какими обычно представляют блондинок, окончила костромскую школу с золотой медалью и даже сегодняшнюю разумную и красивую речь написала сама. И выучила, между прочим, за одно утро, так что сейчас выступление казалось чистейшей импровизацией.

Совсем недавно юной медалистке открылось, что красота, которой Господь наградил её столь щедро, на самом деле её главная беда. Излишняя несговорчивость закрыла перед ней двери московского вуза, и, в общем-то, от безнадёги пошла она на несложную, но довольно нелепую работу – завлекательно покачивая бедрами, выносить цифирку между раундами.

Бог весть, что бы стало с ней дальше, когда б не вздумалось Большому Боссу заехать в спорткомплекс, поглядеть, как мускулистые жлобы на радость публике избивают друг друга до кровавых соплей. Подобные зрелища настраивали Большого Босса на позитивный лад, ещё раз напоминая, как важно уметь работать мозгами. С тех состязаний он вернулся не только с хорошим настроением, но и с ценным приобретением. Теперь приобретение стояло на трибуне в строгом деловом костюме, и Кернёв, наблюдая за ней, услышал краем уха:

– Надо же, какие шедевры порой создаёт простая комбинация ДНК, – мужчина в твидовом костюме, сидящем как-то кривовато на дородной фигуре, бормотал под нос по-французски с легким акцентом.

«Бельгиец, вероятно, – подумал Андрей. – Или швейцарец из французских кантонов. Манера говорить с самим собой обычно свидетельствует о чудаковатости или одиночестве».

– Вот кого, пожалуй, стоило бы клонировать, – всё так же обращаясь к себе, с рассеянной улыбкой прошептал гость симпозиума, плотнее вжимая в ухо ракушку электронного переводчика. У Демиурга, как Андрей в уме окрестил лирически настроенного толстяка, была окладистая борода и лысина, совсем как на рисунках Жана Эффеля в миниатюрах «Сотворение мира». Костюм свой учёный муж, должно быть, надевал нечасто. Судя по всему, последний раз килограммов пятнадцать тому назад.

«Познакомить их, что ли?» – подумал Кернёв. Он знал Аллочку уже года три. Пассия Большого Босса довольно регулярно появлялась в здании концерна. Хозяин, будучи человеком рачительным, всё старался найти удачное применение своей протеже. Цифирки по офисам носить надобности не было, и последние несколько месяцев девушка числилась личным помощником Самого по связям с общественностью.

Андрей несколько раз готовил для синеглазой коллеги обобщённые сводки по финансовому положению отраслей концерна и прогнозам развития его монетарных активов, иногда отчеты для собрания акционеров, так что никаких сомнений, кто стоит за фондом «Панацея», у него не было. Они развеялись без следа ещё несколько дней тому назад, когда Кожан принёс снятые на телефон фотографии учредительных документов фонда.

За годы работы в концерне Андрей не замечал у руководства тяги к фундаментальным медицинским и биологическим исследованиям. Вспышка увлечения Босса прикладной генетикой, так внезапно совпавшая с появлением Наполеона в виртуальном мире, наводила на размышления.

Тем временем госпожа исполнительный директор, демонстрируя идеальные ножки на немыслимо высоких каблучках, представляла участников учёного ареопага.

– Хотите, познакомлю? – наклонившись к «демиургу», тихонько предложил Андрей.

– Буду рад, если вы меня представите.

– Мы некоторое время вместе работали. – Кернёв подумал, что познакомить Аллочку со знаменитым учёным – хороший повод подойти к ней и на правах старого приятеля осведомиться, что это за концептуальные изменения стратегии финансовых вложений.

Учёный протянул Андрею руку:

– Доктор Сэмюель Шнайдер из Нёвшателя.

– Андрей Кернёв, предприниматель.

– Вы, верно, в числе спонсоров этого фонда?

– Не совсем, хотя тематика симпозиума меня живо интересует.

Глаза учёного зажглись неподдельным интересом. Он всегда знал, что Россия не только страна, где по улицам ходят бурые медведи, но и место, откуда регулярно приезжают мафиози, чтобы бездарно потратить на его родине кучу денег. Похоже, это – один из них. Впрочем, на русского мафиози он походил не слишком. Вполне европейское лицо, одет дорого, но без претензий.

– Вы что же, намерены вкладывать деньги в исследования по генной инженерии?

– Да, эта тема меня чрезвычайно интересует, и я готов вкладывать деньги.

Учёный вспомнил, как один его знакомый говорил, что по стоимости костюма и часов можно оценить, «сколько стоит» человек. На этом костюм сидел безукоризненно, и часы были солидные, но бог весть, сколько это в денежном выражении. Новый костюм он последний раз покупал перед свадьбой, грустно подумать, как много лет назад.

– О какой сумме может идти речь?

– Об очень значительной. Но меня интересуют вполне конкретные исследования и, более того, их реальный практический результат.

Доктор Шнайдер напрягся, сам не зная почему. У него на родине, в Швейцарии, для получения финансового транша следовало написать обстоятельную заявку, приложить заверенные ведущими специалистами отзывы на обоснования исследований и ждать, пока суровая комиссия вынесет свой вердикт. Он терпеливо подавал бумаги, но уже начинал сомневаться, рассматривает ли их вообще кто-нибудь. Нынче в Европе клонирование вышло из моды. В этических и религиозных дискуссиях верх пока берут противники. А время уходит попусту…

Этот русский, похоже, готов был дать немалую сумму за простое обещание результатов, буквально вытащив её из кармана. Впрочем, кто знает, в этой стране нужно быть предельно осторожным. С грантами всё понятно, не удались исследования, ну и бог с ними, главное – отчитаться, что потратил доллары не просто так, а в научных целях. А у русских… О них он слышал много всякого. Говорили, что русские легко расстаются с деньгами, но если ты не оправдаешь их надежд, можешь так же легко расстаться с жизнью.

– Что именно вас интересует?

– Клонирование живых существ и усовершенствование человеческого организма при помощи нанотехнологий.

У доктора Шнайдера часто забилось сердце, от волнения даже пот выступил на лбу. Он всегда утверждал, что если Господь наделил человека разумом, а заодно и наглядно продемонстрировал разнообразие вида хомо сапиенс, то эксперименты в направлении усовершенствования людской породы – занятие не только в высшей степени полезное, но и богоугодное. Правда, Ватикан считал иначе. К счастью, в России мнение Ватикана никого не интересовало, а значит, труд всей его жизни мог быть востребован! Здесь у него был шанс!

И всё же… Он представил себе обаятельного бизнесмена с большущим пистолетом в руке: «Где мои деньги, Сэмми? Я дал тебе много денег. Либо предоставь результат, либо верни деньги!» Нет, этот вроде не похож на закоренелого убийцу, но мало ли… В конце концов, он может нанять кого-нибудь. Учёный наклонился вперед и прошептал, двигая своей окладистой бородой:

– Вы представляете русскую мафию?

Кернёв улыбнулся, почти рассмеялся:

– Уж скорей наполеоновскую гвардию. Месье Шнайдер, не выпить ли нам по рюмке коньяка за знакомство?

– С удовольствием. Здесь в буфете отличный мартель! Однако помните, вы обещали познакомить меня с госпожой директором.

– Непременно.

Оборудовать здание прослушкой для Кожана было делом нехитрым и привычным, главное – дождаться, когда служба безопасности проверит объект на предмет закладок, и заслать «техников» в спецовках. В подобных наскоро выстроенных конференц-холлах всегда что-нибудь не в порядке, а при желании этот непорядок можно организовать и самому. Андрея Кожан снарядил особо. Из нагрудного кармана выглядывала симпатичная паркеровская ручка, почти точная копия настоящей, она даже писать могла, но главное – умела самостоятельно записывать звук и изображение, а затем сразу же передавать их на пульт в микроавтобус за углом. Получив информацию о месье Шнайдере, Дмитрий моментально запустил поиск по всем доступным базам данных, используя в качестве невода контрольные слова: «клонирование», «искусственный интеллект», «клон человека» и так далее. Улов обнадёживал, и тихий голос Кожухова в блютуз-гарнитуре тут же сообщил другу о результатах. Всё сходились на том, что этот швейцарец – гений, смельчак и первопроходец. И потому шишек на его голову сыпется – тайга отдыхает.

Беседа за рюмкой мартеля прошла, как обычно пишут в газетах, «в тёплой дружеской обстановке». Словно невзначай, Андрей упомянул, что мартель был любимым коньяком Наполеона, надеясь перевести беседу на нужные рельсы, и тут учёного словно прорвало. Стодвадцатикилограммовый носитель запредельного IQ вдруг оживился, начал рьяно жестикулировать, рассказывая, как много сделал Бонапарт для его маленькой, но гордой родины. Он поведал, что в доме у него целая комната отведена под коллекцию реликвий той поры и что в Москве он бы непременно желал приобрести какую-нибудь вещь той эпохи, хотя бы мундирную пуговицу.

– Вот это подойдёт? – перебил ученого Кернёв, доставая из кармана золотой перстень с вензелем Наполеона на груди имперского орла. Связь замолчала, так что Кожухов забеспокоился, не вышла ли техника из строя. Техника-то работала. Просто швейцарец стоял, безмолвно открывая и закрывая рот.

– Это же наградной перстень высшего командного состава императорской гвардии! – не сводя глаз с артефакта, наконец выдавил он.

– Конкретно этот, вероятнее всего, принадлежал дивизионному генералу Жюно.

– Но откуда у вас?..

– Из одной малоизвестной коллекции.

– Но перстень же стоит огромных денег, если удастся доказать, что им владел сам Жюно…

– Мне недосуг этим заниматься. Прошу вас принять его от меня в подарок.

– Даже если это копия…

– Оригинал. В этом не может быть сомнений. Если хотите – проверьте. Любая экспертиза подтвердит его подлинность.

– О, месье, я даже не знаю, как вас благодарить! Такой бесценный подарок! Этот перстень будет главным сокровищем моей коллекции, – пробормотал док.

– Всего лишь милым сувениром, если вы решитесь взяться за то дело, которое я хочу предложить.

– Хорошо подсёк, рыбка на сковородке, – улыбнулся Кожухов.

– Шеф, – один из операторов коснулся плеча начальника агентства, – на объекте есть интересный разговор.

– Чей?

– Изображения нет, но только что один человек вышел из кафе и, кажется, доставал из кармана мобильный телефон.

– Не беда. Если надо будет, отмотаем картинку. Дай звук.

– «…Да, он повёлся на швейцарца. Нашёл к нему подход, аккуратно, почти как профи. Похоже, этот Шнайдер готов взяться за дело. Выделить грант? Слушаюсь, сейчас же передам Алле Аркадьевне. Первый грант? Хорошо, передам, что второй».

– Как интересно… – Кожухов потёр виски. – Конкурирующая фирма пытается у нас перекупить яйцеголового или войти в долю?

Голос в трубке звучал возбуждённо:

– Кернило, ты сегодняшнюю ленту новостей читал?

– Чего ты орёшь?! – Андрей взглянул на часы – в воскресенье он надеялся поспать хотя бы до девяти утра, а сейчас только восемь. Час вырван из нормальной жизни. – Я ещё не включал комп, – несколько раз закрыв и резко открыв глаза, буркнул Кернёв.

– А зря! Там интересные вещи пишут, между прочим.

– О чём?

– Кернило, не тупи, ну не о нашей же с тобой находке! О Наполеоне. Вернее, об его останках. Шарль Бонапарт, глава многоуважаемого семейства, требует вскрыть гробницу в Доме Инвалидов.

– Зачем?

– Некий американский письковед хочет вернуть императору его достоинство.

– Кожан, я только что проснулся. Что ты мелешь?

– При чём тут я, сам погляди: врач-уролог из Нью-Йорка Джордж Латтимер готов бесплатно вернуть то самое мужское достоинство, которое некий корсиканский падре захватил с собой на память о Святой Елене. Сувенир, типа. Ну, там, я не знаю, может, на шее носить. Странные у этих корсиканцев нравы. И теперь Шарль Бонапарт требует устроить экспертизу. Сам понимаешь, момент несколько конфузный, вдруг прибор не Наполеона, зачем императору вторые причиндалы?

– Да, неудобное положение, – Кернёв окончательно проснулся, – и, главное, совпадение очень подозрительное.

– Не то слово! – откликнулся друг детства. – Поверить, чтобы американский врач, да ещё и коллекционер наполеоники, вдруг решился на такой широкий жест? Рубль за сто даю, это «бесплатно» хорошо проплачено.

– Реакция французов последовала?

– В статье не говорится. Но можешь не сомневаться, что, если Шарль Бонапарт будет настаивать, саркофаг вскроют. Как ни крути, он – ближайший родственник.

– А если в гробнице не сам Наполеон, а его двойник, много они тогда по ДНК установят?

– Да, я думаю, скандал будет первостатейный. Либо Шарль не Бонапарт, либо прах не императора.

– Мне вообще кажется, что за всеми этими странными телодвижениями стоит Питон.

– Каа?

– Почти. Это прозвище Большого Босса.

– Вон оно как!.. То есть, можно сказать, что, перестав трудиться, ты стал из офисного бандерлога свободным человеком и теперь, на разгоне, хочешь сделать человека из виртуального персонажа?

– Ты мог бы не умничать?

– Я когда не умничаю, плохо думаю. Послушай, Кернило, а что мы, как тот принц Гамлет, страдаем, быть или не быть? Задай вопрос самому Наполеону. Он, может, и не знает, его ли прах в Доме Инвалидов, но уж точно в курсе, где помер.

– Это верно. Хотя как-то неудобно: «Ваше Величество, где вы умерли?»

Нелепо звучит.

– Да хоть лепо, хоть нелепо, мы ж для пользы дела. И, опять же, для пользы дела спроси у него, может быть, в Европе оставался какой-нибудь генный материал до его отъезда на остров Святой Елены?

– Я ищу. – Андрей вздохнул и открыл ноутбук – В любом случае все артефакты, датированные последними годами жизни императора, нас не устраивают.

– Оно конечно, но конкуренты об этом могут и не знать. Вернее, не принимать во внимание.

– Вот и флаг им в руки! Если что, я Наполеона предупрежу. Вряд ли прошлая смерть оставила у него приятные воспоминания.

– Давай. Ладно, я понесся работать. Ольге мой привет. Как она там?

– Говорит, что мы великовозрастные балбесы.

– Ты знаешь, может статься, твоя замечательная жена и права.

– Может, и права, но впервые в жизни у меня ощущение, что я делаю что-то стоящее.

– Угу, а после того, как в наши невинные шалости вмешался, буквально вполз, твой Питон, я чувствую себя прямо-таки защитником цивилизации.

– Только не забывай, что сам Большой Босс – это не просто порождение, это квинтэссенция нашей подзащитной цивилизации, а мы, по сути, пытаемся его подменить квинтэссенцией другой эпохи.

– И при этом первая старается взять под контроль вторую. Что они могут натворить вместе – одному Богу известно.

– Да, занятная тема. Сейчас и захотим мы отказаться, уже не получится. Разворошили муравейник. Так что тащить это дело до конца – наш крест.

– Только Ольге об этом не говори, а то она тебе этот крест так в грудину вобьёт, что и Красный Крест не поможет. И давай уже, просыпайся, к двенадцати на симпозиум.

Наполеон задумался, вспоминая долгие годы своей бурной жизни, пронёсшиеся, точно конно-егерский эскадрон в галопе. Вопрос юного Кёрнуа мог показаться бестактным, но он знал, что этот потомок малыша Огюста не стал бы попусту бередить раны, и, значит, имелись веские основания спрашивать. Пряди волос… сколько дам тайно покупали их у придворного куафера и носили в ладанках на груди… Где теперь пламенные поклонницы? Где их юная прелесть?

Память возвращала из небытия лишь троих: Жозефину – страстную и бесшабашную, обжигающую, как южный ветер, нежную и кроткую Марию Валевскую, прелестнее которой не видел свет, и австрийскую принцессу Марию-Луизу, довольно красивую, но пресную, словно церковные облатки.

И полька, и австриячка родили ему сыновей, но Орлёнок умер совсем юным, да и молодой граф Александр Валевский после безрадостного визита Марии на Эльбу предпочёл бы стереть всякую память о великой любви своей матушки. Что же до пролитой крови – кто считал её по каплям? Он не раз бывал ранен, но порой эти досадные неприятности даже не заставляли его покинуть седло.

Впрочем, когда на Аркольском мосту, вырвав знамя из рук знаменосца, он бросился вперёд, ведя за собой гренадеров, и шрапнель пробила ему ногу, падение и плен казались неизбежными. Но секунда – и адъютант Франсуа Мондидье бросился к нему, подхватил, закрыв телом, подставил генералу плечо, став живым костылём. Еще мгновение, и его доблестные воины были на другом берегу. Ещё минута, и сломленный враг обратился в паническое бегство! И лишь тогда израненный Франсуа без сознания рухнул наземь.

Потом в палатке лекаря этот шестнадцатилетний лейтенант буквально выхватил из рук походного эскулапа миску с кровью своего генерала и вылил её в пустую склянку, заявив, что кровь столь великого человека священна, её нельзя выплескивать на землю, точно пойло для собак. Тогда этот мальчишеский порыв позабавил его, но теперь… Император помнил Мондидье уже полковником, у него точно были сыновья. Вполне может быть, что у кого-то из потомков Франсуа всё еще хранится та самая «реликвия». Ведь сохранился же в семье Кёрнуа пакет, адресованный Нею.

– Его звали Франсуа Мондидье, или, вернее, де Мондидье, – резюмировал Наполеон, и эти слова сами собой появились на мониторе Андрея. – Он был родом из Гренобля. Мондидье – старинный дворянский род, и если он не пресёкся, то потомков Франсуа будет нетрудно отыскать.

Зал был переполнен, последний день симпозиума подходил к концу, и все прения в кулуарах, то есть в курилке и кафе, сошли на нет сами собой. Как писал великий русский поэт: «Все ждали третий день». Исполнительный директор фонда – грациозная, как лань, и манящая, как полное собрание Оскаров, взошла на сцену и подошла к микрофону. Учёные мужи и не менее учёные жёны замерли с лёгким трепетом, ожидая, когда «хозяйка бала» с завлекательными васильковыми глазами вскроет плотный конверт, демонстративно сжимаемый в тонких пальцах. Этот самый конверт, который она держала перед грудью, вздымавшейся, в честь торжественности момента, в глубоком декольте, настолько притягивал внимание, что отвлекал мужчин от внешности госпожи директора. Наконец Алла Аркадьевна картинным жестом извлекла драгоценную записку из бумажного футляра и начала называть имена счастливчиков, которым фонд выделил финансовую помощь для продолжения их ценнейших научных изысканий.

Андрей поглядел на доктора Шнайдера. Всего пятнадцать минут назад он обещал учёному полную оплату всех необходимых исследований и дальнейших «мероприятий», но было видно, как тот, сцепив в замок пальцы, постукивает ими по колену, покусывает губу, смешно топорща бороду. Когда прозвучала первая фамилия, доктор Шнайдер едва не взвился с кресла, должно быть, желая заявить во всеуслышание, что исследования коллеги – сущий бред, позавчерашний день и мракобесие, достойное инквизиции. Он наклонился было к Андрею, чтобы поделиться своим возмущением, но тут мелодичный голос исполнительного директора нежно проворковал:

– Самюэль Шнайдер, Нёвшатель, Швейцария, Лаборатория нового человека «Хомо Новус».

Док принялся одновременно пожимать руку Андрею, посылать воздушные поцелуи Алле Аркадьевне и пробираться к выходу, норовя сдвинуть с места наглухо привинченные кресла. Андрей потряс ладонь учёного, чувствую кожей золотой перстень с имперским орлом на его указательном пальце.

В отличие от швейцарца, о результате симпозиума Кернёв знал ещё позавчера. Не сказать, чтобы его радовало подобное совпадение предпочтений Питона с его собственными. Он даже предпринял лихорадочные попытки найти другого исполнителя, однако ничуть в том не преуспел. Как образно заметил Димка: «Коня на переправе можно сменить только на осла. Гении – порода редкая».

– Пойми, – наливая горячий чай из термоса, втолковывал он другу, – твой Питон уже окольцевал нас плотно, как бабушкин шарф. Можешь не сомневаться, если мы с дела не спрыгнем, он нас в покое не оставит. Рано или поздно придётся столкнуться нос к носу.

– Не нужен мне его нос, – буркнул тогда Андрей.

– Бог с тобой. Да кому же он нужен? Но ты мысли позитивно. Пусть твой шеф и останется с носом.

Кернёв хмыкнул:

– Если бы…

– Не желай зла ближнему своему. Ну, хочет человек принести пользу науке, что нам ему – палки в колеса вставлять? Ты видел, какие у него колеса? Чё-нибудь придумаем.

– Придумаем, придумаем, – глядя, как счастливый док припадает к руке Аллочки, под нос себе пробормотал Кернёв.

«Знаю я условия этих грантов. Алла Аркадьевна их вчера сама любезно озвучила, когда я её с Сэмми познакомил. Это, мол, жест доброй воли и, быть может, лишь начало большого сотрудничества, мы рассматриваем варианты долгосрочного финансирования исследований, бла-бла-бла, бла-бла-бла». В сухом остатке всё сводится к одной неприятной детали: для проверки целевого использования средств фонд имеет право полного и всестороннего контроля на любом этапе исследований.

Поцелуи Шнайдера добрались уже почти до локтя исполнительного директора, и Аллочка сконфуженно пыталась выдернуть руку из клешней Сэмми, уже изрядно накатившего мартеля в ожидании церемонии оглашения победителей.

«Значит, предстоит столкнуться с Питоном нос к носу…»

Кожан остановил арендованную «Мазду» у высокой кованой ограды коттеджа. Расположенный в глубине запущенного английского парка дом с башенкой был выстроен в чопорном викторианском стиле, должно быть, как раз во времена Золотой лихорадки в Австралии. Сейчас он принадлежал известному художнику Артемизу де Мондидье, чьи изысканные пейзажи и полные чувственности женские портреты снискали ему славу австралийского Мане. Здесь, в Мельбурне, он жил затворником, выделяя раз в неделю три часа для тех, кто желал приобрести его полотна. Подойдя к переговорному устройству на калитке, ведущей в парк, Андрей нажал кнопку:

– Мистер Кернёв к господину де Мондидье. Назначено.

Замок тихо загудел, отодвигая ряд скрытых засовов. Калитка отворилась.

– Ничё так мужик обустроился, – отхлебывая из бутылки колу и глядя по сторонам, подытожил Кожан. – Я тут, пожалуй, воздухом подышу, по саду погуляю, так сказать, приобщусь к творческой атмосфере, а ты уж сам убеди маэстро, что сдавать кровь – это не страшно. Вон, на втором этаже, в башне, видишь окно приоткрытое – это как раз его кабинет.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, я тут навёл кое-какие справки. Или ты думаешь, что я бездельничал все те полдня, что мы в Мельбурне?

– Тогда, может, со мной пойдёшь, раз ты у нас ходячий путеводитель?

– Не, лучше тут останусь. Во-первых, если я буду маячить у тебя за спиной, нас опять примут за русскую мафию. Ты один вон умудрился Шнайдера напугать. А во-вторых, ты вдохни. Какое благорастворение воздухов, аромат магнолий и океана!

– «Магнолия» – это отель, в котором мы остановились, а так ею здесь не пахнет.

– Да по барабану. С моим рихтованным носом пахнет только нашатырный спирт, остальное благоухает.

Андрей подошёл к двери, вышколенный мажордом впустил его, поклонившись и поглядев искоса на широкоплечую фигуру Кожана.

– Сэр?

– Несомненно! А ты что подумал?

Мажордом безмолвствовал, в резиденцию его хозяина частенько приходили заказчики в сопровождении телохранителей, но ведь не всякого пса следует пускать в дом.

Артемиз де Мондидье сидел в глубоком кресле, покрытом шкурой белого медведя, и курил длинную сигару, стряхивая пепел в пустой бокал для мартини.

– Вы мистер Кернёв из Москвы, – вставая и протягивая посетителю тонкую аристократическую руку, произнёс живописец.

Рукопожатие было на удивление крепким, впрочем, висящие на стене рапиры намекали, что потомок наполеоновского адъютанта хорошо владеет не только красками и кистью.

– Именно так.

– Вы писали, что желаете обсудить со мной некое приобретение.

– Всё верно.

– Итак, что бы вы хотели? Пейзаж или портрет? Может быть, вы намерены заказать собственный портрет или чей-нибудь из родных и близких? Но тут должен вас предупредить: очередь уже на три года вперёд.

– Я хотел бы обсудить несколько иное приобретение.

– Вот как? – брови на удлинённом холеном лице художника приподнялись. – Что же тогда? Мой дом? Или же мой мозг после смерти? Ничего этого я не продаю.

– Ну что вы, ваш мозг пусть служит хозяину ещё долгие годы.

Мондидье усмехнулся:

– Тогда чем могу быть полезен?

– Мне стало известно, что у вас находится небольшой сосуд со следами высохшей крови Наполеона Бонапарта.

– Интересно узнать, откуда вам сие известно?

– Из мемуаров вашего деда. Вы его единственный внук. В той части воспоминаний, где вскользь описывается история древнего рода Мондидье, он упоминает полковника Франсуа де Мондидье, спасшего жизнь будущему императору французов на Аркольском мосту. С тех пор пузырёк с кровью передавался старшему в роду. Ваш отец его не продавал, я проверил.

– Вы даже проверили, – вновь усмехнулся Артемиз и произнёс голосом, не предвещавшим ничего хорошего: – Могу я предложить вам мартини?

– Нет, спасибо.

– А зря. Но откуда вы знаете, что кровь здесь, а не во Франции, или же не была безвозвратно утеряна во время гитлеровской оккупации?

– Ваш дед упоминал, что, опасаясь бедствий Первой мировой войны, от греха подальше переправил сосуд из своего имения в дом жены. Правда, он забыл упомянуть её имя, но мне не составило труда установить, кто была эта почтенная женщина и что жила она именно в этом замечательном особняке, как и её отец, и, полагаю, дед – губернатор провинции Виктория, лорд Грэнхилл.

– Браво! Браво! Вы провели серьёзную работу. Что ж, искомый сосуд действительно находится у меня.

– Я бы очень хотел приобрести его. Назовите вашу цену.

– Цена… – Артемиз де Мондидье плеснул мартини в один из стоявших перед ним бокалов и, чуть пригубив, вернул на стол. – Вы хорошо изучили историю моей семьи.

– Насколько это было возможно.

– Тогда, должно быть, знаете, что произошло после воспетого легендами подвига моего предка?

– Что вы имеете в виду?

– Как он закончил свой боевой путь?

– К сожалению, я не нашел об этом никаких сведений.

– Действительно, моя родня сего факта не любила вспоминать, а историкам как-то не было дела до такой мелочи. Иное дело подвиг, да ещё и бок о бок с самим императором… Оговорюсь сразу: мой предок не воевал в России. Он оставался в Испании в одной небольшой крепости, запирающей перевал через Пиренеи. Службу нёс честно и отважно, в роду Мондидье ещё с эпохи крестовых походов все служили честно и отважно. Вплоть до 1813 года крепость оставалась неприступной. А потом, когда самовлюблённый корсиканец сбежал от русских морозов, да-да, именно сбежал, этот коротышка всегда убегал без оглядки, оставляя на растерзание врагам своих генералов, едва лишь чувствовал, что враги припекают его толстые окорока – и в Египте, и в Испании, и там, у вас…

Но я отвлёкся. Как только он примчался в Париж, начал собирать новую армию, и очень скоро в распоряжении моего доблестного предка вместо восьмисот солдат и двух десятков пушек осталось всего двадцать человек и одно старенькое орудие. Конечно же, столь дивный военный манёвр не мог остаться незамеченным. В первую же ночь гверильясы[44] напали на беззащитную крепость, перебили остатки гарнизона, захватив в плен полковника Франсуа де Мондидье. Вы, должно быть, знаете, как испанцы поступали с пленными, особенно с пленными офицерами? Моего прапрадеда, дважды раненного в ту ночь, запрягли в повозку с военными трофеями и, погоняя кнутами, заставили тащить её в гору, а потом на месте, под молитвенное завывание тамошнего падре, возглавлявшего, кстати, отряд, с него сняли кожу живьём и бросили на корм зверью. Так и закончил свои дни великий герой, спасший Наполеона. Э вуаля!

Андрей молчал. Увидев это, Артемиз встал с кресла, подошёл к стене и отдёрнул занавес из чёрного шелка.

– Вот, поглядите. Когда мне становится тоскливо, я всегда смотрю на это полотно. Я писал его без малого семь лет и считаю, что это лучшее из моих творений.

Кернёв поглядел и вздрогнул. Холст был словно залит кровью. Она стояла, как река в паводке, и, казалось, вот-вот начнёт литься на пол из рамы. Посреди этого алого потока, отливая синеватой кожей, глядело мертвенно-бледное лицо Бонапарта. Глаза монстра неотступно следовали за зрителем, упорно, не отрывая взгляда. Зрачки были пусты, точно он смотрел, не видя, сквозь человека, как сквозь белёсый сгусток тумана. За спиной Наполеона полыхал огонь, охватывающий всю «бескровную» часть картины. Серый плащ императора и его треуголка просвечивали в крови и пламени, так что казалось, Бонапарт стоит по горло в багряном пузыристом омуте.

– Я назвал эту картину «Император в аду».

Кернёв мотнул головой, отводя глаза.

– Да, очень впечатляет.

– Рад, что вы поняли. А кровь… Вся эта традиция. Я действительно получил в наследство пузырёк, который вы ищете, – он нажал на кнопку, картина чуть отъехала в сторону, открывая дверцу сейфа, – от отца, а тот от деда и так далее, – живописец забегал пальцами по клавишам цифрового кода. – Я хранил его до сего дня. Почему хранил – даже не берусь сказать. Потому ли, что у нас в роду ценят традиции, а может, потому, что, глядя на эту побуревшую корку на стекле, мне было отрадно думать, что этот мерзавец тоже страдал.

– И вот теперь приходите вы. – Художник вытащил склянку и, глядя на нее, прошёл мимо Андрея к приоткрытому окну. – Не знаю, зачем вам нужна эта кровь, какую чёрную мессу вы задумали служить. Будете ли вы проклинать Наполеона на вашем Бородинском поле или же благословлять этим сосудом новых безумцев, жаждущих власти над миром, но я не хочу в этом участвовать. Конечно, мне ничего не стоит отказать вам. Но следом придёт ещё кто-нибудь. А может, и не придёт вовсе, а влезет ночью, готовый убить и ограбить… Моя семья достаточно пострадала от гордыни проклятого корсиканца. И я, Артемиз де Мондидье, в чьих жилах течёт кровь великого Гуго де Пайена, сира де Мондидье, не желаю продолжать нелепый фарс! Моё творчество не должно подвергаться опасности из-за всяких нелепых бредней. Этому следует положить конец!

Он распахнул окно и швырнул стекляшку на камни двора.

Весь обратный пусть в гостиницу Кернёв молчал, оглушённый.

– Кернило, – заговорил друг детства, въезжая на парковку отеля, – я так понимаю, что вдохновенное творчество Артемиза Ангерановича произвело на тебя такое неизгладимое впечатление, что ты не хочешь даже обсудить наши дальнейшие планы?

– Какие тут могут быть планы? – едва слышно выдавил Кернёв.

– Ну как, вылетаем ли мы на встречу с доком Шнайдером прямо сегодня или до отлёта посещаем достопримечательности Мельбурна?

– Ты издеваешься?

– Ни в малейшей степени. – Он покачал головой, доставая из кармана сосуд с засохшей кровью. – Месье де Мондидье уступил нам своё имущество добровольно и бесплатно.

– Но я же слышал звон!

– Ну да, я как увидел летящий по небу артефакт, так бутылку с колой и уронил. Зато эту поймал.

– Да ты!.. Да ты!..

– Ну, всё, сейчас опять посыплются обвинения в манипуляторстве, в том, что я всё подстроил, буквально художника уговорил нанести удар по твоему утончённому ранимому сознанию. Результат налицо – ну и слава богу.

– Но как ты догадался?

– Честно говоря, это была не догадка, а предположение. – Кожан припарковал машину и открыл дверцу. – Сам посуди, вариантов немного. Либо художник тебе откажет, либо не откажет, но это в случае, если мы имеем дело с нормальным, вменяемым человеком. Художники к этой категории не относятся. Они это… аффектированные личности, мозги у них априори набекрень. Поэтому у него может появиться ещё один вариант действий. Он захочет уничтожить реликвию. Вопрос – как? Уничтожить тоже можно по-разному. Нормальный человек, недолго думая, перечислит десяток распространённых в быту, но совершенно неэффектных способов, но в этих-то мозгах сплошная достоевщина. Помнишь, там ещё одна мадемуазель печку деньгами топила.

– Да, Настасья Филипповна в «Идиоте».

– Не важно, хоть в «Умнике». Нас интересует образ мышления. Кидать флакон в камин не по погоде, а стало быть, что? Правильно. Открытое настежь окно, тоже очень картинно, а художники мыслят образами. Вот ты, мой друг, в душе, наверное, тоже художник. А по делу, так разбитая бутылка с засохшей кровью императора нам, в принципе, тоже вполне бы подошла. На, держи! – Он протянул Кернёву драгоценный сосуд. – Но, признаю, с целым иметь дело приятнее. Так что успокойся, и давай решать, летим мы сегодня или всё же поглядим Мельбурн. Я, кстати, думаю, что Ольга склонится ко второму варианту.

Ольга красила ногти. После многочасового перелёта из Москвы в Мельбурн, который язвительный Кожан назвал «скачкой блохи по глобусу», день, проведённый здесь, на берегу Тихого океана, казался ей слишком коротким отдыхом для того, чтобы пускаться в обратный путь. Она была недовольна и потому молчалива. Лишь изредка, едва ли не клещами, из неё удавалось вытянуть едкую фразу, что не иначе как пантеон богов пополнился новыми персонажами – богом Упёртости и богом Самоуверенности.

– Оль, ну чё ты завелась? – благожелательно улыбаясь, пытался урезонить её Кожан, пропуская мимо ушей очередную гневную тираду жены друга. – Всё учтено могучим ураганом. Ты себе нафантазировала страхов и ужасов и теперь шугаешься от них, как параноик от собственной тени.

– Это ты меня считаешь сумасшедшей?! – взвилась Ольга. – Это я ничего не понимаю, ну, прямо от сохи! Смычка хутора с Олимпом! Ну, барин, ты уж прости девку глупую, что я об пол головой не стучу при вашем приближении. Кто вам ещё правду скажет?! Уж не обессудьте, если она глаза колет.

– Не надо так, Олюшка, – пытался урезонить супругу Андрей.

– Да нет, чего там, пусть доктор расскажет о садистских наклонностях правды…

– Перестаньте вы оба, – нахмурился Кернёв. – В конце концов, вспомните, что Наполеон был не только императором и полководцем. Он был человеком. Неплохим, между прочим, человеком. Жену любил, сына обожал.

– Сыновей, – поправил Кожухов. – И жён. И не всегда своих.

– Отстань ты со своими шутками! Да, он был человек, и ничто человеческое ему не было чуждо. Но если сейчас начать вспоминать примеры его доброты, великодушия, его мудрости…

– То, если решили лететь сегодня, на самолет мы опоздаем, как пить дать, – не удержался от комментария Дмитрий. – Ты, кстати, не забудь флакон из сейфа достать.

– Не забуду. – Андрей открыл железную дверцу и переставил драгоценную реликвию на стол. – Оль, будь другом, упакуй, пожалуйста, поаккуратней, потом в коробку уложим.

Женщина недовольно фыркнула.

– Ну ладно, хорошо, я сам упакую.

В этот миг колокольный звон, отгоняющий злых духов от телефона Кожухова, недвусмысленно возвестил о вызове.

– У аппарата, – отозвался Дмитрий. – Да, сейчас приду. Не скучайте тут, не передеритесь, я на ресепшен схожу, кое-что улажу и вернусь. Адиос, мои дорогие амигос.

Он вышел, как всегда ступая пружинисто и мягко, словно тигр, вышедший на охоту.

– Балабол, – недовольно проворчала Кернёва.

– Ну, зачем ты так? Ты же знаешь, мы для него практически семья.

Доктор Оля с чувством сказала «пффф», отвернулась и стала аккуратно раскрашивать ноготь.

Андрей немного постоял, вздохнул и начал укладывать вещи.

В дверь постучали.

– О, вот и Кожан. – Кернёв отвлекся от чемодана, провёл карточкой по электронному замку и буквально влетел в коридор, отделяющий вход от комнаты. За ним уверенным хозяйским шагом вошел начальник службы безопасности концерна. За спиной ретивого помощника стояли Питон и пара здоровенных детинушек-телохранителей, заслонивших собой весь проход.

– Добрый день, Андрей Павлович, – поздоровался Большой Босс. – Не возражаете, если я войду?

– Возражаю.

– Это вы зря.

Начальник службы безопасности лёгким движением втолкнул Кернёва в комнату, давая дорогу Большому Боссу.

– Мы поговорим, раз уж я прилетел в такую даль. Заметьте, мог бы просто прислать этих дуболомов. Но я ценю вас, как человека делового и энергичного и, что приятнее всего, разумного. Поэтому и разговаривать будем разумно и по-деловому. Итак, для вас не секрет, я знаю, что вы намерены предпринять и для чего искали специалиста по клонированию и генной инженерии. Ваш друг замечательно ловок, и, полагаю, ему мы тоже сделаем хорошее предложение, я умею ценить кадры. Но пока – вы. Рекомендую закончить всю эту высокохудожественную самодеятельность и вернуться в концерн. После успешного завершения нашего грандиозного замысла мне в любом случае понадобится сотрудник, который сможет находить общий язык с Наполеоном. Станет, как бы это выразиться, его тенью. Несомненно, ваш труд будет щедро оплачен, но, оговорюсь сразу, здесь уже не благотворительность, а трезвый финансовый расчет. На каждый вложенный рубль я надеюсь получить немалые дивиденды, и вы, как грамотный аналитик, в этом мне поможете.

– А если нет?

– Вы уверены, что хотите знать ответ на этот вопрос?

Дверь за спиной Большого Босса отворилась.

– Знать, во время разговора он стоял позадь забора, – послышался насмешливый голос Кожухова. Развернувшиеся телохранители напряглись. – Не-не, ребята, не стоит портить имидж русских туристов, у меня там, в коридоре, десять бойцов… Давайте продолжим наши переговоры.

– Так. – Большой Босс метнул гневный взгляд на начальника службы безопасности.

– Вы о своих не беспокойтесь, – обнадёжил Кожан. – Они в моем номере отдыхают. С ними всё будет хорошо… к утру.

– Значит, вот как… – Питон поджал губы. – Ладно, поговорим иначе. – Он открыл папку, которую до того держал в руках. – Итак, вы не желаете сотрудничать. В таком случае можете считать, что у вас началась чёрная полоса в жизни. Вот это – фотографии и записи по вашим, так сказать, археологическим раскопкам. Полюбопытствуйте. Фотографии замечательные, здесь можно видеть и лица, и материальные ценности, столь неосмотрительно скрытые вами от правительства Белоруссии. Вот здесь, специально для вас, Дмитрий Алексеевич, трогательная история об афере с контрабандными ценностями, якобы наследством умершей госпожи Басмановой. Очень забавная история, я вам скажу. А вот и ещё одна неприятная страница вашего дела – организация запрещённых опытов по клонированию человека. Думаю, суду даже не стоит знать, какого именно человека. Поверьте, мои юристы представят вас такими злодеями, что мамаши начнут вами пугать детей вместо деда Бабая.

– Очень содержательно, – похвалил Кожухов. – О, а это снимки из космоса. Круто! Вы и впрямь серьёзно подготовились.

– Можете не сомневаться, вполне серьёзно.

– Да я и не сомневаюсь. Можно я себе такую фотку возьму? Вид на Дмитрия Кожухова с орбиты Земли. Мегакруто!

– Бесполезно делать хорошую мину при плохой игре. Умейте достойно проигрывать. У вас особо нет выбора. Итак, мои условия. Пузырёк, который вы похитили из особняка Артемиза де Мондидье, против этой папки.

– А как же тень Наполеона? – отозвался Кернёв. – Ведь вам нужен кто-то…

– Спасибо за заботу, – хищно улыбнулся Питон, и в глазах его вспыхнуло знакомое пламя. – У меня есть кому занять это место. Прямо скажем, человек не столь квалифицированный, как вы, но, в конце концов, мне нужна тень – не более того. Итак, ваше решение. И не заставляйте меня обрисовать ещё более мрачные перспективы для всех вас.

– Подумать только, – подала голос Ольга, – какие страсти, столько пафоса и ненависти. Этот коротышка-император ещё даже не вернулся в этот мир, а все уже с ума посходили…

Взгляды обратились на женщину. Она сидела у стола, уставленного маникюрными принадлежностями, и крутила в руках небольшую склянку антикварного вида.

– Конечно, мы всё отдадим. Она нужна вам – пожалуйста. – Доктор Оля подхватила едва накрытый пробкой флакон с жидкостью для снятия лака и недрогнувшей рукой врача вылила его содержимое в зажатую в кулаке бутылочку. – Всё, и даже больше. – Она встряхнула сосуд. – Завернуть или так возьмете?

– Вы, вы, вы… да вы ещё не знаете!.. – неожиданно для себя заорал Большой Босс и, оттолкнув Кожухова, бросился к двери.

– Я так не оставлю! – вслед ему крикнул Дмитрий. – Ну вот, ушёл, не попрощался. Парни! – Хозяин охранного агентства выглянул в коридор. – Помашите дяде ручкой от входа в гостиницу.

– Оля, – оглушённо прошептал Кернёв, – но как же ты могла, ведь это же…

– Да, Оля, как же ты могла? – вторил ему Кожан. – Ведь это была другая колба, или мне показалось?

Ольга метнула на друга семьи гневный взгляд.

– В кои-то веки мог бы и не заметить! – с недовольным видом доктор Оля извлекла из ящичка стола и поставила перед мужем заветный флакон. – Ловкость рук, и никакого мошенничества.

– Как же! – оскалился в плотоядной ухмылке Дмитрий. – Я ж её ловил, баюкал, как родную. У нас с ней это… буквально духовная связь! Подменить хотела?

– Хотела, – буркнула Ольга – обидно, что не удалось. Это вы тут цивилизацию спасаете, а я семью и тебя вон, остолопа. Только с бутылкой не угадала. Откуда только этот флакон в хирургической палатке взялся? Я всю литературу по наполеоновскому медицинскому снаряжению проштудировала, все аукционы обшарила. И заметьте, если бы не я, бог весть что со всеми нами было.

– Оль, ты только не обижайся, так эффектно, конечно, не было бы, но в принципе… Андрей, ты тоже сядь.

– Дим, что такое?

– Понимаете, всей этой папке грош цена в базарный день. Видишь ли, я ещё до того, как мы отправились за кладом, переговорил по нашему делу с твоим отцом, а он, естественно, с Леонидом Тарасовичем, благо тот ещё не на пенсии.

– Да как ты мог?!

– Андрюш, ну не суетись. Как я мог… Надо же мне было обезопасить вас, себя, в конце концов, да и всю нашу цивилизацию, потому как Наполеон – это, конечно, круто, но без присмотра его оставлять нельзя. Опять же, ты бы видел, как вытянулось лицо дока Шнайдера, когда я объяснил ему на таможне, что фонд «Панацея» – и есть русская мафия, что они готовятся использовать его разработки для изготовления неуязвимых убийц, буквально киборгов, и только мы, по-настоящему честные…

– Мы?

– Интерпол и сотрудничающее с нами ФСБ, спасём его от нависшей угрозы. Так что сейчас лаборатория Нёвшателя – это так, приманка для мафии, а основное, так сказать, производство располагается на острове в Средиземном море.

– На Корсике?

– Андрей, уймись. Арендовать Корсику у нас денег не хватит. Небольшой островок, принадлежащий Греции. Мы там якобы возводим развлекательный центр. Так что вот как-то так, друзья мои. А сейчас, – он посмотрел на часы, – пора собираться на самолёт.

(Три года спустя)

Он стоял, опустив голову и сложив руки на груди, смотрел, как перекатываются пенные волны через гряду подводных скал, отделяющих его остров от безбрежной морской шири. Быть может, об эти острые, словно зубы дракона, скалы тысячи лет назад разбился корабль хитроумного Одиссея, обрекая его на тяжёлые многолетние странствия по пути домой. Многие беды выпали герою слепого Гомера, но он, император, начав путь на Корсике, прошёл больше, куда больше! Ни один из живущих сегодня или живших когда-либо не может сравниться с ним. Никому еще не удавалось вырваться в жизнь из мрачного царства теней.

Уже без малого три тысячи бойцов готовы стать под императорское знамя и идти за своим кумиром, точно за поправшим смерть сыном Божьим. Тогда, давным-давно, на Эльбе, его войско было значительно меньше. Правда, тогда за его спиной стояла испытанная Старая Гвардия, а теперь – невесть кто, но и из этого молодняка он выкует неодолимый меч своих побед. Времени будет много, невиданный подвиг свершён, а остальные ещё впереди!

«Он сделал это!» – рокотала залитая пламенем бездна. Гулом наполнилась преисподняя, точно вдруг грянули колокола в обители Врага рода человеческого.

– Он сделал это, – безучастно повторил вождь падших ангелов. – Ему удалось. Что ж, посмотрим, как скоро он запросится обратно или как скоро запросятся сюда все остальные!

Татьяна Андрущенко

Ёлки зелёные

Ёлки зелёные, вот так всегда: стараешься, чтобы стало лучше, а получается… Обижаются, шарахаются, вопят, за оружие хватаются. Хорошо хоть у тебя всего оружия – фига в кармане. Да не чупакабра я вовсе, ты что, «Секретных материалов» насмотрелся? И кровь я не пью, не вампир какой. Я же по-доброму хотел, без проблем и огорчений, помочь тебе, несмышлёнышу. Что ты дёргаешься, будто с блохастым Бобиком в одной будке ночевал? Нет, у меня блох нету, сроду не бывало. Особенности организма! Не трепыхайся, лежи спокойно. Нет, крыша у тебя не едет, то есть едет, но не слишком и не из-за меня. А ты как хотел после того, как пол-литра водки-палёнки полторашкой порошкового пива запил? Ах, тебе страшно? Пил для поднятия духа и храбрости… Вот и имеешь результат: лежишь тут в старом полуразрушенном погребе, ладно хоть ноги-руки не переломал. У пьяниц точно есть свой ангел-хранитель. Нет, я не ангел. Во всяком случае, не твой. И не демон тоже. Это в тёмном Средневековье нас такими считали, а ты живёшь в двадцать первом веке, в эпоху поголовной компьютерной грамотности, венец природы. И пролетает над нами не посланец сатаны. Обыкновенный аист. Почему чёрный? Ну, такие тут теперь живут, редкий вид, обычные поближе к людям перебрались…

А если тебе страшно было, чего ж ты полез сюда? Только не надо мне заливать о жене-красавице, умнице-сыночке и лапочке-дочке. Они на твои похороны потратят больше, чем ты отсюда этого поганого железа вынесешь за всю жизнь. Как почему? Ёлки зелёные, сам прикинь: что да почём? Тем более, толком не знаешь, что можно брать и как унесёшь. И кто тебя только надоумил? Да знаю, соседский Васька, помню я этого типа. Откуда знаю? А ты думаешь, я с тобой разговариваю? Нет, я телепат, твои мысли читаю, свои в твою полупустую башку вставляю. Почему полупустую? Не возмущайся и не спорь – мне виднее, я в твою голову залезть могу, а ты в мою – нет. Почему могу? Так родился я тут, жертва мутации. Нет, не бойся, тут не все такие, я единственный, уникум! У меня и мать с отцом здешние, тут жили ещё до этой беды. Нас у матери в тот год трое родилось, сестра и братик обычные, а я вот такой, особенный. Любую мысль прочитать могу, что у зверя, что у человека. А что? Мне нравится, удобно. Опять же, на охоте очень помогает. И прятаться, если какой придурок пострелять явится. Им же всё равно, во что пулять.

Почему у меня лексикон такой странный? То попросту, то слова мудрёные заворачиваю? Так ведь в Зону всякие человечки захаживают: и академики, и журналисты, и мелкие воришки типа тебя, вот и нахватался. Я и по-английски могу, и по-немецки, по-японски даже. Не обижайся, но, ёлки зелёные, кто ты есть, как не мародёр-воришка? Мечтал пробраться за колючку по-тихому, ухватить, что плохо лежит, а потом сбыть какому-нибудь лоху. А о том, что кому-то невидимую смерть продашь, подумал? Не запирайся, мне виднее. Вот и лежишь, как колода, а того не знаешь, дурья твоя башка, что здесь не парк культуры и отдыха, тут из вполне чистых мест – только асфальт, потому как дез-ак-ти-ви-ро-ва-ли его (мыли специальными веществами, для особо непонятущих поясняю), а шаг в сторону в травку ступишь – аккурат в пятно попадёшь. Да не пугаю я, была бы охота, просто знаю. Откуда знаю? Нет, дозиметра у меня нет, я сам себе дозиметр! Думаешь, тут только в рыжем лесу да в мёртвом городе опасно? Вон, на днях какие-то важные дядьки приезжали, повытаскивали дозиметры, а они как защёлкают! Смеху было смотреть, как эти герои к автобусу рванули, даже вещички побросали. Правильно народ говорит: кабы об эту радиацию спотыкались, то и боялись бы, а так – чего её бояться? Она же без цвета, без запаха – кучка дерьма, и та неприятнее…

Почему пугаю? Ёлки зелёные, просто рассказываю, как есть. Да, люди тут живут, только не много их таких, отчаянных да неприкаянных. Вон, в паре километров, Митрич с женой поселился. Ничего, крестьянствуют, картошку садят, овощи, козу себе завели, внуков к ним на лето тайком привозят. Ненадолго, конечно, но старикам всё радость. Георгины у них растут: каждый цветок по два метра в диаметре! И яблоки огромаднейшие! Я с Митричем дружу, он меня молоком угощает, а я тоже кое-чем помогаю, детишек охраняю: они думают, что я играю, а я их от опасных мест отвожу. А что делать, если у народа умишка ещё меньше, чем у тебя совести? Нет, у меня совести совсем нет, совесть – это ваша выдумка, вы же венец природы, а не я. Ёлки зелёные, ещё раз повторяю: я продукт мутации, мутантам совесть не полагается. Я часть живой природы, а у природы совести нет, есть це-ле-со-об-раз-ность (для особо одарённых объясняю – польза). Мы тут убиваем для еды, безвредных не трогаем, если можем кому, помогаем. Так и живём, по законам Зоны. Митрич безвредный, иногда полезный, вот и пасу его внуков.

Удивляешься, кто там хрюкает в хате? Так кабан поселился. Ну, понятно, дикий. И медведь иногда наведывается. Волков семейка знакомая неподалёку живет. Ещё лошади есть. Пржевальского. Для эксперимента учёные завезли. Нет, Пржевальский не фермер и не бизнесмен, а известный путешественник. Ёлки зелёные, ты точно в школе учился? А кем в детстве мечтал стать? Неужто металл по ядерным помойкам тырить? Ах, знаменитым футболистом, а если не получится, то депутатом? Тогда понятно…

Да, я тут почти со всеми дружу – и с животными, и с людьми. Людей не очень много, несколько сотен. Одни постоянно живут, некоторые, как Петрович, иногда появляются. Петрович кто? В вашем мире большой начальник, три звезды на погонах… точно, полковник. Настоящий полковник. Это там, в миру, а у нас он свой, сталкер, как себя именует – водит иногда сюда тех, кто не ради любопытства, а по делу. Ну, журналистов там, учёных. Он тут всё вдоль и поперёк знает, ещё в самом начале служил. Денег за это не берёт, на экскурсиях на кладбище не зарабатывает, кощунство это, он считает. Грех, то есть, если попроще тебе объяснить. А, ты неверующий. Лучше бы верил, таким, как ты, вера нужна, это ещё Вольтер говорил. Кто такой Вольтер? Ох и тёмный ты мужик! Про Вольтера ещё в восьмом классе учат.

Шутник он, наш Петрович! Почему шутник? Да он тут водил как-то москвичей по нашим реалиям, а они фотографироваться обожают на фоне щита, где уровень радиации прописан. Нашли подиум! Фотомодели, ёлки зелёные. Вот он и переправил со 140 микрорентген на 200 рентген. Они дома снимочки посмотрели, напечатали… Ёлки зелёные! Одним словом, врачей всех на уши поставили, потом додули Петровичу позвонить. Он честно признался – шутка. То-то радости у людей было, что живы-здоровы оказались. На радостях простили розыгрыш. Шутки, понятно, не все понимают, одна группа так и сказала: «Сюда вернёмся, но этого ненормального сталкера нам больше не надо. Придурок, людей по грязи таскает».

Тут у нас другая проблемка: зверья много, вот и прутся новоявленные Вильгельмы Телли пострелять, поразвлечься. Едут и радетели за народ – депутаты, то бишь, и слуги народные – толстопузые чиновники всяческие. Так Петрович и тут номер отколол. Он в ту пору был командиром милицейского отряда, ездили они с ребятами, забивали крест-накрест окна и двери домов, чтобы мародёры не бесчинствовали. Таких, как ты, во все времена хватало. Помню, году эдак тысячном от Рождества Христова… Ладно, проехали. И вот в заброшенной школе нашли мужики муляжи автоматов для игры в «Зарницу». Ты о такой слыхал? Ёлки зелёные! Да что ты вообще в этой жизни знаешь? Одним словом, нашли парни всю юнармейскую экипировочку, ребята молодые, поразвлечься охота. Муляжи как настоящие, почему бы пацанам не повеселиться? Выбрали, какие почище. От чего почище? От пыли, наверное. Ты впрямь олух или прикидываешься? А тут как раз понаехали на «царскую охоту» целой компанией важные дяди из столицы. Ну, Петрович не стал долго разбираться, рявкнул на весь лес:

– Стоять, стреляю без предупреждения!

А в качестве главного аргумента – дула автоматов из «уазика»! Ну, сам я не видел, а только Петрович рассказывал, у некоторых «охотничков» случилась медвежья болезнь. Долго потом поверить не могли, что положили свои дорогущие ружья перед самодельными «пушками» для детской игры. Оружие куда дели? Так конфисковал Петрович же. А чего, панькаться с ними, что ли?

Почему чистотел так разросся? Не знаю, может, радиация повлияла, а может, он и есть панацея от радиации? До того дня в наших краях никогда целыми полянами не рос. Сейчас много чего повырастало, о чём четверть века назад и не слыхивали.

Ты радуйся, что это я тебя нашёл, а не местные или не милиция. Я тебя выведу, так и быть. Покажу, где чисто, чтобы в пятно не вляпался. Обо мне расскажешь? Рассказывай на здоровье. Кто тебе поверит? Сам подумай, куда ты попадёшь, если сообщишь, что с котом в Зоне разговаривал. Подумают: свихнулся со страху или до белочки допился, а может, и то и другое сразу. Да кот я, кот, ёлки зелёные, самый обычный. Или не совсем обычный?.. Мышей ем. Иногда. Почему такой пушистый? Так мать сибирской породы была, а папашка мой простецкий, но умник был большой. Умел любую крышку с банки со сметаной снять, все кошки в округе его были. А мне хуже – сметаны совсем нет: некому тут коров держать. Кошек немного осталось: кто одичал совсем, кто пропал, сгинул. Да и скучно с ними, говорить не о чем, одной любовью сыт не будешь. Интеллект не тот. Тебе с надувной женщиной весело? Вот и болтаю иногда с людьми. Коммуникабельный я. Всегда таким был, давно, ещё тогда… Нет, я не всем показываюсь, большинство уверены, что просто с собой разговаривают. Таким, как ты, можно довериться, что ты мне сделаешь? А вот всяким учёным и журналюгам стараюсь не объявляться – замучают экспериментами да интервью. Петрович догадывается, но он мужик свой, тайны не выдаст. И Митричевы внуки почуяли – на то они и дети, им доверять можно, они и не удивились ничуть. Я для них, как кот Баюн из сказки. Вырастут – забудут. Будут думать, что приснилось или придумалось.

Как меня зовут? Тебе зачем? Я же ничейный, к чему мне имя? Молиться за меня будешь? Ёлки зелёные! Ты же неверующий. Уверовал, значит… Бывает. Ну, Тишка я, Тихон. Так меня Серёжка, внучок Митрича, прозвал. С тех пор и повелось – Тихон Васильич я. Папку Васькой кликали. Что?! Ты тоже Тихон Васильич?! В честь деда-фронтовика назвали… Тёзка, значит… Ну, пошли, тёзка, если протрезвел. Нет, туда не ходи, там грязновато, топай за мной, след в след, до дороги дойдём, а там легче будет.

У меня и другое имя было… Какое? Да по-разному кликали: помню, в храме богини Баст… Что за богиня такая? Женщина-кошка из Та-Кемет, то есть Древнего Египта. Знаешь об Египте? И что же ты знаешь? А, сосед туда ездил прошлым летом, шубу жене купил… Нет, в моё время там шуб не наблюдалось, даже у меня – ни к чему они в сорокаградусную жару. Тогда многое не так было. Я, к примеру, божеством считался. Ещё бы: и зерно от мышей хранил, и людей от чумы да рогатых гадюк! Столицей город Бубаст стал благодаря нам, кошкам, и фараону Шешонку. Самого бога Ра изображали в виде кота, охотящегося на змея! Ну, может, и я позировал… Сюда как попал? Так из Царьграда, в качестве дорогого подарка княжеской дочери. Прижился я тут, ко двору пришёлся, про меня знаешь сколько сказок да пословиц сложено? Конечно, я ведь слепорождённый, значит, сохраняю связь между мирами. Какими мирами? У меня впечатление, что слепыми рождаются люди, да такими на всю жизнь и остаются. В сказках мы о сыру землю должны удариться, чтобы добрым молодцем обернуться, на деле – не так немного. Вот и в последний раз… Я мало помню… И не надо, забвение милосердно.

Погиб я тут, когда Тихон родился. Я из той своей жизни мало помню, знаю только, что нас подняли по тревоге, смена была не моя, но уже не сомневались – ситуация вышла из-под контроля. Помню только: ночь такая тихая-тихая, с вечера соловей пел под окном, – мы с женой на втором этаже жили, – а внизу кусты сирени. Весна тогда ранняя была, дружная, сады цвели. Жены имени не помню и лица не помню, просто чувствую тепло и уют. Мы только полгода, как поженились. Сын должен был родиться… После многих аборт заставляли сделать, боялись – уроды родятся, а жена не сделала, сына родила. Я это точно знаю. Откуда? Знаю, что есть у меня сын, и всё тут. Он уже взрослый, на год старше меня, тогдашнего. Помню крышу этого проклятого реактора, запах озона, это потом стало ясно, что он означал верную смерть. Почему это мы не знали, что смертельно опасно? Знали, не маленькие, нас готовили ко всяким ситуациям, понимали, не крестьянскую избу тушить придётся. Такого, конечно, не представляли… Крыша горела, а почему горела? Так какой-то умник битумом залить додумался. А потом был тоннель, а там кабели… Если бы огонь дальше пошёл, рванул бы третий энергоблок. И поминай тогда, как эту страну звали… А у нас из защиты, ёлки зелёные, только каски, рукавицы да куртки-боёвки. Я всё понял, когда почувствовал тошноту. Ребят пожалел, вот и приказал всем уходить, чего им понапрасну гибнуть? А мне было уже всё равно, я ещё мог кое-что сделать. А потом – вспышка…

Очнулся я в теле Тишки. Видно, мне на роду написано быть здесь стражем, а подходящего новорождённого существа в момент моей гибели не нашлось, вот и стал котом. Мне нравится: живу дольше обычного кота, помогаю людям, даже таким, как ты. А что помню из той жизни не всё, так кошачий мозг ведь поменьше человеческого, да и не нужно мне это знание, иначе захочется выбраться отсюда, на жену, сына посмотреть. А что я им скажу? И как потом? Домашним любимцем у них стать? Чтобы под шейкой чесали и поганым «Вискасом» кормили?! Ёлки зелёные… Нет, моё место тут, в Зоне.

А ребята мои кое-кто выжил, один даже художником стал, далеко отсюда живёт, но каждый год в мёртвый город по весне приезжает, наших поминает, приходит в свой дом, картины на стенах пишет. Хорошие картины, только тревожные…

Что это я с тобой разоткровенничался? Верно потому, что весна, вспомнилось всё… Ну вот, пришли. Тут проволока немного подпорчена, а место чистое, не сомневайся. Иди уж, иди… Ещё раз придёшь! Ёлки зелёные! Зачем?!! А, подарок мне принесёшь. Не надо мне вашего «Вискаса», куда полезнее наши мыши да молочко от козы Митрича. Ну и что, что в Зоне все заражено? Ваш корм повреднее будет. Лучше для Митрича принеси свежего хлебушка да водки настоящей. Это тут главная валюта. Он рад будет. Топай, тёзка, удачи тебе…

Кирилл Тесленок

Психолог для тёмного мира

Изяслав Абрамович Петров, пухленький человечек с добродушным лицом и хитрыми глазками, провёл рукой по лакированной поверхности стола и устало улыбнулся своему отражению.

В ожидании клиентов он в который раз оглядел свой кабинет – небольшую комнату с белыми стенами. Мебели в ней было не очень много: письменный стол, два кресла, диванчик да шкаф с книгами. Обычная рабочая обстановка.

Внезапно дверь распахнулась от мощного толчка снаружи. В помещение, пригнувшись в проёме, с лязгом вошёл некто, с головы до ног облачённый в матовые чёрные доспехи. На поясе гостя висел меч, с плеч до самого пола спадал пурпурный плащ, а голову украшал рогатый шлем, в прорезях которого горели красные огоньки…

Изяслав Абрамович не отличался героическим характером. Он любил тепло и домашний уют, любил, когда близкие друзья называли его просто «Изя», любил зелёный чай и печенье перед сном… Он до сих пор немного робел перед своей мамой – дамой хоть интеллигентной, но строгой. Иными словами, Изя являлся самым обычным человеком, никак не борцом с чудовищами и лицами, к ним приравненными…

Но вместо того чтобы вскрикнуть от неожиданности и испуга, он лишь улыбнулся ещё шире, словно подобные посетители не были для него в новинку.

– Добрый день! – Он ловко вскочил на ноги. – Позвольте представиться – Изяслав Абрамович, доктор психологических наук! Можно просто «док»!

Рыцарь остановился в шаге от него и с лязгом наклонился, словно хотел рассмотреть что-то очень мелкое у себя под ногами.

– Так это ты лечишь раны души? – прозвучал из-под шлема глухой голос.

Чтобы встретиться взглядом с рыцарем, Изя так высоко задрал голову, что едва не упал обратно в кресло.

– Да-да, это я, – подтвердил он. – К вашим услугам.

– Отлично, – сказал рыцарь. – Кто я, как меня зовут, что здесь делаю – большой секрет. Поэтому не советую задавать вопросов.

– Но я же психолог, – неуверенно возразил Изя. – Задавать вопросы – моя работа.

– В таком случае сегодня последний день твоей работы, – отрезал рыцарь. – По окончании нашего разговора я отрублю тебе голову.

– Ясненько. – У Изи задёргалось левое веко. – Клиент всегда прав… Мама, спаси ме… э-э-э, прошу прощения. Что ж, приступим… Кем работаем, если не секрет?

– Я Тёмный Властелин.

– О-о-о… – Изя сразу вынул из нагрудного кармана блокнотик и записал: «толкинист». Затем, словно что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу и зачеркнул написанное. – Ой, да что вы стоите, присаживайтесь, присаживайтесь, ваше высокопревосходительство!

Рыцарь прошёл к дивану у стены, царапая рогами потолок, и уселся на мягкие подушки, проткнув их шипами доспехов сразу в нескольких местах. У Изи на глаза навернулись слёзы – это был его любимый диван, который он взял на новую работу как талисман.

«Меня хочет убить – чёрт с ним, но мебель портить зачем? Мама мне не простит…»

– Ну? – в нетерпении рыкнул рыцарь.

– Приступим, голубчик… – произнёс психолог, усаживаясь в кресло напротив клиента. – Что же вас беспокоит?

– В последнее время со мной происходит что-то странное, – прогудел рыцарь. – Я творю Зло, но не чувствую никакого удовольствия. Угнетаю покорённые народы, ввожу непомерные налоги, устраиваю массовые оргии… но с каждым днём это всё скучнее и скучнее! Я придумываю новые забавы, но и они надоедают быстрей, чем вхожу во вкус. Я уже опустился до того, что затеваю против себя заговоры и сам же раскрываю их! А вчера мне и вовсе пришла в голову мысль приговорить себя к повешенью за ребро…

«Не такая уж и плохая идея», – подумал Изя, но вслух сказал:

– Что ж, ситуация достаточно прозрачная. Но перед тем как подвести итог, я бы хотел сыграть с вами в одну игру. Не возражаете?

– Какую ещё игру?

– Я назову вам несколько слов, а вы скажете, что о них думаете. Договорились?

– Начинай. – Рыцарь нетерпеливо махнул рукой.

– Итак, первое слово – любовь!

– Любовь? – Тёмный Властелин почесал рог на шлеме. – Любовь… любовь… а, любовь! Ну, у меня есть гарем прекрасных нек-рабынь. Любовь – это то, чем я с ними занимаюсь.

– Хм… ясненько. Второе слово – женщины!

– Женщины… о них я слышал, что они тоже люди и нужны для любви.

– Третье слово – счастье.

– Чувство, которое я раньше испытывал в камере пыток. Правда, мои пленники его почему-то не разделяли…

Изя встал и вытащил из стола несколько листов бумаги. На каждом были изображены тёмные пятна разных форм и размеров.

– Проведём ещё один тест…

– Опять? А когда ты меня лечить-то начнёшь?

– Терпение, пожалуйста, немного терпения… – Изяслав показал один из листов клиенту. – Что вы здесь видите?

– Кровищу, – подумав, сказал рыцарь.

– А здесь? – Изя показал второй лист.

– Много кровищи.

– А на этом?

– Док, да ты довольно кровожадный для человека, – удивился Властелин. – Зачем тебе столько бумажек с кровищей?

– М-да-а-а… Картина ясна. – Изя почесал в затылке.

– Тогда потрудись прояснить её для меня, – приказал Властелин.

– Видите ли, голубчик, у вас… э-э-э… как бы это помягче… ярко выраженный кризис среднего возраста. Взяв намеченные вершины, вы решили, что всего достигли. И потеряли смысл жить дальше.

На секунду задумавшись, Изяслав по памяти прочитал:

Ничтожной властвуя землёй,

Он сеял зло без наслажденья.

Нигде искусству своему

Он не встречал сопротивленья —

И зло наскучило ему.

– Это кто такой? – с подозрением спросил рыцарь.

– Лермонтов.

– Где-то я о нём слышал… Он из некромантов или вампиров?

– Э-эм… он из поэтов.

– Не, таких не знаю. – Властелин покачал головой. – Наверное, он самый могущественный среди них? У него та же самая болезнь, что и у меня!

– Сложно сказать, – уклончиво ответил Изя. – Он уже давно умер…

– Нет… – Властелин с треском сжал подлокотник многострадального дивана. – От этой болезни ещё и умирают? О горе мне!

– Голубчик, не нервничайте так!

– Док, что мне делать? Как вылечиться? – В голосе рыцаря прозвучал неподдельный страх.

– Всё просто, – спокойным, уверенным голосом произнёс Изя. – У вас есть друзья?

– М-м-м… да. Саурон, Вольдеморт, Дарт Вейдер… Правда, они не совсем друзья…

Все три имени Изя слышал впервые.

– Коллеги по работе? – предположил он.

– Скажем так: нас связывает общее дело.

– Тогда рецепт прост. Созвонитесь с ними и пригласите на рыбалку. Или в стриптиз-клуб. А лучше позовите к себе домой и устройте мальчишник с неками-рабынями! Только представьте – вы и… э-э-э…

– Саурон, Вольдеморт и Дарт Вейдер.

– Да-да! Сидите вместе в непринуждённой обстановке, попиваете пивко, обсуждаете улов или достоинства ба… девушек. Главное – не стесняйтесь, будьте увереннее в себе! Поверьте, ваши коллеги страдают от тех же комплексов.

– Интересная идея! Мне такое в голову не приходило…

– Помните, новизна – залог интереса, – сказал Изя. – Могу посоветовать ещё одно средство, правда, оно весьма радикальное…

– Говори!

– Я думаю, желание делать Зло зародилось в вас ещё с раннего детства, – сказал Изя. – Все вокруг были добрыми и светлыми, что вызывало в вашем подрастающем сознании протест.

– Именно так!

– Но теперь, когда тьма торжествует, вы уже не выделяетесь на общем фоне. Зло заняло место Добра и стало обыденностью.

– Так и есть, – вздохнул рыцарь.

– Поэтому сделайте то, что для нынешнего мира является злом! То есть Добро!

– Что? – взревел рыцарь и вскочил на ноги. Рога с треском вонзились в потолок. – Да ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Мне! Тёмному Властелину!

– П-прошу меня простить, – задрожал Изя. – Эт-то только мысль вслух!

– Поменьше таких мыслей в моём присутствии! – прорычал рыцарь, пытаясь освободить шлем. – Творить Добро, ну кто бы мог подумать! Я, Тёмный Властелин, и творю Добро! Х-ха!

– Так я же не предлагаю милостыню раздавать! – жалобно произнёс сжавшийся в комочек Изя. – Вы можете сделать подарок вашим некам-рабыням. Свозите их в Куршевель… или как курорты в вашем мире называются…

– А, ну если та-а-ак… – задумался рыцарь. – Это другое дело! Ещё я могу призвать на обед всех своих приспешников и раздать им подарки… О! Они же наверняка решат, что я хочу их отравить! Ха-ха! А я им вместо яда подарки… Ха-ха! Уже представляю выражения этих рож!

– Вот видите, – робко улыбнулся Изя. – А вы сомневались.

– Демоны Бездны, док! Да ты вдохнул в меня новую жизнь! – В порыве чувств рыцарь толкнул психолога в плечо, отчего тот чуть не рухнул на пол вместе с креслом. – Я уже весь в предвкушении!

– Это моя работа, голубчик, – выдавил из себя очередную улыбку Изя.

– Вот, держи! – Рыцарь щёлкнул пальцами, и в руки психологу упал туго набитый мешочек. – Чистое золото.

– Вы ведь уже всё оплатили заранее, – замотал головой Изя.

– Не спорь, от благодарности Тёмного Властелина не принято отказываться! Более того, я, пожалуй, подарю тебе быструю смерть!

– Э-э-эм… – промямлил психолог. – А может, как-нибудь вообще без этого? У меня ещё приём не окончен. Неудобно перед клиентами.

– Ла-а-адно… – Рыцарь махнул рукой. – Так уж и быть, живи, док.

Наконец осчастливленный Властелин ушёл, оставив над дверью дыру в форме своего шлема. Изя недовольно пожевал губами и, вооружившись ножницами и скотчем, загородил отверстие календарём с милыми пушистыми котятами.

Восстановив подобие прежней уютной атмосферы, доктор сел обратно в кресло и с чувством выполненного долга выдохнул.

– Ну и клиент. Надеюсь, со следующим будет попроще?

Словно в ответ, за окном появилась огромная чешуйчатая морда рептилии. Выдавив стекло, монстр просунул голову в кабинет и уставился на Изю жгучими глазами с вертикальным зрачком.

– Это ты тот самый док? – прорычал он. – Какой упитанный…

– Я-а-а… – пропищал доктор, глядя на ящера, как кролик на удава. – Я не упитанный! У меня просто кость широкая…

– Все так говорят! – сказал необычный посетитель. – Ладно, не волнуйся. Я тебя не съем.

– Слава богу!

– Точнее, съем, но чуть позже. Сначала ты должен меня вылечить.

– Знакомая ситуация, – вздохнул Изя. – Как вас звать, голубчик?

– Я Изверг! Дракон!

В подтверждение своих слов монстр выпустил короткую струю пламени, поджарив диванчик у стены.

– Эх… – Изя обречённо уставился на тлеющие обломки. – Если не дракон, то мама меня теперь точно съест…

Он взял себя в руки и, глубоко вздохнув, напустил на себя как можно более приветливый вид.

– Итак, голубчик, с чем пожаловали?

– Понимаешь, док, в последнее время я чувствую себя очень одиноким, – пожаловался ящер.

– Ну, как же так? Разве у вас нет семьи?

– Как бы тебе объяснить… – Ящер на несколько секунд задумался. – С поиском пары я особо не тороплюсь, потому что наши прекрасные половинки съедают нас после первого же полёта любви. Спастись нет никакой возможности – дракон, овладев своей избранницей, слабеет и становится беспомощнее детёныша.

– О боже… но почему они так жестоки с вами?

– Хороший вопрос. Мы сами не знаем. Это наша великая драконья загадка, на которую, похоже, никогда не будет ответа. – По морде Изверга скатилась скупая слеза, которая тут же прожгла в полу широкую дыру.

– Да уж, – покачал головой Изя. – А вы не пробовали завести друзей?

– Пробовал. – Изверг печально опустил голову. – Но все мои сородичи очень злы и воинственны. Предложения дружбы каждый раз заканчивались дракой…

– А как насчёт людей?

– У меня ещё не настолько плохо с головой, чтобы дружить с едой, – фыркнул дракон.

– Понятно… Давайте, голубчик, сыграем в одну игру. Я буду называть вам слова, а вы говорите, что о них думаете. Договорились?

– Да, док!

– Первое слово – любовь!

– Это очень сладкое, нежное, трепетное чувство, которое я испытываю к людям. Чем они упитаннее – тем сильнее чувство. Вот ты, например… ну просто само обаяние!

– Второе слово – женщины! – быстро произнёс Изя.

– Женщины – это очень вкусно! Даже вкуснее мужчин.

– И третье слово – счастье.

– Тоже очень сладкое чувство. Испытываю его сразу после того, как поем.

– Понятно. А нет ли у вас неких тайных желаний или скрытых страхов, о которых вы боитесь сообщить окружающим?

– Если честно, – чуть понизил голос Изверг, – я всегда хотел стать попугаем.

– Почему? – приподнял брови Изя.

– Не знаю. Хочется, и всё тут… Сидеть в клетке, чирикать. И чтобы со мной всё время разговаривали.

«Расстройство психики на почве одиночества», – вынес вердикт Изя.

– Итак, дорогой Изверг, – произнёс он, сложив ладони лодочкой. – Вы слышали о золотом правиле морали? «Поступайте с другими так, как вам хотелось бы, чтобы они поступали с вами».

– Что-что? – не понял дракон.

– Всё просто. Если вы хотите любви, для начала сами поделитесь ею. Вот скажите, как у вас, драконов, протекают ритуалы ухаживания за дамами?

– Да как у всех, наверное. – Изверг на секунду задумался. – Удар слева, удар справа, хвостом добивающий в челюсть… Действует безотказно! Сам я так не делал, но много раз наблюдал со стороны.

Изя приподнял брови. Он понял, что нашёл ответ на «великую драконью загадку».

– Нет, голубчик, так не пойдёт. Дамы любят ухаживание. Комплименты. Подарки. Если вы принесёте вашей избраннице какую-нибудь безделушку из вашей сокровищницы или поделитесь добычей после охоты, то ваши шансы… э-э-э… остаться в живых после… э-э-э… полёта любви сильно возрастут.

– Ты уверен, док? – недоверчиво уточнил Изверг.

– Абсолютно. Это рецепт, проверенный тысячелетиями. Кроме того, у меня тут есть кое-какая литература по пикапу… – Изя вынул из стола книгу в бумажном переплёте и открыл оглавление. – Как познакомиться с незнакомой девушкой… Как соблазнить девушку на первом свидании… Как уговорить девушку сделать мине… э-э-э, ну вам это не надо… ладно, забирайте всю книжку! Думаю, разберётесь.

…Когда Изверг, вооружённый советами по соблазнению, улетел покорять сердца, Изяслав с облегчением выдохнул:

– Надеюсь, дальше клиенты будут не такими проблемными…

– Ошибаетесь, Изяслав… – прозвучал за спиной психолога чей-то негромкий голос со стальными нотками.

Вздрогнув от неожиданности, доктор обернулся и увидел прислонившегося к стене странного человека. Он сливался с тенью от шкафа так, что был практически невидим. Надвинутая на лоб шляпа с широкими полями и высокий ворот чёрного плаща полностью скрывали его лицо.

Но вот незваный гость приподнял голову, и Изяслав увидел его глаза – серые, холодные, безжалостные…

– Э-э-э… – замялся психолог. – Вы ко мне на приём?

– В каком-то смысле да. – Незнакомец отстранился от стены и неторопливо двинулся к Изяславу. – А в каком-то и нет.

– Э-э-э… что вы имеете в виду? – Психолог заёрзал в своём кресле.

– Я долгое время наблюдал за тем, что ты здесь делаешь, и понял одну вещь…

– Какую?

– Твоя психология – опасная ересь!

Изяслав лишь открыл и закрыл рот, словно потерял дар речи.

– А моя работа как раз заключается в искоренении ереси… – В голосе гостя послышалась недвусмысленная угроза.

– Подождите, подождите, подождите! – Изя выставил перед собой руки. – Давайте не будем торопиться! Давайте всё обсудим!

– Твоя смерть будет быстрой, еретик. Это единственное, что я могу тебе сказать… – Человек сунул руку в карман.

Изяслав хотел было закричать, но что-то подсказало ему, что это бесполезно. Он умрёт раньше, чем издаст хоть один звук.

– Может, у вас есть какие-то проблемы? Давайте я помогу вам? – в отчаянье предложил он. – На прощание.

– Тебе не смутить меня, еретик. – Глаза незнакомца опасно сверкнули. Изя зажмурился и сжался в комок, ожидая смертельного удара.

Прошла секунда, другая… ничего так и не произошло.

Психолог осторожно приоткрыл глаза и увидел, что странный человек стоит к нему спиной, положив на лицо ладонь.

– Опять… – услышал Изя голос своего несостоявшегося убийцы. – Да что же это такое… снова не получилось… а ведь так хорошо начал… и всё насмарку…

– С вами всё в порядке, голубчик? – произнёс Изя, придав голосу больше сочувствия. – Вам помочь?

– Да что ты понимаешь, еретик… – произнёс человек, не оборачиваясь.

– Давайте сядем, поговорим… – мягко настаивал Изя. – Всё-таки решение проблем – это моя работа.

«Голубчик» молча развернулся и почти упал в кресло напротив доктора.

– Итак… Ваше имя?

– Эдгар.

– Меня зовите просто «док». Что же вас беспокоит?

Эдгар на несколько секунд задумался и произнёс:

– Возможно, ты уже догадался, что я – инквизитор. Искореняю инакомыслие, казню еретиков… Жалость в такой работе недопустима! Но в последнее время со мной происходит что-то странное… – Эдгар снова закрыл глаза ладонью. – Ты уже не первый… и, возможно, не последний, кого я собирался… но не смог очистить от ереси!

– Ясненько, ясненько… А как вы сами думаете, откуда растут ноги у вашей проблемы?

– Не знаю. – Инквизитор пожал плечами. – Может, в детстве на пол пару раз уронили… А может, это оттого, что я давно перешёл на сторону Тьмы.

– На сторону Тьмы? – Изяслав едва не упал с кресла.

– Тебя что-то смущает? – Эдгар приподнял бровь. – Я… очистил уже столько народу, что моя душа стала чернее, чем у иных жителей этого проклятого мира. Она давно принадлежит Злу.

– Минуточку… – Что-то в словах инквизитора показалось Изяславу странным. – То есть вы продолжаете выполнять обязанности инквизитора, хотя в то же время служите Тьме?

– Именно. Это накладывает свой отпечаток. Многие из тех, кого я… очистил, на самом деле никакого отношения к Мраку не имели.

– Что ж… мне всё ясно, – улыбнулся Изяслав. – Дорогой Эдгар, в вашем случае всё предельно просто!

– Просто?

– В вас борются две сущности. Первая – «инквизитор», который хочет искоренять зло. Вторая – «еретик», который служит Тьме. Поэтому, когда вы хотите… очистить невиновного человека, обе ваши половинки вступают в противоборство. Если побеждает «инквизитор», вы проявляете жалость и… не очищаете свою жертву.

– Вы так думаете? – прошептал Эдгар.

– Служить одновременно и Свету и Тьме невозможно. Это всё равно что… ну, не знаю… грубо говоря, мешать пиво с водкой. Поверьте, я понимаю, о чём говорю. – Изя печально вздохнул. – Вам нужно определиться, что вам ближе. Водка или… тьфу, Добро или Зло. «Инквизитор» или «еретик».

– Да… – Эдгар опустил голову. – Я должен сделать выбор…

– Именно, – кивнул Изяслав. – Чтобы принять окончательное решение, я бы посоветовал вам пообщаться с еретиками поближе. Как с настоящими, так и с мнимыми.

– А… – замялся Эдгар. – О чём мне с ними говорить, док? У нас… э-э-э… нет общих тем для бесед.

– Тема не важна! Говорите о первом, что придёт в голову! Ну, например, о вечном – любви, дружбе, терпимости. Нет, я понимаю, что тюрьма… или где вы там еретиков держите… не очень подходящее место для задушевных разговоров, но…

– Очень даже подходящее! – не согласился инквизитор.

– Ну, тогда проблем нет! Попытайтесь найти точки соприкосновения – вдруг у вас с ними есть какое-то общее хобби? Не знаю, коллекционирование марок или там бабочек. А вдруг вы болеете за одну и ту же футбольную команду? И, главное, помните – еретики тоже люди! Такие же, как мы с вами.

– Правда? – Эдгар выпучил глаза. – Мне это даже в голову не приходило…

– Вот видите, сколько в этом мире чудесных и удивительных открытий!

– Да уж…

– Напоследок я хочу дать вам один совет…

– Слушаю!

Изяслав поманил к себе инквизитора и, наклонившись к его уху, что-то негромко зашептал.

Едва Изяслав закончил, лицо Эдгара прояснилось, и он громко воскликнул:

– Док! Да вы гений!

– Да ладно вам… – смутился Изяслав. – Я просто делаю свою работу…

Он достал из шкафа несколько толстых книг и протянул их Эдгару:

– Вот, ознакомьтесь. На первых порах это очень пригодится.

Примерно месяц назад

Это утро не предвещало особых событий. Потеряв минут тридцать в очередной нескончаемой московской пробке, Изяслав Абрамович наконец добрался до места работы. На его счастье, первый на сегодня клиент до сих пор не явился. Это означало, что выговор от начальства, к которому психолог уже мысленно подготовился, отменялся или, по крайней мере, откладывался на неопределённый срок.

Немного приободрённый, Изяслав поднялся к себе в кабинет.

Откинувшись в кожаном кресле, он бросил взгляд на часы, поцокал языком и произнёс:

– Что же он так… всегда такой пунктуальный был… наверное, тоже в пробку попал…

На столе запищал коммуникатор с кучей кнопок. Этот прибор был установлен заботливым руководством совсем недавно, и Изяслав ещё не привык к нему.

– Так… – он провёл рукой по лысине. – Куда ж надо нажать… Проклятая электроника…

Психолог нерешительно ткнул в одну из кнопок. Прибор тут же отреагировал заикающимся женским голосом:

– И-и-изяслав Аб-б-бр-р-р… т-т-тут к в-в-вам к-к-клиент…

– Леночка! – Изя чуть подался вперёд. – Что с тобой?

– Н-ничего… – слабо отозвался прибор. – Всё в порядке…

– Но что с твоим голосом?

– Я… ну… в общем… этот клиент… он… немного странный…

– Клиент? Странный? Он по записи?

– Как? Неужели я должен ещё и записываться? – произнёс кто-то совсем рядом с Изяславом Абрамовичем. Тот поднял глаза от коммуникатора и едва не свалился с кресла.

Напротив психолога сидел очень необычный… человек. Он носил белый халат и маленькую шапочку со странным красным крестом – верхняя линия символа была сильно вытянута по сравнению с оставшимися тремя. Кожа клиента отличалась багровым цветом, глаза имели вертикальный зрачок, а изо лба торчали два козлиных рога.

«Неформал, – подумал Изяслав Абрамович. – Панк, наверное… или вообще сатанист, крест-то перевёрнутый».

– Добрый день, голубчик. – Психолог натянул на лицо самую приветливую из своих улыбок. – Обычно мы принимаем строго по записи, но клиент, которому было назначено, ещё не пришёл, так что…

– Он и не придёт, – перебил краснокожий. – Видите ли, ваш клиент час назад попал в аварию и сейчас лежит в больнице в реанимации на другом конце города…

– О… весьма печально… Минуточку, а откуда вы знаете?

– Мне положено знать, – снисходительно пояснил человек. – Я чёрт.

Ни один мускул не дрогнул на лице Изяслава. Аксиому «Будь дружелюбен и всегда соглашайся с клиентами» он впитал едва ли не с молоком матери.

– Чёрт? А почему вы тогда так странно одеты?

– А что, черти всегда должны ходить в элегантных пиджаках, благоухать дорогими духами и рассуждать об особенностях философии Гегеля и Канта? – клиент недовольно фыркнул. – Ох уж эти предрассудки… Я простой чёрт-врач! Да-да, нечистая сила тоже нуждается в профессиональных докторах! Вы не знали?

– Ну, откуда я могу знать, я же обычный человек. – Изяслав развёл руками.

– Обычный? – Чёрт хитро прищурился. – Я слышал, многие называют вас гением от психологии!

– Ну, это громко сказано… – смутился доктор.

– Правда, далеко не все разделяют это мнение. Например, тут пишут, что вы шарлатан. – Клиент положил перед Изяславом раскрытую газету и ткнул пальцем в одну из статей. – Некий Иванов говорит, что ваши методы травмируют психику людей и толкают их на самоубийство! Представляете?

– Нет, – сухо ответил Изяслав. – Не представляю.

– Вам нечего сказать?

– Нечего. Кроме того, что я просто делаю свою работу. А уж что там пишут в газетах, меня не интересует.

– А вот ещё психолог Сидоров говорит, что ваше образование неполное. Что вас выгнали ещё с третьего курса института…

Изяслав едва сдержался, чтобы не повысить голос.

– Во-первых, я восстановился через год. Во-вторых, почему вас так интересует моя персона? Разве вы не о себе пришли говорить?

– Изяслав Абрамович, – клиент выставил ладони вперёд, – не сердитесь. Только скажите – вам хотелось бы восстановить своё доброе имя? А заодно и доброе имя всей психологии? Ведь даже обывателю видно, что все эти ивановы и сидоровы – настоящие жулики и шарлатаны, позорящие великую науку.

Неожиданно для себя Изяслав Абрамович сорвался:

– Да! Хотел бы! – Он с силой сжал кулаки. – Только уподобляться своим врагам и оплачивать газетные пакости не собираюсь! Чем я тогда лучше этих… э-э-э… сидоровых?

– Золотые слова! Но может, вам стоит воспользоваться помощью кого-то сильного и влиятельного? Чёрта, например? – клиент весело подмигнул Изяславу.

Тот улыбнулся краешком губ.

– Чёрта? А где я его найду?

– Так вот он, перед вами сидит!

– Хах… да, согласился бы! Будь вы, конечно, настоящим чёртом!

Клиент довольно захихикал и, к изумлению Изяслава, выхватил из воздуха лист бумаги с печатным текстом.

– Да вы, голубчик, фокусник…

– Ещё какой, – хихикнул чёрт, разглядывая бумагу. – По нашим новым правилам, чтобы договор обрёл силу, его больше не надо подписывать. Достаточно сказанного вслух Слова. Что ж, Изяслав Абрамович, собирайтесь.

– Куда?

– Как куда? В Тёмный мир. Некоторые его жители очень нуждаются в вашей помощи. Вы – единственный достаточно умелый психолог, способный вылечить их.

– Ка-ка… какие жители? – Изяслав Абрамович начал заикаться.

– Разные, – пожал плечами чёрт. – Вампиры, драконы, оборотни, ведьмы… Но вы быстро привыкнете, я уверен! И к вам привыкнут! Через неделю будете своим в доску. Может, даже остаться захотите.

Психолог лишь открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

– Если справитесь, – продолжил чёрт, – я восстановлю честное имя Изяслава Абрамовича Петрова. А нет – заберу его душу себе. – Он довольно захихикал и спрятал договор за пазуху. – Вот так.

Настоящее время

В кабинет Изяслава, с треском распахнув дверь, ворвался Тёмный Властелин. Увидев психолога, он взревел и сграбастал того в стальные объятия. Изя сдавленно пискнул и мысленно попрощался с жизнью.

Однако рыцарь не собирался никого убивать.

– Док! Как я рад вас видеть! Как жизнь?! – прогудел он из-под шлема.

– Да всё так же, голубчик, потихоньку… – слабо улыбнулся Изя, удивлённый дружелюбием страшного клиента. – А вы-то как?

– Лучше, чем когда-либо, док! Оказывается, быть добрым Властелином намного приятнее, чем злым! Я уже снизил налоги и сделал образование бесплатным! Да-да, вы не ослышались! Это пока только первые маленькие шаги, но скоро я развернусь в полную силу! Мои подданные станут самыми счастливыми в этом мире!

Изя не верил своим ушам.

– Рад за них, голубчик… – только и сказал он.

– Я уже всех своих друзей к вам записал – Саурона, Вольдеморта, Дарта Вейдера и других. Эх, знали бы вы, сколько у них проблем… Вся надежда на вас, док! Не подведите!

– Постараюсь, – уже твёрже пообещал Изя.

Разговор прервал громкий стук в окно. Это оказался Изверг с широкой улыбкой на всю морду.

– Приветствую, док!

– Здравствуйте, голубчик, – почти весело произнёс психолог. – Что-то срочное?

– Я хочу сказать вам большое драконье спасибо! Я следовал всем вашим советам и теперь… и теперь… и теперь сегодня вечером я женюсь!

– О… Мои искренние поздравления! – Изя перевёл взгляд на шею дракона и лишь сейчас заметил золотой ошейник. – Голубчик, а что это на вас такое?

– О-о-о… – Дракон потупил взгляд. – Это мой обручальник. Заранее надел.

– Изюнчик, ты скоро? – долетел откуда-то с улицы чей-то рёв. Изяслав вздрогнул, решив, что зовут его.

Но он ошибся.

Обернувшись, Изверг прорычал в ответ:

– Лечу, моя бабочка! Сейчас! – Он снова повернулся к Изяславу: – Слышали, как она меня называет? Это любовь, однозначно! И всё благодаря вам! – Дракон напрягся и выплюнул на пол огромный драгоценный камень. – Вот! Самый большой из моей сокровищницы!

– Спасибо, голубчик. – Подняв камень, Изя взвесил его в руке. – Какой тяжёлый… Не жалко расставаться?

– Для вас, док, всё, что угодно!

За спиной у Изяслава послышался едва различимый шорох, а над ухом прозвучал вкрадчивый голос инквизитора Эдгара:

– Я тоже хочу сказать вам спасибо, док.

– Ой… – Изя вздрогнул от неожиданности. – Не подкрадывайтесь так больше, пожалуйста…

– Извините, – покладисто произнёс Эдгар. – Я хотел сказать, что нашёл своё место в жизни!

– Замечательно! – улыбнулся Изяслав. – Значит, вы тоже разобрались со своими противоречиями?

– Да! Я решил вернуться к служению Свету!

– Замечательный выбор! А как поступили с еретиками?

– Всех невиновных я отпустил. Виновных же…

– Очистили?

– Нет! Я их перевоспитываю! Очень скоро они вновь обратятся к Свету!

– Прекрасно, голубчик! Другого я от вас не ожидал.

– По правде, без ваших книг по психологии я бы не справился…

– Кто знает, кто знает… Если хотите, я вам ещё полезную литературу подброшу. В тех книгах, которые у вас уже есть, только самые азы…

Внезапно дверь в кабинет распахнулась. Порог переступил сам чёрт-врач.

– Добрый день, Изяслав Абрамович! – поприветствовал он психолога. – Привет и вам, мои дорогие друзья!

– Добрый день, – вежливо ответили Властелин, инквизитор и дракон.

– Совсем замотался во время последней командировки на Землю, – пожаловался нечистый. – Изяслав Абрамович, как у вас дела? Честно говоря, я удивлён, что вы ещё живы.

– Дела идут лучше, чем я сам ожидал. Надеюсь, результаты вам понравятся, – скромно отрапортовал психолог. – Мои пациенты, по крайней мере, в полном восторге…

– Интересно, интересно… – Чёрт приблизился к Тёмному Властелину: – Скажите, пожалуйста, что у вас нового?

– Всё! – выпалил тот. – Док сделал из меня другого человека! Раньше я убивал людей, сжигал их города, осквернял храмы, а теперь строю новые дома, школы, больницы, снижаю налоги, жертвую золото на благотворительность… Ох, как я мог забыть! Изяслав Абрамович! Я же вам подарок привёз! Совсем из головы вылетело…

Рыцарь щёлкнул пальцами, и перед ним возник… небольшой диванчик! Точная копия сожжённого Извергом!

– О-о-о… – Изяслав с умилением посмотрел на подарок. – Огромное спасибо, голубчик. Даже не знаю, как вас отблагодарить…

– Не стоит, я же от чистого сердца!

Наблюдающий эту сценку чёрт выпучил глаза и начал заваливаться назад. Изя едва успел подхватить его сзади.

– О Владыка Преисподней… – простонал нечистый. – Что это значит?

– Что жизнь прекрасна! – проревел Изверг. – У меня сегодня свадьба!

– А я больше не сжигаю еретиков, я спасаю их души словом просвещения! – похвастался Эдгар.

– А-а-а! – в ужасе завопил чёрт. Он оттолкнул Изяслава и дикими глазами уставился на смутившуюся троицу. – Что с вами случилось?! Откуда эта доброта? Где жажда крови? Где ненависть? Где мрачность, пафос и готичность, вашу мать!

– Да нам и без них неплохо, – пожал плечами посветлевший Властелин.

– Гражданин Петр-о-о-о-о-ов! – продолжил завывать чёрт. – Что вы сделали с ними?

– Как что? Вылечил, – спокойно сказал тот.

– Они теперь служат Свету, идиот!!! – Нечистый, ухватив Изю за грудки, поднял его так высоко, что ударил макушкой о потолок. – Ты нарушил условия договора!

Несмотря на охвативший его страх, психолог ответил почти спокойно:

– Возможно, дело в том, что здоровый и достаточно мудрый человек просто не захочет по доброй воле причинять зло другим.

– Я тебя убью!!! – Черт принялся трясти Изю, как тряпичную куклу.

– А ну отпусти его! – взревел Властелин. В следующую секунду Изяслав уже был свободен, а чёрт ужом извивался в стальных рыцарских объятиях.

– Руки прочь! – вопил он. – Я буду жаловаться!

– Что-что? – усмехнулся рыцарь. – Да я тебя сейчас…

– Постойте! – остановил его Изяслав Абрамович. – У меня есть идея…

Он подошёл к двери и закрыл её на ключ.

– Что ты собираешься делать? – Чёрт прекратил вырываться и настороженно покосился в сторону психолога: – Помни о договоре! Если не исправишь всё, что натворил, то не получишь от меня помощи и расстанешься со своей душой!

Изяслав хрустнул костяшками пальцев, наклонил голову к одному плечу, к другому…

– Будьте любезны, голубчик, что вы думаете о слове «любовь»?

Эпилог

Изяслав Абрамович сидел в кресле усталый, но очень довольный. Вытерев покрасневшее лицо платком, он удовлетворённо посмотрел на… ангела, сидевшего в кресле напротив с выражением крайнего удивления на прекрасном лице. У ног светлого создания валялись ненужные рога, копыта и хвост.

– Э-э-эх… – протянул Изяслав. – В который раз убеждаюсь, что самые страшные существа во Вселенной – люди. Даже чёрта исправить оказалось легче, чем некоторых… индивидуумов. Впрочем, – он довольно ухмыльнулся, – и на наших паршивцев мы управу найдём. Рано или поздно.

Над Тёмным миром впервые вставало солнце. Окна домов открывались, наружу робко выглядывали люди и, с непривычки щурясь, поражённо глядели на жёлтый диск. Не меньшее удивление вызвала странная четвёрка, вышагивающая нога в ногу не хуже пока неизвестных в этих краях мушкетёров – это были Тёмный Властелин, Саурон, Вольдеморт и Дарт Вейдер. Недалеко от них шествовал инквизитор Эдгар, сопровождаемый группой женщин и мужчин с просветлёнными и одухотворёнными лицами. Борец с ересью говорил о «любви», «добре», «терпимости» и «высшей справедливости», его спутники слушали, иногда приговаривали «да, учитель, да». В синем небе, словно завершающий штрих этой картины, кружили два влюблённых дракона…

Балканский венец

Вук Задунайский

Сказания Вука Задунайского стали своеобразной визитной карточкой сборников «Наше дело правое». Издательство ЭКСМО, оценив по достоинству этого необычного автора, выпускает его произведения отдельной книгой, получившей название «Балканский венец». И посвящена она, как следует из названия, Балканам, непознанным и мистическим.

Балканы… Поразительно прекрасное и жестокое место, где уже много столетий льются реки крови. Здесь начинались мировые войны. Последняя война на континенте с участием НАТО – тоже отсюда родом. Так что Балканы носят тревожный титул «пороховой бочки Европы» давно и по праву. Борьба с захватчиками настолько въелась в плоть и кровь здешних народов, что породила множество преданий и легенд, которые могли родиться только тут. Но «Балканский венец» – это не просто сборник легенд. О чем бы ни шла речь – о невероятных обстоятельствах битвы на Косовом поле, о князе Милоше Обиличе, одолевшем саму судьбу в неравной схватке, о султане-чернокнижнике Баязиде, о зловещем господаре валашском Владе по прозванию Дракула, о падении Константинополя и о монахе, ушедшем в стену храма Святой Софии, о первых сербских династах Неманичах, святых и грешниках, об упырях-янычарах и духе нечистом, вселившемся в царя македонцев, – везде мы попадаем в жестокий и необычайно яркий мир фантастических Балкан, необычайно реальных запредельной реальностью вымысла, мир, где людьми правят нечеловеческие страсти и где чудо – не роскошь, но средство выживания.

Одно из новых сказаний Вука Задунайского посвящено еще одному чисто балканскому феномену – янычарам.

Почему непобедимая прежде армия османов потерпела поражение под стенами Белграда? Быть может, военачальники великого султана просто недооценили врагов своих? Или управление огромной армией, разбросанной сразу в трех частях света, было дурным и «правая рука» турецкого войска не ведала, что делает «левая»? Или это бекташи опять перемудрили со своей магией? Кто знает? А может, ошибка была в том, что смерть нельзя призывать против жизни, а ненависть – против любви? Да нет, все было проще, гораздо проще. Обычная деревенская девчонка перебежала дорогу семнадцатой орте янычар, самых преданных и надежных воинов султана, про которых говорили, что они не люди и даже не звери – хуже зверей. Выбились косы из-под платка, раскинулись по плечам, – и судьбы грядущей битвы, а заодно и Европы были предрешены на семьдесят лет вперед. Так должно было быть, и не было в том никакой ошибки. Об этом и повествует Сказание о новых воинах.

Сказание о новых воинах

Мальчики жались у стены. От них исходил резкий запах страха, неприятный для ноздрей Али. Какие это воины? Это овцы, детеныши овец! Что хотят бекташи – чтобы он из грязи делал им зюмрюды? Он не факир и не джинн. Да что же эти дервиши так надрываются? От их воя у Али закладывало уши. Нестерпимо воняло гашишем. Из этих посиневших трясущихся щенков не получится воинов Великого Султана, попирающих смерть пятами своими. Они просто не выживут, сдохнут. Иные сразу, иные – месяц спустя. Никто из них не проживет и года. Хотя…

Чуть поодаль стоял еще один мальчик. Он был гол, как и все. Ему так же непривычны были завывания дервишей и вонь гашиша. Но он не боялся. В глазах его не было страха, и это было хорошо. Значит, этот день для Али не пройдет даром. А может, и месяц. Он подошел к мальчику, приподнял его голову за подбородок и для верности еще раз заглянул в глаза. Нет, он не ошибся – страха там не было. Зато было что-то иное. Ненависть? Это хорошо. Щенки должны быть злыми. Только из злых щенков вырастают волки. Рука у мальчика обвязана была грязной тряпкой. Ох уж эти матери! Они еще могут родить хороших воинов – но уже не могут понять, что нужно сыновьям их для того, чтобы подняться над другими хоть на голову. Мальчик, судя по виду, был родом из рацей. Оно и понятно. Из них выходили отличные бойцы. Эти дервиши когда-нибудь умолкнут?

Будто кто-то услышал его, и стало тихо. Взял Али со стола свой верный инструмент – молоток. «Этого, – толстый палец с длинным загнутым ногтем указал на мальчика, стоящего поодаль, – первым ко мне. Потом этих двух. Ну и еще того, сзади, с волосами цвета пшеницы – он красив, сойдет для дворцовой службы. Остальных уберите – пусть их продадут на рынке, будет хороший торг».

Али был доволен. Теперь начиналась его работа. Подручные уже докрасна накалили гвозди на углях жаровни. Не был он ни джинном, ни факиром, но умел то, чего не умели другие. За это и прозвали его Большой Али, а вовсе не за громадный рост и толстый живот. Другие только портили материал. Если вбить гвоздь слишком слабо, он клюнет череп и соскользнет вбок, мальчик останется жить. Если вбить гвоздь слишком сильно или на волос мимо того места, куда надо, – он тут же умрет. А Великому Султану и Большому Али следом за ним не нужны были ни живые, ни мертвые – их в Богохранимой империи и так было слишком много. Потребны были умершие, но возродившиеся к жизни вновь. Живые мертвецы. Ибо никто лучше них не нес по свету знамя истинной веры. И этого можно было добиться, умертвив живых одним только способом – вбив раскаленное железо в темя, но только в одну-единственную точку и на известную только Али глубину. Он не измерял ее, да и была она для всех разной. Али ее чуял и почти никогда не ошибался. Остальное было делом магии бекташей.

Вечером, когда Али отдавал подручным свой инструмент, дабы почистили его на завтра, и снимал окровавленный фартук, мог он быть доволен собой. Нынче хорошо потрудился он во славу Великого Султана.

* * *

Нет Бога, кроме Всемогущего творца неба и земли, вера Его превыше иных вер, а воля Его – закон для рабов Его, заблудших же и отрекшихся новые воины преследуют, где только можно, днем и ночью.

Новые воины воюют против гяуров, и это угодно Всемогущему творцу неба и земли, давшему им сабли, дабы они уничтожали гяуров, ибо они заблудшие и отрекшиеся.

Великий Султан блюдет волю Всемогущего творца неба и земли, и слова его – закон для новых воинов, воспротивившийся заслужил смерть.

Новые воины – рабы Великого Султана, и нет такого, чего бы не смогли они сделать по воле его.

Новые воины свято чтут все заповеди братства их, воля Аги, сердаров и бекташей – закон для них.

Новые воины не пашут и не сеют, но лишь пожинают славу и могущество Великого Султана.

Новым воинам нет нужды в женах и детях, ничего не оставляют они после себя на земле, кроме побед над неверными, душам же их после смерти обещан Рай.

Новым воинам нет нужды в женщинах, ибо через них Шайтан пришел в мир, и к тому же они делают воинов слабыми.

Новым воинам нет нужды в пище гяурской, ибо это огрубевший народ, и взятое от них не пойдет на пользу.

Новым воинам нет нужды в питии гяурском, ибо если они пьют вино и будут убиты, то попадут в Ад.

Новые воины не заходят в храмы гяуров, ибо это мерзость.

Новым воинам нет нужды слушать речи гяуров, ибо они все лживы и богохульны.

Так повторял про себя Урхан-ага заветы Кануна Мурада, пока орта его, семнадцатая по счету, шла в деревню Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи, и слово это непроизносимо было для османов. Пусть жители Эдирны и Истанбула по пять раз на дню расстилают серджаду, дабы предаться намазу, – у новых воинов нет на то времени. Иным служат они Всемогущему творцу неба и земли, и не менее приятственно Ему служение их, нежели бдения простых людей, ибо поднимают они ятаганы свои и проливают кровь во славу Его.

Славный воин был Урхан-ага. Про таких сказал Хаджи Бекташ, – да продлится слава его наравне со славою пророка Исы и матери его Марьям! – что всегда блистательно мужество их, заострена сабля и победоносны руки. От диких босанских гор до полноводного Евфрата, от египетских песков до серых маджарских крепостей нес он имя Всемогущего творца неба и земли и волю Великого Султана, наместника Его на земле, и ни разу не был побежден. Приступом брал он стены Истанбула, освобождая его от подлых ромеев, и резал мамлюков, насмерть бился с Янкулом Гуниадом – да приберет Шайтан его душу! – и гнал Узун-Хасана по крутым горным перевалам. От простого ачеми оглана дослужился он до орта-баши, но не родством и золотом проложил он дорогу себе, как делалось это в дворцовых ортах, и не завитыми локонами и податливым задом, что тоже случалось иной раз, а кровью оплатил он победы свои, и мало нашлось бы равных ему что среди братьев его, что среди гяурских отродий. Ногами своими прошел он с севера на юг и с запада на восток, ни разу не опозорив братство новых воинов, – да будут всегда сабли их острее зубов льва! – прежде чем сел на коня и надел алую доларму.

Сильны сипахи, как нож режет сыр, так и они рассекают толпы врагов султана. Акынджи стремительны, налетают они на врагов быстрее, чем сокол на цаплю. Но янычары сильнее и быстрее их. Руки их будто из железа – ими они крошат стены крепостей гяурских. Ноги их – будто дубы вековые, крепко стоят они на земле, и никто еще не смог сдвинуть их с места. Ятаганы их подобны сабле Зульфикари, дивной остроты и такой твердости, что, куда бы ни обрушивали ее, будь то камень или сталь, все пред ней было как паутина. Как будто сама Фатима, великая чародейка, волшебством своим придавала такую остроту ятаганам их подобно тому, как сделала она это с саблей мужа своего Али.

Если Великая империя османов – это мост, то новые воины – столбы, на коих стоит он; если дом – то камни, на которых держится он; если же уподобить Великую империю османов бурному морю, то новые воины – это волны, разбивающие берег и несущие воду на равнину. Более всех любимы они султаном, да продлятся бесконечно дни его! Всегда стоят они в битве подле него, прикрывая от стрел и копий неверных, за то зовет он их своими милыми овечками и щедро одаривает золотом и дарами ценными. Ничего не жаль падишаху для овечек своих. Крепко помнят они об этом и никогда не отступают. Ибо есть у них еще одна заповедь – наиглавнейшая, но в Канун не вошедшая. Новые воины не боятся смерти, попирают они ее стопами своими – посему и бежит от них грязная старуха куда глаза глядят. Не родился еще тот, кто мог бы сказать, что одолел янычар. Да и тот не родился, кто видел бы спину их. Не возвращались они никогда с поля брани без победы.

Примечания

1

Vita (лат.) – жизнь.

2

Ковен – здесь Верховный Ковен, высший руководящий орган у магов Сантии, возглавляемый магиссимусом империи, одновременно являющимся ректором Университета Тонких Материй. В Верховный Ковен, кроме магиссимуса, входят проректоры, а также главы крупных магических лабораторий.

3

Статус – здесь: документ, подтверждающий право человека на занятие магией и его квалификацию. В Сантии статус вручается магу по окончании Университета.

4

Эквинская империя – древнее государство, существовавшее за две тысячи лет до описываемых событий и в период своего расцвета занимавшее две трети известных ныне земель.

5

Если сказать просто «Его Величества», выйдет, что флот английский.

6

152 сантиметра.

7

Дольгауз – устаревшее, XVIII века, название больницы для душевнобольных (от нем. Tollhaus).

8

Camisole, camisole de force (фр.) – смирительная рубашка.

9

Être fou avec eux (фр.) – разделить с ними их помешательство.

10

Эскироль – Жан-Этьен Доминик, французский психиатр конца XVIII – начала XIX века.

11

Моксы – прижигания; использовались в медицине XIX века, в том числе для лечения депрессивных состояний.

12

«Обдёрнулся» – в «фараоне» игрок назначает карту, выбирая ее перед началом тальи из своей колоды и кладя на стол рубашкой кверху. Банкомет мечет из своей колоды, не видя назначенной карты. «Обдёрнулся», т. е. по ошибке вытащил не ту карту, на которую собирался ставить.

13

Боливар – широкополая мужская шляпа, названная по имени генерала Симона Боливара.

14

Chapeau (фр.) – шляпа.

15

Grand-maman (фр.) – бабушка.

16

Блонды – кружева золотистого цвета из шелка-сырца.

17

Вердепомовый (от фр. vert de pomme) – яблочно-зеленый, салатовый.

18

Le jeu est fait (фр.) – «ставки сделаны», ритуальная фраза крупье.

19

А́бцуг – то же, что прокидка, каждая пара карт, сданная банкометом направо и налево.

20

Плие – ситуация в игре, когда и направо и налево выпадают две одинаковые карты. Ситуация толкуется в пользу банка.

21

Ошибка: ненависть (англ.).

22

Перевод А. и П. Ганзен.

23

Положение обязывает (фр.).

24

В. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод М. Лозинского.

25

В древних индоевропейских культурах свастика – символ видимого движения Солнца и годичного цикла, а также света, жизни, счастья, изобилия.

26

Маха-мантра – центральный камень индуистских четок. Дойдя до него, положено перебирать четки в обратном направлении – «не переходить» через маха-мантру.

27

Гавелок – «английское» мужское пальто с пелериной, считалось особенно элегантной верхней одеждой во второй половине XIX века.

28

Двухтактный газовый двигатель внутреннего сгорания (ДВС) французского инженера Ленуара изобретен в 1860 году.

29

В 1862 году французский инженер Альфонс Бо де Роша предложил сделать ДВС четырехтактным. Он издал брошюру с описанием рабочего цикла такого двигателя: всасывание, сжатие, горение с расширением, выхлоп. Первая рабочая модель была запатентована на имя Отто и прозвана Otto Motor. Четырехтактный принцип работы используется в ДВС и по сей день.

30

Франко-прусская война 1870–1871 годов.

31

Майбах впервые сконструировал двухцилиндровый двигатель, объединив два цилиндра в один блок, и применил жиклеры в карбюраторе. Он также разработал многоцилиндровые двигатели для дирижаблей Цеппелин.

32

Гиперболоид (греч. от hyperbole – гипербола и eidos – сходство) в математике – вид поверхности, описываемый определенной формулой. Если в этой формуле а=b, такая поверхность называется «гиперболоидом вращения». Гиперболоидные конструкции в строительстве и архитектуре – сооружения в форме этого самого гиперболоида вращения (или гиперболического параболоида, гипара). Через любую точку такой поверхности можно провести две пересекающиеся прямые, которые будут целиком располагаться на поверхности. По этим прямым и устанавливаются балки, образующие характерную решетку башни.

33

Реальная фраза из дневника В. Г. Шухова, 1919 г.

34

Николай Дмитриевич Зелинский – выдающийся русский и советский химик, один из основоположников органического катализа и нефтехимии.

35

Владимир Васильевич Марковников – русский химик, открыватель нафтенов (циклически насыщенных углеводородов, входящих в состав нефти).

36

Менделеев.

37

Вивасват – в ведийской мифологии солярное божество, олицетворяющее свет на небе и на земле, родоначальник людей. Согласно «Ригведе», Вивасват – последний сын Адити; родился уродом – без рук и без ног, гладкий со всех сторон. Старшие братья Индра и Ваю убрали всё лишнее, и так возник прародитель людей. Впоследствии Вивасват в эпосе стал отождествляться с солнечным богом Сурьей.

38

Адити (на санскрите «несвязанность, безграничность») в ведическом индуизме – высшее женское начало, воплощение световой энергии Вселенной и прародительница верховных богов. По Яджурведе, она заполняет воздушное пространство, поддерживает небо и землю, по Ригведе, отклоняет гнев богов, защищает от нужды, предоставляет убежище. В молитвах именно ее просили о прощении за ошибки, об отпущении грехов и освобождении от вины.

39

Ваю в ведической мифологии – бог ветра, который может развеять врагов и предоставить убежище.

40

Индра в ведической мифологии – царь богов, бог-воитель, повелитель грозы, дождя, громов и молний.

41

Политическая партия в средневековой Италии.

42

Наименование биржевых игроков. Быки играют на повышение курса акций, медведи на понижение.

43

В наполеоновской армии – отряд, сформированный для охраны военачальников, ведения разведки и вестовой службы.

44

Участники народной войны против Наполеона в Испании.

Content

Исправленному верить (сборник)

«Более соответствует свободе…»

Vita

Анастасия Парфенова Vita

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Елена Шилова Дуракам везет

Константин Сыромятников Прикладная некромантия

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог

Там, где мы нужны

Ник Перумов Сентябрьское пламя

Владимир Коваленко Возвращение Евдокии Горбуновой

Антон Тудаков Голова над холмами

Александра Лисса Сорокина Верный

Константин Хапилин Как подполковник Каддз собирался расстрелять капрала Че Гевару

Николай Коломиец Там, где мы нужны

Дежурные по планете

Екатерина Чистякова Старик

Даниил Ковалев Погружение в небо

Алена Дашук Дежурные по планете

Вячеслав Шторм Видели ли вы пятнистого клювокрыла?

ERROR: hatred

Кэтти Джемисон От перемены мест слагаемых

Георгий Виноградов Ogres Robustus (они не узнают…)

Платон Сурин Трефовый валет (история одного отыгрыша – с примечаниями и пояснениями)

1. Дольгауз

2. Наполеоновские планы

3. Пиковый интерес

4. Начальный куш

5. Le jeu est fait

Надя Яр Котиша

1. Калле

2. Марне

3. Рути

4. Марне

5. Беттина

6. Марне

Анастасия Галатенко, Джон Маверик ERROR: hatred

Дождёшься!

Юрий Иванов, Татьяна Минасян Злое серебро

Владимир Дёминский Дождёшься

Вера Камша Белые ночи Гекаты

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Вячеслав Шторм Потеряшка

Ёлки зелёные!

Надежда Трубникова, Данила Филимонов «Сумангат», или Портрет неизвестной

Татьяна Минина Батарейка Сурьи

Владимир Свержин Идущие обратно

Татьяна Андрущенко Ёлки зелёные

Кирилл Тесленок Психолог для тёмного мира

Балканский венец

Вук Задунайский

Сказание о новых воинах

Примечания