Скороходова Татьяна Николаевна

Меч судьбы

Глава 1

В которой рассказывается о незатейливой жизни вед, методах колдунов, а также выясняется, чем может закончиться встреча заклятых врагов

— Зоря, Зо-ря! Пошли, дело есть! Папка сказал, помрет без тебя! — завопил Данко, влетев в дом, словно снаряд из пращи. Громыхнула дверь, лениво тявкнула Динка, муха, бьющаяся о стекло, замерла на миг, потерла лапки и уставилась на незваного гостя.

Я выжала рушник и бросила в кадку к уже постиранным простыням и наволочкам. Страсть тетки к чистым, пахнущим лавандой простыням я разделяла всей душой. Начнёшь тут разделять, ёж побери, стоит переночевать в трактире на пыльной шкуре вместе с клопами, и наотрез отказывалась разделять, когда дело доходило до постирушек.

— Твой папка и Всевидящего переживет, — буркнула я, перекинув за спину косу, которая так и норовила окунуться в грязную воду.

— Та не! Не он! Пришлые у него, вчерась приехали, купчина с женкой, только она вот-вот копыта отбросит, — Данко не сводил зачарованных глаз с моих скромных прелестей, облепленных влажной рубахой.

— Ладно, подожди на улице, пострел, — я с трудом разогнулась.

Веда — ведой, а делать домашнюю работу домового не заставишь. Жуш — тот ещё лентяй, да такой склочный, что белый свет не видывал. Их бородатое в валенки обутое Высочество, видите ли, не для того на свет явились, чтобы марать руки чёрной работой. На мой вопрос: "А для чего?" следовал незамедлительный ответ: "Бабьим мозгам понять не дадено".

— А ну, брысь во двор, и жди меня там! — цыкнула я на постреленка.

Данко скорчил рожицу и вылетел во двор, громыхнув дверью. Этот ребенок и спать ложился с разбегу. Я вздохнула. Попробовал бы кто так вломиться к колдуну… Ведьмы, колдуны, к этим вражинам со всем почтением, уважением и кучей злотых, подобострастно заглядывая в глаза и расшибая лбы об пол. А мы, веды — так, по мелочи. Горячку снять, роды принять да зелий наварить. Мы не причиняем зла, не наводим порчу и не балуемся приворотами, не говоря уже о швыряниях молниями и огнем. Мы лечим. Спокойные деньки выпадали редко, обычно ни днем, ни ночью нет отбоя от посетителей. Хорошо, если кто в здравом уме придет, иногда такие болящие попадаются… Как вчера. Вкатился крепенький красноносый мужичок-боровичок и с порога обвинил соседку, что она его, невинного и святого ещё при жизни, мужеской силы лишила. Когда же Лида сухо поведала страдальцу, что виной его мужеского бессилия пиво да вино, до коих мужик был весьма охоч, а не бабы-ведьмы, он затопал ногами, распустил горло, даже безмозглых куриц приплел к нашему родовому древу. Болящий на удивление резво покинул нас, уносясь прочь с прытью вполне себе здорового зайца. Я невольно хмыкнула. Кочерга — безотказный и недорогой метод лечения. И чего приходил, спрашивается?

Переодевшись в удобные кожаные штаны и рубаху с безрукавкой, я взяла с лавки у дверей сумку с настоями и мазями и вышла во двор. Горожане косо смотрели на наши одежки, неподобающие солидным матронам и целомудренным девам. Плевать, по лесу в длиннющих юбках не набегаешься. Да и матроной мне стать не грозит, разве что болезный на всю голову руку и сердце предложит. Заезжие мужики думали, что две одиноко живущие на отшибе женщины обделены мужским вниманием. Вроде дома терпимости на природе. Рецепт лечения один — та же кочерга и парочка ловушек на совсем тяжелый случай для особо непонятливых. У местных наша красота успехом не пользовалась, уж больно чернявы и худющи по здешним меркам. Светловолосые невесты кровь с молоком и я смотрелись рядом, как холеные избалованные домашние киски и черная бродячая кошка.

На улочках Миргорода кипела жизнь. Служанки в чепчиках торопились на рынок, чтобы наполнить корзины зеленью, ароматными булками, свежей рыбой и овощами, пока солнце не получило полную власть над городом. Торговцы подпирали двери, лениво высматривая покупателей. Крол катил по каменной мостовой на телеге, запряженной старушкой Летькой. Молочник тряхнул вожжами, кобыла неторопливо остановилась, помахивая хвостом.

— Привет, Зоря! Давненько не видались! — морщинистое лицо расплылось в щербатой улыбке.

— Дела, Крол, дела, — я улыбнулась в ответ. Он считал себя по гроб нам обязанным за исцеление дочери, поэтому частенько баловал нас чудесными сырами и рассыпчатым творогом. Да и скандалы с Лидией доставляли обоим немало удовольствия.

— Каки-таки дела, что, в лесу кикиморы с лешаками войну устроили?

— Нет, Крол, поганок несметный урожай, зелье в четыре руки варим.

Дед зажмурился, цокнул языком:

— Помнится, угощала меня Лида настоечкой, аж до булок продрало!

— Прости, Крол, тороплюсь, — я усмехнулась. После Лидиного "букета" дед так замучил бабку, что та примчалась, как ошпаренная, к тетке за успокоительным отваром.

— Ну, гляди, зайду на днях, там и потренькаем о делах-то, за ковшиком медовухи, — протянул Крол, подмигнул мне на прощание и покатил дальше, бодря старушку Летьку вожжами и смачными присказками.

Данко потерялся по дороге, соблазнившись игрой в ножички с тремя дружками. Я поправила тяжелую сумку, так и норовящую сползти с плеча, и толкнула ворота.

Трактир "На завалинке" славился отличным пивом, наисвежайшими раками, зрелой сочной красотой хозяйки и нелюдимым трактирщиком. Поговаривали, что суровый кряжистый Золтан когда-то лиходействовал по лесам, но поговаривать — это одно, а ляпнуть такое при самом Золте отважился бы только тот, кто решил свести счеты с жизнью. Мы много раз выхаживали заезжих, решивших побузить в старенькой корчме. Ничего, шрамы и сломанные носы мужчин только украшают, а ребра срастаются. Я взобралась по высоченным ступенькам, перешагнув через блаженствующего в теньке Пирата, но пёс и ухом не повел.

Прохлада комнаты окутала разгоряченное тело, принеся долгожданное облегчение. Уже совсем скоро места свободного будет не найти от проголодавшихся после утренних хлопот клиентов. Днем в трактире столовались приезжие и торговцы, а вечером бездельничали горожане, прожигая заработанное тяжким трудом. Скользкие личности, которых в городе хватало, предпочитали являться ближе к ночи, когда большинство гуляк разбредалось по домам, проигравшись в пух и прах, упившись в хлам и всласть намахавшись кулаками. Золт привечал всех. Лишь бы платили и не бузили сильно, а статус гостя — дело десятое. От запаха грибного жаркого у меня забурчало в животе.

Золтан неспешно поставил кружку с пивом на стол и нахмурился.

— Звиняй, девка, зазря потревожил, — он задумчиво оглядел огромное блюдо с сухариками, овощами и прозрачными розовыми ломтиками мяса, поддел пальцем ядреный багровый перчик и сунул в рот, жмуря глаза от удовольствия.

— Померла, что ли, постоялица? — я опустилась на лавку, бросив рядом тяжелую сумку.

— Жива пока, — Золт неторопливо и тщательно прожевал кошмарную закуску, вытер усы полотенцем.

— Тогда что, ей уже полегчало? — поинтересовалась я, раздумывая, сейчас перекусить, или дождаться обеда. Мы без стеснения пользовались расположением Золта. Было дело, он выставил меня за дверь, когда я сунула монету, и повторять ошибку мне совсем не хотелось.

— Да не, плоха совсем. Колдун у неё, токмо как прикатил, — буркнул трактирщик, выбирая очередную жертву на тарелке.

Я похолодела.

— Ты, ты… соображаешь, что сделал? — рявкнула я.

— Чего это я должен соображать. Платит — беру на постой. А уж чем он там, наверху, занимается — евонное дело. Моё дело маленькое — чем меньше дохляков в корчме, тем лучше. Кто лечит и кого калечит, мне тускло, лишь бы не померла в такую жару, — пожал плечами Золтан.

Подорвавшись с лавки, я бросилась вверх по лестнице, к жилым комнатам. Взлетев по ступеням, замерла в темном коридоре, всмотрелась Взглядом.

Здесь, совсем рядом, за этой стеной. Дымка страха, боли и тьмы медленно, неспешно пульсировала, извивая щупальца, я едва не попятилась, когда увидела силы, которые привел в действие враг. Ругнувшись про себя на липкий, мерзкий холодок, который свернулся клубком под ложечкой, я распахнула дверь.

Полный молодой мужчина жался к стене, не сводя безумного взгляда выпученных глаз с кровати. На постели разметалась рыжеволосая девушка, отпечаток смерти на мертвенно-бледном лице ясно говорил, что жизнь уходит, уходит безвозвратно.

Я оценила врага. Тварь, что сидела у ложа больной, была готова убить, чтобы вырвать из лап Нави мертвую. Спасти рыжеволосую, отдав Жрице первого встречного, на кого колдун пошлет…

Худощавый тип в белоснежной рубахе и кожаных штанах поднял на меня странные светло-серые глаза, бровь поползла вверх, четко очерченный, чувственный рот искривился в ухмылке. Пепельные волосы, небрежно собранные в хвост черной лентой, растрепались и длинными прядями падали на скуластое лицо хищника.

— Тебя не звали, веда. Это мой приработок, — процедил тип.

Мерзавец отвернулся, более не обращая на меня внимания, и продолжил черное дело. Самое что ни на есть черное. Чернее не бывает.

Я прерывисто вздохнула. Темная дымка клубилась над постелью, сворачиваясь и разворачиваясь, как огромная змея, кольца вершили медленный страшный танец, ввергая меня в состояние ступора. Рано или поздно наша встреча должна была состояться. Сколько раз я в отчаянии смотрела, как тьма забирает очередную дань! Колдун не лечит, он перенаправляет болезнь другому, чаще всего первому встречному. Просители догадываются, но предпочитают делать вид, что ничего не знают. Жизнь родного человека всегда дороже неизвестной жертвы. Я уж не говорю о себе, любимых. Страшный договор со Жрицей позволяет колдуну изгнать болезнь, но требует кровавую ответную жертву. И тогда уже не спасти и не помочь. Человек обречен. Сухота, порча, лихоимка — страшные лики дела рук колдунов. Те, кто выжил при помощи колдовских чар, ещё при жизни превращались в нелюдей. Исцеленные сходили с ума, страдали от похоти, спивались, беспричинная злость и ненависть ко всему сущему сжигала их изнутри. Или нападала такая тоска, что в реку или с обрыва. Несчастные родные, разрушенные семьи и даже гибель близких — плата за вызов судьбе. Смерть взамен давала лишь пару-тройку лет неполноценной жизни, но люди, как всегда, делали выбор в пользу отсрочки приговора любой, даже такой страшной ценой. Правда, об этом колдуны предпочитали не говорить, а те, кто прибег к их помощи, тоже помалкивали. Я это знала, как никто другой…

Я вскинула руку, сплела пальцы и ударила. Змея выгнулась, как разъяренная кошка, ринулась в атаку. Колдун стремительно обернулся, выставив руки вперед, бросил заклятие. Меня отшвырнуло, впаяв в стену, но я устояла на ногах и ответила со всей силой, на какую была способна. Радужное облако сгустилось над постелью, сдавило в объятиях кольца тьмы. Тварь забилась в страшных конвульсиях, разрывая в клочья цельную ткань жизни. Собрав в стрелу силу Света, я спустила тетиву. Бешеные глаза, горящие ненавистью, яростью и отчаянием, занесенный кулак — вот и всё, что я успела рассмотреть.

***

Солод, прокусив до крови губу, с ужасом смотрел на разыгравшуюся битву. Когда в комнату влетела чернявая девка, ему уже было всё равно, выживет жена, или нет. Сухопарый высоченный тип нагнал на него такого страху, что ему стало плевать, сколько платить и чем всё закончится, лишь бы побыстрее отделаться от жуткого целителя. Он чувствовал, как нечто сдавило грудь, ледяные щупальца коснулись сердца, клубком свернулись под ложечкой. Волосы поднялись дыбом, тело одеревенело. Не божеское дело творил колдун, не божеское… Но за Лянку тесть нерадивого зятя на ремни порвет, в этом Солод не сомневался. А теперь проклинал и тестя, и Лянку, и себя, дурака распоследнего.

Колдун, тяжело дыша, стоял над лежащей на полу смуглой девчонкой, пристально вглядываясь в нечто над постелью. Солод ничего не видел и не понимал, но по глазам колдуна стало ясно, что беда здесь, рядом, в комнате. Рванув с шеи пузырек темно-желтого стекла, колдун вытащил пробку, отшвырнул её в сторону и глотнул из крохотного горлышка. Упав на колени, разжал зубы черноволосой и влил маслянистую жидкость ей в рот. Кровь изо рта пополам с зеленоватой жидкостью струйкой побежала по бледному, как саван, лицу ведьмы, закапала на ворот льняной рубахи. Тип чертыхнулся, попытался встать и упал рядом с девицей. Светло-серые глаза безжизненно уставились на Солода. Флакон, подскакивая, покатился по полу и замер у самых сапог ошалевшего купца.

Лянка приподнялась на кровати, безумными глазами обвела комнату, тихо, душераздирающе застонала, и снова рухнула на постель, закатив глаза. Кожа посерела, почернела, скукожилась, покрылась глубокими морщинами. Тело несчастной превратилось в мумию и рассыпалось в прах. Вместо жены на постели лежала куча пепла. Солод отмер, заорал. Он орал, когда катился с лестницы, орал, когда мчался через корчму, орал, когда несся по улицам, расшвыривая прохожих.

Нашли его только под вечер, пропахшего мочой, трясущегося от страха и безумного. Белого, как лунь.

Глава 2

В которой, собственно, герои знакомятся уже как взрослые и выясняется, что после драки кулаками не машут

Я бреду сквозь густой туман по узкой каменой тропе. Холод и липкая сырость пробирают до костей, под ногами клубится грозовое облако. Безмолвие нарушает лишь карканье ворон и тоскливый плач неясыти. В отчаянии взмахиваю руками, срываюсь вниз, в тяжелое живое и вязкое грозовое нечто. Вспышка молнии, в ядовитом отблеске мелькают безглазые, серые лица, тени тянут ко мне когтистые лапы, раззявив оскаленные рты. Клубы призраков окружают, впиваются ледяными когтями в сердце, я бьюсь, но не могу прорвать вязкий, смертельно-ледяной туман. Тени шепчут, шепчут вкрадчиво, мерзко, от этого шепота у меня волосы встают дыбом, екает сердце, я выхватываю кинжал, который победно сияет льдом, и вспарываю тьму.

Дикий вопль, вопль тысяч разъяренных глоток пронзает тьму, сбивает с ног, но я продолжаю идти, сжав зубы от ярости, разгоняя тени взмахами клинка. Я тебе не по зубам, тьма. Подавишься. Но, их так много, им нет числа, их все больше… И, самое жуткое, я знаю, что там, за дымкой из душ проклятых, меня ждет он.

Он убьёт меня.

— Зоря! Зоренька! — знакомый голос зовет, кричит, прорываясь сквозь туман и время. Я не могу ответить, не могу, рыдаю от злости, сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладони до крови, но спасительной боли все нет, я навсегда останусь в омуте тьмы и призраков…

***

Я разлепила глаза. Кошмар. Слава Всевидящему, это был всего-навсего кошмар! Кровавая пелена понемногу рассеялась, и я с неимоверным облегчением узнала родные до боли черты.

— Лида, — прохрипела я и попыталась улыбнуться. Челюсть распухла и болела.

Она всхлипнула, уронив голову мне на грудь, крепко обняла. Я уставилась на черноволосую макушку с проседью. Дышать было тяжело, но ни за какие коврижки я бы не сказала об этом тетке. Мне было до дурноты страшно.

— Кой леший дернул тебя в драку лезть? Двадцать лет, а ума не нажито! На ноги встанешь, отдеру хворостиной, чтоб неделю сидеть не могла, — Лида подняла, наконец, голову, и вытерла покрасневшие глаза уголком полотенца.

Я, как могла, ухмыльнулась. Тетка поднялась с постели, уперла руки в боки и склонила голову к плечу. Я хорошо знала эту позу. Сейчас кому-то мало не покажется, и это, к счастью, буду не я. А кто? С трудом повернув голову, я во все глаза уставилась на лавку напротив моей постели. Ёж побери!

Пепельные растрепанные волосы обрамляют скуластое лицо, глаза закрыты, рука с тонкими длинными пальцами аристократа без сил свисает с лавки. Ворот белоснежной рубахи в темных пятнах, на подбородке запеклась кровь. Колдун, распоследняя сволочь, мерзавец, чтоб его ёж задрал!

— Ну, господин нехороший, чего молчим? — прошипела Лидия, постукивая носком сапога по полу. — Что можем сказать в свое оправдание, харя колдунская?

Длинные ресницы вздрогнули, ухмылка искривила губы, пальцы сжались в кулак, побелели и замерли.

— Колдовать не выйдет, чёрный, даже не пытайся! В погоне за наживой ни себя, ни девочку не пожалел! — тетка надвинулась на него, закрыв мне обзор.

Ответа мы так и не дождались. Лида постояла, тяжело дыша, обернулась ко мне:

— Ты как?

Я прислушалась к себе. Вроде всё как всегда, руки-ноги-голова на месте, беспокоила лишь жуткая слабость, тошнота и беспричинный, необъяснимый страх. Я дернула плечом.

— Лежи, лежи. Этот мерзавец тебе яд влил, — она повернула белое от злости лицо ко мне, карие глаза полыхнули гневом. Я потеряла дар речи. — И себе тоже, — помолчав, добавила она, не сводя с меня глаз.

— Лид, — прохрипела я. Горло саднило, как будто орала я на самом деле, а не во сне. — Как это? Если он яд влил… Почему я жива?

— Красавец сам объяснит, если пожелает, — нахмурилась тетка. — Да, чёрный? Если жить хочет, а он хочет, очень хочет.

Лида даже тараканов не трогала, но сейчас, судя по голосу, типу на лавке она грозила на самом что ни на есть полном серьезе. Колдун никак не отреагировал.

Она постояла немного, испепеляя взглядом противника, чертыхнулась и повернулась ко мне:

— Я спущусь к Золту, возьму кое-чего для поднятия сил, вы уж тут, прошу ласково, не поубивайте друг друга до моего прихода.

— Зайди в мою комнату, принеси сумку, — тихий глубокий голос отозвался во мне странным эхом. Помнится, очень похожий голос был у заезжего певуна, я его потом год не могла забыть, а местные красотки просто утопили его в горючих слезах и дорогих подарках, напрасно надеясь на взаимность.

— А больше тебе ничего не надо? Горшка, например? — ядовито поинтересовалась Лида.

— Там противоядие, тетка. Если хочешь, чтобы мы тут провалялись до второго пришествия, то можешь валить за своим супом, — с легкой издевкой в голосе ответил колдун.

— Нарровский волк тебе тетка, морда колдунская! — фыркнула Лидия и вышла в коридор, хлопнув дверью.

Значит, мы у Золта. Это он, наверное, позвал Лиду на помощь. Я закрыла глаза. Колдуны… Обычно они селились уединенно, меняя место жительства через пару-тройку лет. Когда люди начинали понимать, какую цену придется платить, обычно их уже и след простыл. Дело свое они знали. Жрица берегла своих воинов.

Когда к нам на хутор забрел колдун, мама умирала, гасла, как свеча. Отчаявшийся отец падал с ног, не зная, как и чем облегчить её страдания. Не помогали ни зелья Лидии, ни заговоры, не помогало ничего! Папа уже не мог смотреть мне в глаза, не мог отвечать на наивные детские вопросы, когда же мама выздоровеет, и когда все будет, как прежде. Сколько раз он твердил, чтобы она не смела лечить! Мама только смеялась… Заливисто, задорно, искренне. Он улыбался в ответ. В тот раз она встретилась с силой, которая оказалась сильнее её Света. Работа колдуна… Болезнь пожирала её, муки были невыносимы, пытка длилась и длилась… И отец попросил о помощи у того, кого ненавидел. Отдал себя в уплату черной силе, отдал целиком. И не пожалел ни разу. До самой своей смерти. Я это знала.

Мама выздоровела, отец слег. Через год его не стало, а ещё через полгода, ранней весной, я наткнулась на тело мамы в лесу. Та сосна и сейчас перед глазами… Пришла в себя уже у тетки, и только через тысячу лет научилась заново говорить. Две скромных могилы мы навещали каждый год. В день обряда колдуна. День настоящей смерти моих родителей.

Черный не подавал признаков жизни, то есть, он, конечно, был жив, но просить прощения и рвать на себе волосы в знак искреннего раскаяния явно не собирался. Как можно жить, понимая, что творишь зло? Что заставляет делать выбор в пользу тьмы, я не могла и не хотела понимать. В Миргород, небольшой городишко, колдуны не хаживали. С тех самых пор, как погибли родители. Может, и бывали, но проездом, не останавливаясь. А вот с их жертвами мне встречаться довелось. В нашем лесу есть целебный источник. Раз в год в день Всевидящего к нему стекались просящие о чуде исцеления. Я видела этих несчастных. Они отличались от больных по судьбе так же, как быстродействующий яд от спиртного. Скорость, сила и неотвратимость болезни от колдовских чар надежды не оставляли. К нам тоже приходили. Люди готовы молиться хоть тьме, хоть свету, лишь бы выжить. Лида только качала головой, молча выслушивая оскорбления обреченных, которым вынуждена была отказать в помощи. А после дня Всевидящего надиралась вусмерть. В покоях купца я видела, что смерть уже не отпустит жертву. Больной никто не смог бы помочь, ни веда, ни лекарь, ни чудо, ни сам Всевидящий. Судьба ставила кровавую точку, обрывая нить, и мешать ей колдун был не должен.

Вернулась Лида. Подошла, тронула прохладными пальцами мой лоб, нахмурилась, но промолчала. Помедлив, поставила на стол флакон темно-синего стекла.

— Ты про это говорил, черный?

Он, не оборачиваясь, буркнул:

— Дюжину капель в молоко, женщина. Дюжину, не больше и ни меньше.

Лида фыркнула. Открылась дверь, в комнату, тяжело ступая, вошел Золтан. Поставил кувшин на стол, не глядя на колдуна, бросил:

— Если к вечеру Зоря на ноги не встанет, тускло тебе будет, колдун, ой, как тускло, — от его тона у меня мурашки стадами забегали. Черный никак не отреагировал на угрозу. Золт потоптался немного, хмуро глядя на колдунскую спину, бросил цепкий взгляд на меня из-под кустистых бровей и вышел.

Лида сосредоточенно отмеряла капли в кружку. От запаха засвербело в носу. Я оглушительно чихнула, челюсть отозвалась острой болью. Ответишь ты мне за это, козел бодливый!

— Ты первый, черный, — она подошла к колдуну, протянула руку с кружкой.

Тот приподнялся, взял молоко, бросив внимательный взгляд странных глаз на тетку. Та сурово посмотрела в ответ. Выпив, он с явным облегчением откинулся на скамью, стукнувшись головой о доски. Я про себя усмехнулась. Лида даже полотенца не подстелила.

Колдун застонал, выгнулся дугой. Его заколотило, скрючило, изо рта пошла пена, он грохнулся со скамьи, забился выброшенной на берег рыбиной. Лида, не выдержав, подлетела к нему, упала на колени, схватила за голову и крепко держала, пока он бился в конвульсиях. Постепенно колдун затих, глаза приобрели осмысленное выражение, серый цвет лица сменился бледностью. Лида отпустила его голову, поднялась и молча стояла, наблюдая. Меня же здоровье черного интересовало постольку-поскольку. В конце-концов, я веда, и должна знать, что собираются в меня влить, и чем это грозит моему бедному организму. Вывод был для организма весьма неутешителен. Организм сжал зубы.

Колдун немного посидел, затем, как ни в чем не бывало, легко вскочил на ноги и прошел к рукомойнику. Долго умывался, тихо пофыркивая. Закончив, повернулся к нам. Лишь смертельная бледность и растрепавшийся хвост напоминали о страшном припадке. Если бы не грязная рубаха с пятнами крови, хоть сейчас на бал.

— Я не буду это пить, — заупрямилась я.

— Будешь, — ласково ответила Лида, беря вторую кружку с отравой и присаживаясь ко мне на постель.

— Не буду, ёж подери! — для верности я крепко сжала зубы.

— Ну что ты, как маленькая, — голосом доброй бабушки пропела тетка. Колдун уже что-то делал у стола, повернувшись ко мне спиной. Я бы дорого дала, чтобы знать, чем он там занимается!

Он подошел к нам, осторожно держа ложку с молоком, в другой руке у него был свернутый в жгут рушник, и пристально посмотрел Лиде в глаза. Я почувствовала неладное, но было поздно. Лида стальными пальцами быстро разжала мне челюсти, а этот мерзавец влил вонючую гадость прямо в рот. Я поперхнулась, вцепилась в чьи-то руки, и, уже падая в пропасть, услышала: "Держи крепче голову, тетка…".

***

Я с вожделением разглядывала здоровенную тарелку бараньих ребрышек и ароматную кучу зелени. Дымилась картошка, присыпанная жареным лучком и укропчиком и щедро политая золотистым маслом. Крынка сметаны, заправленной чесноком и маринованными крохотными резанными огурчиками, радовала мой жадный взор. Я готова была слопать всё, что принесла Дора, красавица жена Золтана. Колдун окинул равно заинтересованным плотоядным взглядом как пышные крепкие Дорины формы, так и поднос в её руках. Она довольно блеснула зелеными глазами в ответ, поставила поднос и вышла, игриво покачивая бедрами. Я хмыкнула. Если колдунская морда попробует подкатить к роскошной рыжеволосой само-ходячее-искушение Доре, мало ему не покажется. В Миргороде даже смотреть в её сторону боялись, что уж говорить о романтических и не очень приключениях. Слюна у мужиков бежала, но смотреть было можно, а руками трогать нельзя. Если руки дороги. Правда, судя по фонарям, которые изредка украшали Дору, Золт не всегда считал виноватыми жениных воздыхателей.

После зелья колдуна казалось, что я сделана из одних пузырьков. Легких, крохотных, невесомых. Кровь играла, бежала, покалывая каждую клеточку тела. Хотелось петь и плясать. А ещё страшно хотелось есть. Зверский голод щелкал зубами и требовал подношения. Я схватила ложку и кровожадно уставилась на блюдо с мясом. И плевать я хотела на больную челюсть!

Колдун ел аккуратно, красиво, что меня нисколько не смущало. Мы аристократическими воспитаниями похвастаться не могли, и переживать по этому поводу я не собиралась. Пока он нарезал баранину, я уже успела уничтожить пару ребрышек, утолив первый голод. Лида с умилением, подперев щеку рукой, смотрела на мой здоровый аппетит. Черный поднял бровь, когда я выложила на картошку полкрынки сметаны. И ёж с ним!

Закончив набивать брюхо, я откинулась на спинку стула. Сейчас бы пару часиков подремать в тенечке, больше мне для полного счастья ничего не надо было. Колдун решил иначе. Вытерев кончики губ рушником, он отодвинул тарелку и уставился на меня серебристыми глазищами:

— Теперь слушай. Ситуация не ясна совершенно, пока можно сказать только одно — мы крепко повязаны с тобой, к моему глубокому и искреннему сожалению.

Я открыла глаз и фыркнула:

— К моему тоже, и с чего это ты взял, что нас может что-то связывать?

— Обычно магическая схватка заканчивается смертью одного из противников, — сухо ответил колдун, поигрывая ножом. — Или смертью обоих. Мы живы.

— Рыдать из-за того, что жива, я совершенно не собираюсь, — буркнула я, погружаясь в дремоту и пожелав про себя сероглазым надоедливым колдунам оставить меня в покое.

— А надо бы, — он положил нож, вцепился пальцами в край стола и резко наклонился ко мне. Я невольно отшатнулась, стукнувшись головой о стену. — Мы до сих пор живы только потому, что я на время обманул смерть.

С меня мгновенно слетели остатки сонливости.

— Как это?

— Эликсир, который я влил тебе и выпил сам, ненадолго ввергает в состояние предсмерти. Той самой, когда ещё можно вернуть уходящего. Вы, веды, должны это знать. Ты своим идиотским вмешательством прервала обряд, когда Жрица уже приготовилась принять жертву. Заменой должен был стать один из нас. Выбора не было — обмануть смерть можно только смертью. Я рискнул, дав тебе эликсир, — он помолчал, затем продолжил — Произошло смешение сил. Я вынужден был оставить тебя в живых.

— Спасибо за то, что сжалился, добрый, милосердный и великий колдун! Почему же ваше колдунское высочество соизволило смилостивиться? — я подняла бровь.

— Часть моей силы перешла к тебе, а твоей — ко мне. Если бы ты ушла, я бы тоже скоро… — он замолчал, сверля меня глазами. Любви во взгляде не было, как и радости от моего существования.

— Верни мой Свет, а я тебе твою гадость с удовольствием верну, хоть сейчас, и катись из Миргорода!

— Если бы это было возможно, ноги моей здесь бы уже не было, — его глаза сверкнули. — Иметь дело с безмозглой, некомпетентной, ко всему и неуемно деятельной девчонкой с куриными мозгами — мечта всей моей жизни.

"Куриные" меня добили. Мало мне вчерашнего страдальца, теперь ещё и это недотравленное злодейство туда же! Я задохнулась:

— Подумаешь! Какие мы аристократичные и заумные! Я, значит, безмозглая? Куриные, значит? Некомпетентная? А Вашим высокопородным мозгам, случайно, не ведомо, как разделить силы? Ваша подлость не знает? И ничто Вашему жлобству не подсказало, что лезть на чужую территорию и гадить — не аристократично, неблагородно и не подобает даже колдуну? Ваше узколобие молчит? И нечего на меня хрустеть скулами! Клоп недотравленный! Видали мы таких… белорубашечных, во сне и во всяко-разном виде!

Орала я долго, самозабвенно, выплескивая всё, что накипело, а накипело у меня на десятерых разъяренных ведьм. Колдун слушал, нацепив на смазливую морду маску ледяного спокойствия. Плевать. Я продолжила выступление.

Пока не встретилась взглядом с Лидой.

— Ты… ты чего, Лид? — выдавила я.

Лида, которую, я даже представить не могла, чем или кем можно напугать, цветом лица не отличалась от своих любимых простыней, в черных глазах мерцала такая боль, что мне стало дурно.

— Ты, черный, хочешь сказать, что вы обречены? — медленно, тихо, подбирая слова, проговорила она.

— Именно так, тетка.

— Не смей называть её теткой, выродок! — рявкнула я.

— Смешение случается раз в тысячу лет, — глухо проговорила Лида. — Редчайшее сочетание равных по мощности сил и прерванный обряд сделали свое черное дело, — в её карих глазах застыла боль. — Я права? Вы должны умереть?

Я потеряла дар речи.

— Надо искать того, кто может помочь, иначе — да. Думаю, времени у нас немного, — колдун ещё раз одарил меня добрым любящим взглядом.

— Ничего не поняла! Почему это обречены? Мы живы, у меня и у него ничего не болит и не жмет, — я, всё ещё не веря сама себе, посмотрела на Лиду.

— Зоренька, чужая сила просто-напросто сожрет тебя. Это как рак, — она отвернулась.

Мы молчали. Каждый думал о своем. Я — о том, что умирать мне совсем не хочется. Колдун, судя по его хмурому лицу, тоже не радовался скорой неотвратимой смерти. Что такое рак, никому объяснять было не надо.

— И что, никто-никто не может помочь? — я всё ещё не теряла надежды.

— Пойми, Зоря — смешение стихий — это небывалая редкость, да и опасность смертельная. Эти знания на дороге просто так не валяются, — на Лиду было страшно смотреть.

— Почему?

— Попробуй что-нибудь, — колдун прищурил глаза.

Я подумала, и щелкнула пальцами. В комнате закружилась дюжина ярких бабочек. Бабочки как бабочки, ничего особенного. Правда, крылья раскрашены в ядовитые желто-черные полосы, а голова украшена впечатляющим жалом. Я торопливо щелкнула ещё раз. Рой кошмарных насекомых исчез.

— Ёж побери, — растерянно выдохнула я. — Как же я теперь лечить буду?

— Ты сейчас не о лечении думать должна, Зореслава! — сурово сдвинула брови Лида. — Тебе свою жизнь спасать надо! Что делать-то будем? И как тебя, в конце-то концов, звать, чёрный, раз уж мы кровью повязаны?

— Вейр, — бросил колдун, сосредоточенно о чем-то размышляя.

Меня зазнобило. Я начинала понимать, во что вляпалась и чем всё могло для меня окончиться. Колдун, то есть Вейр, очнулся и встал:

— Ладно. Собирай её в дорогу, тетка, выезжаем утром. Я сам вас найду.

— Вот ещё, раскомандовался, — заупрямилась я. — Мне ещё кучу дел переделать надо.

— Ты поедешь с ним, Зореслава, — тихо сказала Лида, но таким голосом, от которого у меня пропала всякая охота спорить. Я вдруг поняла, что этот вечер может быть последним, который мы проведем вместе. Сердце сжалось от боли, на глаза сами собой навернулись слезы. Я с ненавистью взглянула на колдуна. Он ответил тем же.

Пожимать руки друг другу мы не стали.

Глава 3

В которой героиня обзаводится не совсем обычным спутником

Войдя в дом, Лида села у стола, закрыла глаза и долго молчала. Я же не знала, куда себя деть и что сказать. Сказать, что люблю, что буду скучать, что не хочу уезжать из родного дома? Что мне до крика страшно и я как никогда хочу жить? Пустые, ненужные речи. Мы понимали друг друга без слов. Проводить в слезах и причитаниях последний вечер не хотелось ни мне, ни ей. Я это знала.

— Иди в лес, — сказала, наконец, Лида.

— Зачем? — опешила я.

— Найдешь лешего, он должен знать, как тебе помочь, — и, немного помолчав, добавила:

— Вам.

— Да пошлет он меня… обратно, и будет прав. Он нам ничего не должен.

— Знаю, — отрезала тетка, сверкнув глазами, — лезь в подпол, там отодвинешь старый сундук, тот, на котором кадка с груздями, дальше сама увидишь. Неси всё, что есть. Тебе пригодится, — и она опять закрыла глаза.

Я вздохнула. И полезла в подпол.

В подвале было тихо, сухо и прохладно. Поеживаясь от морозной щекотки, я зажгла свечу и осмотрелась.

— Засем тебе уходить? — домовой пристроился на мешке с мукой, болтая ногами в катанках и посвечивая угольками глаз.

— Кто тебе сказал, что я ухожу?

— Мне и говорить не надобно, дева, я и так визу. Она тебя вырастила, выходила, а ты за первыми же станами безис.

— Я тебе сейчас твои порву, если не заткнешься, — прошипела я, с трудом снимая тяжеленную кадку. Еле-еле отодвинула сундук, отряхнула руки от пыли, чихнула и вгляделась в пол. Так и есть. Хоровод крошек-огоньков сулил уйму светлого и доброго тому, кто вздумает протянуть загребущую руку.

— Ну, Лида! Удружила! Могла и намекнуть, — я, закусив губу, разглядывала танец огней. Ёж его знает, что она здесь придумала, и не скажет ведь, только посмеётся. Ладно, рискну, чем чёрт не шутит.

— Откройся, раскройся, хозяйка пришла, добра принесла, — я хмуро уставилась на хоровод. Жуш перестал болтать ногами и насмешливо поблескивал глазками, наблюдая за моими усилиями. Его всегда веселило, когда я получала на орехи. Ладно, вторая попытка не пытка.

— Свои идут, времена грядут, твоей помощи ждут, скоро ночь придет, ворота отопрет, дверь откроется, замок раскроется…

Огни засияли ярче, закружились, издевательски подмигивая. Жуш захихикал.

— Чего ржешь, нечистик! Чтоб тебя ёж задрал! — рявкнула я.

Огни собрались в круг, появилась пасть, растянулась в ухмылке, показала язык и исчезла с оглушительным хлопком.

— Ну, Лида, ну, придумала, — растерянно прошептала я. Хотя, всё правильно, ключ подходил только мне. Больше ежей никто попусту не поминал.

— Зоря, не тяни, давай, открывай узе! — Жуш слез с кадки и нетерпеливо подпрыгивал рядом, потирая ручки.

— Ты мне помог, чтобы командовать? — я сурово сдвинула брови.

— А сего помогать-то? Сама разобралась, чай, поди, не деревянная, — хихикнул домовой.

— Молчи уж, помогальщик, — буркнула я и взялась за край половицы.

На дне неглубокой ямы лежали простая деревянная шкатулка и крепенький полотняный мешочек. Я взялась за узелок, но мешочек, выскользнув, шлепнулся обратно, сыто звякнув. Подхватив находки, я выбралась из подпола.

Лидия уже хлопотала у стола, набивая сумку зельями и мазями. Что-то она отставляла в сторону, недовольно фыркнув, что-то, после придирчивого разглядывания и даже обнюхивания, распихивала по специальным карманчикам.

— Лид, откуда у нас столько денег?

Она перекинула косу за спину и хмуро глянула:

— Ты что, думала, я только едой да тряпками беру?

— Нам же нельзя, сама говорила, — растерялась я. Мы иногда продавали излишки приношений благодарных людей, но столько нам ни в жисть не насобирать.

— Говорила… Мало ли чего я говорила. Живем мы уединенно, лихих людей пруд пруди. Вот веды слушок и пустили, чтобы не искали рыбку в мутной воде.

— Но я никогда не видела, чтобы тебе платили деньгами!

— Ну, не видела, и слава Всевидящему, — проворчала она и продолжила осмотр наших запасов.

— Ну, Лид, ну, скажи!

— Зоря, почти все за лечение пришлых. Есть болячки, о которых лучше не распространяться, вот и платят за молчание. И, вообще — хотят, благодарят, хотят — нет, сама знаешь, — раздраженно ответила тетка. Я поняла, что лучше заткнуться и не приставать с расспросами, и поддела замочек шкатулки. Внутри лежала сосновая шишка. Вот тебе и клад, козья бабушка.

— Лид, что это?

— Иди в чащу, к старой сосне, там зажжешь костер и бросишь шишку. Дальше сама разберешься, не маленькая, — отмахнулась от меня тетка, разглядывая на свет очередной флакон.

Я сунула драгоценность в карман и отправилась туда, куда послали. Близился вечер, одуряющая жара уже почти спала, что меня только радовало, но нужно было торопиться, пока не стемнело. Колдунское зелье ещё бродило в крови, ни малейшей усталости я не чувствовала, поэтому вприпрыжку рванула в лес, напугав до полусмерти дремлющую в прохладе Динку, нашу грозную охрану. Правда, при виде косточки Динка могла чужака и в дом проводить, и лицо в знак благодарности лизнуть. Если бы умела, и дверь бы открыла.

В полумраке ветвей царила прохлада. Пахло багульником, хвоей и смолой. Серпень радовал невиданным урожаем осенних грибов. Шляпки маслят, лисичек и мухоморов так и просились в руки, но я стойко удерживалась от соблазна. Запасы на зиму уже сделаны, а хапать из жадности — себе дороже. Да и некогда. Я забралась по склону оврага, цепляясь за корни плакучих ив, и остановилась, распугав семейство ежиков, солидно шествовавшее по своим ёжиковым делам.

Старая сосна, подпирая макушкой небо, возвышалась над зеленью крон. Поговаривали, она была уже тогда, когда и людей-то на свете не было. Голос прошлого слышался в шуме ветра, запутавшегося среди ветвей, пел вечную песню природы. Я набрала сухих веток и соорудила шалашик. Скрестив пальцы, уронила искру. Поднялось первое, робкое пламя, закружилась струйка дыма. Языки пламени окрепли, поднялись, жар овеял лицо. Повертев шишку, я бросила её в огонь. Дрожь пробежала по стволу, ветви закачались, сосна, казалось, ожила. Я поспешила затоптать костер.

— Мудро делаешь, дева.

Я обернулась. На старом трухлявом бревне сидел леший.

— Здрав буде, Дедушка, — я поклонилась.

Седобородый старик в бурой накидке до пят и с крепкой здоровенной палкой в руке, прищурив яркие зеленые глаза, с усмешкой смотрел на меня.

— С чем пожаловала?

Я размышляла. Сразу брать быка за рога — засмеет или просто-напросто оставит в дураках. Спешку лесные не уважали. С их-то длиннющей и размеренной жизнью торопиться им резону нет. В тяжких раздумьях я полезла в карман и достала пирожок с капустой, который успела цапнуть со стола перед походом в лес. Эдак меня через пару дней разнесет до ширины местных невест, если зелье действовать не перестанет.

— Чего это у тебя, дева? — леший аж привстал, опираясь на палку и блестя глазами.

Я молча протянула пирожок. Он осторожно взял, понюхал и неторопливо принялся за еду, зажмурив глаза от удовольствия. Я села рядом и стала ждать. Леший расправился с Лидиной стряпней, отряхнул седую бороду и посмотрел мне прямо в душу:

— Скажи-ка мне, дева, как на духу, не жалеешь ли, что с колдуном схлестнулась?

Нет. Не жалею. Я, конечно, сначала полезла, а потом подумала, но даже сейчас, осознав последствия своего поступка, не жалею. Значит, такая моя судьба. И пусть Меч Судьбы висит над головой, но рвать на себе волосы и рыдать я не собираюсь.

Как бы я жила дальше, зная, что прошла мимо?

Леший, прочитав ответ в моих глазах, нахмурил густые брови:

— Должон я вам, ведам, ой, как должон. Пришло времечко отдавать. Мы, лесные, с колдунской братией дружбы не водим, не уважают они лес, посему, как помочь тебе, ответа не ведаю, но кое-что всё ж могу. Вижу, сердце у тебя цельное.

Леший сунул длинные пальцы в рот и оглушительно свистнул. У меня заложило уши. Я ничего не спрашивала, он ничего не говорил, мы просто молча сидели и ждали. Мягкий свет солнечного заката ласкал лес, удлиняя тени и напоминая о скором приходе брата месяца. Я завозилась на бревне, но торопить события не рискнула. Что-то холодное и мокрое ткнулось мне в шею. Я повернула голову. Через миг я уже непочтительно сидела на сосне. Той самой, вековой. И слазить даже под стрелой арбалета не собиралась.

Под сосной сидел здоровенный волк.

Леший ржал, похрюкивая и стуча палкой по земле. Я во все глаза пялилась на волка, а он изучал меня. С таким видом Лида выбирала кусок мяса на рынке. Изучив, облизнулся и лег, явно не собираясь вставать до скончания века.

— Дед, ты чего, охренел? — заорала я.

— Слазь, дева, не тронет, — вытерев слезы, наконец, проговорил леший. — Помощник твой верный явился, а не чудище лесное.

— Не врешь? — испуг прошел, и я с любопытством разглядывала красавца зверя, который, положив голову на лапы, смотрел на меня, как кошка на воробья. Зверюгу размером с полугодовалого теленка назвать волком как-то язык не поворачивался. Волчище и чудище подходило гораздо больше. — Это и есть твоя помощь? И что это за зверь такой?

Леший устроился поудобнее, оперся на палку, невидящим взглядом уставился вдаль и тихим, размеренным речитативом начал рассказ:

— Давным-давно пришла на землю нашенскую сила чуждая, беда лютая.

— Тьма, что ли? — не утерпела и ляпнула я, поудобнее устраиваясь на насесте и любуясь зверюгой.

— Не дели, дева, то, чего не знаешь. Просто — чуждая. Многоголовые, многорукие, звероподобные чудища полезли на землю нашу, сжирая и сжигая всё сущее. Встали плечом к плечу наши воины, позабыв дрязги склочные. Веды, колдуны, богатыри да звери насмерть билися. Грудь на грудь сошлись с силой пришлою, вся земля наша с кровью смешана. Победили они силу лютую, но не стало людей лесных, пали первыми…

Он долго молчал, положив голову на скрещенные руки на посохе. Затем продолжил:

— Я лесным был. Возродили веды жизнь зеленую, живота своего не жалеючи. Посему дали знак, коль в беде — урони в огонь, позови в ночи, и придет Лесной, — глазами лешего на меня смотрела сама суровая вечность. В отблесках зрачков виделось кровавое пламя той великой битвы.

— А откуда они, эти, пришлые?

— Из жарких, далеких стран. Как суха там земля, так и сила их в пламени да сухотке. Они не плохи и не хороши. Они просто чуждые нам и нашей славной Землице-Матушке. Пока мы живы, да и веды тож, народам, живущим на нашей земле, ничего не грозит.

— И колдуны?

— Дура баба! — ударил о землю посохом леший. Я чуть не сверзилась с ветки. — Нет чистого и нечистого! Есть земля, небо, солнышко, род людской и силы природные. Посему всё, что Матерью создано, всё — кровь, сердце и душа земли нашей!

— Ну да. А ещё задница и утроба ненасытная, — буркнула я. — А волк? Кто он?

— Хорт в первых рядах бился, и волчье войско с ним. Получил власть над силой серою, тучей грозною. Дети его по лесам живут, аж до сердца льда дальнего, где лесов уж нет, — леший встал, потрепал по загривку волка. Тот зажмурил глаза. — Слазь, дева. Охрана тебе будет и друг верный.

Я, цепляясь за ветви, начала медленный спуск. От страха ёкало сердце, тряслись руки, но летать, к моему глубокому огорчению, я не умела. Главное — не смотреть вниз! Зря я это подумала. Пересчитав ребрами и прочими частями тела ветки, я сверзилась на землю. Полежала, проверяя, не осталось ли чего от меня на сосне, и открыла глаза. Так и есть. На меня смотрел волк, глаза в глаза, вывалив розовый язык. Если бы это был человек, можно было бы подумать, что он ухмыляется. Нагло сунув нос мне под мышку, втянул воздух, фыркнул, и продолжил знакомство. Даже в штаны морду сунул! Отпихнув нахала, я встала на ноги.

От далекого грозного времени нам остались лишь печальные песни да величественные былины. Да гиблые места напоминали о том, что здесь полегли защитники земли нашей да орды захватчиков. А вот о том, что ведам оставили некий знак, при помощи которого можно позвать на помощь, я даже не догадывалась. Хотя, на месте Лиды и мамы, тоже бы не распространялась до поры до времени.

— Деда, а что я с ним в городе делать буду? Собаки, лошади, охотники, он же зверь лесной! — я погладила лобастую голову по мягкой серой шерсти.

— Не боись, сам разберется, — ответил леший.

Я обернулась, но на бревне уже никого не было. Сын Хорта осторожно взял в пасть мою руку и потащил прочь из леса.

Путь домой прошел весело, с шутками и прибаутками, о которых я и не знала, что знаю. Волк вел меня, осторожно прикусив ладонь, лишь прижимал уши в особо заковыристых местах. Лес притих, покраснел, даже неугомонные комары звенеть перестали. Заслушались, кровопийцы. Я, как никогда, ощутила, что хочу жить, и решила помереть хотя бы громко. Завидев плетень, чудище выпустило мою ладонь и ухмыльнулось во всю пасть. Не в силах подобрать слов, чтобы выказать восхищение своим проводником, я бросилась в дом.

Влетев в комнату, первым делом метнулась к зеркалу. Странно, волосы остались черными. Зацокало когтями, волк нагло растянулся во весь рост у дверей и закрыл янтарные глаза, блаженствуя в прохладе. Псиной от гостя не пахло, что не могло не радовать. Предложить ему выметаться во двор у меня язык не повернулся, да и наговорилась я на годы вперед.

Во дворе был небольшой переполох. Раскудахтались куры, подвывала отважная Динка, правда, боров покидать любимую лужу отказался, приоткрыв глаз, он оценил новенького и вновь погрузился в сон. Что ему волки, когда полное корыто перед носом. Жуш засел в подполе и выходить не собирался, но перед тем, как исчезнуть, успел высказать все, что хотел. О дурах-бабах, леших, их подарках и о путных хозяевах, которые псину в дом и на порог не пустят.

Открылась дверь, вошла Лида, споткнулась. Так и знала. Не видать мне сегодня яичницы. Впрочем, тетка быстро нашла с гостем общий язык, сунув ему ощипанную курицу. После третьей тушки эту парочку стало водой не разлить. Близилась ночь.

Наша последняя ночь вместе.

***

Вейр лежал, задумчиво наблюдая за светлячками искр, летящих из камина и гаснущих на черном от сажи поддоне. Тени ветвей скользят по бревенчатым стенам, словно костлявые призраки, звуки пирушки рвутся сквозь стены, мешая уснуть. Впрочем, какой уж тут сон, когда в глаза смотрит сама Смерть.

Где-то там внизу, так близко и так бесконечно далеко, горланят посетители, стучат кружки о столы, заливаются хохотом разбитные девицы и басят влюбленные на одну ночь ухажеры. Тренькает лютня, подпевая охрипшему певуну. Хмельная, праздная жизнь бьет ключом. Так же будут жеманно хихикать девки и наливаться пивом мужики, когда он уйдет во тьму. Впрочем, выход есть. Силы можно разделить, но для этого девчонку придется убить, а Жрица бессмысленную жертву может и не принять. Обряд сорвется, и смерть веды будет напрасна. Пока не испробованы все возможности, о ритуале и думать нечего. После него уже надежды не останется, а рисковать он не может. Веда сама должна сделать выбор.

Вейр перевел взгляд на паучка, деловито пеленающего белой нитью муху. Вот и он так, попал как кур в щи. Так опростоволоситься, даже не поставить защиту! Какая-то деревенская девчонка сделала его, как прыщавого юнца. Хотя… хороша деваха, приодеть, причесать, и пару незабываемых минут, она, может быть, и доставит. Скрипнула, отворилась дверь, в комнату вплыла рыжеволосая хозяйка с подносом в руках. Покачивая бедрами, прошла к столу и принялась расставлять дымящиеся тарелки, то и дело принимая аппетитные позы. Вейр не отводил взгляда от роскошного тела. Помирать, так с музыкой. Дора выпрямилась, сверкнула глазами. Он сел, похлопал по одеялу:

— Иди сюда.

— Ты, колдун, больно много о себе думаешь. Я тебе не девка желторотая!

Он смотрел, не отводя взгляд. Бесцеремонно, нагло, не скрывая желания. Дора молчала, но блеск зеленых глаз сказал ему все.

— Я жду, — тихо, властно проронил он.

— Муж узнает, — она шагнула к постели, словно нехотя.

Вейр ухмыльнулся:

— Ты ждала, пока он укатит в город. Я дважды не повторяю.

Лег на постель и отвернулся. Он ждал, закрыв глаза, не сомневаясь, что она придет. Постель дрогнула, прогнулась под тяжестью. Пахнуло запахом разгоряченного женского тела, сдобы, лицо защекотали пушистые мягкие волосы. Прохладные пальцы расстегнули рубашку и скользнули по груди, животу. Вейр усмехнулся и сгреб Дору в объятия.

***

Ранним утром я выползла на крыльцо, потягиваясь и зевая. Челюсть отозвалась тупой ноющей болью. Вчера мне было не до примочек и лечений. Вечером, поужинав и немного посидев на крыльце, мы рано легли спать. Лида предупредила, что Золт, узнав о моем отъезде, сказал, как отрезал, что утром Данко приведет лошадь. Ни мальчонки, ни лошади до сих пор не было. Где-то застрял, наверное, по своему мальчишечьему обыкновению.

Ворота открылись, и перед моим заспанным взором предстало его аристократическое мерзейшее высочество, под высочеством гарцевала вороная красавица-кобыла. И как его до сих пор не прибили на тракте? Колдун скользнул взглядом по моему помятому со сна лицу. Ну, да. Краса писанная, то есть битая. Им же. Распухшая челюсть вопияла о возмездии. Что-то мягко толкнуло меня в бок. Волк сунул лобастую голову мне под руку и застыл, разглядывая гостей. Я замерла в предвкушении.

Кобыла заплясала, встала на дыбы, истошно заржав, Вейр грохнулся на землю, еле успев увернуться от страшных копыт. Вороная, хрипя, заметалась по двору.

Пыль стояла столбом. Динка, подвывая, забилась в кусты малины, из подпола ей подпевал, посрамив местных плакальщиц, домовой, вещая о конце света, ведро каталось по двору, гремя от ударов копыт, кобыла то и дело наступала на него, чудом умудряясь не переломать ноги. Разгромив двор, она метнулась вправо-влево, разбежалась, птицей перелетела через забор и умчалась прочь вместе с колдунской поклажей, аки тать в ночи.

Вейр сказанул нечто такое, от чего мне захотелось покраснеть. Не краснелось.

Волк сбежал с крыльца, сладко и неторопливо потянулся, перемахнул ограду и скрылся следом за вороной.

Вейр проводил парочку любящим взглядом, молча сел, отряхнул штаны, кожаную куртку, из-под которой выглядывал ворот белоснежной рубашки. Не понимаю я этой нежной привязанности к белому… Хотя, вряд ли он стирает сам. Отряхнувшись, одарил и меня взглядом. Я показала язык.

Лида стояла на крыльце, скрестив на груди руки. Глянув на её лицо, я передумала затевать скандал.

— Пошли в дом, завтрак на столе, — по её лицу было видно, что возражения не принимаются.

Объявив молчаливое временное перемирие, мы принялись за кружевные блинчики и творог с лесной ягодой. Колдун лишь сверкал странными глазами в мою сторону, но я и так понимала, кто я в его глазах и что он думает обо мне и моем волке. Он как раз аккуратно, ровными кусочками нарезал блинчик, когда с улицы донеслось тихое, жалобное ржание. Вейр выронил нож, выскочил из-за стола и бросился к выходу, я рванула следом, но наткнулась на каменную спину в белом. Просунув голову колдуну под мышку, я с боем отвоевала место под солнцем, и, довольная маленькой победой, обозрела пейзаж.

Посреди двора стоял волк, держа в зубах поводья, рядом переминалась с ноги на ногу вороная. На кобыле лица не было. Вейр неаристократично выругался себе под нос, повернулся ко мне:

— Где ты этого зверюгу взяла, сказать не соизволишь?

— Не твоего колдунского ума дело, — я развернулась и пошла одеваться.

Не всё коту масленица. У нас, вед, тоже секреты имеются.

Одевшись и недолго посидев на дорожку, мы вышли на крыльцо. Вейр помянул кого-то на непонятном языке, но явно не ёжиков.

Посреди двора стоял конь цвета грозового неба. Оседланный. Плавной иноходью подлетев к крыльцу, он стал боком ко мне и сверкнул волчьим взглядом. Закрыв рот, я принялась приторачивать сумки к седлу. Руки дрожали. Подумаешь, эка невидаль! Что мы, коней не видали… Волчьих кровей.

Я долго возилась, приторачивая сумки к седлу, ругаясь сквозь зубы на коней, волков, колдунов и иже с ними. Вейр наблюдал, подняв бровь, но помощь так и не предложил. То ли Их высокопородиям зазорно помогать деревенским клушам, то ли знал, что отвечу. Закончив, я подошла к Лиде, молча наблюдавшей за мной, сидя на крыльце. Она встала, погладила меня по голове дрожащими пальцами, мы крепко обнялись, затем она осенила меня знаком Матери, смахнув слезу. Я сдерживалась из последних сил.

С третьей попытки мне все же удалось взгромоздиться на коня. Махнув тетке рукой, я вытерла мокрые глаза и взяла поводья. Колдун вскочил на вороную, пришпорил её и вылетел за ворота, оставив за собой клубы пыли, волк легко, почти неощутимо тронулся с места, но родной плетень в мгновение ока остался позади.

Оборачиваться я не стала.

Глава 4

В которой герои отправляются в столицу

Солнце карабкалось по небу, распевали на разные голоса птицы, квакали лягушки, и клубилась пыль из-под копыт. При виде кислой колдунской физиономии падали замертво комары, мухи и слепни. Конь-волк шел ровным плавным шагом, ступая след в след. Я быстро выяснила, что управлять волшебным конем совершенно не нужно, и, бросив поводья, занялась плетением косиц из мягкой пепельной гривы. Волк только довольно пофыркивал и косил глазом. Нужно дать имя новому другу, но ничего дельного в голову не приходило. Чуть не вывихнув мозги, в конце концов, разродилась. Раз "до сердца льда дальнего", значит, будешь Севером. Новоявленный Север мотнул головой, одобряя мой выбор, и ускорил шаг. Что ещё можно ждать от зверя, я боялась даже предположить, но пока ничего страшного не стряслось, и я выбросила страхи из головы. Кобыла жива, колдун цел, а у меня есть грозная охрана. Вороная, похоже, свыклась с присутствием хищника и уже не раздувала ноздри, не шарахалась и не пыталась укусить Вейра, когда тот приближался к нам слишком близко. Север совершенно не обращал внимания на кобылу, его интересовали только живописные островки коров, коз и овец, встречавшиеся по пути. К счастью, паслись они далеко от тракта. Чем я его кормить буду? Вороная, словно прочитав мои мысли, заржала и скосила хитрющий глаз в сторону леса, будто высматривая, куда можно драпануть.

Солнце стояло в зените, в небе замерли облачка, даже воробьи не чирикали, попрятавшись от жары. Я вздохнула. Полдня в пути, и ни одной остановки на отдых. Если не считать похода в кустики. У меня немилосердно болело всё, что только может болеть. В Миргороде мы пользовались телегами, да и большой нужды иметь лошадь не было, поэтому конные переходы были для меня в диковинку. Зад молил о пощаде, но колдун, казалось, был отлит из металла, и останавливаться явно не собирался. А я не собиралась унижаться и просить. Его колдунское высочество торопились в столицу, где находилось одно из самых больших собраний редких книг. Правда, владел им Совет колдунов, но ворон ворону глаз не выклюет.

Вдруг седло резко ушло из-под ног, вернее, зада, и я с воплем сверзилась на землю, сумки шлепнулись рядом. Огромный серый зверь стрелой метнулся в лес, полуденную сонную тишину разорвало грозное рычание, ругательства, душераздирающие крики и вопли о помощи. Подскочив с земли, я рванула следом и чуть не грохнулась вновь. Железная рука намертво вцепилась в мой воротник, в серебристых глазах полыхнула злость.

— Стой, дура! — рявкнул Вейр, который невесть когда успел соскочить с лошади.

— Сам дурак! — изловчившись, я пнула со всей дури его в коленку и бросилась в лес. Я промчалась сквозь кусты, как перепуганный медведь, и вылетела на полянку.

Так и знала. На сосне сидел Райко, выше веткой пристроился Драчун, сверкая ягодицей в прорехе штанов, на соседней ветке полулежал Крут и целил из арбалета.

Под деревом сидел Север, блестящими янтарными глазами изучая разбойников. В пасти торчал клок штанов.

— Не смей, Крут! — заорала я. — Убери свой ржавый арбалет, скотина!

Он опустил оружие и уставился на меня белыми от страха глазками.

— Чего — не смей? — передразнил он меня дрожащим голосом. — Чуть живота не лишились! Твоя зверюга, что ль?

— Моя, моя, — я погладила Севера по голове. — Умница моя, хорошая моя, обижают маленького злые дядьки-разбойники, — я мурлыкала, Север щурил желтые глаза и подставлял мощную шею под мою ласковую руку. Клок из зубов он так и не выпустил.

— Хрена себе зверушка! — взвился Драчун. — Убери своего волчару, или я за себя не ручаюсь!

Я прищурилась:

— Скажи своему придурку, пусть арбалет на землю бросит.

— Щас! Эдак мы последней защиты лишимся! Убери зверя! — взвизгнул Райко.

Разговор всё больше походил на беседу немого с глухим.

— Брось, урод, пока дама вежливо просит, — от глубокого мелодичного голоса у меня ёкнуло под ложечкой.

Рядом со мной, плечом к плечу, стал колдун, держа в руке веер небольших ножей странной формы. Желобки отсвечивали зеленью. Яд хадбира, чтоб его…

— Убери свою отраву! Ты хоть раз по-человечески поговорить пробовал? Чуть что, сразу за ножи хвататься! — прошипела я.

Вейр поморщился, тряхнул рукой, ножи, щелкнув, исчезли в рукаве, будто и не было.

— Зоря, скажи свому хахалю, чтоб рот заткнул и не лез, куда ни просют! — запетушился Драчун, увидев, что оружия у противника уже нет. Вейр хмыкнул.

— Тебе надо, ты и скажи, — буркнула я, хватая Севера за шкирку и пытаясь оттащить подальше от дерева. С таким же успехом я могла попытаться сдвинуть с места быка.

Вейр что-то процедил сквозь зубы и картинно махнул рукой в сторону шайки, оккупировавшей сосну. Лиходеи вмиг оказались каждый спеленат шелковыми лентами веселенькой расцветки. Вейр чертыхнулся, неизящно плюнул и пнул сосну. Надо же… И подумать не могла, что колдун предпочитает розовый. Хотя, предпочтения в цвете — ерунда на прогорклом масле. Была одна такая… барыня, тоже питала страсть к розовому. А ещё купаться в ваннах девичьей крови ради вечной молодости и самолично пороть слуг до смерти. Счет шел на сотни. Приговорили нелюдь к замуровыванию заживо.

Север, отбежав в сторону, с интересом наблюдал за красочными здоровенными игрушками. Выплюнул кусок штанов, сел, облизнулся, глядя на дерево. Я давилась от смеха, пытаясь не заржать во весь голос, почти позабыв про боль.

Первым грохнулся Райко, следом приземлился Драчун, Крут, покачавшись на ветке, присоединился к братьям. Север встал, не спеша потянулся и потрусил к разбойникам.

— Зоря! Убери зверя! Убери, Всевидящим прошу! — отчаянный крик Райко растопил мое сердце. Я успела вцепиться в серый хвост, и, вспомнив недобрым словом ёжиков и непослушных серых волков, пропахала полянку животом.

Север принялся тщательно обнюхивать косматую русую голову. Драчун зажмурился, но не издал ни звука. Звуки он теперь долго издавать не сможет… Я кое-как поднялась на деревянные после верховой езды и полетов со спины коня ноги, и взорвалась:

— Север, твою маму! Ты будешь меня слушаться?

На серой морде появилось выражение глубокой задумчивости. Не знаю, какое выражение было у меня, но волк, глянув в мою сторону, встал и потрусил к выходу из леса уже с виноватой мордой. Я медленно поплелась следом, еле переставляя ноги.

— Зорь, а мы то, как же? — заныл Райко. Крут молчал, изображая оскорбленную невинность. Драчун просто молчал. Разговаривать он, наверное, ещё не скоро сможет.

— Вам сколько раз талдычили — бросайте пить и начните работать! Дом запустили? Запустили! Что вы посадили на своей земле? Даже сорняки не выросли! Сколько раз Лида задницы ваши лечила, а? — взвилась я.

— Мы не будем больше, — простонал Райко.

— Ты — не будешь. А они?

— И они не будут, правда? — он с надеждой посмотрел на родственничков. На хмурых бородатых рожах раскаяние так и цвело буйным цветом.

— Значит, так, братцы. Лечить я сейчас не могу, а вот устроить вам недельку недержания — это у меня сейчас запросто получится. Ещё раз услышу, что мытарите путников, ни шагу без лопуха больше не ступите, ясно?

— Да ладно тебе, Зоря, — пробухтел Крут. — Прощения просим, мы ж и не нападали на тебя.

— Этого ещё не хватало! — устало выдавила я.

Ну что с них взять? Из ржавого арбалета Крута можно было с уверенностью попасть только в небо, но даже случайное попадание грозило смертельной раной. Эта шайка представляла опасность лишь для одиноких беспечных путников, да и то только тех, кто набрался до чертиков в ближайшей корчме на тракте. Мы с Лидой извели бочки настоев и горы примочек на незадачливых братцев-разбойников. Правда, частенько подгулявшие путники сами охотно делились с жаждущими опохмелки братцами, расчувствовавшись от проникновенных жалоб на жизнь. Чем те и жили. Дорога, в общем, считалась безопасной, Радомир дело своё знал. Братцев он не трогал, ну, или трогал местами, оставив незадачливых разбойников безобразничать на тракте для острастки, чтобы путники не теряли бдительность.

— Пусть поваляются, на пользу будет, — вынес приговор колдун.

— Ну, — прохрипел Крут, — икнется тебе, Зоря, за твою доброту-то.

— Что? — я обернулась. — Что ты сказал?

— В Выселки собралась? Ну-ну, — криво ухмыльнулся бородач.

От резкой боли подкосились ноги, я рухнула на траву. Ёж подери! Вейр глянул на спеленатые коконы, как на тараканов в блюде, и направился ко мне. Я почувствовала неладное, но было поздно. Легко подхватив меня на руки, он молча пошел к тракту. Мне хотелось возразить, но потребовать, чтобы меня поставили обратно, духу не хватило. Лучше на руках у колдуна, чем ползком на брюхе, стеная от боли, и все это счастье под пристальным взглядом серых глаз.

Я полулежала на шее Севера. Волк шел медленно, плавно, но я всё равно корчилась от боли при каждом шаге, испытывая дикое желание лечь животом поперек седла и так и продолжить путь. Если бы не колдун. Позориться не хотелось, и я терпела, стиснув зубы. Есть, конечно, противоболевая настойка, но это сильнодействующее средство употреблять можно только в самом крайнем случае, поэтому мне оставалось терпеть, вспоминать ёжиков и молить Всевидящего, чтобы мы побыстрее добрались до ближайшей корчмы. Вейр обронил, что до неё осталось совсем чуть-чуть. Вдалеке послышались звуки кузни. Мы подъезжали к Выселкам, небольшой деревеньке в дне пути от столицы.

Север свернул в ближайшие ворота. При виде старенького, давно не крашеного домишки и покосившегося забора колдун, который, верно, привык к пуховым перинам и винам столетней выдержки, нахмурил брови, но промолчал. Пара кумушек проводила нашу парочку любопытными взглядами, прекратив сплетничать. Никто не вышел встретить незваных гостей, собачья будка была пуста, дверь в курятник настежь, из темноты на нас глянул нахохлившийся одинокий кочет. Странно, но сейчас мне не было до странностей.

Север остановился у крыльца, я с тоской посмотрела вниз. Если попытаюсь слезть, просто-напросто рухну в грязь и засохший навоз, которого во дворе хватало.

Вейр спешился, бросил поводья на перильца и подошел ко мне. На удивление сильными руками обнял, стащил с седла и поставил на землю. Так и стоял, не разжимая рук, держа пошатывающуюся и шипящую меня. Я невольно уткнулась в разрез колдунской рубахи. Пахнуло терпким мужским запахом, пылью, солнцем. Отпихнув нахальные руки, попыталась взобраться по ступенькам. Колдун, чертыхнувшись и помянув больных на всю голову и другие части тела невинных дев, сгреб меня в охапку, пнул дверь, вошел в дом и свалил кучкой на лавку. Я зашипела от боли. Тоже мне, жених с постылой невестой. Нам таких женишков и даром не нать…

Так называемый жених постоял, хмуро глядя на мою перекошенную физиономию, залез в карман куртки и достал флягу, обтянутую черной кожей, протянул молча.

— Опять твоя гадость? — я живо представила, как буду пускать пузыри и биться головой о лавку.

— Пей, легче будет, — не без ухмылки ответил он. Этот голос, чтоб его… Ой.

— Это тот, после которого быка сожрать мало будет? Всё то у вас, колдунов, не как у людей, — проворчала я.

— Не хочешь, не надо, — отрезал он и уселся рядом, чуть не отдавив мне ноги, и отхлебнул из фляги.

Я уставилась на него, ожидая чего-нибудь вроде падучей или обморока, но у Вейра лишь заблестели глаза.

— Дай, — я протянула руку.

Он, хмыкнув, сунул флягу. Я помедлила и осторожно глотнула. Приятный травяной горьковатый привкус жидкости бальзамом омыл пересохшее горло. Осмелев, сделала несколько глотков. Вейр прислушался, цепким взглядом окинул комнату и выругался себе под нос:

— Seltavro s'ess verskuatorre, miemo diorasiettika morde!

В дом скользнул Север, сверкнув угольями глаз. Шерсть на загривке стояла дыбом. У меня пошла кругом голова, комната поплыла перед глазами. Два колдуна, два волка. Три кухонных деревянных стола, круговорот мисок, ножей и тысячи волчьих багровых глаз…

***

Я очнулась от жажды. Страшно хотелось пить. Еле-еле оторвав чугунную голову от чего-то твердого, мутным взглядом обвела комнату. В ногах у меня устроился Вейр, рядом с ним на лавке лежал меч. Железный, простой, без украшений и гравировок. Вот так дела… На полу вытянулся Север, положив голову на лапы и пристально глядя в сторону двери, только ухом дернул в мою сторону. Мол, некогда за всякими бессознательными и приходящими в себя девицами следить. Я потерла висок. Легкое головокружение и звон в голове мешали сосредоточиться.

— В пойле что, басманник был? — охрипшим голосом просипела я.

На меня эта травка оказывала такое же действие, как маковый взвар. Только сильнее в десятки раз.

— Да. Предупреждать надо. Вставай, не время разлеживаться. Надо убираться отсюда, — в голосе Вейра забряцал металл.

— Почему это? — опешила я.

— Осмотрись, сама увидишь.

Я села, с изумлением обнаружив, что боль и усталость прошли без следа, и послушно осмотрелась, как мне было велено.

В миске на столе, полной воды, плавали очищенные клубни картошки, рядом валялся нож. Всё бы ничего, но вода зацвела, очистки рядом с миской скукожились, на лезвии ножа засохшие ржавые пятна. Холодная печь, но летом холодной печкой никого не удивить… В печи крынка с кашей, потеки пены серого цвета давно засохли. На скудной мебели, на полу слой пыли. Пахло затхлым, неживым. Дом был мертв, мертв, как столетний скелет. В любом жилье, где стены целы, должен остаться хранитель, но этот дом был пуст. Может, я потеряла способность Видеть? Я почувствовала себя слепой, осиротевшей. Привычка полагаться на второе зрение впиталась в плоть и кровь, наверное, так себя чувствует человек, потерявший руку или ногу. Мне стало зябко.

— Не суетись. Здесь, как в кружке у пропойцы, — буркнул колдун.

— Ты что, мысли читаешь? — возмутилась я.

— Эмоции, — отрезал Вейр.

— А ты что почувствовал?

— Смерть, — сухо ответил он.

Север оскалил клыки, чуть приподнялся на лапах, напружинился, прижав уши к голове. Шерсть на загривке стала дыбом. От звука медленных, тяжелых шагов сердце забилось чаще. Через грязное окно на пол падали лучи солнца, значит, время нежити ещё не пришло, но на душе всё равно стало тревожно. Колдун, крадучись, не выпуская меча, скользнул к двери, притаился. Глаза, как у Севера, прямо близнецы-братья. Я подобралась. Свою жизнь, сколько бы её мне не осталось, я готовилась отдать дорого. Очень дорого. Пусть заклинания теперь с вывертами, но удар силой — он и у тьмы, и у света — удар силой.

Дверь скрипнула и отворилась.

Глава 5

В которой герои, как и надлежит героям, идут на войну с нечистью

— Убери железяку-то, колдун, — густой, сочный бас разорвал мертвую тишину.

Вейр опустил меч и вышел на крыльцо, я рванула следом.

Сказать, что мужик был здоровенный, это ничего не сказать. Черноволосый, кряжистый чернобородый кузнец в кожаном фартуке стоял на крыльце, щуря синие глаза в лучистых морщинках. — Здраве буде, веда. И ты, зверь диковинный.

Север уже улыбался во всю пасть, только что хвостом не вилял. Предатель. Я спустилась с крыльца и села на ступеньку.

— Здорово, кузнец. Чей это домик и что тут у вас творится?

Он тяжело опустился рядом. Пахнуло металлом, потом.

— Да пусть хоть небо на землю свалится, не наше это дело. Некогда встревать, — отрезал Вейр.

— Я не с тобой разговариваю, — взвилась я и уставилась на кузнеца. Тот вздохнул.

— Думал, сам справлюсь, но… — я увидела отблеск слез в синих глазах.

— Ты никуда не пойдешь, — отчеканил колдун.

— А не пошел бы ты сам! Тебя не спросила!

— Без помощи колдуна мне не перемочь, — поник головой кузнец.

— Да что стряслось-то? — не выдержала я. От зрелища, как крепкий, светлый мужчина тает от горя, разрывалось сердце. — И как звать-то тебя, добрый человек?

— Богданом кличут, — тихо ответил кузнец. И, помедлив, добавил:

— Здесь был колдун. Здесь он и остался.

— Это я уже понял, — буркнул Вейр. — Ты хоть понимаешь, о чем меня просишь?

— Да, — я едва расслышала ответ. — Не можешь или не хочешь помочь, так хотя бы подскажи, век благодарен буду.

— Да что ты за тварь-то такая? — взвилась я. — Что, от небольшой помощи убудет с твоей колдунской рожи, что ли? Или репутацию последнего козла бережешь?

У Вейра заиграли желваки, пальцы побелели, стиснули рукоять меча. Эх, с каким бы наслаждением он бы проткнул меня своей железякой…

— Пошли, дядя. Пусть сопит тут в свои две дырочки. Может, и я пригожусь, — я ещё раз одарила взглядом его мерзейшее высочество, поднялась со ступеней и направилась к воротам. Север шел рядом, настороженно поглядывая по сторонам.

Выйдя на улицу, я обернулась и невольно хмыкнула. Вейр брел следом, ведя в поводу кобылу. С таким лицом только замуж за постылого. Или на казнь.

На улочках было безлюдно, тихо, даже собаки не лаяли. Ветер стих, как перед грозой.

Мы молча прошагали к кузнице. Богдан впереди, затем мы с Севером, и плетущийся в хвосте нашей процессии Вейр. Кузнец сразу направился к небольшой баньке, открыл дверь, и, помедлив, скрылся внутри.

Привыкнув к полумраку, я разглядела в неярком огне свечей тело. Мальчишка лет десяти, черноволосый, худенький, в длинной рубахе до пят, лежал на дощатом полу, вытянувшись во весь рост и раскинув руки. Серое лицо, черные тени под глазами. Круг на полу из железной стружки казался огромной змеёй, свернувшейся перед смертельным броском. Глаза мальчонки открылись и уставились на меня. Глаза тьмы. Налитые кровью белки, черные, расширенные зрачки. Я машинально сделала шаг назад и уперлась спиной в кого-то. Сзади меня врос в землю Вейр. Север тихо, глухо ворчал, кузнец, видимо, не в силах смотреть на сына, отвернулся.

— О! Да ты ли это, мальчик мой? — скрипучим голосом прошипела тварь в теле ребенка, приподняв голову. Вейр мгновение постоял, и решительно шагнул к кругу, бесцеремонно отодвинув меня в сторону.

— Вот и славно, вот и чудненько, — заворковал монстр. — Вот и вернешь должок своему учителю, не правда ли, мой неблагодарный ученик? Это тело для меня в самый раз, — он уставился на Вейра жадным взором, как цыган на породистую лошадь.

Вейр молча обошел круг, проверяя, не нарушен ли он, и повернулся к кузнецу:

— Давно?

— Два дня как, — глухо ответил Богдан. — Не ест и не пьет. Недолго осталось, если так дело дальше пойдет. Один он у меня, Ванятка-то… Жена при родах ушла.

— Пойдем отсюда, — проговорил Вейр.

Мерзкий тихий смешок царапнул сердце. Колдун, умерший не своей смертью и не похороненный по обряду, мог уничтожить всю деревню, и не только. Как справиться с этой бедой, я не знала, но понимала, чем это грозит Вейру. Учитель. Вот значит, как… Я с невольным сочувствием посмотрела на колдуна. Бледный, сосредоточенный, хмурый. Злой.

— Кто пропал, когда, где тело колдуна? — отчеканил Вейр.

Кузнец тихо ответил:

— Колдуна я не нашел. Ильма пропала, та баба, где вы остановились, муж у неё помер, так она по сию пору не в себе была. Да ещё купец наш. Жёнка его, Свита, думает, что он в городе, в загуле.

— С чего ты взял, что он пропал? — спросил Вейр, просверлив Богдана взглядом странных светло-серых глаз.

— Нашел я его… Тело.

— Где?

— Неподалеку от кузни. Я его… в сарае лежит.

Вейр направился к сарайчику, стоявшему неподалеку от баньки. Север потрусил следом. Шерсть стояла дыбом.

Полный купец в малиновом кафтане лежал на скамье. Топорщилась всклокоченная русая окладистая борода, пустые, мертвые глаза широко смотрят в потолок, с уголка рта сбегает струйка слюны. Живой. Пока живой. Если так можно назвать тело без души. Я задумалась.

— Значит, и Ильма, может быть, ещё жива? — я повернулась к Вейру.

— Может! — рявкнул он. — Вы хоть понимаете, спасители хреновы, чем это грозит всем нам? И деревне? Малейшая ошибка, и мы все — покойники! Деревня упырей!

— Пока они будут ждать помощи другого колдуна, мальчишка умрет! Вот тебе и деревня упырей! Лучше сразу забить мальчонке кол в грудь! — заорала я. Кузнец охнул.

Вейр долго молчал. Я, тяжело дыша и сжав кулаки, ожидала ответа.

— Ладно, вижу, ты не угомонишься, — он развернулся и вышел, грохнув дверью.

Он сидел на крыльце кузни, нахмурив брови и глубоко задумавшись. Пепельные волосы, собранные в хвост, отсвечивали на солнце серебром, на лице обозначились морщинки. Он словно постарел на десяток лет. Я села рядом. Богдан скрылся в кузне. Север развалился у моих ног, чутко прядая ушами.

— Это твой учитель? — тихо спросила я.

— Был, — коротко ответил он.

Я помолчала.

— Почему вы… поссорились? — любопытство кошку сгубило, но я не могла не спросить.

— Зачем тебе? — колдун бросил на меня ледяной взгляд.

— Знаешь, людям иногда надо выговориться, — пожала я плечами. — Легче бывает.

Вейр помолчал и сказал нехотя:

— Когда Алоизий понял, что ученик превзошел учителя, решил принести меня в жертву. Обряд забирает силу, да и лет сто жизни прибавляет. Только одного не учел — я вырос.

— Это как если крыс оставить без еды, и выживет тот, кто всех сожрет первым? Что ж вы за люди-то такие, колдуны! Или нелюди…

Он хмыкнул, легко вскочил на длиннющие ноги, и осклабился:

— Хоть горшком назови. Ладно, хватит мемуары сочинять, пора за дело, — и пошел в кузню. Я поплелась следом, размышляя о милых нравах колдунов.

Дремлет двурогая наковальня, на огромном дубовом столе аккуратно разложены инструменты и заготовки. Мертвый, холодный горн. Кузнец, сидя у стола, молча смотрел на руки, сжатые в кулаки. Головы при нашем появлении он так и не поднял.

— Значит так, Богдан. Мне нужны березовые ветви и вода из родника. Подпол в доме есть?

— Есть, — посветлев лицом, пробасил кузнец. — Пошли, покажу.

— Погоди, — отрезал Вейр. — Сначала надо найти тело колдуна.

— Это мне не по силам. А вот ей с волком — очень даже может быть, — кузнец с надеждой посмотрел на нас с Севером.

Я уставилась на волка. На охотничью собаку он был так же похож, как я на Дору, жену трактирщика.

— Как он его найдет? Надо что-то от колдуна, одежду, или вещицу какую, — с сомнением протянула я, глядя в умные волчьи глаза.

— Вот, у Ванятки отобрал, — кузнец покопался в кармане, достал замусоленную тряпку, развернул и протянул металлический кружок, блеснувший золотом.

— Не тронь! — окрик Вейра остановил мою руку. — Дай, я сам.

Он нацепил варежку кузнеца, которую тот бросил на стол, и осторожно взял амулет вместе с тряпкой. Что-то тихо прошептал, дунул, опять завернул в ткань, подошел к кадке с водой и опустил узелок в воду. Раздалось шипение, будто раскаленную сковороду с маслом залили холодной водой, повеяло легким ароматом грозы. Вейр вытер рукавом пот со лба и протянул амулет мне:

— Всё, он обезврежен, хотя толк вряд ли будет — запаха не осталось, но след ауры, может, Севещер и уловит.

Волк осторожно потянулся носом к амулету, верхняя губа приподнялась, показывая белоснежные клыки, глухой рокот грозы заклокотал в горле. Тщательно обнюхав амулет, он мотнул головой, встряхнулся и рванул на улицу.

— Стой! Стой, паршивец! — завопила я и бросилась за Севером. Вслед мне донесся заразительный смех колдуна. Я впервые слышала, как он смеется. За такой смех и душу продать можно. Но не мою.

Вылетев на дорогу, я увидела только клубы пыли, но и так было ясно, в какую сторону он драпанул. Бешеный собачий лай указывал направление. Вспомнив ёжиков, я рванула по волчьим следам.

***

Я плелась по дороге, внимательно разглядывая кусты и прислушиваясь к миру. Лес по краям старого тракта жил своей обычной лесной жизнью. Где-то вдалеке стучал дятел, подала голос кукушка, поперхнулась и замолчала. Благодарю, Вестник… Но ты обсчитался. Так просто меня не взять.

Приятный ветерок обдувал разгоряченное после беготни тело. Я чувствовала, что волк где-то рядом. Остановившись, рявкнула:

— Север! Север, ёж тебя побери!

Тишина. Я ждала, притоптывая ногой. И дождалась. Из ближайших кустов вылетела серая тень и ринулась на меня. Хохоча, я обняла мощную волчью шею и уткнулась носом в густую мягкую шерсть, от которой пахло лесом и свежестью дождя. Нарадовавшись встрече, беглец взял в пасть мою руку и потащил в лес.

Он лежал на берегу реки. Плащ цвета красного вина, светло-коричневые сапоги ручной работы. Красивый, холеный мужчина. Был. Синюшное лицо, вены на шее, как веревки. Русые волосы откинуты со лба, голубые глаза смотрят в небо. Вот тебе, козья бабушка, и пироги без никто! Великий и могучий учитель Вейра умер от банального разрыва сердца. Что же его могло так напугать? Я осторожно двинулась к телу. Север встал передо мной, расставив ноги, опустил голову к земле и молча оскалился.

— Да не собираюсь я к нему приближаться, не совсем ещё из ума выжила, — буркнула я и обошла волка. Он, глухо ворча, пошел рядом. Костер, пара сумок. Так, а вот это уже интересно. Пентаграмма, свечи черного воска, кинжал с рукоятью из кости неизвестного мне зверя. На расчищенной площадке, рядом с телом, лежит самая обыкновенная шишка. Интересно… Я прошла к ближайшим кустам. И невольно хмыкнула, увидев здоровенную рогатку. Мальчонка залепил по колдунскому лбу аккурат во время ритуала. Некоторые заклинания требуют полной сосредоточенности, концентрации и самоотдачи. Любое вмешательство грозит гибелью или потерей разума. Нелепая смерть. А для колдуна, который может жить сотни лет, нелепая тысячекратно. Картина преступления мне была ясна, и я, бросив последний взгляд на труп, отправилась назад, в кузницу.

Вейр и Богдан сидели на крыльце, неторопливо потягивая пиво. Развлекаются, значит, пока я трупы разыскиваю. Я молча шлепнулась на ступеньку, взяла кружку из рук колдуна и отхлебнула.

— Нашла? — кисло поинтересовался Вейр, хмуро наблюдая, как его пиво исчезает на его же глазах самым наглым образом.

— Угу, — булькнула я. Богдан вздохнул с явным облегчением. — Надо телегу, покажу, где.

Север печальными глазами уставился на кузнеца. Тот призадумался, хлопнул себя по лбу и скрылся в доме. Вышел со здоровенным куском вяленного мяса в руках. Цапнув угощение, Север смылся за угол кузни. Послышалось довольное ворчание.

— Лады, я за телегой, — кузнец постоял немного, помялся, будто не зная, что сказать, и ушел.

Через полчаса, проведенных нами в молчании, он вернулся, ведя в поводу крепенькую гнедую, запряженную в телегу. Я бросилась навстречу:

— Не заводи во двор!

Кузнец оторопел, послушно попятился, но было поздно. Сыто потягиваясь, из-за угла вышел Север. Я зажмурилась. Тишина? Странно. Осторожно приоткрыв глаз, увидела, что кобылка невозмутимо рассматривает волка, как обычную дворовую собачку. У меня камень с души свалился. Вейр хмыкнул и встал.

Солнце клонилось к закату, когда мы вернулись из лесу. Тени удлинились, жара почти спала, стало легче дышать. Вещи Алоизия Вейр сжег, круг тщательно затоптал, а нож выкинул в реку. Тело, прикрытое плащом, лежало на телеге. Меня при одном воспоминании о взгляде мертвых голубых глаз невольно пробирала дрожь.

Из баньки донесся тихий, жуткий вой. Север оскалился, зарычал.

Настало время обряда.

Глава 6

В которой рассказывается, как упокоить неупокоенного и остаться в живых

Вейр с Богданом скрылись в кузне, а я полезла в сумку. Браслеты и кольца достались мне по наследству, но пользовалась я ими редко. Каждое использование уменьшало силу защиты. Зарядить сильный оберег можно только раз или два в году, в свое, строго определенное время и с учетом только одному ему присущих свойств. Мы с Лидой жили обычной, мирной жизнью, без войн с неупокоенными и заложными мертвецами. С этой бедой отлично справлялся наш миргородский жрец Всевидящего. Только служителям храма дозволялось вершить похоронный обряд, они же и следили за соблюдением правил погребения. Впрочем, с Николой мы жили душа в душу, он частенько захаживал к Лиде пропустить пару чарок её прославленной особой перцовки, до которой был весьма охоч. Силы вед и жрецов настолько разные и чуждые друг другу, что затевать войну нам просто нет резона. Битва шла за человеческие души, влияние и веру, а нам, ведам, это чуждо. Официально в княжествах, из которых состояло наше королевство Славнополье, разрешены и храмы, и веды, и даже колдуны с ведьмами. Закон один — не навреди. Я хмыкнула. А неофициально… И король, и его свита без колдунов жить не могли. Позволить себе дорогое удовольствие мог далеко не каждый правитель. Колдуны не только творили пакости, они предсказывали и ставили отличную защиту, без чего любой власти не выжить. А уж в постоянных битвах и стычках без колдовских сил просто не обойтись. У врагов стояли на страже свои колдуны. Неразрывная цепь зла, крови и мести тянулась сквозь время, собирая дань тьме.

Я нацепила кольца, проверила, крепко ли сидят. Затем выбрала пару браслетов, украшенных выжженными знаками солнца, ромбами и крестами. Защита от злых духов. А что может быть злее, чем неупокоенный колдун? Серебряную гривну с подвесками из крохотных ножичков и клыков я спрятала под рубаху. Север засунул нос в сумку, шумно втянул воздух и чихнул.

— Любопытной Варваре неспроста и за дело нос оторвали, — назидательно изрекла я и потрепала волка по шее. Он сел, склонил голову набок и оглядел меня, как придирчивый покупатель залежалый товар.

— Ну да, красотой не больно-то вышла. Черноволосая пигалица с неблагородным загаром. Бери, что дают, на безрыбье и я вроде как рыба, — хмыкнула я. Север прищурился.

— Знаю, знаю, выбора у тебя не было, — погрозила я пальцем. — У меня, кстати, тоже, но я всё равно рада, что ты со мной…

Север рванул с места, взгромоздив лапы на мои хрупкие плечи, и успел лизнуть меня в лицо. Встав с земли, я отряхнулась и буркнула:

— Я тоже тебя люблю.

Север ухмыльнулся и потрусил в кузню, я двинулась следом, поправляя браслеты, толкнула дверь и заехала прямо по лбу его колдунскому высочеству. Вейр буркнул нечто, явно не для ушей благородных дам, и всучил мне охапку березовых веток.

— Это ещё зачем? — опешила я, едва обхватив веник руками.

— Обойди баню, выложив три по три, должна знать, — процедил он и захлопнул дверь перед моим носом.

Я испепелила доски взглядом и пошла к баньке. Чем ближе подходила, тем тяжелее становилось на душе. Ночь вступила в свои права. Время Жрицы. Время её верных слуг.

Луна величаво плыла меж призрачных облаков, тени углубились, почернели. В просвете между деревьями открывалось небо в гроздьях сверкающих звезд. Холодный ночной ветер гнал облачка, как пастух, торопящийся под защиту родного крова. Ухнула сова. Деревня погрузилась во тьму, во дворе можно было что-либо разглядеть только благодаря неяркому свету из окон дома и кузницы. Я по привычке щелкнула пальцами. Вместо знакомого веселого друга-огонька над головой повисло нечто бесформенное, ядовито-зеленое, как свет гнилушки. Царапнула тревога. Обернувшись, посмотрела на телегу. Тело Алоизия лежало на телеге, прикрытое холстиной, и нападать на меня вроде бы не собиралось. Я вздохнула и приступила к делу.

Наступив в полумраке пару раз на лапы Северу и отпихивая любопытную морду, я принялась раскладывать пучки вокруг баньки. Я знала про круг мертвых, но не дело вед пользоваться такими заклинаниями. Теперь ясно, зачем ему подпол — паутина и стружка со ступеней нужны для врат в мир Жрицы. Что он задумал? Учитель сожрал души купца и Ильмы, а Вейр потерял в силе после нашей схватки. Чем это может ему грозить, он, верно, и сам должен догадываться. Хотя, сила важна только при прямом столкновении, а обряд требовал лишь правильного соблюдения ритуала, без сбоев и проколов. Я была на задней стороне баньки, когда послышались легкие шаги, хлопнула дверь, и заскрежетал засов. Я не поверила своим ушам. Этот ненормальный колдун решил провести ритуал сам! А дрова всучил, чтобы отвлечь недалекую наивную веду! Швырнув ветви на землю, я пошла к двери, тихо зверея.

— Открой, чудище колдунское! Кому говорю! — я пнула дверь.

— Он велел не мешать ему, — пробасил Богдан.

— А если всё пойдет не так, как он самонадеянно думает? У него сейчас нет той силы, которая была! — рявкнула я. — Ты понимаешь, чем это может грозить и ему, и твоему сыну?

Кузнец изменился в лице.

— Прости, — притихла я. — Я не хотела тебя напугать. Самонадеянный идиот! — выпалила я и снова пнула дверь.

Прижавшись к косяку, закрыла глаза и прислушалась. Было тихо, так тихо, что мне стало не по себе, я уже было занесла руку для удара силой, но Богдан так посмотрел на меня, что я только тихо помянула ежиков и стала ждать.

***

В бане пахло смертью. Ни травяной запах, пропитавший стены баньки, ни дым тлевших на сковороде заговоренных угольев не могли победить вступающую в свои незаконные права смерть. Смерть раннюю, нечестную. Тяжелое, еле слышное хрипловатое дыхание мальчишки сказало Вейру, что времени уже не осталось — или сегодня ночью, или уже никогда. Ванятка лежал с закрытыми глазами, черные тени, набросив призрачный саван тьмы, заострили черты лица, тело, казалось, уменьшилось и опало, словно у мертвеца. Вейр зажег свечи и расставил треугольником на полу снаружи круга, очерченного отцом мальчишки. Богдан дело знал. С давних времен кузнецы воевали с нечистью, но их специализацией были оружие и металлы, для более тонкого вмешательства приходилось звать на подмогу колдунов или вед. Исцелить нехитрую болячку, прогнать мавку или богинку, тут ковали были мастера, но избавить тело от злого духа им было не столько не по силам, сколько не по знаниям. Если тело, конечно, должно было остаться живым. Меч — судья окончательный, и приговор пересмотру не подлежит.

Мальчик открыл глаза, сел, пошатываясь, и обвел комнату мутным взглядом:

— Ты, Вейр, как был предателем, так им и остался, — проскрипел Алоизий.

Вейр чертил на полу знаки углем, не поднимая головы.

— За тобой должок, ученик. Ты же знаешь, что Круг тебе не оставит просто так моей гибели, ты лишишься всего, — мальчик ухмыльнулся. Детские черты лица исказились, став маской зла. — Зря ты, Вейр, ждал до ночи. Если ты меня сегодня развоплотишь, даже я тебе не позавидую.

— Проклял, что ли? — буркнул Вейр.

— Слишком банально. Я не успел тебя всему научить, но это только твоя вина, впрочем, всему свое время, и всем по делам их…

— Знаешь, Алый, благодаря тебе я твердо усвоил одну науку.

— Умный мальчик. Не зря порол. И какой же крупицей мудрости я тебя одарил?

— Не оставлять врагов в живых.

Лицо Алого искривила ухмылка. Вейр обошел круг Богдана, вглядываясь в блеск металла и проверяя на целостность. Голова мальчика поворачивалась следом. Послышался тихий неприятный хруст. Ванятка хихикнул, взялся за голову, резким движением тряхнул, голова со щелчком стала на место. Вейр полез в сумку, достал большой черный флакон и посмотрел, наконец, в глаза одержимому:

— Как сказал один трактирщик, "мне тускло", Алый, что я потеряю и что приобрету.

Вейр плеснул на тело из флакона. Метнулось пламя свечей, истошный визг, казалось, разорвал барабанные перепонки. Вопль стих так же, как и начался, оглушив тишиной. Вейр смотрел на худенькое тело, висящее в воздухе. Глаза аспида, не отрываясь, следили за противником, выворачивая душу и обдавая холодом.

— Именем Жрицы, именем Тьмы, призываю тебя, Алоизий, покинуть тело отрока Ивана. Тьма идет, в лесу шаги ложатся, души зовет, чтобы с Ночью сливаться. Белой звездой ты горишь в ночи, желтой Луной ты горишь в свечи… Ты исчезнешь, как Свет, ты растаешь, как Тьма, как догорает огонь, как догорит свеча. Тропу укажу, золой путь освещу, кровью полито, огнем выжжено, водой вымыто, землей покрыто…, - Вейр взмахнул пучком ивовых прутьев, окропив комнату. Стало легче дышать, словно легкий ветерок пронесся по комнате, разметав волосы Вейра. — Моей властью, властью Жрицы, властью огня, воды, земли и ветра, обращаюсь к тебе, неупокоенный дух Алоизия!

Вейр вытер пот со лба, продолжил чтение. Рефреном его голосу звучало тихое бормотание заклинаний Алоизия, не собиравшегося сдаваться. На кону была его жизнь, пусть не в своем теле, но тело — вопрос времени и силы, которой у Алого хватит на двоих. Будучи в теле мальчика, учитель не боялся перебрать сил, когда напал на купца и несчастную Ильму, что сделало его многократно сильнее того, кто некогда чуть его не убил. Алый скрылся с поля боя, трусливо исчез, не догадываясь, что у Вейра силы уже не осталось. Тем черным днем они были почти равны, но сегодня был совсем другой расклад. Учитель смертельно опасен и силен.

Вейр читал заклинания, всей своей битой шкурой ощущая пришедшие в движение силы тьмы. Ещё немного, и все будет кончено, но по дрожи, рвавшей изнутри круг, Вейр знал, что может не успеть. Слишком много хапнул колдун, поглотив души. Алого так и распирало от силушки, но у Вейра оставалась крохотная надежда на измученное тело мальчика и его душу, не желающую уходить во тьму. Бормотание Алоизия прервалось, сбилось, но от последующих слов, которые вспороли ткань тишины, Вейра вздрогнул.

— Давай меняться. Ты меня оставишь в покое, а я тебе подскажу, как спастись, — мурлыкнул Алоизий, покачиваясь висельником в воздухе на незримой веревке. — Я знаю, как тебе помочь, мальчик. Ты же не хочешь умирать, а смешение сил убьет тебя очень скоро.

Вейр сбился, перепутал слова, замолчал, отчаянно торопясь, начал заново, но было поздно. Торжествующий, нечеловеческий крик вырвался из мальчишеского горла, невидимый круг дрогнул, прогнулся, но на первый раз устоял. Вейр тряхнул руками, готовясь к бою. Отступать некуда, теперь или он, или его. Там, за дверью Зоря, кузнец и ничего не подозревающие, спящие мирным сном жители деревни. Подлая, трусливая мыслишка, что умрет сейчас он, Вейр, мелькнула и исчезла без следа, испугавшись ярости боя. Струсил — значит, мертв. Главный закон магии.

***

Некоторое время, показавшееся мне вечностью, ничего не происходило, но вот силы тьмы медленно и неотвратимо пришли в движение.

Бревенчатые стены задрожали, послышался тихий плач, стоны. Сердце обожгло болью, в животе клубком свернулся ледяной ком. Беда! Север напрягся, приподнялся на лапах, задрал голову и завыл. Екнуло под ложечкой, я в отчаянии выбросила руку, вложив в удар всю силу, которая была мне дарована.

Дверь разлетелась в прах. Протерев глаза, я вгляделась в проем. В свете жаровен у круга, спиной ко мне, неподвижно стоял Вейр, внутри круга парил мальчишка, вперив багровые глаза в колдуна. Дрожал воздух от невидимых глазу сил. Пахнуло гнилью, смрадом. Тленом. Вейр обернулся, уставился бешеными глазами:

— Так и знал! Идиотка!

Защитный круг дрогнул, пошел рябью, трещины света росли на глазах, разрывая полотно тьмы. Всплеснув руками, мальчишка взмыл над полом и закружился вихрем, внутри круга поднялся смерч. Я, онемев, смотрела, как истончается, исчезает тонкий защитный слой. Тварь остановилась, расхохоталась, остатки защиты разлетелись в лохмотья, и освобожденный колдун в теле мальчишки ринулся на Вейра.

Два тела, сцепившись в смертельной схватке, покатились по полу. Я не могла ударить, мне оставалось только в немом отчаянии смотреть. Удар, Алый впечатался в стену и с быстротой ласки вновь вцепился в колдуна, дикий вой резанул уши. Вейр прижал тварь к полу, сквозь клубы пыли блеснул нож. Я, остолбенев, следила за схваткой. Уловив движение позади себя, обернулась. Круглые от ужаса синие глаза Богдана, тень за его спиной, плащ винного цвета. Ёжкин кот, упырь! Я прыгнула, мы с Алоизием рухнули на землю, покатились, слившись в одно. Ледяные пальцы вцепились мне в плечи, горло, в лицо пахнуло омерзительным трупным запахом, я задохнулась от омерзения и тошноты.

Я заехала кулаком по глазу, открытому рту, вцепилась в кадык. Кожа на синюшном лице кадавра пошла черными пузырями, расползлась кровавыми лохмотьями, лопнули глаза, отвратительная жижа заляпала мне грудь. Обезумев, я била и била, дрожа от ярости и отвращения. Рывок за шкирку, я слетела на землю, пропахав на спине добрую половину двора, вскочила на ноги и остолбенела. В лунном свете блеснул здоровенный кол. Рыкнув, Богдан бросил, не выпуская из рук древко, на котором извивалось, билось чудовище:

— Беги, девка, ты нужна ему!

Я отмерла и рванула в баньку.

Вейр лежал на полу. Мертв? Север, оскалившись, легкими шагами кружил вокруг Ванятки, если можно было так назвать это существо. Мальчишка поднял на меня жуткие глаза, ухмыльнулся:

— Так-так. Совсем как в сказках, помощь приходит удивительно вовремя. Как же вы просчитались, мои глупые, наивные тела!

Север прыгнул на врага, щелкнул зубами, но тварь была уже рядом со мной, и страшные волчьи клыки ухватили только воздух.

Я ударила стрелой света, Алый отбил, но просчитался — это было далеко не то, так хорошо знакомое ему заклинание. От Света он защитился, но игла тьмы успела прошить тело. Алоизий завизжал, упал на пол и покатился, держась за грудь окровавленными руками. Вейр всё же успел резануть ему запястья.

Мелькнула тень. Колдун! Жив, курилка! Вейр метнулся к катающемуся по полу телу, придавил коленом и припечатал руку ко лбу врага. Блеснул золотой амулет. Меня оглушило от дикого визга, Вейр оглянулся на меня, что-то крикнул. Мальчишка выл, бился, сучил ногами, вцепившись в безжалостные руки колдуна. Я молча смотрела на агонию.

Наступила оглушительная тишина. Тело Ванятки обмякло, расслабилось.

Вейр сел на колени рядом с телом мальчика, смотревшего вдаль широко открытыми глазами. Обыкновенными голубыми глазами. Я медленно сползла по стене. Ноги не слушались, казалось, они налились чугуном. Изгвазданная кровью, золой и стружкой рубаха мальчонки шевельнулась, мышь выскочила на середину баньки, огляделась бусинками кровавых глаз и порскнула к стене. Вейр замахнулся, но не успел. Щёлкнули зубы, мышиный хвост мелькнул в пасти Севера и исчез.

Я посмотрела на взъерошенного, окровавленного Вейра, на перепуганного Богдана, застывшего в дверях, на облизывающегося волка, и начала ржать.

Пара пощечин, которые Вейр отвесил с нескрываемым удовольствием, привели меня в чувство. И теплый волчий язык, обслюнявивший лицо. Со стоном встав на ноги, я окинула поле боя взглядом.

Мальчишка лежал неподвижно, но он был жив. Кузнец, казалось, похудевший и постаревший за одну ночь, поднял сына на руки и вышел, бросив обеспокоенный взгляд на порезанные запястья и бледное, как саван, лицо мальчика. Колдун навис надо мной.

— Ты! Опять ты! Ну кто, кто тебя просил лезть? — прошипел он, сжав кулаки.

Я отвернулась. Разве ж слов благодарности от неблагодарного дождешься?

***

Ухала сова, я сидела на ступенях баньки и смотрела на кол в груди Алоизия. Труп безглазо смотрел на нас. Богдан вбил в землю здоровенную орясину и придавил для верности неугомонного кадавра парой бревен, но руки в трупных пятнах безуспешно пытались освободить тело.

— Что теперь делать будем? — я кивнула на тело усевшемуся рядом со мной Вейру.

— Сожжем, — ответил он, равнодушно глядя на бывшего учителя.

Я уставилась в мерцавшие лунным светом странные колдунские глаза. Острые черты лица показались маской. Посмертной. Я поежилась.

— Надо заканчивать, пока не рассвело. Вся деревня на ушах, наверное.

— Я поставил контур, — отрезал он.

— Ты чего-то странный какой-то. Даже не наорал на меня как следует. Ничего сказать не хочешь?

Вейр пригладил растрепанные пепельные волосы, помолчал и выдавил:

— Алый, то есть Алоизий, знал.

— Что, знал?

— Как нам помочь разделить силы. Ты вовремя вмешалась, — его взгляд обжег ненавистью. Я невольно отшатнулась.

— Ты последний дурак, если веришь этой твари. Впрочем, не удивлена. Яблоко от яблоньки гниет рядом, — я слезла со ступеней и отправилась к Богдану.

Стало почему-то обидно и горько. До слез.

В кузне я сняла кольца и долго мыла руки под рукомойником. Смыв мерзкое, вонючее месиво из крови, кожи и разложившегося до жижи мяса мертвеца, смазала настойкой зверобоя сбитые костяшки пальцев, зашипев от боли, затем достала из сумки пару флаконов. Кузнец уже успел переодеть сына и занялся его израненными запястьями, перевязывая раны чистыми полосками ткани. На лбу мальчонки пузырился ожог.

— На, возьми. По ложке в питьё, и он уже завтра будет бегать, — я поставила флаконы на стол, помедлила. — Он не хотел плохого. Железным ножом надо пустить кровь, чтобы выпустить злого духа, — тихо добавила я.

— Я знаю. Спасибо вам, люди добрые, — пробасил кузнец. Казалось, он помолодел лет на десять.

Я невесело усмехнулась. Вейр показал себя вполне достойно, к моему удивлению. Хотя, кто его знает, колдунское отродье, ведь с учителем у него давние счеты. Рано или поздно встреча всё равно бы состоялась, и тогда живым ушел бы только один. Так что о благородном колдунском сердце пока думать рано.

***

Мы стояли на берегу реки и молча смотрели, как догорает огромный костер. Очертания тела Алоизия едва виднелось сквозь яростные языки высокого пламени, потрескивание ветвей от жара и плач неясыти пели погребальную песнь колдуну. Вейр подрезал сухожилия на ногах Алоизия, но кол из груди вытаскивать не стал. Силен кадавр оказался, брыкался даже в телеге, пришлось спеленать. Мне такое важное дело не доверили, лишь приказали вскипятить воду для усмирительного отвара, и не отсвечивать. Пеленанием занялись Вейр с Богданом, несколько раздраженно посоветовав слабым девам подышать свежим воздухом подальше от суровых мужчин, мол, мне надо поправить подорванное битвами с разлагающимися телами здоровье. Ага. Как же. Мне, чтоб его поправить, надо год проспать, как медведь в берлоге, предварительно вылакав ведро того колдунского настоя, которым Вейр поставил меня на ноги после седла. Сдохну, но просить не стану. Единственное, о чем я сейчас мечтала, была гладь реки, сверкавшая серебром в лунном свете. Отвратительный смрад, выворачивающий нутро, пропитавший одежду, волосы, стал настолько невыносим, что я не могла дождаться, когда плюхнусь в ледяную воду, расслаблюсь и поплыву по течению, глядя на звезды, наслаждаясь легкостью, тишиной и покоем. Без колдунов, кузнецов и смешений сил.

Когда высоченный огненный столб взметнулся к звездам, Вейр проводил глазами рассыпавшиеся в ночи искры и повернулся к нам:

— Кончено. Утром соберешь всё, что останется от кострища и развеешь над водой, — Вейр посмотрел на кузнеца. Тот молча кивнул. — Пошли, Зоря, — бросил колдун приказным тоном.

Я развернулась и молча побрела в другую сторону. Пусть его колдунское высочество топает, куда хочет, и так далеко, как только может. Лишь бы подальше. А у меня свои планы. Глаза слипались. Напряжение последних часов сделало свое дело, и я до жути хотела спать. Нам с Лидой часто приходилось проводить ночи в бдениях, поэтому я знала, что только чистая прохладная вода может привести меня в чувство. Смену одежды я захватила заранее, когда мы собирались в лес.

— Куда ты? — неласково бросил колдун, перегородив тропинку.

— Тебя, упырь, не спросила, — я проскользнула мимо него и направилась уже знакомой дорогой к берегу реки.

На горизонте показались первые робкие лучи солнца. Время света и жизни приходило на смену времени смерти, зла, нечисти и предательства. С изгнанием в небытие Алоизия купец должен прийти в себя. Ильма, если жива, явится в Выселки и, может быть, ничего не вспомнит. Если нет… кузнец знает, что делать. Богдан найдет её тело, и предаст земле, как подобает. А нам надо ехать дальше, но только после того, как смою с себя всю грязь и ужас последних часов.

***

Заинтригованная русалка спустилась ниже. Ветви ольхи закачались, но желание рассмотреть красавца-колдуна, сидящего на бревне, перевесило. Ощеренная волчья пасть лязгнула возле мордочки едва успевшей отскочить прелестницы. Обсмеянная ехидными подругами, мокрая и обозленная, она выбралась на сушу.

Вейр молча смотрел на миниатюрную черноволосую фигурку, похожую на изящную статуэтку. Не жеманясь, без ложного стыда Зоря скинула одежду и скользнула в туман, стелящийся над водой. Как же она отличалась от знакомых ему колдуний! Смеяться, так до упаду. Ненавидеть, так до смерти. Здоровый, естественный нежный румянец, удивительные огромные глаза цвета темного янтаря, в которых отражался целый мир. Хозяйка этого чистого светлого мира не прятала под длинными пушистыми ресницами блеск отравленного кинжала. Холеные красавицы, после вымученной улыбки похлопывающие себя по щекам во избежание предательских морщин, и Зоря, отличались друг от друга, как искусственно выращенные магией цветы и побеждающий усилия садовников дикий буйный чертополох. Вейр изогнул губы в презрительной усмешке. Даже во время так называемой безумной страсти колдуньи больше заботились о своей прическе и о том, как ухоженное тело смотрится на шелковых простынях. Обычно кроваво-красных или черных. Как, интересно, будет смотреться эта малявка? О прическе вряд ли думать будет, судя по характеру…

Туман стелился над водой. Плеснула рыба. Поднимался рассвет, мутный от мглы, от воды шел пар. Север сел рядом, склонив голову и вглядываясь внимательными желтыми глазами в глаза колдуна, будто понимая, какие мысли бродят в голове Вейра. Он потрепал волка по шее, Север прищурился от удовольствия и рванул к воде, забросав его комьями земли. От реки послышался смех, плеск воды и поминания ёжиков. Вейр невольно улыбнулся и встал. Пора в дорогу. Столица ждала, но встреча не обещала фанфар и ковров под ноги. Он это знал. И был готов.

Но, сначала… он тоже не прочь окунуться.

Глава 7

В которой герои расхлебывают последствия добрых дел

Поспав всего пару часов, я чувствовала себя так, будто всю ночь полола огород, колола дрова и летала на помеле. Челюсть уже почти не болела, если, конечно, не грызть сухари, которыми добросердечная Лида умудрилась забить половину сумки, но теперь ныли кисти рук и костяшки пальцев. Как это мужики бодренько лупцуют друг друга по мордасам, и руки у них не болят? Не говоря уже о других частях тела…

Я выползла на крыльцо словно муха, которая проснулась зимой, потянулась и зевнула, рискуя вывихнуть многострадальную челюсть. Вчера мы быстро перекусили, чем кузнец послал, а послал он мёд, лепешки и сыр, и я без задних ног завалилась спать, проснувшись только от особенно мощного всхрапа у самого уха. С трудом спихнув с себя волчью тушу, которая перепутала меня с половичком, я выбралась во двор по неотложным утренним делам. Север даже ухом не повел. От храпа позвякивали инструменты кузнеца и колыхалась паутинка на бревенчатом потолке. Тоже мне, охрана, называется. Солдат спит, служба идет.

Колдун уже возился рядом со своей кобылкой, копошась в пристяжных сумках. Отложной воротник рубахи сверкал на утреннем солнце первозданной белизной. Можно было подумать, что он всю ночь стирал и сушил бельишко, пока я летала на помеле. Вороная благополучно переночевала в конюшне кузнеца, стоявшей поодаль, и ни ухом, ни мордой не предполагала, что сегодня ночью могла остаться без хозяина, но глаза у кобылки были всё же диковатые. Волки и концерты нежити по ночам даже лошадиное здоровье подорвать могут. С таким хозяином я бы прописала вороной усиленное лечебное питание. Заслужила. Я ухмыльнулась. Его длинноногое высочество вчера соизволили совершить омовение. Правда, выбрал он место выше по течению, будто брезгуя водой, оскверненной мною. Ну, и ёж с ним.

Вейр одарил меня уже привычным теплым и любящим взглядом. Ну, вот чего я плохого успела сделать, едва проснувшись? Наверное, мне надо было тихо-мирно помереть, последней волей передав всю силушку безутешному колдуну, рыдающему у моего смертного ложа.

Я подошла к Вейру, чистящему кобылу щеткой, и проворчала:

— Слушай, колдун. Силу ведь можно передать, когда при смерти. И у вас, и у нас это, в общем, дело привычное… — я выжидательно уставилась на обтянутую черной кожей спину и хвост пепельных волос, перевязанный черной лентой. Спина угрюмо молчала.

— Чего молчишь? Я с тобой разговариваю, Вейр Нелюдимыч!

Он опустил руку со щеткой и одарил меня взглядом:

— Мысль, конечно, оригинальная. Особенно в части "при смерти". Надеюсь, ты себя имеешь ввиду? А ты подумала, какого-такого… ёжика мне нужна твоя сила? Уже есть, покорнейше благодарю, — передразнил он меня и продолжил измываться над лошадью. Кобыле нравилось.

— И чего орать? Нет, так нет. Подумаешь, — я опять зевнула и побрела дальше по своим девичьим делам, до которых ни колдунам, ни кузнецам не должно быть никакого мужского дела. По крайней мере, в зоне видимости. Кузнецу вчера не до горшков было, а я скромно не стала упоминать о такой мелочи. Так, сонно рассуждая про себя о насущных мелочах, я побрела по узкой тропинке и набрела на в недобрый час помянутого кузнеца. Богдан скалой стал на дороге, пряча руки за спиной и потупив в землю синие глаза, как мальчишка при встрече с предметом своего обожания.

— Зоря, прими дар, — он помялся и протянул нечто длинное, тонкое, завернутое в холстину.

Я молча взяла сверток, развернула и вытащила из простых кожаных ножен, обшитых ажурной сетью серебра, удивительный клинок. Синий блеск неизвестного металла полыхнул в утренних лучах отсветом молний. Тонкий длинный кинжал искусной работы, на рукояти, сделанной из оленьего рога, знакомый рисунок. Я подняла глаза:

— Спасибо. Надеюсь, он мне не пригодится.

— Вам поклон низкий, — ещё более смутился кузнец. — Вейру я свой арбалет отдал, три года работу делал, а это — тебе. Я смотрю, у тебя и ножичка даже нет.

Я хмыкнула. Ножичек был. Только держала я его в сумке. Я, конечно, могу расправиться с хохлаткой, предназначенной в суп, но вот размахивать тесаком перед носом врага — это уметь надо. Мне проще держать руки свободными, да и нужды втыкать кусок металла в собеседника до сих пор не было. Если, конечно, не считать сегодняшнюю ночь, но ночью у меня были кольца, а этот нож… Я вгляделась в узор.

— Ты всё продумал, кузнец… Ты хоть понимаешь, что это — смерть?

Богдан просиял:

— А то, как же! Для того и создан. В хорошие руки отдаю, добрые. Вредить не станешь, дева, знаю, — он любовно провел пальцем по рукояти.

— Ну да, пока не отберет кто-то ещё более добрый и хороший, — буркнула я, засунув клинок в ножны и заворачивая холст. — Что за металл?

— Звезда упала, аккурат на Стояние, я и подобрал.

— Что ж ты не д… — я осеклась и выругала сама себя последними словами. Не дал, потому что не знал, чем бы закончилось изгнание Алоизия из тела сына. Какой бы выбор сделал Вейр в случае неудачи, я догадывалась. Не запястья, и не железом. Нож не оставлял шанса любой нежити. Не знаю, стоит ли этого ножа опасаться Жрице, но её слугам лучше было держаться подальше. Самое подходящее оружие для богинок, добилни, скомор и прочей нежити.

— Благодарю, Богдан. Злым делом не оскверню, — я, поднявшись на цыпочки, чуть ли не в прыжке чмокнула его в щёку и потопала к неприметному строению на задворках. Подарки — подарками, а утренние хотелки отменить, к моему глубокому сожалению, было нельзя.

***

Вейр восседал на кобыле, и, подняв бровь, наблюдал за моими бесплодными попытками уговорить Севера принять лошадиный облик.

— Север, поросенок, ну будь хорошим мальчиком! Конь! Ты — конь! — как заведенная, повторяла я, чувствуя себя последней идиоткой. Север нагло ухмылялся, и покидать гостеприимный двор, где кормят до отвала, не желал. Тем более, в образе воспитанного благородного коня. От сена и овса он наотрез отказывался.

— Чтоб тебе одну кашу есть! — рявкнула я обиженно и направилась к воротам. Пойду пешком, а упрямая скотина пусть делает, что хочет. А что она хочет? Наверное, как любая особь мужеского полу, чего-нибудь незатейливого, вроде доброго куска мяса и…

Затылок обдало теплым дыханием, я обернулась. Волчьи глаза, лошадиная серая морда. Подкрался, как волк. Я топнула ногой:

— Мне что, всю жизнь тебя кашей пугать? Говорю — конь, значит, конь! Нет, подожди, — я с ужасом представила, как посреди городской улицы при слове "конь" он меняет облик. О бурной реакции горожан можно было и не гадать. — Давай так, волшебным словом. "Копыта, грива, конь" — ты конь. Ясно? — Север одарил меня таким взглядом, прямо как у Вейра научился, — А если говорю "лапы и хвост" — ты нормальная воспитанная собака. Тьфу, — запуталась я окончательно, — волк, то есть. Понятно?

Север фыркнул и стал боком. Я с ненавистью посмотрела на пыточный инструмент, который по ошибке назвали седлом, и вздохнула. С третьего раза я всё же вскарабкалась на спину коня, и мы двинулись в путь.

Богдан проводил нас до калитки, я махнула ему рукой на прощание и потрепала Севера по холке, намекая, что если Вейр останется далеко позади, то я не сильно огорчусь. Пусть его мерзейшее высочество немного запылится. Я спиной чувствовала его взгляд. Вейр всё утро дулся, как мышь на крупу. Чем я его успела обидеть, я не понимала. Да и не хотела понимать.

Утренний туман растаял, открыв над зеленым лесным морем синюю высь без единого облачка. Дорога мягким пыльным ковром ложилась под ноги, приглашая в путь. Денек обещал быть жарким, но меня это не пугало. Рядом с трактом вилась Изимка, напоминая о себе кваканьем лягушек и едва уловимым ароматом свежести и прохлады. Можно будет искупнуться, если станет совсем невмоготу от жары. Я представила, как скажу о купании Вейру, и вздохнула. Он не переживет. Зачем гнать лошадей, ведь один день ничего не решал. Чем дальше мы отъезжали от Выселок, тем чаще встречались постоялые дворы. Мы же, как два суровых воина, для которых самое главное выполнить приказ, а потом уже отдых и кормежка, проезжали мимо.

Сегодня я решила не издеваться над собой ради того, чтобы выглядеть достойно пред светлейшими глазами его аристократического высочества. Когда мой тощий зад завопил о том, что он всё-таки очень важная часть меня, и другого у меня нет, и никогда не будет, я спрыгнула на землю, едва не переломав себе те самые ноги, которые надо было пожалеть. Подобрав сумки с земли, я потопала по дороге, Север тут же драпанул в лес в облике волка. За превращением я так и не могла уследить — вот волк, а вот здоровенный красавец-конь. Никаких судорог, падучих, завываний, вырастаний и всего прочего, что полагалось нормальному оборотню при перекидывании. Я выжидала. И дождалась. Вейр, ускакавший вперед, немного погодя вернулся, обнаружив, наконец, мою пропажу, погарцевал на дороге и процедил сквозь зубы:

— Так мы в Славград к зиме не попадем.

— Я никого не держу.

Я неторопливо обогнула бледного от злости всадника и пошла вперед, помахивая веточкой и наслаждаясь окрестностями. Надо было видеть его лицо! Я видела, и у меня поднялось настроение.

Колдун соскочил с вороной и пошел по другой стороне тракта. При виде его перекошенной физиономии дохли не только мухи, даже птицы облетали нашу парочку на безопасном расстоянии. Заморозило бы на лету от холода. Север изредка выныривал на дорогу с проверкой. Морда была такой довольной, что у меня не хватило духу капризничать и требовать его присутствия, тем более что нас изредка обгоняли всадники и купцы на телегах. Думаю, при виде волка размером с теленка криков восторга и восхищения я бы не услышала. Я знала, что Север рядом, и этого мне вполне хватало.

Мы расположились на берегу Изимки. Едва я закончила собирать ветки для костра, из кустов высунулась волчья морда, выплюнула зайца и исчезла. Я уставилась на несчастного длинноухого. Терпеть не могу кашеварить, но подарок есть подарок. Вздохнув, я полезла за ножом в сумку.

Потрескивали ветки от жара костра, с берега реки веяло прохладой. День умирал, чтобы завтра родиться вновь. Стрекотали сверчки, в кустах вскрикивали птицы. Красные отблески огня плясали на лице Вейра, глаза казались провалами ночи. Я поежилась и закуталась в плащ. Север лежал рядом и не сводил глаз с котелка, от которого шел такой запах похлебки, что я только и успевала слюну сглатывать. Я не хотела проводить летнюю ночь в душной жаркой корчме, да и по поводу волка меня терзали сомнения. У любой уважающей себя едальни имелся курятник и свинарник. Вряд ли Север и домашняя скотина подружатся… После короткой и яростной перепалки Вейр неохотно дал свое милостивое согласие на ночевку в лесу. Наверное, представил, как вносит меня связанной, с кляпом во рту в комнату под взглядами ни в чем не повинных путников, вздумавших спокойно перекусить и отдохнуть с дороги. Если от него, конечно, что-нибудь останется после волчьих клыков.

Сгустилась ночь. Вейр подбросил в костер хвороста, пламя взметнулось, просыпало искры.

— Слушай, черный, а если мы не найдем помощи в столице, чего дальше делать будем?

Он молча помешал варево, попробовал, посолил и соизволил, наконец-то, посмотреть на меня:

— Будем искать дальше.

— Где и кого?

— Там видно будет, — отрезал колдун.

Я засопела.

— Вот кажется мне, что твои собратья не побегут наперегонки помогать нам. Откажут в помощи и не подавятся.

— Не откажут, — улыбнулся он.

Завидев такую улыбку, разумный человек постарается оказаться как можно дальше от весельчака-затейника. Я искренне посочувствовала тем, кому взбредет в голову ему отказать. В колдунской змеиной иерархии тот, кто обладал большей силой, купался в золоте и власти. Правда, чтобы выжить, колдунам была нужна не столько сила, сколько отточенный ум интригана-злодея. Я на своей шкуре успела почувствовать, каковы их нравы, поэтому восторга от предстоящей встречи не испытывала. На первые роли колдуны не лезли, предпочитая быть не головой, а шеей. У нас ведь как заведено? Если солнце светит и урожай хорош — ты веда. А если град поля побил и животы заболели после пьянки-гулянки — мерзкая ведьма. Могут и сжечь. Колдунов это тоже касалось. Они необходимы власти, но разве можно не опасаться того, кто во сто крат сильнее, опасней и подлее, чем ты сам? Жрецам Всевидящего расправа не грозила. Сила, которой пользовались жрецы, была силой веры. Колдуны берегли тело власти, жрецы — её душу. Это они указывали, как жить, кому верить и кого ненавидеть. Когда просыпаться, ложиться спать, сеять, веять и любить. Войнами и шпионажем они не занимались, властителям душ это ни к чему, народ и так безропотно слушался их воли, но с колдунами жрецы были на ножах. У кормушки власти нет места для двоих. Главным занятием короля являлось не дать им перегрызть друг другу глотки, по сравнению с этой задачей прочие мелочи, вроде армии и налогов, казались ерундовыми хлопотами. Эдакий мировой судья с дополнительными обязанностями. Ведам же от щедрот души выделили скромный кусочек государственных забот о здоровье нации. Той, которая пахала, сеяла и занималась ремеслом. В общем, не ходила в кружевах и не пахла цветами.

Я потянулась к сумке за миской и ложкой. Никаким колдунам на белом свете не испортить здоровый девичий аппетит, нагулянный прогулкой на свежем воздухе.

После ужина, отстояв в перепалке с колдуном свою девичью честь, каковая заключалась в праве уединяться ночью в лесу, когда мне вздумается, туда и отправилась. Днем колдун не возражал против моих походов, а ночью Его Высочество, видите ли, раскапризничались. С Севером тоже пришлось поучаствовать в стремительной маленькой войне. Враг был разгромлен вчистую. Правда, победа осталась не столько за мной, сколько за моей миской, в которую я налила похлебку, сунула под нос и запретила ему даже думать о ней. От взгляда Севера проснулась моя совесть, но я очень вежливо посоветовала ей уйти и возвращаться после моего похода. Волк уселся у миски и принялся гипнотизировать её содержимое, напрочь позабыв про хозяйку. Донельзя довольная собой, я отправилась в краткую прогулку. Мало приятного, когда в момент уединения в тебя тычется ледяной нос. Нормальные женщины путешествуют с мамками-няньками, в крайнем случае, дядьками, а не с незнакомыми мужчинами, пусть один из них и с хвостом, но это нормальные женщины, а не изгои-веды. Сплошная мука. Слыхала я об иноземных обычаях, когда так называемая белая кость не считала зазорным справить нужду на глазах у простонародья, тогда как, черная, низшая, пряталась по укромным местам. Говорят, присутствовать у короля на этой процедуре было даже почетно. Интриги плелись, головы летели, парики рвались, горшки золотились… Дикость какая-то. Ну, и кто после этого белая, кто черная? Я зевнула. Тело своего требует, ему не прикажешь, не объяснишь, что рядом особь мужского полу, и особь не хухры-мухры, а в белой рубашке, и ещё у неё серые-пресерые глаза, длинные ресницы, сильные руки и…

Я встряхнулась, отогнала морок. Не иначе, силушка его черная во мне гуляет, к хозяину зовет. Я взялась за поясок и зачем-то посмотрела назад.

Над дымкой тумана, клубящегося у земли, на черно-сером покрывале ночи сияли яркие алые огни. Огни, четыре штуки, на фоне двух черных бесформенных хламид. Хламиды поколебались на невидимом ветру, и, протянув костлявые лапы, поплыли ко мне, замершей на месте и судорожно вцепившейся скрюченными пальцами в поясок. Я вмиг забыла, зачем удалилась в кусты.

Мой визг должны были слышать в Славграде. Я неслась обратно сквозь кусты, ничего не видя в темноте, быстрее перепуганного зайца. Перескочив поваленное дерево, зачем-то обежала сосну кругом, потеряла направление и рванула, куда глаза глядят, а глядели они в разные стороны. Рывок за шкирку сбил меня с ног, я бултыхнулась, забилась, как рыбина на крючке. Впрочем, рыбина ругаться не может.

— Зоря! — едва разобрала я сквозь мои же вопли. — Это я, Вейр!

Вейр. Сам Всевидящий. Я вырвалась из его рук, уставилась в его глазищи и замолчала, тяжело дыша. Он что, думал, я при этом волшебном слове должна пасть ниц и возблагодарить божество за спасение?

— Бежим! — рявкнула я, и рванула к стоянке, за мной следом, рыча, несся волк.

Едва не влетев в костер, я кинулась к сумке и принялась судорожно искать то, что могло нас спасти. Сухари, склянки, связки зубных палочек, спицы, клубок, Лида совсем с ума сбрендила, амулеты, тряпки… где же?! Наконец, ледяные пальцы нащупали то, что искали, я сорвала тряпку, вытащила клинок. Крепко сжав нож Богдана, я вскочила на ноги, обернулась.

Они стояли на краю леса в десяти шагах от нас. Так вот почему упырь был такой живенький… Там стояли души неупокоенных, души тех, кого напустил на нас Алый. Но, как? Когда? Я ругнулась. Сразу надо было прибить упыря, а не ждать ночи, но без тела мы бы не справились. У Вейрова учителя было время на пакости. И знания. Теперь расхлебывай, что вряд ли. Убийцы, причем не такие, которые по пьяни топором, а те, кто свой страшный счет ведут на тысячи, проклятые, нечто вроде той барыни, все, кто не может найти покоя после смерти, кого не может принять даже Жрица, вот для этих тварей мы с Вейром теперь и навсегда — лакомый кус. Можно сказать, Алый помазал нас кровью, а эти слепни будут кружить, пока не получат то, что хотят. Самое забавное, от них не спастись. Не прогнать, не изничтожить, их не берет ни Свет, ни Тьма. Они жрут души, вселяются в тела, и получаются те, кого зовут демонами в человеческом обличье. Уцелеть можно, если мы решим провести остаток жизни, замуровав себя заживо в пещере и изрисовав стены и вход охранными заклинаниями и рунами. И будем жить-поживать, пока смешение сил не приговорит нас… Магией с превеликим трудом можно изгнать одного, второго, но им на смену придут десятки, затем сотни. Сколько их, таких, болтается меж Навью и Правью… Всё и все против нас. Сражаясь с тварями, мы потеряем драгоценное время. Я горько усмехнулась. Провести время, сколько его ни осталось, наедине с… этим, дрожа от каждого шороха? Нет. Ни. За. Что.

Этот стоял рядом, целя в тварей из арбалета Богдана. Странно, но его присутствие меня успокаивало.

— Aggelius, вот значит, как… — тихо бросил он, поднимая оружие.

Болт, уютно устроившийся в ложе, блеснул синим. Аггелы, или как их там, засуетились, словно гномы, узревшие на базаре явление сборщика налогов, и отплыли на пару шагов назад. Красные глазки-фонарики злобно помаргивали. Могли бы, до смерти бы заморгали.

— Аггелы, — фыркнула я. — Назови червя "погонофор многощетинковый", и хоть сейчас в короли. Простите меня, черви! А этим чести много. Проще говоря, гады. У них много имен, но сущности это не меняет. Как ни обзови, эта хрень схарчит нас, и не подавится, — я не могла отвести глаз от тварей. — Почему они не нападают? Ты успел выставить круг?

Вейр махнул арбалетом в сторону Севера, который стоял рядом со мной, вздыбив шерсть и скаля клыки. Волчьи глаза полыхали синим огнем. На размахивание арбалетом гады ответили новым колыханием. Нервные какие.

— Чудная у тебя зверушка. Поделись, где таких берут?

— Подаю по пятницам, — буркнула я, положив руку на холку Северу.

Плечо, сила Вейра, зверь, готовый разорвать врага на куски, неудивительно, что чувствовала я себя вполне сносно, липкий, мерзкий страх исчез, и все бы замечательно, если бы не непрошенные гости и то, что в кустах я так и не сделала того, что собиралась. Ночь мне не продержаться, а хламиды, по всему видно, до утра будут украшать пейзаж. Чего им, ни в кусты, ни жрать не надо. То есть жрать надо, но дурная еда против.

Где-то рядом ухала сова, во всю мощь надрывались цикады, пищали комары, которым мы были не по зубам. Дул легкий, ночной ветерок, колыхались хламиды, алея глазками. Север тихо рычал. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, мне передалась дрожь его мощного тела. Он вскинул голову и кратко, мощно взвыл.

Я вздрогнула, поперхнулась сова, затявкала лисица, где-то далеко на болотах откликнулась баньши, эхо её дикого, нечеловеческого вопля докатилось до нас и унеслось прочь. Каркай, ворона. Не про нас. Хламиды от клича Севера вспорхнули перепуганными стыдливыми девицами, которых застали за чтением неприличных книг, алые пятна глаз засветились ярче. Я охнула.

Из леса одна за другой выскальзывали серые тени. Ручеек стал рекой, река — озером, обступившим догорающий костер, у которого замерла наша троица. Сотни белых огоньков мерцали во тьме, как отражение звезд.

Волки. Серая масса рекой лилась из лесу, казалось, ей не будет конца. Море залило нашу поляну, колыхнулось, надвинулось на черные фигуры, те шарахнулись назад. Серые тени шли по кругу, след в след, неразрывной живой цепью, расширяя круг. Волна за волной море плескало в тварей, заставляя их отступать, но они упрямо вились вокруг нас, словно привязанные.

Север запел.

У меня волосы на голове поднялись от корней. Волк пел, я слышала в этой песне приказ, напев, молитву, заговор, я слушала, не понимая смысла, но все своей шкурой чувствовала, что силы, которые отвечают на песнь, молчали кошмарно много веков. Древняя, забытая магия возрождалась на моих глазах. Песня леса, песня жизни звучала вновь, прогоняя нечисть, гнала прочь темных, чуждых Миру сущностей. Звезды засияли ярче, луна сменила бледно-желтый цвет на залитый кровью диск. Аггелы, издав дикий вой, от которого скрутило кишки, поднялись к кронам, чернеющим на темно-синем полотне неба, и растаяли, как сон.

Ноги подкосились, я рухнула на землю. Север расслабил мышцы, сел, лизнул мне лицо и коротко, победно рявкнул. Вот, значит, как. Вот зачем они поют…

Море волков плеснуло в последний раз и медленно схлынуло, растаяв в черной полосе леса. Я крепко обняла мощную пушистую шею, зарылась лицом в мех.

— Ну, что? Как расхлебывать будем? Если бы не ты и твоя идиотская идея помогать всем страждущим, мы бы сейчас не оказались в дерьме, — процедил Рейн.

Я не поверила своим ушам. Подняв голову, глянула на колдуна. Вейр навис надо мной черной тенью, тень сверкала глазами и явно мечтала отправить меня туда, куда Макар не ходил.

— Ваше Свинское Высочество хочет сказать, что это моя вина?! Ты знал, на что способен твой недобитый наставник, и не предотвратил!

— Если бы не ты, мы бы не встретились, — он повысил голос.

— Если бы не ты, мы бы не встретились! — заорала я. — Тебя в Миргород не звали, Ваше сребролюбие!

— А тебя не звали к больной! — взбеленился он.

Я ответила. Ответил он. Наш разговор мне начинал нравиться.

Ругался он долго, самозабвенно, сломав пару толстенных ветвей и бросив в костер. Мумия оживала на глазах. Я заслушалась. Когда мне надоело выступление местечкового хора, я обняла Севера за шею, прижалась, и шепнула на ухо:

— Спасибо, — и добавила, как можно тише:

— Север, я так хочу по-маленькому!

***

Остаток ночи прошел ужасно. Северу друзья из лесу приволокли кучу ещё теплых тушек, и он всю ночь хрустел костями рядом со мной, казалось, он решил, что, если не съесть угощение, оно оживет и удерет в лес. Он то и дело вскакивал, несся к своему роскошному столу под открытым небом и возвращался ко мне, плюхаясь рядом, не разбирая, где я, а где лежанка из еловых ветвей. Когда он приволок куропатку и захрустел костями прямо над моим ухом, я взорвалась и высказала на всю округу краткое мнение о волках-проглотах и их родственниках. Север лизнул мне лицо, обдав запахом свежей крови, и растянулся рядом, согревая меня сквозь ткань плаща и захрапел. Я вспомнила ёжиков и обреченно закрыла глаза, пытаясь заснуть. Мысли о смерти, аггелах и прочей ерунде улетучились, я просто хотела уснуть, и чтобы мне хотя бы во сне не являлись колдуны, их наставники и прочие гады. Вейр, выставив круг, почти всю ночь просидел у костра, раздумывая о чем-то своем, колдунском. Судя по нахмуренным бровям, раздумья не были радужными.

Разбудил приснившийся под утро кошмар. Я никак не могла вспомнить сон, но настроение было основательно испорчено. Ощущение неотвратимой беды не оставляло, ело поедом. Хотя, куда уж больше… Вейр тоже не искрился весельем, и мы, молча собрав нехитрые пожитки и быстро перекусив сыром с лепешками, отправились в путь. До Славграда оставалось полдня пути.

***

Колокольный звон плыл над городом. Я, как завороженная, смотрела на чудесную картину. Сияли золотом башенки замков над кружевами высоких стен. Зеленые паруса вековых деревьев бороздили равнину черепичных красных крыш, вздымаясь над людской суетой. Облачка голубей кружили над городом. Волшебная огромная камея в оправе из лазурита уютно лежала в излучине Ильмы, самой широкой реки Славнополья. Столица раскрывала объятья, но я знала, что дружественными они не будут. Рядом с королевским дворцом, на фоне которого бледнели другие замки, возвышалась башня. К бабке, то есть ко мне, не ходи, что это и есть вотчина колдовской братии. Свет умирал в отчаянной и безнадежной попытке оживить мрачные стены из верейского мрамора. Черный камень привозили из далеких жарких стран, пуд материала стоил, как половина королевской казны, но колдуны могли себе позволить безумные траты. Жизнь бесценна, а внутри стен из этого мрамора никакие заклинания и волшба не действовали. Приходилось, ежели возникала нужда, применять старые добрые стилеты и яды, так что некое подобие равновесия в Совете колдунов соблюдалось. Внутри башни они были простыми смертными, правда, с невиданным количеством тараканов в голове. В этих стенах никаким аггелам мы не по зубам. Надеюсь, я высплюсь этой ночью, и плевать на то, что это рассадник змей.

Боль всадила меч в живот, повернула острие, раздирая внутренности. Я не могла даже крикнуть, в глазах потемнело, бросило в жар, мне казалось, что плавятся кишки, я успела вцепиться в гриву и обессилено сползла на шею коня. Если Север сейчас обратится в волка, с земли мне уже не встать. Никогда. Вкус крови во рту, алые пятна перед глазами, горячие влажные дорожки слез на лице, боль, терзающая когтями живот, и сильные бережные руки, снимающие меня с седла.

Я лежала в надежных объятиях, прижавшись головой к груди Вейра. Меня нисколько не заботило и совсем не волновало, что я неприлично прижалась к колдуну, угрюмо молчавшему всю дорогу. Север пофыркивал рядом, тревожно кося глазом. Мне было не до столичных красот, тело колотил озноб, боль слепила глаза, дома и улицы казались размытыми серыми пятнами. Торжественный въезд в столицу, можно сказать, состоялся. Вороная недовольно фыркала и пыталась укусить хозяина, вздумавшего взгромоздить ей на спину двойную ношу. Вейр только сжимал крепкие ноги, кобыла вздрагивала и шла быстрее. Каждый шаг по дороге, вымощенной камнем, отдавался мучительной пыткой, выворачивал нутро. Вот и началось, подумала я со странным безразличием. Первый погребальный удар колокола. Сколько их ещё будет, я не знала, но догадывалась, что не так уж и много. Высокие ворота башни тьмы бесшумно закрылись, копыта процокали по двору, и я провалилась в милосердный обморок.

Глава 8

В которой появляется новое действующее лицо и объясняется, кто такие вампиры и что они едят

Я пришла в себя резко, сразу, голова была удивительно ясной, будто я и не теряла сознания. Грудь и руки я ощущала, а вот дальше… дальше я чувствовала только ноги. Пошарив рукой, наткнулась на что-то твердое и ледяное вместо живота. Осторожно, в ужасе от того, что могла увидеть, открыла глаза. Слава Всевидящему! Всего-навсего здоровенный кусок льда, от которого онемело нутро. Боль ушла, но надолго ли? Я и думать об этом не хотела.

"Болит?" — холодный равнодушный голос ворвался в мои горькие думы.

Я уставилась на девушку. Сидя в кресле у моей постели, она читала огромный фолиант, не удостаивая меня вниманием. Левой рукой она неторопливо почесывала Севера за ухом, который, положив морду на подлокотник кресла, жмурился от удовольствия. Короткие взъерошенные белокурые волосы, точеное лицо и соболиные брови вразлет. Чуть вздернутый носик, лисий разрез огромных глаз в тени роскошных длинных ресниц. Черная рубаха с широкими рукавами, украшенная золотистым кружевом, оттеняет кажущуюся фарфоровой бледную кожу. Красотка подняла глаза. Я невольно вздрогнула. Меня изучали, как коновал старую клячу, раздумывая, сейчас пришибить или сама копыта вот-вот отбросит. Мы молча сверлили глазами друг друга, я не могла понять, что же меня так смущало в этом чертовски красивом и правильном лице. Глаза. Холодные глаза разного цвета. Один, как небо в полдень, а другой цвета молодой травки. Узкие вертикальные зрачки. Глаза ночи.

— Нет, не болит, — ответила я вслух, невольно отводя взгляд. Гляделки с вампиром для людей, не обладающих силой, обычно плохо заканчивались. Приятного даже для веды мало.

Она закрыла книгу, встала и с кошачьей грацией прошла к столу. Каблуки-стилеты высоких сапог безжалостно прошили медвежьи шкуры. Высокая, тонкая и гибкая, она походила на змею. В своей жизни я лишь пару раз видела вампиров, да и то издали, и теперь во все глаза разглядывала красотку.

Колдуны и жрецы забывали о вражде, когда дело касалось Древних, и совсем не потому, что считали вампиров злом. Настоящие правители королевства видели в детях ночи угрозу своей почти безграничной власти. Королю-вампиру колдуны и жрецы будут нужны, как собаке пятая нога. Нынешней власти угрозы вампиры не представляли. Их было слишком мало, они берегли своих, не вмешиваясь в дрязги и склоки у трона. Древняя раса доживала последние века. Проклятье вампиров заключалась в том, что, вынашивая плод, вампирша теряла способность жить столетия. Пару тысяч лет назад беременность протекала без осложнений, но после Черного мора мир изменился, изменились и вампиры. Жрецы и колдуны забывали о вражде, дружно объединяясь, чтобы помешать в поисках средства, которое могло обезопасить беременность. Им совсем не улыбалось получить армию соперников у кормушки власти. Достигнув по людским меркам тридцати-сорока лет, вампиры оставались внешне такими же до самой смерти. Способность к быстрой регенерации породила легенду, что они нежить, но легенда была правдивой лишь отчасти. Ночной образ жизни, нечеловеческие глаза, пробуждающие воспоминания о седых временах, когда зубы хищника смыкались на горле человека, вооруженного копьем и дубиной, отталкивали людей и вызывали животный страх. Да и упыри сильно подмочили репутацию древних. Простые люди считали вурдалаков и вампиров одной семьей, но мозгов упыря хватало только на то, чтобы выследить жертву и разорвать на куски. Чтобы стать упырем, сначала надо умереть, да и гадостей в жизни натворить столько, что вампиру даже и не снилось. Я хмыкнула. Неупокоенным колдунам была прямая дорожка в упыриное посмертие. Живые мертвецы не знали меры, им нужно человеческое мясо, тогда как вампир питался только кровью, да и вообще умирать ему было не обязательно. На самом деле древние нуждались в человеческой крови только для поддержания умственной деятельности. Вампир, перешедший на овощную диету и мясо животных, в скором времени превращался в то же самое, что ел.

С древними был заключен договор о мирном сосуществовании после беспощадной и яростной скоротечной войны, которая вошла в историю как Гейнорское побоище. Крошечное королевство стерли с лица земли, превратив в огромный могильный курган. Отныне и вовеки веков вампирам дозволялось пить кровь добровольцев, желающих подставить шею или руку под острые клыки. Смертью такая процедура заканчивалась редко, хотя и бывали так называемые несчастные случаи. Вампиры на свою почти бессмертную голову пустили слух, что смена крови продлевает жизнь и дарит молодость. Очередь из желающих избавиться от "неправильной" крови росла год от году. Ощущая в голове и теле необыкновенную легкость после процедуры, укушенные щедро делились с окружающими восторгами и неземными ощущениями. Попасть на прием к "лекарю" стало дорогим и модным удовольствием. Дошло до того, что древние стали вынуждены отказывать жаждущим оздоровиться и омолодиться. Вампиров мало, а желающих пруд пруди.

На сегодняшний день между жрецами, колдунами и иными, к коим относились вампиры, эльфы, холмовики, карлы и перекидыши, установилось хрупкое равновесие. Совет вампиров входил в королевский собор, который решал все вопросы жизни королевства. Вампиры, в основном, предпочитали тайные службы, где могли применять свои таланты телепатии и влияния на людей, но не ради власти, а ради своих пока безуспешных поисков. В военные дела они не лезли, берегли жизни, хотя являлись бесстрашными и смертельно опасными воинами. Один вампир стоил десятка хорошо обученных и вооруженных до зубов солдат. Целью жизни древних являлся поиск эликсира или заклинаний для восстановления способности продолжать род, для чего были нужны злотые. Горы злотых. Экспедиции в дальние страны, редкие артефакты и компоненты для эликсиров требовали огромных денег. И древние пошли туда, где можно озолотиться. Верхушка гильдии купцов почти сплошь состояла из вампиров. Магазины роскоши, лавки артефактов и редких ингредиентов принадлежали древним. В экспедициях и поисках их не могли остановить непреодолимые преграды, не пугала смертельная опасность, они плевать хотели на охранные заклинания, многочисленную стражу и человеческие законы. Поэтому в лавках вампиров можно было найти всё, чего душа пожелает, начиная от молодильного мыла и заканчивая боевым волшебным драконом. Был, правда, и крохотный недостаток. Перед обаянием вампира-торговца мало кто мог устоять. Женам богачей только оставалось заявить разъяренному и иногда разоренному супругу, что их вины в приобретении милой безделушки ценой в целое состояние нет. Несмотря на риск остаться с пустым кошельком, от клиентов отбоя не было. Покупатели стройными рядами шли в лавки за редкостями и древностями, ведь почти каждый из нас в душе игрок, и каждый уверен, что именно сегодня и именно он выйдет победителем в извечной схватке продавца с покупателем. О коллекционерах и говорить не приходится. В омут готовы полезть, и в полымя, и к упырю в пасть ради пополнения своего бесценного собрания.

— Как ты с колдунами уживаешься? — выпалила я.

Вампирша взяла золотой кубок со стола, сделала глоток, и уставилась на меня змеиными глазами:

— Ты же уживаешься.

— Я с ним не уживаюсь, я выживаю.

— Это с какой стороны посмотреть, кто из нас выживает, — ответил знакомый чарующий голос. Я села, сбросив на постель ледяной компресс, и огляделась. В углу комнаты, скрытый полумраком, в кресле сидел Вейр, вытянув длинные ноги и держа в руках кубок.

Обстановка, к моему удивлению, была почти домашней, уютной и совсем не похожей на то, что представлялось при взгляде со стороны на черную башню. Обшитые золотистым деревом стены, медвежьи шкуры на полу, стол заставлен сверкающими блюдами с фруктами и заморскими лакомствами. Пара кувшинов межрельского стекла с жидкостью цвета крови манит освежить горло, в малахитовом камине пляшут язычки пламени в завораживающем танце огня. Правда, в комнате не было окон, словно в подземелье. Аромат смолы смешивался с густым сладким фруктовым запахом, щекотал ноздри и напоминал о том, что у меня с утра маковой росинки во рту не было.

— Здесь кормят, умник? — поинтересовалась я. Фрукты — фруктами, но мне после всех ужасов сегодняшнего дня хотелось чего-нибудь посущественнее.

Вейр скользнул взглядом по стройной фигуре вампирши, глаза потемнели, затуманились. Что колдуны, что жрецы, что короли или простые мужики, все одни миром мазаны. Сейчас он явно думал не о том, как накормить ту, в которой жил кусочек его черной силы, и этот кусочек хотел есть. Девица молча показала глазами на золоченый шнур, висевший в изголовье постели. Я дернула и стала ждать неизвестно чего. Или кого.

Вампирша повертела пустой кубок, сверкнув разноцветными отблесками огромных камней на тонких длинных пальцах, поставила на стол, и повернула белокурую голову к колдуну:

— Вейр, может, представишь меня своей гостье?

— Это Ольга, — не сводя взгляда с вампирши, хрипловато ответил колдун.

Я уставилась на черного. Хоть бы поинтересовался, колдунская морда, как я себя чувствую и что со мной!

— У тебя женская иссуха, — ответила на мои мысли Ольга. Таким голосом сообщают, что идет дождь.

Я оцепенела. Я знала, что скорее рано, чем поздно меня ожидает смерть, но страшный приговор в голове не укладывался и казался далеким будущим, которого вполне может и не быть. Надежда была. Ещё секунду назад. Один миг, и мир рухнул. Мама, умирающая от рака. Рак. Колдун… Я.

Вспышка ненависти и животного страха ослепила, застила глаза. Я ненавидела. Себя. Вейра, ведьму-вампиршу, Золтана, даже Данко. Отравленная дикой злобой кровь застыла в жилах. Прошли века, прежде чем отчаяние и злость сменились странным безразличием и смертельной усталостью. Яростная гроза отгремела, ледяная стужа зимы и мрак ночи окутали мир. Не было страха. Не было слез. Только абсолютная пустота и мертвое сердце, которое перестало биться.

— Ошибки нет, ты уверена? — бесцветным голосом спросил кто-то, похожий на меня.

— У тебя дырка в правом глазном зубе, болезненные месяцы, в детстве у тебя была травма коленки, шрам на…

— Хватит, верю, — тихо выдавил некто моим голосом.

— И эту размазню и трусиху ты не смог победить, Вейр? — ледяным презрением в голосе вампирши можно было убить.

— Не хотел руки марать, — издевательски протянул колдун.

— Хорек вонючий! — некто, поселившийся в моей голове, удрал, сверкая пятками, меня прорвало. — Чтоб вместо языка у тебя хрен вырос! Чтоб ты вовек его не видал! Да чтоб он у тебя отсох и отпал! Чтоб ты провалился, сволочь колдунская!

Я помянула родителей Вейра и Ольги до седьмого колена, объяснила, кто и что они такое в моих глазах, я орала, шипела и вопила. Охрипнув, заткнулась и уставилась на сладкую парочку, и только тогда почувствовала, что лицо и глаза мокрые от слез. Вампирша сидела на подлокотнике кресла Вейра, скрестив длинные ноги и не сводя с меня равнодушных глаз хищника. Вейр поглаживал бедро соседки и маленькими глотками отпивал из кубка, не обращая на мои вопли никакого внимания. Меня затрясло. Схватив с постели тяжеленный кусок льда, швырнула со всей дури. Ольга неуловимым движением отбила, глыба влетела в камин. Раздался грохот, треск, клубы пепла мгновенно заволокли половину комнаты. Как жаль, что внутри башни магия бесполезна, я бы разнесла эту хреновину со всем своим гадюшником ко всем чертям!

Север подошел и лизнул руку. Я обняла его за шею и зарылась лицом в густую шерсть. У меня кончился воздух. И слова. Парочка молчала. Заслушались, поди, змеи подколодные!

Открылась неприметная дверь. Худенькая черноволосая девушка в длинной серой юбке, небеленой блузе и цветастом платке на плечах, шагнула в комнату. В руках она держала поднос, глаза, в которых застыл страх, перебегали с Ольги на Вейра и обратно. Помедлив, служанка просеменила к столу, переставила блюда на столешницу и мышью порскнула прочь из комнаты. Ноздри защекотал аромат жареного мяса, пряностей и свежевыпеченного хлеба. В комнате царила мертвая гнетущая тишина. Напряжение в воздухе ножом можно было резать.

Я поднялась с постели и протопала к столу. Смотреть на эти рожи я не могла, но чем-нибудь себя занять было просто необходимо, чтобы не лопнуть от злости. Побывать у колдунов и не отведать шедевры прославленного на всё Славнополье Кораша было бы последним идиотизмом. Не знаю, какой он колдун, но повар, судя по ароматам, просто расчудесный. Хоть перед смертью попробовать. Мысль о смерти скользнула в голове, но, к изумлению, совсем не испугала и не остановила руку со свежайшей булочкой в янтарных капельках сыра и одуряющим запахом чеснока. Задумчиво прожевав кусочек волшебной сдобы, я прислушалась к себе и поняла, что злость и страх испарились бесследно. Я повернулась и уставилась на Ольгу. Она улыбалась. Легкая, почти неуловимая, но это была именно улыбка. В больших разноцветных глазах сияли искорки смеха.

— Ты как? — подняла бровь она.

— Н… нормально, — проворчала я, отщипнула кусок булки для себя и протянула остатки сдобы Северу, который сидел рядом и не сводил с меня преданных глаз. Помедлила, и добавила:

— Спасибо тебе.

— Принято, — она легко вскочила с кресла, игривая рука колдуна повисла в воздухе. — Теперь обсудим наши дела.

— Наши? — с набитым ртом спросила я и села за стол, подвигая к себе ближайшее блюдо. Булочки были нереально вкусными, поэтому я решила распробовать всё.

— Именно наши, — подтвердила она.

Ольга пристроилась напротив меня, налила в кубок из графина нечто красное, как оказалось, судя по легкому приятному аромату, обычное вино, и тоже взяла булочку. Откусила. Жемчужно-белые, небольшие клыки почти не отличались от моих. Заскрежетал отодвигаемый стул, рядом со мной уселся его колдунское высочество и принялся накладывать мясо. Нежнейшие куски в белоснежном соусе, украшенные яркими разноцветными кружевами овощей и зелени, даже жалко было есть. Но надо. Никогда себе не прощу, если не попробую. Прожевав первый кусочек, я вернулась к мучившему меня вопросу:

— Ты чего, с нами собралась?

— Именно, — подтвердила она и отпила из кубка.

— А меня спрашивать разве не надо? — хмыкнула я.

— А ты против? — Ольга подняла бровь и сверкнула разноцветными глазами. Что за дурная манера отвечать вопросом на вопрос?

— В общем-то, нет. Я так понимаю, меня никто спрашивать и не думает, так чего себе зазря нервы трепать? — проворчала я и нацелилась вилкой на новый соблазнительный кусочек. Локоть кто-то толкнул, вожделенная еда шлепнулась на стол, забрызгав столешницу соусом. Север высунул лобастую голову из-под моей руки, не сводя печальных глаз с блюда с мясом. Судя по глазам, он не ел с рождения. Я сгребла половину ароматного жаркого на тарелку и поставила на пол. Север одним взмахом языка смёл вкуснятину, даже не прожевав, и опять уставился на меня глазами голодного ребенка.

— Позвони, его покормят, — буркнул Вейр, неожиданно озаботившись состоянием волчьего желудка.

Я вылезла из-за стола и протопала к шнурку над кроватью. Дверь приоткрылась, и уже знакомая девица заглянула в комнату:

— Чего господа изволят?

В глазах служанки застыл ужас. Всевидящий, да что же они такое с обслугой творят, что девушка почти при смерти от страха?

— Принеси, пожалуйста, сырого мяса для волка, — как можно мягче сказала я.

Дверь захлопнулась, я осталась ждать, опершись о стену. Через короткое время дверь открылась, я приняла поднос и поставила на пол, едва удержав тяжесть в руках. Еще пахнущие свежей кровью пара кроликов и ощипанная птица горкой лежали на большом блюде, безмолвно вопия о человеческой жестокости и ненасытности. Простите, птицы и звери, но у меня на руках большой голодный серый волк. Север захрустел костями, а я вернулась к своим баранам, то есть за стол.

— А какой твой интерес? — полюбопытствовала я.

— Нам до всего интерес. Всё, что касается любых новых заклинаний, артефактов и рецептов зелий, — отрезала Ольга, вертя в пальцах веточку укропа. — Пока никто не знает, что и как может вам помочь, поэтому в поисках я тоже заинтересована. Я не могу упустить даже крохотную возможность того, что вы наткнетесь на что-либо стоящее. Вдруг это и нам поможет, — вспышка боли в змеиных глазах мелькнула и пропала, будто и не было.

Я сделала вид, что ничего не заметила. Будет ещё время поговорить. Надеюсь, будет. Я глянула на колдуна. Судя по масляным глазкам, мысль о спутнице-вампирше ему очень даже нравилась. Сердцу и другим важным частям мужского тела не прикажешь. Я хмыкнула:

— А если мы где-нибудь в глухом лесу или пустыне, не приведи Всевидящий, окажемся, ты где кровь возьмешь?

Зря я спросила. Пошутила, называется. Ольга нахмурилась, скользнула взглядом по моей шее и промолчала. Я засопела. Ольга, помедлив, улыбнулась. Вампирша, что с неё возьмешь…

Открылась дверь, в комнату торжественно шагнул красноносый толстяк в темно-синем плаще. Высокомерное выражение лица несколько портила тощая бородка, смахивающая на козлиную, в цвет мышиных редких волос. Отдышавшись, он торжественно провозгласил тонким визгливым голосом:

— Господина Вейра, госпожу Ольгу вамп Петру, и веду Зореславу Совет колдунов ожидает в Большой тронной зале, — и уставился на нас, будто ожидая, что от оказанной нам чести мы немедля падем ниц. На худой конец, просто потеряем сознание от осознания предстоящей встречи с Великими и Ужасными Колдунами.

Я глянула на сотрапезников и насторожилась. Судя по каменным лицам, встреча не обещала быть теплой.

Вейр встал из-за стола, и предложил руку калачиком. Мне. Не Ольге. Я замялась на секунду, но всё же взяла его под руку. Верно, дело серьезное, если он решил держать меня поближе к своему колдунскому телу. За Ольгу, не сомневаюсь, переживать не стоило.

— Пса приказано оставить, — заявил тип, глядя на моего мальчика, как на разносчика блох и прочей заразы. Я выдернула руку и вернулась к столу.

— Сам ты пес, бородатое животное! Топайте без меня, а я малыша одного в вашем гадюшнике не оставлю!

Толстяк затрясся, надул губы, глаза, казалось, вот-вот выпадут на пол, но промолчал. Надо сказать, что малыш с весьма довольной мордой валялся на полу и, судя по всему, никуда идти не собирался.

— Под мою ответственность, Коллозий, — сухо бросила Ольга и вышла, не дожидаясь ответа. К моему изумлению, толстяк побледнел и закивал головой. Я, довольная маленькой победой, вернулась к Вейру и взяла его под руку. Мы дружно промаршировали к двери и вышли в коридор.

Он оказался именно таким, каким я его представляла. Масляно сияли мраморные черные плиты, огонь факелов в бронзовых настенных подставках едва рассеивал мрак, эхо шагов отражалось от стен, теряясь вдали. Сзади цокал когтями Север. Мы повернули пару раз, спустились по широким ступеням и подошли к высокой двустворчатой двери, украшенной позолоченными неизвестными мне рунами. Ни ручек, ни замков не было. Ольга уже ждала нас у входа. Толстяк забежал вперед, притормозил, оглядел нашу честную компанию с таким видом, будто едва сдерживал желание сурово предупредить нас не сморкаться, не ковырять в носу и не шарить по чужим карманам, и проорал в закрытые двери:

— Господин Вейр, госпожа Ольга вамп Петра, и веда Зореслава прибыли!

Створки плавно, медленно и величественно начали открываться. Мягкий желтоватый отсвет огня упал на пол, полоса света медленно росла по мере открытия прохода. Я шагнула вперед, выдернув руку. Кто бы там, в зале, не был, Бог не выдаст, свинья не съест. Подавятся.

Глава 9

В которой герои знакомятся с цветом колдовства

Круглый зал диаметром шагов в тридцать давил, сжимал в каменных объятиях. Казалось, своды вот-вот сомкнутся, и от меня останется скромная кровавая лужица. Если бы я страдала боязнью закрытых помещений, я бы тут же грохнулась в глубокий обморок или закатила добротную истерику. Потолок терялся во мраке, сливаясь с черными матовыми стенами, создавалось полное ощущение, что оказался внутри каменного мешка. Эхо шагов бродило по залу, отражалось от стен, многократно усиливаясь, о том, чтобы к кому-то незаметно подкрасться, и мечтать было нечего. Лечить колдунов надо. Впрочем, паранойя не лечится. Это не жизнь, а существование, если постоянно ожидать удара ножом в спину. Или яда в кубок. Если задаться целью, можно собрать здесь всю колдунскую братию под любым предлогом и пустить воду. Много воды. Магия не поможет, а плавать вечно даже колдуну не по силам. Ольга в ответ на мои мысли повела глазами куда-то вбок и вниз. Я разглядела едва заметную напольную решетку, тоже из верейского мрамора, и хмыкнула. Видно, не я одна такая умная, и попытки утопить цвет колдовства, как котят, уже были. Интересно, успешно, или нет?

Постепенно глаза привыкли к неяркому свету россыпи свечей, и я разглядела жутковатое украшение стен. Из глубин камня на меня взирали сотни колдунов. На первый взгляд стены казались отлитыми из мрака, но при движении призрачные маски выступали из бездны, словно лица утопленников из-под толщи черной воды. Я подошла ближе, чтобы разглядеть замурованных заживо. К моему изумлению, это оказалась всего-навсего искусная гравировка. Неизвестная техника создавала полную иллюзию жизни, цвета и объема. Я замерла, пытаясь получше рассмотреть картинки с разных точек зрения. Казалось, что можно даже погладить по голове бородатого типа, похожего на нахохлившуюся ворону, или потрогать бородавку на носу, которую неизвестный искусник вполне реалистично и честно нарисовал. Правда, непонятно было, почему колдун не избавился от украшения, но колдуны вроде бы тоже мужчины, и любая, даже самая безобидная лекарская железяка могла привести их в неописуемый ужас. Как с мечом или заклинанием на врага, так они первые. А как зуб драть, так героя днем с огнем не сыщешь.

Бородатые и лысые, старые и молодые, поколения слуг Жрицы возмущенно пялились на наглую веду, посмевшую явиться в колдунскую вотчину. То есть на меня. Я пошла по кругу, вглядываясь во вражьи лики, и наткнулась на самую обыкновенную деревянную лестницу. Хруст мраморных крошек под каблуками рассыпался тихим неприятным эхом. На полу, рядом с лестницей, лежали молоточек и холщовая сумка. Вскарабкавшись по перекладинам, я уставилась на Алоизия. Наставник Вейра скорбно смотрел вдаль, хмуря брови. Видимо, размышлял, как же его угораздило так бесславно окончить дни. Жаль, впечатление от почти живого лица портили крохотные недоделки. Не было ушей, а волосы едва намечены парой-тройкой линий. Я полюбовалась на работу неизвестного мастера и спустилась вниз. Вейр и Ольга соляными столбами замерли посреди зала. Север сидел рядом с вампиршей, подставив шею под ласковую руку и жмурясь от удовольствия. Предатель.

Кто-то кашлянул. Покрутив головой и не обнаружив источник кашля, я уставилась на Вейра. Он что-то мрачно разглядывал за моей спиной, задрав голову. Проследив, куда он уставился, увидела неприметную решетку размером с кухонный стол, которая почти не отличалась от мраморных стен. Окно, если так его можно назвать, находилось на высоте трех Вейров, поставленных друг на друга. Если бы не светлые пятна, маячившие сквозь тонкую ажурную сетку с крохотными ячейками, можно было подумать, что это очередное чудо искусства. Неясные очертания лиц почти полностью скрывала тьма, но я нисколько не сомневалась, что это живые люди. Из-за защитной завесы на меня пялились три рожи. Черным из-за решетки, видимо, общаться с пришлыми было много спокойнее. Стилет через крошечные отверстия не пролезет, стрела не пролетит, о мече и говорить нечего. Впрочем, у нашего Миколы-кузнеца я видела диковинную трубку, которая стреляла отравленными тонкими иглами. Вот из такого оружия советников даже сквозь решетку достать можно запросто. Ольга издала какой-то странный звук, словно подавилась, и, подняв бровь, показала искрящимися от смеха глазами на решетку. Последовав её примеру, я вперилась до боли в глазах в черную стену и увидела отблеск то ли стекла, то ли какого-то другого неизвестного мне материала. Совет мог не беспокоиться, сидя на верхотуре за непробиваемой защитой и поплевывая сверху на милейших коллег.

Опять кашлянули, будто намекая, что мы тут по важному делу собрались, а не на прогулку в музей притопали. Здороваться ни мы, ни советники явно не собирались. Лично я — ни за какие коврижки.

— Вейр, мы знаем, что ты лишился силы Тьмы, — прошипело одно из пятен. Голос был, как у гадюки, которой наступили на хвост. — Посему мы доводим до твоего сведения наше окончательное решение.

Колдун молчал, заложив руки за спину и с невозмутимой физиономией ожидая приговора. И дождался. Выдержав многозначительную паузу, гадюкин родственник продолжил:

— Так как Алоизий погиб при невыясненных обстоятельствах, а допросить душу мы не можем, дабы узнать истину, потому что ты её развоплотил, — голос так и сочился ядом, — мы вынуждены считать именно тебя, Вейр, виновным в гибели твоего великого, скажу без лишней скромности, учителя. Посему на твои земельные владения и счет в банке временно налагается арест. Верховной веде Лоринии будет доложено о веде Зореславе. Применять колдовское искусство вам обоим запрещено до выяснения всех обстоятельств данных обстоятельств под страхом смертной казни. Приказ подписан королем.

Напугал ежа голой задницей. Лориния славилась своей добротой, да и лишать меня было нечего, в отличие от Вейра. Запрет магии и смертная казнь? Я и так умираю, не говоря уже об аггелах, идущих, как псы, по следу. Земель, замков и денег Вейра мне было не жаль, да и он, судя по невозмутимому выражению лица, был готов к такому обороту. Даже ёжику понятно, что временно — это очень даже постоянно. И чего он сюда так торопился? Нравится оплеухи получать? Я, разозленная донельзя неправедным приговором отважных советников, вспылила:

— И какая же ощипанная птичка вам напела, что обстоятельства неизвестные? Шишкой в лоб получил ваш Алоизий во время заклинания, вот и скопытился! Чего и вам желаю!

Вот теперь раздался кашель совсем не намекательный, если можно так сказать. Квохтанье давно стихло, но молчание тянулось бесконечно долго. Наверное, советники прикидывали, как уберечь шкуру во время колдовства. Я невольно ухмыльнулась. Для этого необходим рядом кто-то, кому ты можешь доверять всем сердцем. Что для колдунов даже в мыслях было невозможно.

— Это всего лишь твое слово, веда, — мурлыкнул другой голос. Правда, "веда" он выговорил так, будто выплюнул гадость, попавшую в рот. — Где доказательства?

— Можешь просмотреть мою память, злыдень, — рявкнула я и похолодела. Да что ж у меня за язык-то такой? До могилы доведет, вернее, уже довел. Чтение воспоминаний вполне могло окончиться веселой растительной жизнью овоща.

— Никто ничего смотреть не будет, — отрезал Вейр и так глянул, что и ежу бы стало понятно, куда мне следует засунуть свой язык. Причем, немедленно и как можно глубже. — Да, Серилл. Я выражаю свою искреннюю благодарность за неожиданную встречу со своим учителем, — в чарующем голосе Вейра яда было не меньше, чем у родственника гадюки.

— Не за что, не за что, не благодари, — размурлыкался второй голос. — Вы так драматично расстались, что я просто не смог пройти мимо, когда узнал, что Алоизий собирается в те же края, что и ты. Ты же знаешь, мой мальчик, что наш табель о рангах не предусматривает сосуществования учителя с уже взрослым учеником.

Повисло тяжелое, как грозовая туча, молчание. Казалось, в воздухе пролетают искры.

Я задумалась. Это, что же, выходит, как паучиха пожирает своего паучка, так и у черных заведено? Сильнейшему достается всё. Жизнь, сила и деньги. Нелюди. Я даже тварюшки подходящей припомнить не могла для сравнения. Паучиха, и та пожирает сожителя ради паучат… Какой интерес колдуну собственноручно растить свою будущую погибель? Ученик, ежу понятно, железные сапоги стопчет ради того, чтобы победить и выжить, а вот наставник… Ему-то какой резон? В голове отчетливо прозвучал голос Ольги: "Стараются брать в ученики заведомо слабее себя. Победитель в завершающем обучение поединке имеет право забрать силу и жизнь побежденного. Официально разрешенный каннибализм". Я невольно поежилась. Тогда почему Вейр не дождался своей битвы? "Он неприятно удивил Алоизия резко возросшей силой, и Алый решил не ждать финала, но это уже совсем другая история", — оборвала сумбурный полет моих мыслей Ольга, сверкнув глазами хищника. Она так и стояла изваянием, заложив палец правой руки за ремень, а левой поглаживая Севера, который совсем затомнел и не обращал внимания на кипевшие подковерные страсти. Ещё бы, его замков не лишали и колдовать никто не запрещал.

— Мы знаем, зачем ты явился, — прозвучал, наконец, третий голос. Этот был похож на скрип несмазанной двери. — Надеюсь, ты не заставишь нас озвучивать свой отказ? Хотелось бы попрощаться на доброй и дружеской ноте. Пусть и печальной, ибо мы теряем в твоем лице сильного воина в наших сплоченных рядах.

Печали в его голосе было столько же, сколько в возгласах Данко при виде леденца. Я всё меньше и меньше понимала, зачем нас сюда черти принесли. Вернее, один хорошо мне знакомый чёрт. Лица со стен ухмылялись и скалили зубы. Я набрала в грудь побольше воздуха и приготовилась к длинному и громкому выступлению, но не успела.

Ольга вытащила из-за ремня тонкий полупрозрачный лист, свернутый трубочкой, встряхнула, развернув письмо перед собой, и начала читать, другой рукой так и продолжая почесывать Севера за ухом.

— Сего дня, двенадцатого урвиня тысяча тридцать четвертого года от Пятого Великого Затмения, я, Марица Ледбейская, сообщаю Солу вамп Петру, что советник Серилл является отцом моего первенца Орлана, — она опять встряхнула свиток, продемонстрировав синюю печать королевского дома. Шелест выделанной кожи поплыл по залу, заглушая биение моего сердца. Звавшаяся в девичестве Марицей Ледбейской женщина теперь носила титул королевы Славнополья. Ольга, выждав паузу, невозмутимо продолжила:

— Данные сведения я сообщаю своему другу и наперснику, Солу вамп Петру, дабы он защищал и оберегал моего сына, Орлана, Первого принца Славнополья, как своего собственного, от дерзновенных поползновений неверного любовника, великого мерзавца и кобеля советника Серилла. Засим в полное распоряжение князя Сола вамп Петра я доверяю свои жизнь, честь и достоинство, и верю, что они в надежных руках.

"Руках… руках… руках…" плыло по залу, отражаясь от стен, каменного пола и потолка. Я онемела. Как? Как она могла здесь, при этих тварях, прочитать ЭТО? "Так надо", — ледяной тон Ольги быстро остудил меня, и я с любопытством продолжила наблюдать за мягкой, но смертельно опасной атакой вампирши.

— Ну и что? — мурлыкнул котяра. Значит, это и есть тот самый Серилл. — Кому ты, ночная, можешь показать свою писульку? Ты же прекрасно знаешь, какой бедлам начнется в королевстве, если разгласить тайну, — в голосе похотливого животного послышалась откровенная издевка.

Ольга развернула второй пергамент. Простой замызганный свиток, прозрачный от пятен жира.

— Пишет вся в горести раба Всевидящего Дорка Лапотная. Два лета тому назад советник Мувиус приметил на торжище мово сынишку, Николку. Явился ночью в дом и, запугав нас со снохой моей, вдовицей Галинкой Лапотной, до смерти, увез Николку с собой. Сын возвернулся под утро, говор он наш напрочь забыл и речь потерял. Мальчонка плохо ест, не говорит и громко ревет при стуке колес на улице. По дому никакого толку, тока корми ево. Колдун является раз в месяц, привозит подарки и еду, грех жаловаться, вот только сын у меня теперича боле и не человек вовсе. Просим оказать лечение за счет короля, потому как советник тока говорит, а делать ничё не делает, а ведь Николке всего девять годков, и ежели он в себя не возвратится, горюшко всей семье будет. Или определите его в дом Всевидящего, где держат убогих, потому как сил моих боле нет. Вдова Романа Лапотного, Дорка, середина недели месяца сеченя сего года, с надеждой на помощь в моем трудном денежном положении.

Я вздрогнула от щелчка свернувшегося свитка. Волна омерзения и гнева захлестнула, накрыла с головой. Боль незнакомого мальчонки терзала сердце. Извращенец знал, кого выбрать в жертву. Тварь. Вернее, твари. Материнское проклятие пробьет любую защиту, даже если это защита верховного колдуна, от него не спрятаться, не скрыться, но это должно быть проклятье любящей, настоящей матери, а не этой кукушки, крохоборки и сволочи. Мудилиус мог безнаказанно измываться над ребенком, не опасаясь страшного родового проклятия.

Лицо Вейра оставалось каменным, лишь стальной блеск глаз и сжатые в кулаки пальцы выдавали его истинные чувства.

На верхотуре послышалось знакомое шипение. На старославском вперемешку с чудовским языком гадюкина родня вспоминала маму и папу вампирши добрым словом. Значит, Мувиус. Запомним.

— Долго ты нам зачитывать свои вирши будешь, древняя? — замурлыкал Серилл. — Мувиус и не собирается отрицать своих мелких грешков. Думается, вам лучше немедленно покинуть наш гостеприимный кров и больше никогда не возвращаться. А мы забудем сказки, что ты была так добра нам прочесть, — в голосе советника послышалась неприкрытая угроза.

— Теперь Постирий, — продолжила Ольга, не обратив внимания на говорливого котяру, приходящегося по злому року судьбы настоящим отцом нашему принцу. Не приведи Всевидящий, сын пойдет в папашу!

Наверху опять кашлянули. Этот Постиранный, или как его там, особой разговорчивостью, видимо, не отличался. Вот уж точно, самый цвет колдовства. Мерзости, зла и похоти.

Ольга достала из кармана круглый кулон на золотой цепочке и щелкнула крышкой. Отблеск алых пятен заиграл, заискрился на стенах. Север вскинул морду, не сводя с украшения внимательных янтарных глаз. Верхняя губа обнажила зубы, тихое горловое рычание отозвалось эхом грозы.

— Откуда у тебя серифолит? — прошипел любитель мальчиков.

Ольга повертела в пальцах игрушку. Алые пятна замелькали по черным стенам, заворожив чарующей смертельной круговертью. Серифолит — идеальное орудие убийства. Внутри кулона заточен демон тихой смерти. От него не защититься и не убежать. Никому. Лишь обладание таким же артефактом гарантировало безопасность владельца от смерти во сне. Алый цвет камня кричал, вопил о том, что демон получил свою жертву. За эту вещицу колдуны готовы отдать всё свое состояние. И душу. В седые времена дюжина кулонов была найдена в заброшенном древнем храме. Вымер целый город, пока разобрались, кто же является виновником тысяч "естественных" смертей. На сегодняшний день в Славнополье есть только три владельца демона сонной смерти. Король, князь вампиров, и глава совета колдунов. О королевской сокровищнице сразу можно забыть. Князь древних… Сунуться к древнейшему вампиру мог только отчаянный и больной на всю голову идиот. Оставался главный колдун. Смертельная безделица давно служила причиной раздора между жрецами и Советом. Меня осенило. Месяц назад все храмы били в колокола, вознося поминальные молитвы по верховному жрецу Эофанусу. Сыр-бор был на всё королевство. Жрецы вполне резонно и заслуженно подозревали в смерти верховного жреца злодеев-колдунов, но черные предъявили свой серифолит, который, судя по тусклому цвету камня, мирно посапывал уже многие годы. Следствие было закрыто, и жрецы с колдунами вернулись к своей обычной тихой возне в песочнице. Значит… "Это был амулет Князя", — прозвучал голос вампирши в моих раскалившихся от попыток свести воедино события мозгах. Я невольно восхитилась интриганами-вампирами. Не влезая в открытое противостояние, они ловко дергали за ниточки, направляя и руководя сильными мира сего. Получив в свои руки надежные кровавые вожжи.

— Может, отдашь по-хорошему, древняя, пока мы тебя в порошок не стерли, — ласково промурлыкал говорливый Серилл. Постиранный не издавал ни звука. Даже не кашлял. Ещё бы, я бы тоже онемела, если бы мне сунули под нос прямое доказательство вины в убийстве.

— А ты забери, — одними губами улыбнулась вампирша.

Я уже ничего не понимала. Если колдун кокнул жреца при помощи демона артефакта, то почему следствие не установило его вину? И что делает амулет князя у Ольги?

На верхотуре молчали, наверное, прикидывали, стоит ли лезть в драку с вампиром без применения магии.

— И последнее. Если завтра к вечеру я не подам знак князю, что жива и здорова, и не расскажу, что со мной обошлись в башне, как с дорогой гостьей, ваши долговые расписки, выкупленные Солом, пойдут в ход, — мурлыкнула Ольга, ничуть не хуже Серилла. — Преступления нынче недешевы.

Всё. Последний гвоздь в крышку гроба. Чистая победа. Если шалости вроде любовных кувырканий с королевами, и убийства верховных жрецов, не говоря уж о маленьких мальчиках, могли с грехом пополам сойти с рук, то долги являлись самым страшным преступлением в нашем королевстве. Не спасали ни должности, ни награды, ни заслуги. Главный советник короля до сих пор сидел в долговой яме посреди центральной площади Славграда, жалобно взывая из-под земли к милосердию. Сейчас конец лета, а вот уже осенью бедолага мог приказать долго жить. Оправдания, что это не он, а жена, в расчет не принимались. Супружница, кстати, уже давно пригрелась на другом крепком мужском плече, судя по сплетням и пересудам.

Вейр так посмотрел на подругу, что мне даже стало немного завидно. Змея восхищалась другой змеей, потому что у той шкурка красивее и яд поотравительней. С верхотуры доносилось шушуканье, поскрипывание и мурлыканье. Колдуны решали, как выпутаться из невыпутываемой ситуации. Почему Ольга выложила на стол козыри? Ради нас? Сомневаюсь… Никакой красавец-колдун не стоил потери таких рычагов влияния. Впрочем, вампирам ничего не стоило нарыть кучу новых прегрешений, тем более что за колдунами только ходи и подбирай доказательства вины. Как дети малые, честное слово.

Прокашлявшись, постиранный убивец жрецов провозгласил скрипучим голосом:

— Ради высокой гостьи мы отменяем свое предыдущее решение и приглашаем исследовать наше великолепное собрание редких книг. Но, с искренним сожалением, вынуждены предупредить, что у вас только три дня, ибо главный библиотекарь нас покидает. Лечение на водах, знаете ли, — закончил он и раскашлялся.

— Я думала, мы прекратили забавляться, — с Ольги вмиг слетела маска космического спокойствия. — Я жду, твари. Условия здесь ставлю я, — отчеканила вампирша.

Шушуканье и возня повторились.

— Ключ от тайной библиотеки принесет Коллозий, — прошипел Мувиус.

Ольга коротко кивнула, видимо, услышав то, что хотела, развернулась и пошла к выходу. Двери уже медленно открывались, недвусмысленно намекая, что нам здесь не рады.

— Кхх… Древняя, — закашлялся Постирий.

Ольга замерла в дверях, не поворачивая белокурой головы к советникам.

— Что? — в кусочке льда и то было больше жизни, чем в её голосе.

— Кх… Кх… Как к вам мой серифолит попал? Кххх!

Помедлив, она ответила:

— Помнишь, тебя медвежья болезнь прохватила на балу у старейшин? — и скрылась во мраке коридора.

Я едва сдержалась, чтобы не заржать во весь голос. Север поднялся, потянулся и потрусил за Ольгой. Я двинулась следом. Волк обнюхал створку, задрал ногу и долго, звучно журчал. Коллозий, стоявший в коридоре, потерял дар речи, наблюдая круглыми глазками за творимым непотребством. Козлиная бородка тряслась от возмущения. Север опустил ногу и посмотрел на толстяка глазами невинного ребенка.

Сказалось напряжение последних часов, и я, наплевав на политес, расхохоталась от всей души. Вейр хмыкнул, цапнул меня за руку и поволок прочь.

Глава 10

В которой героиня спасает дерево и получает подарки

Всю дорогу, пока Вейр волок хохочущую меня по коридору, толстяк едва не наступал нам на пятки. Следил, видать, где волк ещё луж понаделает. И не только луж. Север выразил мое мнение о колдунском совете много лучше, чем если бы я сказала вслух. Выдернув руку, остановилась и еле выговорила сквозь смех:

— Мне надо на улицу. Не мне — ему, — и кивнула на Севера, который стоял рядом, ухмыляясь во всю пасть.

— Я провожу, — отдышавшись, ответил Коллозий, скорчив физиономию, будто надкусил кислющее яблоко.

— Пошли, дядя, — я опять прыснула. Толстяк побагровел и порысил дальше по коридору.

Спустившись по узкой винтовой лестнице, мы оказались перед крепкой дубовой дверью. Коллозий душераздирающе вздохнул, оглядел меня с ног до головы, как служанку, спершую драгоценности или уронившую супницу на хозяина, но промолчал и толкнул дверь.

Только сейчас я поняла, как же соскучилась по сини неба и пению птах. До щенячьего визга обрадовавшись вечернему ласковому солнышку и густому теплому воздуху, напоенному ароматами лета, я замерла на месте, наслаждаясь свободой. Нарадовавшись всласть, направилась к простой деревянной скамье, стоявшей посреди двора. Грохот захлопнувшейся двери яснее ясного сказал, что думает Коллозий обо мне и моем волке.

Север охотничьей собакой, идущей по следу, носился по двору, обнюхивая всё, что попадалось на пути, не забывая задирать ногу там, где считал нужным. Во дворе росла всего одна чахлая ольха, не было даже кустика, поэтому волку пришлось пометить углы конюшни, откуда доносилось нервное ржание, и крохотный старый сарайчик. Колодец вызвал у него долгие раздумья, но, в конце концов, смекалка и акробатическая поза победили.

Север постепенно сужал круги, и, наконец, остановился в тени невысокой кроны. Сел и требовательно уставился на меня янтарными глазами. Я поднялась и пошла к волку.

Ольха умирала. Сухая земля, больные ветви, пожелтевшие листья. И бледненькое личико спящей глубоким сном, похожим на смерть, ольховицы. Тени под огромными запавшими глазами и серого цвета губы говорили о том, что жизнь древесной тает, как снег на солнце. Я задумалась. Бросить умирать несчастную я не могла. Обняв ствол, прижалась всем телом, отдавая силу, свет и любовь, и надеясь, что поселившаяся во мне тьма не станет помехой.

Некоторое время ничего не происходило, но вот древесные соки побежали быстрей, крона отозвалась благодарным шелестом листьев. Я с облегчением вздохнула, погладила ствол и сделала шаг назад. Душа дерева смотрела на меня изумрудными глазами из-под длиннющих ресниц.

— Спасибо, веда, — прошелестела она.

Я лишь отмахнулась. Моего вливания хватит ненадолго. Она обречена.

— Ты чего болеешь?

— Ты же знаешь, нам нужно общение и чистый мир…

Да, задачка. Если с общением ещё можно что-либо решить, то с чистым миром дела обстояли худо. Где-где, а у колдунов этого днем с огнем не сыскать. Хотя… Хуже уже не будет.

Я насобирала опавших листьев и сложила в кучку. Выдрав клок у Севера, который сидел в тени под деревом и наблюдал за моей суетой, закопала шерсть в листву. Достав нож из сапога, надрезала палец и капнула кровью на нехитрую заготовку для заклинания.

"Любовь идет, душу несет. Ради жизни и добра, исполнись воля моя. Встань, оживи, душу прими, зла не твори"… Продолжая заговор, уронила искру, присела на корточки и подула на робкие языки пламени.

Листья тлели, ароматный дым щекотал ноздри, но ничего не происходило. Расстроившись донельзя, я с трудом поднялась на затекших ногах и потерла спину, машинально окидывая двор взглядом. Посмотрела на крону ольхи и опешила.

На ветке сидела призрачная зверушка. Я, когда творила заклинание, думала о белочке. А это создание белочками и не пахло. Оно вообще никому из лесного зверья родней не доводилось. Даже десятой водичкой на киселе. Пузатый зверек, размером с локоть, похожий на медвежонка, с большими круглыми ушами, забавной мордой и длинной густой серой шерстью, держался черными ручками за ствол и помаргивал блестящими глазками. Прелесть какая! Я выдохнула. Значит, обошлось?

— Пошла отседова, чернявая! Тута мое хозяйство! Мне ещё землю ковырять и листья паршивые обрывать, а ты тут со своей псиной топчешься! Гадють и гадють! — густым басом рявкнула зверушка.

Рано я обрадовалась. Ну, какой-никакой собеседник и уход ольхе всё же будут обеспеченны. Судя по порозовевшему личику древесной и блеску в глазах, её даже такой спутник обрадовал донельзя. Бедняжка. Я махнула Северу, собираясь назад в башню.

— Погоди, — прошелестела ольховица. — Я знаю про твою беду. Возьми веточку, сделай амулет и носи, не снимая. Он облегчит твою боль. Только ветку ты должна выбрать сама.

Я окинула взглядом крону и разглядела ветвь, которая отличалась от соседок более здоровой листвой и жизненной силой. Достав нож, встала на цыпочки и осторожно отрезала небольшой черенок.

— Не, вы гляньте на эту пигалицу! Волос долог, а ума нетути! Ты руки себе лучше отрежь! И в жопу засунь! — гаркнула зверушка на весь двор. Я невольно обернулась, проверяя, не слышал ли кто. Предполагалось, что духа могла видеть и слышать лишь я, дриада и Север, но только сам Всевидящий знает, что же такое у меня получилось…

— Спасибо, зеленая, — кивнула я головой в знак благодарности, не обращая внимания на басистые вопли призрачного склочника.

— Меня зовут Ассия, — улыбнулась она. — И запомни. Где круги и крест, рядом тень черна, там и тайна есть.

— Ты к чему это? — насторожилась я.

— Благодарю за доброту твою. Мы тут много чего слышим. Когда увидишь, тогда поймешь, к чему.

— Мы?

— Здесь росла моя семья, — вздохнула Ассия, закусив нежно-розовую губку. Опять сверкнули слезы.

— Не, ты чего разнюнилась-то? Я тут работаю, а вона слёзы льет! И так воды не напасесси! Сопля зеленая! Развела мокроту, смотреть тошно! — завопил новорожденный друг ольховицы, вернее, родственник. А родственников не выбирают. Работничек из зверушки был ещё тот. Садовые работы, можно сказать, так и кипели. Дух намертво вцепился в облюбованную ветку, устроившись поудобнее, и, судя по всему, в ближайшее столетие даже шевелиться не собирался. Настоящий ленивец. Правда, таких зверей в природе нет. К счастью. Я живо представила себе выводок зловредных круглоухих, матерящихся на весь лес, и невольно улыбнулась.

— Ну и не смотри, мышь перекормленная! — ожила Ассия. Слезы вмиг высохли, глаза блеснули искорками смеха, легкая улыбка осветила лицо.

Я, хмыкнув, направилась в башню, слушая незатейливую перебранку сладкой парочки. Дух будет собирать всю грязь на себя, оберегая древесную, но характер зверушки от этого вряд ли смягчится. Впрочем, скоро ольховица достаточно окрепнет, и сможет самолично повыдирать шерсть у пушистой язвы, если будет чересчур дебоширить. Ну, что выросло, то выросло. Вспомнив вопросы, так и оставшиеся без ответов, я ускорила шаг.

Едва не прихлопнув створкой караулящего меня за дверью Коллозия, взлетела по уже знакомой винтовой лестнице. Север, ворвавшись следом, вторично приложил толстяка дубовой створкой. Вдогонку нам донеслись пожелания долгой жизни и здоровья родне.

Дверь распахнулась, и я, оторопев, уставилась на Вейра с Ольгой. Вампирша сидела в кресле, невозмутимо читая книгу вверх ногами. Колдун поправлял белоснежный воротник, не замечая, что застегнул рубаху не на те пуговицы.

Подойдя к столу, я взяла персик и уселась на стул, обшитый кожей неизвестного мне зверя. Подняв бровь, внимательно и не торопясь оглядела беспорядок в колдунской одежке и синяк на его шее.

— Ну? — прожевав кусочек фрукта, спросила я.

Ольга закрыла книгу и посмотрела на меня.

— Что, ну? Вопросы замучили? А надо ли тебе всё знать?

— А то!

Вампирша потерла бровь, нахмурилась, пробарабанив дробь пальцами по подлокотнику кресла, и зыркнула исподлобья:

— Что касается убийства верховного жреца. Постирий использовал свой артефакт, а на следствии предъявил серифолит нашего князя.

— А какого черта главный вампир вообще дал ему свой камень?

— Потому что, — отрезала Ольга. И, смягчившись, добавила:

— Он никому не отказывает в помощи за огромные деньги. Как ты думаешь, откуда у меня долговые расписки? Верховные колдуны — люди не бедные, но такая услуга стоит очень дорого.

— Ничего не понимаю. Можно же отследить по ауре, чей это и кто держал в руках, — мотнула я головой.

Она презрительно фыркнула:

— Невелика беда. У нас свои секреты.

— Всё равно, — растерялась я. — Почему аура Постирия была и на камне колдуна, который был у вас, и на камне князя? А цвет, какой бывает только после убийства, получается, был на серифолите древнего?

— Естественно, его аура была, — ухмыльнулась Ольга. — Постирий использовал свой, а предъявил наш. Мы стерли ауру князя на нашем камне, затем советник специально оставил свои следы на артефакте Сола. После того, как следствие было окончено, князь вернул серифолит-убийцу хозяину и получил деньги.

— И?

— И мы снова поменяли их местами, задержав Постирия на балу. Никаких ядов, всё естественно и натурально, — она мило улыбнулась. От этой улыбки меня пробрал легкий озноб. — Теперь у князя серифолит с аурой Постирия и цветом убийства, а у советника камень князя вампиров, но опять же, с его собственной аурой. Жаль, улика не долговечна, но, пока она у нас, и камень прямо указывает на виновника. Вернее, у меня.

— А почему у тебя?

— А почему отец должен отказать любимой дочери в скромной просьбе?

Ёжики мои… Дочь самого Князя Древних. Хотя, в нашей беде это могло быть огромным подспорьем. При виде высокородных я не теряла сознания от почтения и благоговения. Задница аристократа, коих мне доводилось лечить, ничем не отличалась от задницы разбойника или торговца.

— А если ваша афера выплывет наружу? Вам тоже мало не покажется!

— Не выплывет. На жрецов тоже управа найдется, так что вряд ли кто захочет ворошить осиное гнездо.

Естественно, чего я глупые вопросы задаю… Если им сама королева расписки пишет, то, наверное, и опасаться августейшего гнева не следует. Самым секретным секретом Славнополья являлся секрет, что его величество Велемир III томится под изящным каблучком супруги. Я обдумала Ольгин ответ, задумчиво откусила кисло-сладкий кусочек персика, и продолжила допрос:

— А что у вас с ученичеством твориться? Как вы умудряетесь не сожрать друг друга? — я уставилась на Вейра.

— Много будешь знать, долго жить прикажешь, — процедил он.

— Напугал! И так одной ногой в могиле!

Он отвернулся и принялся разглядывать гобелен, на котором был запечатлен колдун и красный дракон. Дракон мертвый, колдун живой, гордый и целый. Не погрызенный, не надкусанный и даже не обожженный, в нарядной алой мантии, как на прием к королю.

Я, так и не дождавшись ответа, обернулась к Ольге:

— Если мы собираемся ехать вместе, у нас не должно быть никаких секретов друг от друга! Может, вы так и привыкли, а я — нет! И нечего тут на меня… грудь вздымать!

Ольга и Вейр переглянулись. Эти двое без слов понимали друг друга.

— Хорошо, расскажу я, — вампирша поднялась и закружила по комнате, ероша белоснежные волосы.

— Колдуны берут на обучение детей с силой, есть жесткие правила отбора, но иногда все же случаются накладки. Как с Вейром. Далее, по окончании обучения — поединок. Старший, если победит, получает силу и годы жизни. Если победит ученик, он получает место в круге, но силу учителя — нет.

— Почему?

— У него будут свои ученики. Устав дозволяет не больше двух адептов за всю жизнь, да и то, если учитель будет входить в Круг, — отрезала Ольга. — Остальные, кто не претендуют на место в Круге, в выпускной бойне не участвуют. Они заканчивают обучение и занимаются обычной практикой.

— Но, — я всё ещё ничего не понимала, — только самоубийца может пойти в ученики, как овца на заклание…

— У большинства просто нет выбора. Есть сыновья с силой, но без наследства, которых просто покупают у родителей, как скот. Есть те, кого подбирают на улицах и до того морочат голову, что от оказанной чести и миски с горячей кашей дети готовы на всё. А дальше — трава не расти. Люди почему-то думают, что пятнадцать-двадцать лет обучения — это очень долгий срок, — её глаза затуманились, словно она вспомнила нечто, что лежало камнем на сердце. — Те же, кто рискует добровольно, жаждут силы, денег и власти. Всё просто.

— А ты? — я уставилась на Вейра.

Он бросил на меня хмурый взгляд и отвернулся.

Я задумалась. Почему Вейр не убил Алого, когда тот подло напал, не дожидаясь официального поединка? Ведь, если я правильно поняла, у него был шанс победить? Место в круге, не хухры-мухры. Неужто пожалел? Я по-новому посмотрела на Вейра. И засомневалась. Да нет, меня вон как приложил, до сих пор челюсть побаливает. Так и лучился добротой, мерзавец, но я, кажется, отвлеклась.

Если подвести итог, в Круг колдунов можно попасть, только победив другого члена Круга в смертельном поединке. Бросить вызов может любой. Это и спасает Круг от постепенного вырождения. Кровавый отбор. Что может помешать учителю забрать силу тайком? Выловить талантливого, сильного мальчишку и втихую сожрать всю его молодость и магию?

"Если колдун хапнет много, он в один миг потеряет всё, что имел. Поэтому он трижды подумает, прежде чем решиться на обряд передачи силы. Ты знаешь о самовозгораниях?" — ответила Ольга.

Знаю. Такой конец грозил любому, обладающему силой и сверхжадностью. Меру надо знать — золотое правило и вед, и жрецов, и колдунской братии. Говорят, риск — дело благородное, но в этих каннибальских обычаях я ничегошеньки благородного не видела. Побеждать можно не только при помощи силы и знаний. Обычная хитрость и подлость сводит на нет любые ухищрения, кодексы и правила, поэтому, если быть честной сама с собой, шанс у учеников был. Тогда почему колдуны не забрали в свои руки всю власть в королевстве? Поломав голову, пришла к выводу, что не они одни на Земле-Матушке нашей воздух портят. Есть ещё жрецы, эльфы, да те же вампиры, у которых имелись свои сильные стороны. "А то!" — передразнила меня Ольга. Более-менее уяснив для себя колдунскую незатейливую жизнь паучков в банке, я задала давно мучивший меня вопрос:

— Может, знаешь, почему заболела одна я?

Она замерла посреди комнаты, обернулась и уставилась на меня разноцветными глазами:

— Ложка дегтя портит весь мёд. А от ложки меда дегтю ничего не будет. Как пример — у жрецов один крошечный грех перевешивает все добрые дела. Так и у вас. Я категорически не согласна, что тьма — плохо, а свет — хорошо. Нет абсолютно черного и белого, так называемые добрые дела тоже могут идти во вред. Тьма — не зло, а всего лишь сон дня. Твой волк — зло? Для овцы и крестьянина — зло в чистом виде. Для леса и даже для овец — средство выживания. Благодаря волку не вымирает и не вырождается род травоядных. Или другой пример. Что хуже — жрец, желающий якобы только добра и поэтому насильственно сгоняющий в храмы народ? Жрец, выжигающий огнем капища древних богов вместе с верящими в них людей? Ради спасения и добра, как они утверждают! Тот самый добрейший жрец, уничтожающий каленым железом и мечом саму память о древних и насилующий душу верующего — добро? Да? А твой Север, зарезавший больную олениху в королевском лесу — зло? Что скажешь, веда? — Ольга говорила ровно, тихо, но в её голосе звучали такие боль и гнев, что я растерялась. Не знаю, сколько ей лет, но, видно, глубокая рана давно кровоточит и рвет душу на части, раз она так близко приняла к сердцу мой вопрос. Какой спокойной и невозмутимой она казалась на совете, и насколько сейчас ей было больно… — Я не могу понять, почему отец, убивший насильника своей дочери, считается преступником и злом. Я не понимаю, почему, занявшись любовью по велению сердца, а не по указке жреца, связавшего меня с нелюбимым, я совершаю грех. Зачем мы клеймим собственную жизнь?!

Север, положив голову на лапы, только прядал ушами каждый раз, когда Ольга называла его имя, не сводя внимательных глаз с вампирши. Вейр молча потягивал вино, так и не повернув головы, и ни разу не вмешавшись в нашу беседу.

Она подошла к столу, отпила из кубка, и продолжила хрипловатым голосом:

— Ради добра на земле творятся самые страшные преступления. Что касается Вейра, то у него всё впереди. Только медленнее, чем у тебя, — тусклым невыразительным голосом закончила Ольга, села в кресло и закрыла глаза.

Я глубоко задумалась. На тему добра и зла ломали копья и мечи столетия. В целом, я была согласна с Ольгой. Во всем. Кроме одного. Простить смерть родителей я никогда не смогу. Для меня это клеймо всегда будет гореть кровавым пламенем. Мера зла и добра своя у каждого. И свою меру я менять не собиралась. Слишком дорога цена. Я закрыла глаза и долго молчала, пытаясь приглушить старую боль. Добро-зло, жизнь-смерть, черное и белое кружили смертельным хороводом. С трудом отогнав кошмарные тени, только сейчас осознала, как же тихо и мирно мы жили с Лидой. Никаких интриг, шантажей, и убийств. Кстати, о птичках. Да и тему сменить не помешает.

— Скажи, а тебе не жалко было… потратить на нас такие сильные поводы для шантажа?

— Мы давно ждали способа пробраться в хранилище. Для открытия прохода необходимо тайное слово, а у нас его нет. Каждый из трех советников знает только одну часть, да и открыть дверь можно лишь в присутствии хранителя ключа. Ты его знаешь, это Коллозий, — ответила Ольга уже спокойным тоном. — Попытки прочитать мысли советников окончились ничем, эти знания защищены от проникновения извне. Ваш случай ничуть не хуже и не лучше любого другого. Мы бы воспользовались этими признаниями и долговыми расписками и сами, но почему бы не помочь заодно и хорошим друзьям?

Ну да, друзьям, как же. Судя по синяку на шее и растрепанной одежке, дружба была ближе некуда.

— Какие у нас планы? — наигранно бодро осведомилась я.

Парочка переглянулась. Судя по взглядам, на уме у обоих была вовсе не библиотека и не поиск заклинаний с рецептами. Я встала.

— Покажите дорогу в хранилище, и залюбите друг друга хоть до смерти, — насупилась я.

— Уже вечер, — возразил колдун, скользя взглядом по стройным бедрам вампирши.

Ожил, черт сероглазый.

— И что? Нам всего три дня дали, — уперлась я. Ноги гудели, спина болела, но смотреть на этих двух озабоченных было выше моих сил.

— Во-первых, три дня начинаются завтра. Во-вторых, советники на ночь глядя и пальцем не пошевелят, а в третьих, разве ты не устала? — нарочито спокойно ответила Ольга, словно увещевала капризного ребенка.

Я прошла к кровати, стащила сапоги и легла на атласное покрывало, заложив руки за голову и демонстративно закрыв глаза. Постель заходила ходуном. Рядом со мной разлегся Север, почти размазав меня по стенке, и жарко задышал прямо в ухо.

Спустя недолгое время позвякивание тарелок и кубков, интимные смешки и шепотки стихли, наступила тишина. Открыв глаза, я успела увидеть закрывающуюся дверь в стене. Потайная плита давно вернулась на свое место, а я всё смотрела и смотрела в одну точку. События сегодняшнего дня совершенно меня вымотали. Я чувствовала себя половым ковриком, о который вытирали ноги все, кому не лень. Затем постирали, выкрутили и повесили сушиться. Усталость взяла свое, и я провалилась в сон. Без сновидений. Кошмаров. И боли.

Глава 11

В которой герои проводят розыски в книжном хранилище

Я успела умыться, соорудить амулет из ольхи, позвонить в колокольчик и заказать завтрак на троих, я даже успела выгулять Севера, а Вейра с Ольгой всё не было. Ассия сегодня выглядела намного лучше, чем вчера, и, мило поздоровавшись со мной, продолжила оживленный диспут с духом. По двору летали призрачные клочья шерсти под смачные басистые комментарии, в которых упоминались обычно неупоминаемые вслух в приличном обществе части тела древесной и интимные отношения меж её родных.

Ароматные блюда давно остыли, утро было в самом разгаре, но к завтраку никто не торопился, роняя обувь и предметы туалета. Руки чесались открыть потайную дверь и разбудить любовников, но застать парочку в жарких объятиях мне совсем не улыбалось. Воображение буйно цвело чертополохом и рисовало красочные и отнюдь не целомудренные картинки. Настроение было хуже некуда. Север умял здоровенное блюдо с дичью, и, положив голову на лапы, следил янтарными глазищами за моими метаниями по комнате. Озверев от ожидания и безделья, я подошла к потайной двери и принялась искать рычаг, решившись всё-таки на побудку вампирши с колдуном, позабывших о том, что кто-то вообще-то умирает и надо срочно искать средство спасения. Ощупав руками стены рядом с дверью, я не обнаружила ни скрытых рычагов, ни шероховатостей, ни прочих секретов и окончательно разобиделась на весь мир.

Открылась дверь, та, что вела в коридор, и колдун шагнул в комнату. Свежий, как огурец с грядки. Я торопливо выпрямилась. Подумает ещё, змей колдунский, что так и провела здесь ночь, подслушивая и терзаясь от ревности. Или зависти.

— Где Ольга? — вместо "здрасьте" вырвалось у меня.

Он поднял бровь:

— Ревнуешь?

Я фыркнула и уселась за стол. Проснулся аппетит, в животе забурчало, я схватила ложку и принялась накладывать на тарелку зелень и нежные куски курицы в соусе из белых грибов, судя по сногсшибательному запаху.

Вейр сел рядом и последовал моему примеру. Я уже заканчивала трапезу, когда потайная дверь распахнулась и в комнату влетел Коллозий. Не сказать, что он так уж к нам торопился, но как тут не поторопишься, если тебя припечатал крепким пинком вампир. Вернее, вампирша. Толстяк тяжело дышал и был напуган почти до икоты.

— И зачем он нам? — спросила я, разглядывая дрожащего, как студень, Хранителя ключа.

— Мне он совершенно не нужен. А вот за обыск в моих вещах ответить придется, да, Хранитель? — улыбнулась вампирша одними губами. Сегодня она сменила черную рубаху на алую блузу из неизвестной мне ткани, которая облегала стройную фигуру и высокую грудь, как вторая кожа. Белья она не носила. Вейр скользнул взглядом по подруге и опять уставился в тарелку, даже не задержав взгляда на соблазнительных формах. Насмотрелся за ночь, поди…

— Я не сам! Мне приказали! — взвизгнул Коллозий.

— Не сомневаюсь, — Ольга заботливой мамашей поправила мантию на широкой груди Коллозия и пару раз провела рукой, тщательно разглаживая складки ткани. Толстяк побелел. — Через десять минут мы будем у хранилища, и если хоть на одну секунду случится заминка… Ну, ты знаешь… Кто-то заболел, кто-то ещё спит, а кто-то просто уехал в город… Я ждать не буду. Вопросы есть?

Коллозий попятился, не сводя круглых глазок с безмятежно-прекрасного лица.

Вампирша подошла к столу, более не обращая на пленника внимания, налила вина в кубок и пригубила, жмурясь от удовольствия. Хранитель, словно не веря сам себе, что дешево отделался, помялся на месте и с заячьей прытью рванул прочь из комнаты. Хлопнула дверь. Я прыснула, Ольга улыбнулась. Вейр невозмутимо нарезал тонким серебряным ножом мясо, не обратив на сценку никакого внимания.

Не прошло и пяти минут, как он встал, так и не выпустив ножа из руки, подошел к двери и рывком распахнул створки. Коллозий чуть не грохнулся на пол, но удержался на ногах, и, как ни в чем не бывало, провозгласил:

— Приказано сопроводить вас в хранилище, — бросив на меня ненавидящий взгляд, он уставился на Севера, сверля волка красными от бессонницы и крепкого вина глазками. На Ольгу он избегал смотреть. Видать, и на него у вампиров что-то было. Просто не могло не быть.

***

На этот раз вместо Вейра меня под руку взяла вампирша. Тонкий, едва уловимый запах фиалок защекотал ноздри, слегка вскружив голову. Фиалки — фиалками, но эти цветочки здорово били по мозгам. Вейру оставалось только посочувствовать. Если при виде красавицы голова терялась, а мозги плавились, то волшебный аромат духов явно магического происхождения не оставлял никаких шансов мужской половине избежать кратковременного помрачения ума, после которого обычно старательно избегают смотреть в глаза и обещают непременно продолжить знакомство. После того, как сообразят, что же это такое было — наваждение, чары или приступ непреодолимой похоти. Или всё вместе.

Мы по уже знакомому коридору двинулись в ту самую засекреченную таинственную библиотеку, разрешение на пребывание в которой досталось дорогой ценой. От воспоминания о мальчике сжалось сердце. Что с ним стало? "Он у нас, в нашей лечебнице, но всех спасти мы не можем" — бесстрастно ответила Ольга. Я понимала, что она права, и что всех не спасти, но так наивно мечталось, чтобы в мире не было слез и боли…

Мы прошли врата зала, в котором вчера мило побеседовали с советниками, и начали долгий спуск вниз по широкой лестнице. Чадили факелы, эхо шагов и цокот когтей служили мрачным аккомпанементом нашему походу в бездну. В башне я не могла пользоваться вторым зрением, но буквально всей кожей ощущала тяжесть и толщь земли над головой. Мы спустились на глубину примерно этажей в десять. Несчастные строители на веки вечные остались здесь, чтобы не выдать секретов черной башни, из-за чего до сих пор шла вялотекущая необъявленная война с эльфами и карлами. Бессмертные помнят обиды вечность, искупить причиненное зло можно только кровью. Разгореться войне не позволили огромные откупные, выплаченные Советом колдунов, но отношения, которые и так нельзя назвать теплыми и душевными, были навек испорчены. Поговаривали, что между колдунами и остроухими существовал предварительный сговор, и конфликт нужен был только для отвода глаз подданных, требующих отмщения, но правды никто и никогда не узнает. Тщательно охраняемые секреты были не только у колдунов, древних и бессмертных. Любая власть не пожалеет ни жизней, ни злотых ради сохранения себя же, любимой. Здесь не может быть места морали, совести и человечности, пусть даже это человечность нечеловеческих рас. Цель оправдывает средства, как сказал один знаменитый жрец, и именно эта фраза стала девизом всех правителей. Добрые и мудрые короли существовали только в сказках и легендах, отображая несбыточную надежду и наивную веру простого люда, не облаченного в кровавые одежды власти.

Войдя в огромную комнату, уставленную стеллажами до потолка, я замерла на месте, с восхищением разглядывая книжное изобилие. Толстые и тонкие, в кожаных переплетах или окладах из разноцветных металлов, на известных и совсем незнакомых мне языках, стройные ряды книг ласкали взор. Такого огромного выбора я и представить себе не могла. Даже почти бессмертному вампиру за всю жизнь не прочесть. Упомянутая вампирша безразличным взглядом скользнула по книжным рядам, будто модница по прошлогодней коллекции выдумщиков эльфов, и с грацией змеи двинулась вперед по проходу. Вейр шел со скучающим видом, явно с трудом сдерживая зевоту. Спать по ночам надо, а не заниматься чёрт знает чем. И с кем.

В хранилище было тихо, сухо и безлюдно. Точнее, безколдунно. Коллозий промаршировал сквозь книжные ряды и остановился у стены, сплошь покрытой полками, заставленными толстенными фолиантами. Оглянулся и взглядом послал нас далеко-далеко в лес. Я хмыкнула и отошла на пару шагов назад. Подумаешь, какие страшно жуткие секреты! Я и так молила Всевидящего, чтобы никогда больше не оказаться у гостеприимных колдунов. Впрочем, кормили в башне на убой, в перинах можно утонуть, и никто не докучал просьбами о лечении. Все бы ничего, но живущая в крови ненависть отравляла существование в роскоши и неге. Хоть на болоте с гадюками, но только не здесь, в самом сердце царства убийц моих родителей.

Хранитель повозился у стены, закрывая широкой спиной свои манипуляции, и попятился. Огромная полка медленно развернулась на невидимой оси, открыв небольшой зал, освещенный тусклым голубоватым светом эльфийского мха ясности. Он не только светил, но и выявлял любую невидимую сущность, рискнувшую посягнуть на жизненное пространство хозяев. Где рос мох, там и мечтать о невидимости нечего, и не только призракам.

Коллозий прошел к противоположной стене, не отличавшейся изысками. Обычный изумрудный мрамор с золотыми прожилками. И руны, от одного взгляда на которые меня бросило в дрожь. Таких я ещё не видела, да и не хотела видеть. Даже не зная и не понимая значения, я остро чувствовала грозную опасность, которая дремала в этих знаках. Клубки округлых изящных линий образовывали завораживающе прекрасную паутину смерти. Если задержать взгляд на рисунке надолго, можно навсегда уйти в царство Жрицы. Я поспешно закрыла глаза Северу, волк мотнул головой и опять уставился на охранные знаки. Каждый фосфорецировал своим цветом. Центральный отдавал алым, по бокам — цвета мрака и ядовито-фиолетовым. Активированные руны ожидали жертв. Коллозий порылся в необъятных складках мантии и вытащил ключ, казалось, сотканный из света, но не солнца, а звезды Жрицы, которая раз в столетие светила в ночном небе на протяжении месяца, и этот месяц обычно был месяцем войн, природных бедствий, эпидемий и катастроф. Я невольно поёжилась. Север тихо зарычал, прижав уши, у Ольги загорелись глаза. Она, как зачарованная, уставилась на безделушку. Вейр, заложив руки за спину, раскачивался с каблука на носок, разглядывая стены. По рунам он лишь скользнул взглядом, явно зная, что от них можно ожидать. Я вздохнула. В руках колдунов была сама смерть. Сколько ещё секретов погребено в башне, можно только догадываться, но, чтобы веками противостоять жрецам и древним, для этого надо иметь грозное оружие, такое, что сам факт обладания им гарантировал мир и неприкосновенность владельцам. А обширные знания во всех областях науки и магии только укрепляли силы черных в противостоянии с могущественными и безжалостными врагами, но и у тех тоже есть свое оружие и свои знания, благодаря чему пока и держится наш мир в хрупком равновесии.

Когда я рискнула снова посмотреть на толстяка, то увидела обычный дверной проем. Ольга уже скрылась внутри, а Вейр стоял у входа, не сводя с меня глаз. Я прошагала мимо колдуна, торопясь увидеть, что же так ревностно охраняли советники, и остановилась, несколько разочарованная увиденным. Небольшое помещение освещалось всё тем же самым мхом. Книги не бегали по потолкам, не скалились рунами и не разговаривали, а тихо-мирно стояли на полках из серебра, ожидая, когда смогут поделиться своей мудростью. Чего я ожидала, я не знала и сама, но легенды о магических фолиантах давно будоражили мою кровь. У нас с Лидой небольшое по здешним меркам собрание книг, но это были, в основном, сборники рецептов и заклинаний, которые не имели обыкновения жить собственной жизнью, но наши книги о магии света, а чего ожидать от магии мрака, заточенной в этих томах, я даже представить себе не могла. "Не торопись," — прозвучал Ольгин голос. Ну, сколько можно? Я до сих пор не могла привыкнуть, что она хозяйничает в моей голове, как у себя дома. Хотя скрывать мне было нечего, но сама возможность того, что кто-то читает мои мысли, раздражала и не давала покоя. "Дам амулет, если ты такая недотрога". "Дай!" — рявкнула я. С амулетом ольховицы, со своим оберегом и Ольгиной безделушкой я скоро стану похожа на обрядовое дерево, обвешанное лентами и подношениями, но, ничего не поделаешь, спокойствие дороже.

Ольга уже сняла десяток толстенных томов, сложила на пол и улеглась на живот, прямо на мраморный пол, не щадя дорогущей одежки. Глаза сверкали, белоснежные зубки покусывали пухлые сочные губы. Она явно ушла в себя, причем глубоко и надолго. Вейр сложил стопу у противоположной стены и тоже уселся на пол, поджав длинные ноги в кожаных штанах, сосредоточенно листая первый попавшийся том, взятый сверху кучи. Я посмотрела на изящный столик и стул из кости давно вымершего малимонта, который благородные колдун и вампирша оставили для немощной меня, ухмыльнулась, подошла к ближайшей стене и начала разглядывать корешки книг, раздумывая, с чего же начать.

"Воспоминания благородного Госетия о пребывании в стране исидов" я с вздохом пока отставила в сторону, хотя существование этой земли считалось легендой за отсутствием доказательств. Но, вот они, доказательства. Здесь, передо мной. О возможностях легендарной расы ходило множество слухов и предположений, и даже за малую толику знаний об исидах можно войти в историю и озолотиться не только на всю жизнь, но и всех потомков обеспечить. Что-то из "воспоминаний" могло пригодиться и нам, но время было ограничено, и я решила начать с книг по магии.

"Способ излечения черной чумы, открытый посвященным Солитосом", "Как вырастить демона кровавой сухотки и остаться в живых", "Использование силы веры для сотрясения земли, записанное и произведенное в Третьем стоянии от нашей эры преподобным Фигием Добрейшим"… Я лихорадочно перекладывала тома, не веря глазам, ужасаясь от открывшейся передо мной бездны. Большинство языков я не знала, но картинки и гравюры недвусмысленно открывали страшную правду. Та же чума. Сколько жизней можно было спасти! И будет можно… Теперь ясно-понятно было, почему колдуны никогда не заболевают, даже находясь в самом эпицентре болезни! Как они могли! Как?! Трактат "О применении чумы для захвата земель и уничтожения коренного населения" цинично объяснял, как, зачем и почему. У меня тряслись руки. Я уже не хотела и не могла смотреть на эти жуткие тома, которые пугали не содержащимися в них знаниями, а необъятным, абсолютным злом. Ничто на белом свете не могло оправдать сокрытие знаний об исцелении. Ничто и никто не мог оправдать создателей смерти.

— Если есть средство распространить болезнь, должно быть и средство уберечься от неё, — пояснила Ольга.

— Как ты можешь так спокойно говорить об этом! Значит, ты знала? Мы, веды, жизни кладем на излечение от этих гадостей, которые тут разложены по полочкам, и от которых, оказывается, давно найдено средство! Как можно оправдывать смерть? И её создателей? — рявкнула я.

— Да так и можно, — пожала она плечами. — Ты же знаешь, неуемных ученых и магов не остановит ни мораль, ни ценность жизни. А дальше все вместе дружно расхлебывают последствия своих открытий, получая всё новые и новые проблемы, а так же злотые на дальнейшие изыскания.

— И ты так спокойно об этом говоришь? — заорала я. — Ты, которая пытается найти средство для ваших женщин, пострадавших от Черного мора, который, скорее всего, тоже создание этих ублюдков?

Я не заметила даже движения, но её глаза с сузившимися до толщины волоса зрачками оказались прямо передо мной. Ольга вцепилась в отвороты моей кожаной безрукавки:

— Не смей. Не смей никогда больше затрагивать эту тему, — от её тона у меня волосы стали дыбом.

— А чего такого страшного я сказала? Это ты оправдываешь этих тварей! И это ты мне спокойно объясняешь, зачем и почему! Вы, которые вездесущи и почти всемогущи, вы же можете прекратить хотя бы часть этих жутких исследований!

Ольга резко отпустила безрукавку, оттолкнув меня:

— И что ты предлагаешь, веда? Убивать? — прошипела она под глухое рычание Севера, который припал к полу, приготовившись к броску.

— Не знаю, — устало бросила я. — Я не знаю. Я знаю только одно — этого быть не должно. Достаточно и природных сил смерти, с которыми надо бороться, а не придумывать новые. И лечить, а не скрывать знания в своих шкурных подлых интересах.

Я подошла к Северу, обогнув белую, как саван, вампиршу, села на корточки и уткнулась лицом в густой мех на его шее. Клокотавшее рычание постепенно затихло, канаты мышц расслабились, мягкий влажный язык лизнул мне лицо.

— Девочки, не ссорьтесь, — чарующий голос Вейра разорвал удушающую тишину склепа.

— Тебя забыли спросить! — хором рявкнули мы с Ольгой и уставились друг на друга.

Я засопела, она подняла бровь. "Мир?" — помолчав, спросила Ольга. "Мир", — ответила я. Продолжать спор бессмысленно. Не Ольга была виновата, и не мне её судить. Мир не переделать, и наша ссора не сделает его лучше…

Я вернулась к полкам, она к своей стопке, и мы продолжили розыски в полной тишине, нарушаемой только шелестом страниц. Прошел час, меня уже мутило от веселых картинок, гравюр и зла, сочившегося с древних страниц, но я ни на шаг не продвинулась в поисках. Судя по сосредоточенным хмурым лицам, у Вейра с Ольгой дела шли не лучше.

"Об изысканиях мудрого Ношиманданга в области применения символов в магии веры" я сначала отложила, быстро пролистав желтые от старости страницы и расчихавшись от пыли, но спустя некоторое время вновь взяла том в руки. Мелькнувшие знаки мне что-то напомнили, но я никак не могла вспомнить, что. "Где круги и крест, рядом тень черна, там и тайна есть". Я вновь лихорадочно перелистала страницы и уставилась на кресты. Потом на следующую главу. "О применении кругов силы в магии жрецов". И… "Зеркальное отражение знаков, используемое в некромантии". Если это не "тень черна", то я не Зоря.

Я посмотрела на полку, откуда взяла том. Ничего не увидав в тенях, встала со стула и прошла к полкам, осторожно ощупывая пальцами стену. И нашла. Еле заметная ровная трещина шла по стене. Пробежав пальцем по линии, я нащупала потайную квадратную кнопку. И, недолго думая, нажала. Со скрипом, стонами и кряхтеньем полка отошла в сторону, открыв проем шириной с локоть. Я сунула голову внутрь, даже не задумываясь о ловушках, которые могли меня подстерегать, и уставилась во все глаза на алтарь. Любопытство кошку сгубило, но упустить единственный шанс увидеть, что же скрывают черные, я не могла.

На подставке из горного хрусталя лежала открытая толстенная книга. Незнакомые острые буквы светились в полумраке мертвенным светом. Я попыталась пролезть внутрь, но что-то крепко держало меня за шкирку. Вейр, чтоб его еж подрал!

— Отпусти! — прошипела я, не прекращая безуспешных попыток.

— Хрен тебе, — ответил он неаристократично, даже не думая меня отпускать. Я вывернулась из безрукавки и влетела в крошечный храм, как ядро из катапульты. Не успев затормозить, вцепилась в фолиант и уронила его на пол, не удержав тяжесть в руках.

— Бежим! — такого голоса я у Вейра ещё ни разу не слышала, даже когда он воевал с учителем-упырем. Не ужас, нет. Отчаяние обреченного в его голосе полоснуло по сердцу.

— Быстро назад! — рявкнул кодун.

Схватив том, я попятилась и проскользнула назад, в хранилище, Вейр нажал кнопку и напряженно смотрел, как неимоверно медленно тяжелая дверь становится на место. Поздно. От страшного толчка стена, за которой скрылся алтарь, вздрогнула, задрожала, но выдержала. Пока выдержала.

— Что это? — прохрипела я.

— Страж, идиотка! — заорал Вейр, сверкнув серебром глаз. — Его невозможно убить! И мы, и все в башне — покойники!

— Здесь же магия бессильна? — всё ещё не веря ему, спросила я.

— Это — не магия! Это древнее механическое создание, которое ты привела в действие, свалив книгу с постамента! Ну, за что меня так Всевидящий наказал, а? — простонал он.

— Быстро, время не ждет, — ледяной голос Ольги мгновенно прекратил наш бессмысленный спор, и мы дружно рванули к выходу из хранилища. И остановились, разглядывая дверь. Вампирша провела рукой по нитевидному стыку между створками, будто не веря сама себе. Двери закрыты, и откроются они только через четыре часа, как вспомнила я запоздало, когда за нами явится Коллозий, о котором я подумала теперь почти с нежностью. Удар. Ещё один.

Трещины росли на глазах, мощные удары следовали один за другим. Мы, не сговариваясь, стали рядом и приготовились лицом к лицу встретить смерть.

Глава 12

В которой герои героически воюют с непобедимым врагом

Удар, грохот. Здоровенный кусок стены покатился по полу, взметнулась туча пыли. Я уставилась на тварь.

Двуногое, двурукое существо из серебристого металла, ростом с меня и с головой щуки-переростка возникло сквозь клубы пыли, как демон мщения. Правда, зубки были отнюдь не щучьи, а, скорее, драконьи. Фасеточные глаза осы. Нечто неописуемое, чуждое, инородное нашему миру пялилось на нас сквозь проем, медленно поводя жуткой головой из стороны в сторону. Из верхней конечности тварь выпустила три когтя размером с локоть, легонько провела по торчащему из стены обломку. Мрамор, как масло, распался на части и просыпался на пол.

— Dei'd merde fassk! — тихо выругался Вейр, прикрывавший меня спиной. Я, хоть и не поняла ни бельмеса, была полностью с ним согласна.

Что-то зашуршало рядом, я взмыла к потолку, так и не выпустив том, который прижимала к сердцу, как дитя, успев только пискнуть от неожиданности.

— Хватайся, быстро! — тон вампирши не оставлял ни секунды на размышления, и я, закинув ногу на верхнюю полку, свалив стопу книг, умостилась под потолком, сунув драгоценный том под живот. Вейр влез наверх сам, без помощи вампиров, цепляясь за мох, который оказался на диво крепким, будто специально приспособленным для лазания по стенам и спасения от монстров. Вот только у Севера такой возможности не было.

Я в отчаянии смотрела, как тварь, размахивая жуткими когтями, пыталась достать волка. Север легко и изящно уходил от взмахов когтистой лапы, но было ясно, что долго ему не продержаться.

— Оль, ну сделай же что-нибудь! — прохрипела я, наблюдая за круговертью внизу комнаты.

— Что? Укушу? Поцарапаю? Я ни-че-го не могу сделать! — В её голосе отчаяния было не меньше, чем у меня.

Я схватила том и запустила в башку твари. Монстр остановился, голова медленно повернулась и посмотрела в мою сторону.

Мы молча наблюдали, как страшные когти режут полки, фолианты и столик из вымершего малимонта. Изумрудный мрамор ножи кромсали, как тесто, но верейские черные стены твари были не по зубам. К счастью, достать до верхних полок она не могла. Длиннющие когти резали мох, не позволяя добраться до несознательных жертв. У меня сердце ухнуло куда-то в пятки, когда страж подпрыгнул, почти достав когтями до моей полки, но только слегка поцарапал металл снизу. Я швырнула в рыбью голову очередной том. Таких знаний, которых я здесь насмотрелась и начиталась, мне было совершенно не жаль.

— Если мы выберемся, в чем я сомневаюсь, первым делом выдеру, как сидорову козу, Жрицей клянусь! — высказался задумчиво Вейр, наблюдая за моими меткими и не очень бросками. Ольга только вздыхала, видя, как очередной драгоценный том летит вниз, под лезвия страшных когтей. Я в мыслях давно уже посоветовала, куда ей следует пойти, если она вздумает даже заикнуться об уничтожении ценностей и древностей. Для меня ничего ценнее жизни друга не было. Методы лечения, которые были увековечены в фолиантах, можно и из голов колдунских выцарапать. Вместе с мозгами, если будут сопротивляться извлечению. А остальные книжонки я и сама с превеликим удовольствием скормила бы этой твари.

У меня кончились средства метания под рукой. Север тяжело дышал, приготовившись к последней схватке с безжалостным, бездушным, неумолимым и не знающим усталости противником.

— Вейр!

— Ну?

— Что это за книжонка, которую охраняет эта дура?

Колдун только блеснул глазами, глядя на меня с соседней полки.

— Ну? — повторила я. — Мне всё равно помирать, так что сейчас прыгну, к ежикиной бабушке, и все твои мучения закончатся!

— Прыгай, — он отвернулся.

Я пару секунд ошеломленно смотрела на пепельный затылок, испытывая дикое желание повыдергивать все волосы из его хвостика, содрать черную ленточку, обмотать вокруг колдунской шеи и затянуть. С наслаждением.

Север, зажатый в угол, припал к полу, мерцая янтарными глазами, скаля зубы и готовясь умереть с боем.

Прокусив губу до крови, я, онемев от страха, следила, как неторопливо, неотвратимо, как сама судьба, к Северу шла смерть. Будто во сне выволокла на свет Божий мерзкий том, чтобы швырнуть в гадину, и, не удержав в руке тяжесть, вцепилась пальцами в страницы, разорвав пару листов. Треск пергамента прозвучал тихо, почти неслышно, но оказал действие разоравшейся магической бомбы.

Тварь замерла и повернулась ко мне, опустив руки. Мы смотрели другу другу в глаза целую вечность. Монстр сделал шаг ко мне. Я надорвала страницу снова. Чудовище замерло.

— Так вот ты какой, Северный олень! — вырвалось у меня.

Час прошел в мирной, и, можно сказать, дружеской обстановке. Стоило монстру пошевелиться, я надрывала очередной лист. Под Ольгины укоряющие вздохи и многообещающее молчание колдуна.

— Так что здесь за тайна такая страшная, не скажешь? — спросила я, калеча очередную страницу.

— Здесь всё — от молитв до обрядов силы, которые положено проводить колдунам, чтобы служить верой и правдой. Кодекс, законы и правила, — вместо Вейра отозвалась Ольга, глядя сверкающими глазами на том в моих руках. — И все заклинания.

— И что? Что такого страшного? Таких книг полным-полно в любой лавке.

— Говорят, она сама её написала. Да и арканы там не для простых магов.

Моя рука замерла. Тварь шевельнулась, и пальцы сами собой продолжили свое черное, вернее, очень даже белое для меня дело.

— А… Святыня, значит. Ничего, Жрица ещё напишет, у неё времени целая вечность, — жизнерадостно подбодрила я любительницу старины и мрачного, как грозовая туча, колдуна.

— Ты хоть представляешь, что за неё можно выторговать? — вздохнула вампирша.

— Ну, думаю, даже за то, что останется, заплатят не меньше, — под скрежетание зубов Вейра и скрип головы монстра ответила я, бросив взгляд на свою жертву.

Буквы полыхали алым, казалось, кровь бежит, струится по пожелтевшему пергаменту, но мне было глубоко плевать. Всяких проклятий и порч от черных книг мне уже нечего бояться. Даже если этот фолиант стоит несметных денег, Север для меня много дороже всех злотых на свете.

Нам оставалось продержаться ещё часа полтора, по моим расчетам. Время то растягивалось, то сжималось, как тетива эльфийского лука, но вот что будет, когда явится Коллозий, мне даже подумать было страшно. К толстяку я не пылала нежностью и любовью, но выпустить на волю эту тварь… Колдуны — колдунами, но за стенами башни шумел ни в чем не повинный мирный город.

Врата медленно, плавно начали открываться. Север рванул прочь из ловушки, монстр уставился на расширяющийся проход. Я ссыпалась горохом с полки, прижимая драгоценный том к груди, чудом не переломав себе ноги, и пронеслась мимо твари следом за волком, едва не сшибив с ног Коллозия. Мелькнули рыбьи глаза, я кого-то уронила на пол, и под чертыхания незнакомого голоса вылетела в коридор. Если то, что я задумала, сработает, мы спасены. Если нет, то остается только молиться. Тьме, Свету, чёрту и его бабушке, всем, кого успеешь вспомнить перед смертью.

Я стояла напротив входа, ожидая тварь. И она явилась. Равномерный грохот шагов зловещим эхом отражался от стен, недвусмысленно говоря, что пора уносить ноги.

— Где колодец? — заорала я показавшейся в проеме голове с козлиной бородкой и перепуганными белыми глазами.

— Ч-ч-что? — проблеял Коллозий.

— Дыра, большой слив, всё, что угодно, куда можно законопатить вашу тварь!

— Вниз два пролета и направо… — хранитель не сводил глаз с серебристой фигуры, топавшей прямо ко мне. Я успела мельком увидеть и услышать Вейра с Ольгой, вылетевших в коридор следом за мной и что-то хором выкрикивающих, разглядела незнакомого блондинистого типа, развернулась и бросилась вниз по лестнице. Рядом мчался Север. Монстр грохотал за спиной, не отставая.

Лида давным-давно читала мне сказку про то, как несчастных крыс дудкой заманили в море для жестокого утопления. Я решила рискнуть. Правда, крыса была немаленькой, а я — не крысолов, да и на дудку книга не походила, но выбора не было. Кто не рискует, тот не живет. Долго.

Перепрыгивая через три ступени, я неслась вниз, подбадривая себя воинственными воплями охотника с копьем на того самого малимонта. Пролетев по коридору, проскочила незаметный проход и уперлась в стену. Ошарашено изучив, куда меня черт принес, развернулась, промчалась мимо шагающего монстра, и свернула, едва не грохнувшись на скользком мраморе, в узенький коридор. Пробежав десяток шагов, белкой перелетела дыру, не успев испугаться, и влипла в стену со всего размаха. Выяснив на собственной шкуре, что такое кости всмятку и вдребезги, охнула, развернулась и уставилась на врага. Тварь стояла в шаге от дыры мрака, которую я перескочила, как перепуганный насмерть заяц, и не сводила с меня осиных глаз. Я посмотрела вниз, измерила взглядом ширину, и мне стало плохо. Очень плохо. Повторить подвиг я не смогу, пусть хоть на части режут. Если допрыгнут. Яма была шириной с коридор, с небольшим бортиком в тупике, на который я так удачно запрыгнула. Дуракам везет. И любопытным идиоткам. Так и помру здесь, с томом у груди и монстрячьим памятником моей глупости напротив.

Мелькнула тень, звучный "баммм…" поплыл по проходу. Вейр опустил руки, в которых держал нечто вроде железной швабры. Мы дружно склонили головы. Спустя долгое время, показавшееся вечностью, до нас донесся отдаленный грохот и всплеск. Железяка, или из чего там эта тварь была сделана, нашла свой вечный приют.

— Там что? — мотнула я головой вниз. Руки намертво прилипли к тому.

— Скважина, — хмуро ответил Вейр, разглядывая меня, как конюх взмыленную кобылу после скачки. — Ты как?

— В порядке, — ответила я, невольно клацнув зубами. Порыв спасения мира прошел, и теперь до меня в полной мере дошло, где я и что со мной могло случиться, отчего зубы застучали ещё громче.

Вейр молча развернулся и ушел.

Я ошеломленно смотрела ему вслед и не находила слов, чтобы увековечить наше прощание. Когда меня почти перестало колотить, он вернулся с толстой доской, перекинул её через провал и долго стоял, дожидаясь, когда же она достигнет дна. После грохота и звука удара о что-то металлическое, опять покинул коридор, оставив меня в гордом одиночестве. Не считая Севера, который лежал у стены и смотрел на меня печальными глазами, будто прощаясь навек. Вторую доску перекинула Ольга, что у неё получилось не в пример лучше, чем у Вейра. Я, собравшись с духом, промчалась по мостику над пропастью, заскользив по мрамору, и со всей дури въехала чье-то тело с каменными мышцами. Тело устояло на ногах и опять зачертыхалось. Я, проскользив по полу, остановилась и посмотрела на попадательного под ноги типа.

Блондин, виденный мной вместе с Коллозием, с ухмылкой изучал взъерошенную меня. Черная прозрачная рубаха не оставляла места домыслам, что он носит корсет. Плоский живот с ровными кубиками мышц подчеркивал широкий позолоченный пояс, длинные мускулистые ноги обтягивала мягкая идеально выделанная замша цвета топленого молока.

— Разрешите помочь, леди? — он поклонился и протянул руку к моей добыче.

— Щас! — я попятилась. — Вы кто?

— Благородный спаситель, немного запоздавший к предмету спасения. Принцесса оказалась на диво самостоятельной, — он опять склонился в шутливом поклоне.

— Папа, ты что здесь делаешь? — Ольга нахмурила брови.

— Папа? — у меня уже не было сил удивляться. Блондин походил на кого угодно, только не на князя древних. Ему было самое место на большой дороге в роли благородного разбойника из легенд и баллад. Или не совсем благородного похитителя дам. Дамы, я думаю, ещё долго бы вздыхали украдкой по ночам в подушку, мечтая вновь оказаться в шаловливых руках разбойника. Идеал женщин, обожающих мерзавцев-красавцев с мальчишескими чертами лица. Искрящиеся смехом синие, как небо летним вечером, глаза, черные брови вразлет, легкая сеточка морщин, говорящая, что тип уже не мальчик, но муж, волнистые длинные волосы цвета выгоревшей соломы, у него было всё, от чего могло растаять даже каменное женское сердце. Оценив папу, я посмотрела на дочь. Старший брат с сестрой, а не мудрый правитель с будущей главой семьи.

— Родительское сердце всегда знает, когда непутевая дочь в беде. Я всего лишь поторопил хранителя, но, к моему глубокому сожалению, не успел освободить принцесс из лап дракона, заслужив в награду поцелуй, — он опять мальчишески ухмыльнулся. Я невольно улыбнулась в ответ. Нельзя было не улыбнуться. — Сол вамп Петр, к Вашим услугам. Я предлагаю покинуть гостеприимный кров немедленно, в связи с некоторыми неудобствами, доставленными хозяевам, — князь бросил вопрошающий взгляд на Вейра, который, опершись о стену и скрестив руки на груди, хмуро разглядывал вампира. Колдун неохотно кивнул, отлип от стены и молча стал подниматься по лестнице. Я двинулась следом, переглянувшись с Ольгой. Мужчины приняли командование на себя, впрочем, в том, что надо уносить ноги, я была с древним полностью согласна.

— Оль, а если оно выберется? Вон у него какие когти, камень режут, — пыхтя от тяжести, спросила я.

— Советники должны знать, как его остановить.

Я замерла.

— Что? И ты только сейчас об этом говоришь? — прошипела я, разозленная до чертиков. Весь мой подвиг коту под хвост.

— А ты спрашивала? — подняла бровь она.

Я засопела. Вампиры, чтоб их, змей подколодных…

— Знаешь, я тебе просто поражаюсь, — вздохнула она.

— В смысле? — я с подозрением глянула на собеседницу.

— Ты готова пожертвовать собой ради друга. А ведь он даже не человек.

Я резко остановилась.

— Если ты этого не понимаешь, то и объяснять нечего. К тому же, я сама виновата, — сухо ответила я.

— Что верно, то верно, — протянула она, разглядывая вожделенный том разноцветными глазами.

— На! — я остановилась и протянула книгу, даже не успев сообразить, что делаю.

Если кто видел глаза удивленной совы, меня поймет. Проморгавшись, Ольга бережно взяла у меня тяжеленный том, а я, на радостях, что избавилась от тяжести и ответственности, поскакала наверх, догоняя длинноногих мужчин. Не знаю почему, но на сердце стало легко, будто ночь прошла, и юная заря осветила мир. О святыне черных, выпущенной из рук, я нисколько не жалела. В Ольгиных руках ей найдется лучшее применение, чем могла придумать я. Я могла её только уничтожить, а вампирша заставит дорого заплатить советников. Я невольно вздохнула. Скоро стану такой же, как эти интриганы. Если выживу.

Вейр с Солом ожидали у входа в комнату, держа в руках наши скудные пожитки. Судя по лицам, душевного разговора, пока мы поднимались с Ольгой, у них не случилось. Они напоминали двух котов, готовых к драке, но пока только принюхивающихся и оценивающих противника. Спрашивается, чего или кого не поделили? Ольгу? Она, вроде, уже взрослая и вполне самостоятельная….

За размышлениями я и не заметила, как мы вышли во двор. Не тот двор, где мы прогуливались с Севером, а парадный вход в башню. Солнце ослепило на мгновение, но я бы и в непроглядной тьме продолжила путь, лишь бы побыстрее убраться из обители зла. Нас никто не провожал, ни с фанфарами, ни с проклятиями, что было весьма странно, судя по тому, что Коллозий унесся наверх первым. "Он не будет торопиться," — успокоила меня Ольга. "Дай амулет," — мрачно напомнила я, разглядывая черноволосого подростка верхом на каурой, державшего в поводу вороную Вейра и пару белоснежных лошадей в роскошной позолоченной упряжи. Север принял облик коня на этот раз без уговоров, и выглядел ничуть не хуже породистых ухоженных лошадей. Я, прощаясь, окинула взглядом черную свечу тьмы:

— Сходили почитать.

Дружный хохот грянул на весь двор, даже Вейр улыбнулся, и мы, смеясь, покинули башню, оставив хозяев зализывать раны после неблагодарных гостей, разрушивших хранилище, о чем я ни капли не сожалела.

Первая попытка поисков окончилась неудачей. Мы лишь нажили кучу опасных врагов, но с такими помощниками, как вампиры, разве можно не верить в победу? Я верила всей душой, что даже того, короткого времени, что мне отпущено, хватит, и мы найдем способ разделить силы.

Только вера мне и осталась.

Глава 13

В которой герои меняют место дислокации, и затевают лечение героини от хандры, весьма распространенное во всех мирах

Сол с восхищением разглядывал Севера, то и дело подъезжая так близко, что мы почти касались стременами. Кобыла встряхивала головой и косила глазом, но от оборотня не шарахалась, как давеча вороная.

— Продай, а? — с восхищением произнес он, погладив мягкую шелковистую шерсть лошадиного крупа. По телу Севера прошла дрожь. — Проси всё, что хочешь!

Я потеряла дар речи от такой безмерной наглости и чуть сжала колени, посылая Севера вперед, подальше от прилипчивого князя. Конь прибавил шаг, но вампир не отставал.

— Не злись, принцесса, — он расцвел улыбкой в ответ на моё мысленное пожелание, куда ему следует пойти и как надолго. — Должен же я был хотя бы попробовать. Никогда бы себе не простил, — его синие глаза горели от восхищения, и я растаяла, как любвеобильная мамаша от похвалы её дитятку. Я бы тоже сама себе позавидовала. Представив, что будет с тем, кто вздумает похитить моего мальчика, я невольно улыбнулась.

— Во-первых, друзей не продают. Во-вторых, я ему не хозяйка. А, в-третьих, не всё можно продать и купить.

— Можно, почти всё можно, принцесса.

— И жизнь?

— И жизнь. Правда, неизвестно, кто и какую цену запросит, и готова ли ты будешь её уплатить, — посерьезнел Сол.

Задумавшись над его словами, я пустила Севера в галоп и обогнала нашу кавалькаду, больше похожую на королевский выезд. Столица, красоты которой в день приезда ускользнули от меня, жила своей кипучей столичной жизнью. По булыжным мостовым мчались кареты, запряженные разномастными лошадьми. Казалось, владельцы все силы и злотые положили на то, чтобы перещеголять друг друга. Возничие, одетые в наряды кричащих расцветок, восседали на облучках, словно небожители. Горожанки, более похожие на цветы в своих кружевных шляпках, или торты с пирожными, по ошибке украшенные ворохом перьев вместо крема, прогуливались по тротуарам из цветного шеломского камня, сопровождаемые важными мужчинами, разодетыми, как на праздник. Одуряющий запах ароматических масел, свежей выпечки, которой торговали на каждом углу, и свежести после летнего дождя создавал неповторимый аромат большого города, древнего и молодого, суетливого и праздного одновременно. Волна злобы накатила, накрыла с головой, полоснув сердце болью. Меня не будет, а они останутся. В своих шляпках, со своими детьми, спешащие по своим таким мелочным и незначительным делам.

Я ненавидела. Ненавидела спутников, торговца пирожками, семейную пару, мирно шествующую с выводком розовощеких малышей и виновную только в том, что попались мне навстречу. Женщина запнулась на полуслове и проводила меня изумленным взором.

— Это не ты, — голос князя вырвал меня из омута мрака.

— А кто? — буркнула я, приходя в себя.

— Та сила, что живет в тебе.

— И что? Что мне с этим делать?

— Жить, — пожал он плечами.

Я задохнулась от вспышки ярости, застившей глаза:

— Вы, который живет один Всевидящий знает сколько, и сколько ещё проживете, как Вы можете судить о том, что я сейчас чувствую?

— Принцесса, чтобы судить о смерти, вовсе не обязательно жить долго. Даже если тебе отпущено немного, стоит ли подаренное судьбой время тратить на сожаления и слезы? Один умирает, как тварь дрожащая, обгадив штаны, о смерти других слагают легенды. А кто-то умирает ради того, чтобы подарить жизнь другому, — его синие глаза потемнели.

Мы ехали рядом, касаясь стременами, и молчали, но теперь это было почти дружеское молчание. Какое право я имею винить его в том, что он живет столетия? И какое право у меня есть, чтобы винить других в своей беде? Даже Вейра? Одна я виновата в том, что случилось. Упоминание о смерти ради жизни отрезвило, окатив ледяным душем, и напомнило, что вампиры теряют любимых, чтобы потом жить. Вечно, долго, с разорванным сердцем, что в сто крат страшнее, чем уйти первым.

— Знаешь, что я хочу предложить, чтобы проветрить твою очаровательную черноволосую головку? — ухмыльнулся князь.

Я с недоумением уставилась на него.

— Мы закатим вечеринку! И нажремся до положения риз, до поросячьего визга, чтобы позабыть даже, как нас зовут! — в его глазах стадами забегали чертики, размахивая вилами, граблями и разжигая огонь для новой партии грешников.

Я, смерив взглядом искусителя, подумала пару секунд, но в мыслях сразу согласилась с его предложением. Забыть саму себя — это именно то, что лекарь прописал. А Вейр, который ехал следом за нами со своим неповторимым выражением лица "я сел на гвоздь но терплю и не жалуюсь", может дуться в гордом одиночестве, если не пожелает к нам присоединиться. Или миловаться с вампиршей.

Мы ехали по парку. Белоснежные дорожки слепили глаза, отражая солнечный свет, цокот копыт перекликался с чудесными птичьими трелями. Я чуть не свернула шею, разглядев одну среди зеленых ветвей. Яркая большая птица с сине-красным клювом, размером с добрый нож, нахохлившись, сжимала толстую ветвь черными когтистыми лапами. Хохолок всех цветов радуги топорщился над круглыми огромными глазами, придавая птице удивленный вид. Чудо открыло клюв и издало звук, от которого я чуть не свалилась с Севера. Будто здоровенная пила проехалась по металлу. Север запрядал ушами и прибавил шаг. Медленно, красиво, как мираж, передо мной вырастал в глубине ухоженного бело-изумрудного парка замок древних. Казалось, сам Каменщик выбрал облако — царь, придал огромным мастерком форму кулича небесно-белому зефиру, вытянул верхушку облака, закрутив спиральные башенки, и украсил разноцветными цукатами воздушное чудо. И это оплот древних?

— Это летняя резиденция, — ответил Сол, сузив на солнце змеиные зрачки, с гордостью осматривая свои владения.

— Знаете, что? — рявкнула я. Чего спрашиваю, знает, змей, как знает и то, что терпение у меня лопнуло.

— Держи, — между нами вклинилась Ольга на белой гарцующей кобыле и протянула руку с серебристой цепочкой, на которой болтался круг с перекладинами и знаком защиты, сотканный из тончайших золотых нитей. Выдрав цепочку из тонких пальцев, я нацепила амулет тишины на шею и пустила Севера вскачь, наслаждаясь кратковременным одиночеством.

Спрыгнув наземь, взлетела по ступеням, сделанным, казалось, изо льда, и остановилась на верхней площадке перед парадным входом, ожидая, пока спутники спешатся и передадут поводья черноволосому мальчишке, ехавшему за нами от самой башни. Север уже стоял рядом со мной, приняв облик волка, и мы замерли, залюбовавшись поднимавшимися по ступеням вампирами.

Светло-русые, божественно красивые, высокие и грациозные, они были рождены, чтобы править. Не только чудо-замком, но и всем миром. Если бы не тень смерти, которая падала на бело-изумрудное великолепие.

Я молча смотрела на аллею, которая открывалась взору с вершины лестницы. Ровная дорога из голубого полупрозрачного камня шла меж бесконечных рядов изваяний из розового мрамора, исчезая в дымке легкого тумана, как путь на небеса. Женских изваяний. В ногах каждой горел вечный огонь. Я другими глазами посмотрела на князя и Ольгу. Где-то там, на аллее, была мать. Жена. Любимая.

Князь глянул на меня, помрачнел. Молча предложил руку, будто самой настоящей особе голубых кровей, и повел внутрь белоснежного чуда.

***

Я вертелась на постели, как уж на сковороде. Не спалось и не отдыхалось. Комната, которую гостеприимные хозяева выделили мне, была мечтой королевы. Дав на отдых пару часов, Ольга сказала, что зайдет позже, и скрылась под руку с Вейром в глубине замка. Я пересчитала лошадей, ослов, баранов, ворон, но сон не шел. Север, растянувшийся рядом со мной на шелковых простынях, только всхрапывал, когда я в очередной раз брыкалась и начинала войну с покрывалом, подбитым тончайшим белоснежным мехом. Помешаны они тут, что ли, на этом цвете, раздраженно думала я, вспоминая любителя белых рубашек, занимавшемся сейчас неизвестно чем. И с кем. Кобель.

Я села, опешив. Я что, ревную? Упаси меня Всевидящий! Да нет, ерунда какая… Этого кислого, невыносимого, рукораспускательного типа сама Лориния не вынесет. Одна вампирша, чтоб её, могла найти что-то в этом мерзавце. Я взъерошила волосы и, окончательно озверев, швырнула подушку в дверь. Вейр увернулся, и посмотрел на меня глазами отца, решившего строго отчитать нашкодившую дочь. А то и отшлепать, как запоздало вспомнила я его угрозу про порку и козу незабвенного Сидора.

— Чего явился? В ваших колдунских академиях стучать в дверь не учат?

Колдун блеснул глазами и сказал доверительно, понизив голос:

— У меня капли есть.

— От чего? — опешила я.

— Говорят, помогают при женских месяцах.

Я вспыхнула. Наглец, нахал и змей подколодный!

— А тебе они зачем? Тоже мучаешься? — прошипела я.

Он хмыкнул и исчез в коридоре. Вместо Вейра явилась Ольга, одним взглядом оценив мое растрепанное душевное состояние.

— Пойдем со мной.

— Куда? — буркнула я, устраиваясь поудобнее на постели. Не комната, а проходной двор.

Вампирша молча оглядела мою косу, давно толком не чесанную, и скромную одежку, немало поистрепавшуюся за последние дни. Я уставилась в её разноцветные глаза и проворчала:

— Что, не нравится? Простите-извините, у меня нет нарядов, подходящих для замков, князей и пиров, — при воспоминании, как смотрелись моя рука с обкусанными ногтями, лежащая в изящной ухоженной руке князя, мне становилось не по себе. Никогда раньше не стыдилась своего собственного мальчишеского вида, если не считать косу, но здесь, среди древних, похожих на самих богов Красоты, я чувствовала себя, как жаба среди лебедей.

— Зато у меня есть, — задорно улыбнулась она.

***

Я рассматривала себя в огромном, до потолка, зеркале, и не узнавала. Голова до сих пор побаливала от издевательств над волосами, широкий золотистый пояс впивался в живот при наклонах, я даже дышать боялась полной грудью, опасаясь, что атласная блуза цвета багрянца треснет на самом интересном месте, вернее, местах, которых у меня, чего скрывать, кот не только наплакал, он рыдает до сих пор.

Я, вздохнув как можно более незаметно, осмотрела себя. Мне удалось отвоевать наиболее приличный фасон из тех, что широким жестом предложила вампирша, вырезы до пупа и голые спины меня совершенно не устраивали. Из вороха штанов я выбрала просторные замшевые иссиня-черные, более походившие на юбку, но плотно обтягивающие то, на чем сидят. Остальные походили на черт знает что, не оставляя ни малейшего места мужскому воображению о форме женских ног и прочего, откуда эти самые ноги растут, да и то, сесть на стул или в кресло я побаивалась, с ужасом ожидая услышать треск швов. Ольга удовлетворенно оглядела меня, поправила прядь, выбившуюся из моей прически, и улыбнулась:

— Ну вот, совсем другое дело. Ты же женщина, а не подросток — пастушок.

Я засопела. Заплести десяток изящных косиц, доходящих до макушки, и уложить их шапочкой в причудливом рисунке, оставив гриву на свободе, мне бы в Миргороде и в голову бы не пришло. С распущенными волосами по лесу не набегаешься. Замучаешься колтуны распутывать. О репьях и говорить нечего. Я вздохнула. Как там Лида? Шила как раз рожать должна, а тетке одной тяжело будет…

От воспоминаний отвлекла служанка, влетевшая в комнату:

— Госпожа! Господин ожидают в Журавлиной зале!

Мне наконец-то удалось толком разглядеть хоть одну из девиц, которые кружили хороводом последние пару часов передо мной. Если уж я с ног падала, то, что говорить о служанках. Милое личико, ничего особенного, но ухоженное и умело подчеркнутое эльфийской косметикой. Юной, на первый взгляд, вампирше, миргородские невесты и в подметки не годились. Впрочем, все вампирши были одна другой краше. Стайка девиц с писком и смехом таскала ворохи одежды, принося все новые и забирая отвергнутые Ольгой, с явным удовольствием принимая участие в приведении меня в божеский вид, вернее, женский. Во взглядах не было ничего оскорбительного или унизительного, поэтому, быстро оттаяв, я с удовольствием приняла участие в издевательстве над собой же. Меня мыли, совали под нос разные кусочки ткани с ароматическими маслами, от которых я расчихалась, мои руки захватила в свое полное распоряжение вампирша, похожая на ледяную статую. Когда она пару раз состригла ноготь вместе с кожей, я даже пикнуть побоялась. Такая палец оттяпает, не поморщится, если посчитает это красивым и целесообразным. Да, красота — страшная сила. В первую очередь, для самой хозяйки этой неописуемой красоты. Интересно, как мужчины реагируют, когда избранница, умывшись и раздевшись, предстает в своем первозданном виде? А приговор жреца уже прозвучал…

— Ты меня как на свадьбу готовишь, — вздохнула я.

— Привыкай. Я тебе теперь спуску не дам, — прищурилась Ольга.

Такого ужаса я давно не испытывала. Будто опять увидала упыриную тень за спиной кузнеца. Я-то, наивная, думала, что мои мучения только на этот вечер.

— Ну, уж нет, — тряхнула я головой, от чего волосы рассыпались по плечам, накрыв меня плащом блестящих локонов. От волос едва уловимо пахло эльфийской розой. Капля духов стоила, как породистая лошадь, но Ольга, поставив золотой флакон размером с бутыль на столик, заявила безапелляционным тоном, что это именно мой запах, и если она хоть один раз заметит, что я не пользуюсь подарком, то мне небо с овчинку покажется. Проникнувшись угрозой и щедростью, я с тоской представила, как, пыхтя, таскаю с собой десяток сумок с женскими хохоряшками. Гардероб, который она мне выделила, занимал полкровати размером с поле для выпаса скота. А бутылями и флаконами торговать можно было. Зато умру красивой.

— Хватит киснуть, веда, — отрезала Ольга, бросив на меня оценивающий критический взгляд, как художник, собирающийся нанести последний мазок на картину. Закусила клубничную губку, пробарабанив дробь длинными жемчужными ногтями по изящному столику, и подвинула ко мне огромную плоскую шкатулку:

— Выбирай, что по душе. Один комплект, на выбор, дарю.

Я молча разглядывала великолепие, которое не снилось и королеве эльфов. Ожерелья мерцали разноцветными огнями, слепя глаза. Кольца, серьги призывно подмаргивали сиянием камней, искушая и маня. Нацепив на себя такую вещицу, любая женщина почувствует себя… Ольгой. Я решительно отодвинула коробку.

— Прости, Оль, не мое.

Она, изумленно глянув, только вздохнула, но не стала спорить. Мне удалось отвоевать хоть немного себя, когда отказалась от подведенных глаз и пудов туши, а теперь вот, не задумываясь, отвергла сокровища, за которые любая нормальная женщина бы отдала душу.

— Понимаешь, любой металл на мне — он нужен для чего-то. Для лечения, для защиты. Я одеваю только активированные вещи, вроде амулетов и оберегов, да и то, стараюсь делать это пореже. Даже обычное кольцо в повседневной жизни мне очень мешает. Я ощущаю его, как нечто чужеродное, — пояснила я вампирше.

— Понимаю, — она закусила губу, подняв бровь, и блеснула глазами, явно что-то задумав.

— Не выдумывай ничего, — устало попросила я. — Ты и так на меня кучу злотых угробила, мне за всю жизнь не расплатиться.

— И слышать ничего не хочу, — она нахмурилась, сверкнув разноцветными глазами. Мне стало неловко.

— Ну, прости, я не привыкла, чтобы мне что-то доставалось даром. Да и быть кому-то должна — терпеть не могу, а за твоим подарком глаз да глаз нужен… Тогда пару охранников не помешало бы, в придачу. Я же спать по ночам не смогу, буду перепрятывать с места на место, — замялась я. — Оль, я есть хочу, и отец твой уже заждался, поди, — добавила я, пытаясь сменить тему.

— Ладно, извинение принято. Пошли, вечно голодная, — она, усмехнувшись, вскочила с кресла и пошла к двери, ещё раз бросив на меня придирчивый взгляд. — Да, хочу предупредить. Папу иногда заносит, будь внимательна и смотри в оба глаза. Пуще того, пропускай мимо ушей всё, что он будет тебе говорить. Ну, не маленькая, сама разберешься.

Я, немного озадаченная предостережением, потрепала по голове Севера, будя волка, задремавшего у камина, и поспешила следом за Ольгой на обещанное лечение от хандры. Всем чертям назло. И печени.

Глава 14

В которой герои героически сражаются с хандрой

Ой! О-е-е-ей! В голове дебоширил демон боли. Тварь впивалась в мозги острыми зубами и царапалась когтищами при малейшей попытке пошевелиться. Даже глаза открыть было больно. Я попыталась разведать обстановку вторым зрением, но оно, обиженное эдаким фривольным обращением, фыркнуло и удрало, оставив меня в полном одиночестве. Я моргнула. Ой!

— Ну? Очухалась? — чарующий голос отнюдь не чарующе резанул по ушам, отчего моя бедная голова стала похожа на медный колокол, по которому со всей дури лупил ретивый жрец-звонарь. Я осторожно открыла один глаз. И быстро закрыла.

Моя голова покоилась на белоснежной рубахе. А таковые рубахи сами по себе не гуляют, к глубокому сожалению. В рубаху было облачено тело, и это самое тело светло-серыми глазами смотрело на меня с непроницаемым выражением лица. Правда, один глаз украшал шикарный фонарь, что несколько оживляло лицо статуи. Я осторожно убрала руку с груди Вейра и ногу с его бедер. Рука была обнаженной, нога тоже. Где одежка, и кто её снял, я даже думать боялась. Жрец-звонарь обрадовано зазвонил с утроенной силой, выкрикивая анафему распутным девицам и грозя небесными карами пропойцам и прелюбодейкам.

Колдун вскочил с постели, моя голова рухнула камнем на постель. Звонарь пришел в восторг. Я зарылась в покрывало, не желая показываться на белый свет. Что я делаю в постели у Вейра, я не могла вспомнить, как ни старалась. Мозги плавали, а память не могла вспомнить, что такое эта самая память и с чем её едят… У Лиды были настойки и капли, исцеляющие от похмелья, но с собой она мне ничего не дала, к моему глубочайшему сожалению. Я вообще не пила, и похмелье было для меня внове.

— Пей.

Я рискнула открыть один глаз. Вейр присел рядом, протянул прозрачный кубок с зеленоватой жидкостью, пахнущей мятой и анисом. Отравить решил, морда колдунская. Фанатик-звонарь так долбанул по колоколу в моей башке, что я решила не сопротивляться и прямо сейчас покончить жизнь самоубийством, чтобы прекратить адовы муки, коими, как оказалось, не зря пугали до икоты жрецы верную паству. Правда, они не уточняли, что испытать их можно и при жизни. Кажется, там ещё были черти и демоны, но звонарей я припомнить не могла. Всё лучше, чем сейчас. Я приподнялась, героически протянула руку и, невольно застонав, рухнула на постель. В глазах потемнело, мир заволокла тьма, перемежаемая кровавыми вспышками. Вейр хмыкнул и завозился, чем-то позвякивая и постукивая. Чем занимался колдун, мне было уже всё равно. Север, развалившийся рядом со мной, лизнул лицо, дохнув запахом свежей крови. Тошнота сжала мое несчастное больное тело в крепком дружеском объятии. Ё-о-ой…

Стальные пальцы впились в плечи, бесцеремонно развернув меня на постели. Я крепче зажмурилась, опасаясь встретиться с мучителем взглядом. Холодный металл коснулся губ, в рот потекла живительная влага. Немного, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы пинками прогнать тошноту с темнотой-напарницей и угомонить сумасшедшего звонаря. Напиток вернул память. Пожалев о том, что вообще родилась на белый свет, я спрятала лицо в подушку. Колдун тихо хмыкнул и исчез.

В комнате царила тишина. Вейр здесь, рядом, я чувствовала, но разговаривать ни со мной, ни даже с Севером, ни в чем не виноватом, если не считать обжорство, не спешил. Выждав некоторое время, я поняла, что меня намеренно игнорируют, отчего на душе стало ещё тяжелее. И что? Что я такого сделала? Вздохнув, отважилась посмотреть правде в глаза, вспоминая вчерашний вечер.

***

Журавлиный зал оказался на самом деле журавлиным. Нет, конечно, живыми птицами, которые оставляют помет в неположенных местах и орут песни, когда хозяевам хочется спать, в замке вампиров и не пахло. А пахло магией иллюзий. Такой иллюзии я не видала ни разу в жизни, может, никогда больше и не увижу. Невольно задержав дыхание от восторга, я уставилась на открывшуюся перед глазами картину.

Передо мной расстилалось озеро. Стелющиеся клубы тумана размыли очертания берегов, создавая ощущение бесконечной дали и простора. Казалось, вот-вот из дымки выступит белоснежный единорог и, тряхнув длинногривой головой, опять исчезнет в тумане. В прибрежных волнах отражались небо, багровый полукруг заходящего солнца, первые робкие звезды. И журавли. Стаи танцующих журавлей. Волшебные птицы вели вечный танец, расходясь и сходясь в танце любви и жизни, длинные шеи в изящных поклонах склонялись друг к другу, взмахи крыльев завораживали, заставляя забыть обо всем. О несчастье, о горе. И смерти.

— Присаживайся, принцесса, — Сол, одетый в прозрачную рубаху темно-синего цвета, и штанами в тон, сидя на простом неброском ковре, прикрывавшем густую высокую траву, похлопал рядом с собой. Я, бывавшая в домах у миргородских богатеев, знала, сколько стоит такая простота. Ольга села напротив отца, поджав ноги, и принялась накладывать на тарелку яства, от которых ломился ковер. Или стол? Я осторожно уселась рядом, ожидая услышать треск швов на штанах, но страшного не случилось. Немного расслабившись, осмотрелась внимательней.

В дымке жемчужного тумана таяли, исчезали берега, мерцали первые робкие звезды, облака в форме журавлиных клиньев, подсвеченные закатными лучами, пыли по темнеющему небу под звуки волшебной симфонии, гармонирующей с плеском рыбы и курлыканьем журавлей. Я заслушалась. Тихие трели рисовали шелковой кистью картины покоя и света. Должно быть, это и есть знаменитый эльфийский напев, о котором я столько слышала. Волосы вампиров в отблесках заката переливались серебром, делая князя с дочерью ещё загадочней и прекрасней. Если красота дочери была красотой белой розы с кровавыми каплями росы, то Сол больше напоминал клинок чистого серебра. Правда, я ещё не встречала клинков с глазами черта-искусителя и улыбкой галантного разбойника. Вейр, сидевший напротив князя, будто вышел из сказки о черном-черном колдуне, которой пугали непослушных малышей на ночь, но и он ничем не уступал красотой хищника паре вампиров. Я невольно вздохнула. Одна я, дворняжка, в стае породистых гончих. Зато рожденные свободными крепче, выносливей и умнее. Успокоив себя таким образом, принялась разглядывать скатерть ценой с небольшой дворец, заставленную яствами, с которыми ещё не встречалась ни разу в жизни. Мой здоровый аппетит побледнел, поскучнел и притих, настороженно изучая подозрительную закуску. Северу намного проще. Волк устроился рядом со мной, совершенно не обращая внимания ни на волшебных птиц, ни на плеск здоровенной рыбы, плывущий над водой. Иллюзиями хищника не обманешь. Он не сводил глаз с ковра поодаль, заставленного тазиками из тончайшего фарфора и стекла с дичью. Потрепав друга по шее, я легко подтолкнула его к отдельно накрытому столу, давая понять, что в защите не нуждаюсь. Север встал, потянулся, и в два прыжка оказался у скатерти-самобранки. Опустив голову в тазик, что-то долго вынюхивал, будто гурман в придорожной корчме, где подают квашенную капусту, тушенную на прогорклом сале. Вынырнув, вернулся, притащив в пасти здоровенного кролика. Шумно плюхнулся рядом и захрустел костями, зажмурив глаза от удовольствия и ничуть не заботясь о стоимости ковра, который оросили ещё дымящиеся капли крови. Сол с умилением смотрел на волка, как любящая мамаша на дитя, уминающее за обе щеки добавку полезной каши.

— Можно завтра ему шикарную охоту устроить, если ты не против, принцесса.

— Можно, только у нас времени нет, — буркнула я, недовольная тем, что меня отвлекают от жизненно важного дела — выбора того, что можно отважиться съесть. Ближайшие ко мне блюда пахли очень подозрительно. Будто рыба протухла. Дня два или три назад. Поодаль стояло огромное блюдо с перламутровыми огромными раковинами, которые я бы не стала есть даже под стрелой арбалета, не говоря уже о тарелке с чем-то, похожем на плевки больного простудой тролля и ароматом тины. На сыры тоже страшно было смотреть. Плесень различных оттенков, от черного до светло-голубого, цвела буйным цветом, о запахе и говорить не приходится. Не желая обидеть хозяев, я с содроганием представила, как буду давиться тухлятинкой. Хорошо, что есть капли от расстройства. В дальнем походе им цены нет, и Лида не стала жадничать. Уж что-что, а то, что случилось с Постирием, мне не грозит. Вздохнув, я протянула руку к ближайшему блюду с полупрозрачными кусочками мяса цвета грязи, покрытых белым налетом и слабо пахнущих дымком и плесенью. Древние, что с них возьмешь. Еда у них, видно, тоже долгожитель.

Ольга, сверкнув разноцветными глазами, пустилась во все тяжкие, разглагольствуя о сортах колбасных изделий, об их приготовлении и отличиях. Как говорится, что хорошо вампиру, то прочим смерть. О колбасах карлов и холмовиков Ольга прошлась вскользь, не желая, видно, и так портить мой изрядно уменьшившийся аппетит. Немного я и сама знала. Основой рецептов подземных являлось закапывание всего, что можно съесть, в землю, где оно приходило в такое состояние, что сильнее испортиться уже просто не могло. А о птичьих яйцах, которые томили на солнце до черноты, ходили легенды. Страшное оружие подземных в борьбе с зазнайками поверхностными. Лакомством встречали дорогих гостей. Попробуй, откажись. Даже твоих отдаленных потомков лишат чести общения с глубинным народцем. Кровная обида — не фунт изюму. Яйцо раздора, если можно так сказать.

Оглядев стол и не обнаружив ничего похожего на чудо-яйца, я немного успокоилась, и продолжила осторожную дегустацию. По примеру колдуна, нагребла в тарелку диковинных разноцветных овощей, и теперь могла спокойно вступить в светскую беседу, которую неспешно вели Ольга, Сол и колдун. Правда, было заметно, что Вейр и князь общаются с прохладцей, но унизиться до открытой вражды ни колдун, ни вампир позволить себе не могли. Аристократы, ёж подери. Если деревенские от всей души надают друг другу по мордасам, и тут же, выяснив отношения раз и навсегда, могут стать друзьями на всю жизнь, то у благородных всё шиворот-навыворот. Камень долго носится за пазухой, пестуется, лелеется и украшается лживыми улыбками. Вражда, которая закутана в одежды приличий, доводила в истории до самых кровавых и разрушительных войн. Правда, был выход и для благородных. Суд Чести. И Остров Проклятых. При этих словах бледнел любой. Колдун, веда, вампир, эльф или перекидыш. Об Острове ходили разные слухи, один ужасней другого, точно знали только одно — оттуда никто ещё не возвращался.

— Принцесса, ты задумалась о судьбах мира? — князь сверкнул мальчишеской ухмылкой и протянул мне прозрачный кубок. Напиток искрился всеми цветами радуги, взрываясь фейерверком крохотных звезд.

— Это что? — подозрительно спросила я.

— Панацея от горестей, как и обещал, — подмигнул Сол.

Я подумала, что хуже уже не будет, и выпила залпом. Это было последнее, что я успела подумать ясной головой.

***

Зарывшись глубже в постель и укрывшись с головой, я с нездоровым удовольствием махрового садиста продолжила издевательство сама над собой. Воспоминания всплывали одно за другим, как картинки. Те, что продают из-под полы, или показывают тайком, краснея и хихикая.

Спор, что можно называть вином, а что нет, приводит к дегустации всего, что есть на ковре, под дружный хохот от задорных и неприличных тостов князя. Ольга ангельским голоском поет похабные частушки. Север лежит брюхом вверх у второго тазика, не в силах подняться. Вейр молча цедит напитки, хмуря брови, на шутки и байки о колдунах не отвечает. Сол невесть откуда достает шкатулку, украшенную тончайшей финифтью. В шкатулке оказывается набор скаковых единорогов. Спорим на раздевание. Спустя десяток забегов под вопли, свист и тосты, полураздеты я, Ольга и князь. У меня ещё хватает стыда радоваться, что вампирша заставила напялить шелковое белье, вместо моего старого, видите ли, не слишком презентабельного для новой одежки, которое она недолго думая развоплотила, раздраженно щелкнув пальцами. Правда, более-менее приличный комплект оказался бесстыдного алого цвета, но выбор был невелик. В остальном предложенном мне белье даже развеселые блудницы поскромничали бы показаться.

Север храпит у третьего тазика. Вейр пересчитал всех журавлей. Байки о колдунах кончились. Единорожки, хоть и магические, устали. Болят животы от безудержного смеха и воплей, которыми сопровождался каждый забег. Журавли троятся, четверятся, кружа голову бесконечным танцем. Всевидящий икает.

Я глубже закопалась в подушки. Где моя голова была? Какое раздевание? С кем? С ними? Да и древние хороши! Совратили бедную меня, не моргнув глазиком! Неужто это — я? Пустилась во все тяжкие, страдает она, видите ли. Болеет она, видите ли, пьяница безмозглая и скотина развратная! При смерти она, несчастная! А как с вампиром развратничать, так у неё ничего не болит! Щеки пылали, я с содроганием вспомнила, чем закончилось так называемое лечение от хандры. А ведь Ольга предупреждала…

***

Вода в озере оказалась настоящей. Словно шагнула в парное молоко. И плевать, как это устроено на самом деле. Загадочно мигают звезды, сверкает мальчишеская улыбка и совсем не мальчишечий, серьезный взгляд мужчины, ведомого наидревнейшим инстинктом. Сильные руки на моей талии. Ноги отнялись, странное томление внизу живота, прохладные губы на моих плечах, россыпь поцелуев горит диким, первобытным огнем страсти. Беловолосая в лунном свете голова клонится к моей шее, обжигая и одновременно замораживая легким дыханием кожу:

— Не бойся, принцесса, я могу сделать так, что тебе никогда не будет больно. Болезнь отступит навсегда…

Я клоню голову ему на плечо. Пусть хоть живьем сожрет, лишь бы прекратить эти адовы муки, и отвечаю на поцелуй. Земля уходит из под ног, я лечу…

Так летел щуплый дебошир, когда Золтан вышвырнул его из корчмы. Приземлился он у свинарника, забавно дрыгая руками и ногами в полете, и отчаянно матерясь на весь Миргород. Я, наверное, переплюнула его полет. Последнее, что запомнила — бешеные светло-серые глаза, и горловой рык, в котором никто бы не узнал чарующий голос Вейра.

Я приоткрыла глаз и приподняла голову, изучая белоснежную спину и пепельный хвост, перетянутый черной лентой. Вейр обернулся.

***

Он молча смотрел в светло-карие глаза. Вчера весь вечер исподволь наблюдал за этой знакомой незнакомкой. Увидев её во всем блеске, он был очарован, как восторженный прыщавый юнец.

Наряд подчеркнул точеную фигурку и сочную, южную красоту девушки. Грива распущенных волос придала утонченность эльфа чертам лица, подчеркнув скулы и огромные глаза цвета темного янтаря, но и сегодня, после бурного вечера и без дорогих нарядов, она выглядела ничуть не хуже. Милое заспанное личико, тени от пушистых ресниц на бледном лице, взъерошенная копна смоляных волос, шелком укрывшая постель. Её хотелось съесть. Или прижать к себе и не отпускать. Никогда. Вейр не понимал сам себя. Отказывался понимать. Капли имели странный побочный эффект. Или это последствия смешения сил, и его поэтому так тянет к веде? Ничего, это временно. И, значит, пройдет. На его век женщин и без деревенских девчонок, влипающих в неприятности, хватит. Только помани. Зоря моргнула, словно пытаясь понять, что у него на уме, и нахмурилась, забавно сморщив носик:

— Тебя кто просил лезть, защитничек хренов?

Он криво улыбнулся. Если бы он и сам знал…. С этой пигалицей он вел себя как распоследний дурак.

— Твоя жизнь неразрывно связана с моей, не забывай. Заботясь о тебе, я забочусь в первую очередь о себе, своем покое. И, потом, из-за смешения сил, я чувствую твои сильные эмоции. Я всего лишь хотел спокойно отдохнуть после ужина, а не забавляться заочно с вампиром.

— И что? Сразу руки распускать? Ты же с вампиршей забавляешься! И я почему-то ничего не чувствую, в отличие от тебя! Заврался совсем! Нежные мы какие, оказывается! Ни себе, ни людям! Даже бы если и так, потерпел бы! Что? Что тебе не нравится? — вскинулась Зоря, сверкая глазищами.

— Ничего, мне всё нравится! — заорал он. Нет, это был не он. А похотливый неудовлетворенный самец, насмотревшийся на полуобнаженных девиц. Надо сказать, девицы очень даже ничего, хоть сейчас в гарем к Фессийскому султану. Ну вот, опять! С него хватит, решил Вейр, и вылетел из собственной комнаты, как ошпаренный, и едва не сшиб с ног Сола. Вампир совсем не походил на того смазливого распутника, которому он зарядил по физиономии, едва не выбив клыки. Правда, фонарь почти такой же, как и у него, но заживет на Соле уже сегодня к вечеру, в отличие от него. Подтянутый, суровый, одетый в черное, князь древних сухо проговорил:

— Лориния прислала за Зореславой. Девочку надо предупредить.

— Сам присмотрю.

Князь прищурился:

— Отвечаешь?

Вейр посверлил взглядом хозяина, еле сдержав пару фраз, рвавшихся с языка, и молча отвернулся.

***

Я едва успела нырнуть под одеяло, когда в комнату неожиданно ворвался колдун, закрыл пинком дверь и рявкнул:

— Чего разлеглась? За тобой твои светлые явились! Труба зовет!

Я уже собиралась выпалить, куда и как далеко пойти некоторым колдунам, но в комнату неслышно, как кот, вошел князь. У меня пропал дар речи.

— Утро доброе, принцесса!

Я недоверчиво уставилась на вампира. Ни намека, ни полслова по поводу вчерашнего. Что такое для древнего какая-то веда? Так, мимолетное и неслучившееся. Стало немного обидно. Женщина я, или кто? Впрочем, так даже лучше. По внимательному взгляду синих глаз я поняла, что он читает меня, как открытую книгу, и вконец смутилась.

Князь подошел к постели, взял за руку и поцеловал, осчастливив меня таким взглядом, что все женщины Славнополья отдали бы не только руку, но и душу за один такой взгляд. Такие взгляды женщины помнят всю жизнь.

— Прекратите эти свои гляделки! — прорычала я неожиданно охрипшим голосом, выдернув руку.

— Принцесса не в духе, и имеет полное право сердиться на своего покорного слугу, — одними глазами улыбнулся вампир.

Я слезла с постели, в ярости решив наплевать на не подобающий приличиям вид, замоталась в покрывало и босиком прошествовала к выходу, изо всех сил стараясь не запутаться в ткани, волочившейся по полу королевской мантией. Обернувшись в дверях, заметила, что князь и Вейр смотрят вслед. Помедлив, вскинула голову и, стараясь подражать Ольгиному тону на совете колдунов, промолвила:

— Когда буду готова, Вас известят, — и удалилась, громыхнув дверью.

Глава 15

В которой героине предстоит сделать судьбоносный выбор

За огромным, занимающим полстены окном, цвела сирень, словно здесь, во владениях Верховной веды, царствовала вечная весна. У окна стояла женщина.

Складки тяжелого толесского шелка цвета малахита облегали высокую стройную фигуру, водопад роскошных огненных локонов, в которых запутались солнечные лучи, струился по спине. Она обернулась. Сочетание рыжих волос, миндалевидных глаз цвета сочной травы и пухлых влажных губ, словно после ночи любви, делало обладательницу роскошной гривы неотразимой. Королева Осени во всем своем великолепии. Лоринии можно было дать двадцать лет. А можно и все пятьдесят. Она легким шагом пересекла просторный кабинет, подошла к деревянному креслу, поправила подушечку на сидении, вышитую золотыми нитями, и села. Ворон, сидевший на жердочке, моргнул иссиня-черными глазами, взъерошил перья. Непростая птичка, машинально отметила я про себя. Мне она сесть не предложила.

— Здравствуй, Зореслава.

— Здравствуйте, — буркнула я. Радость от встречи с Лоринией несколько омрачал эскорт, который сопроводил нас от замка вампиров до Ведовского Дома. Тройка мрачных мужчин, одетых в льняные черные балахоны, больше смахивала на конвой, чем на слуг Света. Я невольно обернулась. Прозрачная стена отделяла комнату от просторной приемной, где на скамье сидели Вейр с Ольгой. Колдун, хмуря брови, изучал буйную растительность, украшавшую стены, а вампирша пилочкой поправляла ногти. Единственное оружие, которое нам разрешил оставить привратник, похожий на каменную глыбу, облаченную в серый плащ. Север замер, уткнувшись носом в преграду и не сводя глаз с Лоринии. Мой оберег покалывал кожу, но никакой угрозы я обнаружить не могла, как ни старалась. Да и какая опасность могла грозить в цитадели Света?

— Я знаю, как тебе помочь.

Я уставилась на Верховную. Слова, которые я так долго ждала, которые снились, и о которых мечтала, почему-то не принесли облегчения. Все мои чувства кричали, орали благим матом, что дело нечисто. Колдуну с вампиршей беспрекословным тоном приказали остаться в приемной, а при попытке войти вместе со мной вход перегородили всё те же безмолвные балахонистые типы, молча ощетинившись клинками Света. Смертоносное оружие не оставляло шансов даже вампиру, и Ольга с Вейром отступили. В башне колдунов прием и то был теплее. Я сомневалась, что могла вернуться к спутникам без позволения Верховной. Наша хозяйка и приглашение, больше смахивающее на похищение или арест, мне нравились всё меньше и меньше, не говоря уже о бесцеремонном обыске.

По лицу Лоринии пробежала тень, когда я так и осталась стоять на месте, вместо того, чтобы прослезиться от счастья и кинуться лобызать руки спасительнице и благодетельнице.

— Есть один способ, но он может тебя поначалу смутить, — она испытующе глянула на меня, Ольгин амулет дернулся, но удар выдержал.

— Я слушаю.

Она начала объяснять, не сводя с меня зеленых глаз. Лучше бы молчала.

Ритуал переселения душ. Не тот, распространенный, о котором знали или слышали многие, а чернорунный, который служил для пожирания и передачи силы другого. Самая что ни на есть некромантская некромантия. При переходе в другое тело обычный человек теряет своё "я", лишь в редчайших случаях смутные воспоминания тревожат душу. Люди, обладающие силой, вроде колдунов и вед, могут сохранить и способности, и себя. Именно во время исхода из тела возможно разделение сил, она соизволила уточнить в первоисточниках. Необходимы всего-навсего две жертвы. Если со Светом проблем нет, ему нужен любой искренний дар, то Жрица потребует самое дорогое. Жизнь. Ну, и крохотная мелочь вроде того, что служить я теперь буду Тьме. Жрица своих слуг ценит и бережет, поэтому всякие ерундовые родовые проклятия не должны меня беспокоить. Жить я буду долго и счастливо, а потомки как-нибудь сами с проклятиями разберутся. Да, и завершающий штрих. Выживет при ритуале только один. То есть одна. Я. Душа пока не моего тела помается чуток, оставшись без крова, но совсем чуть-чуть, пока добрый некромант или колдун не развоплотит, Вейр тихо, безболезненно и незаметно для самого себя уснет вечным сном, я получаю здоровое тело и силу Тьмы. И жили они долго и счастливо, и умерли в один день…

Я не верила своим ушам, и всё ещё наивно надеялась, что это всего-навсего испытание, проверка на вшивость. Веда, тем более веда Верховная, просто не могла такого сказать.

— Почему я? — спросить мне хотелось много. Очень много. Но слов подобрать не могла, а то, что рвалось с языка, Верховным ведам обычно выслушивать не приходится.

— Что, почему? Почему тебе помогаю или почему выживет только один?

— И то, и другое, — я тянула время. Ответы меня уже не интересовали. Чуждая мне сила оказала неоценимую помощь. Я теперь знала, кто такая Лориния. Точнее, что. Небольшое усилие, и второе зрение открыло её сущность, словно в отблеске молнии высветив глубокие морщины, глаза аспида и кожу цвета пепла. Аггелы ей и в подметки не годились, просто милашки по сравнению с королевой ужаса.

Я невольно вздрогнула, выдав себя. Сквозь защиту Верховной обычная веда видеть не может. Смешение сил помогло мне, показав истину и развеяв на миг сильнейший морок. И без ухищрений было ясно, с кем я имею дело.

— Почему помогаю? Скажу коротко. Вижу, ты поняла, кто я. Впрочем, в этом я не сомневалась, и даже надеялась, что увидишь. Это первая причина. Вторая — смешение сил. Одно только то, что ты выжила, говорит о твоем огромном потенциале и силе, которая у тебя уже есть. Потенциал, который можно развить до безумных высот. Вейр один из самых сильных колдунов, и я просто не понимаю, почему он ещё не вошел в Круг, а ты показала уровень не ниже его. Среди вед такая сила — редкость, подобная алмазу в тысячу карат, который требует тщательной и бережной огранки. Других кандидатур с такими данными я пока не вижу в своем окружении. Ты — достойная дочь своей матери. Жаль, что она похоронила себя в глуши среди коз и немытых, безграмотных крестьян, и всё из-за розовых соплей, — я еле сдержалась, чтобы не плюнуть ей в рожу. Лориния продолжала, не заметив или не желая замечать моей вспышки. — Мне нужна сильная, достойная смена. Я не вечна. Ты подходишь по силе, да и род твой не сильно подпортила кровь отца… Надо только избавиться от твоей девичьей бескомпромиссности и наивности. Впрочем, возраст — дело наживное. А мудрость, надеюсь, придет с возрастом и моей помощью.

— И поэтому надо повязать меня кровью, — каркнула я. В горле пересохло, хотелось глотка воды.

Чистой.

— Девчонка! — глаза верховной полыхнули тьмой. Ворон встрепенулся и переступил на жердочке. — Мне надоело, что нас задвигают и считают ниже себя. Мне надоело, что мы перебиваемся с хлеба на воду, леча быдло. Пришла пора ведьмам… ведам занять свое законное место у трона. А власть по определению не может быть светлой! Что мы можем, служа Cвету? Лечить? Защищать? Оберегать? Наша Мать далека от власти! Она слишком много от нас требует и слишком мало дает! Власти необходима Тьма, иначе не удержаться у трона, — Лориния говорила так, словно не раз произносила эту речь. Хотелось верить, что она столько раз сама себя убеждала и уговаривала, что выучила наизусть, что, впрочем, так и не помогло ей сделать правильный выбор. — Я вынуждена принимать решения, которые так или иначе идут нам на пользу, но при этом калечат судьбы других. Выбор Тьмы — мой добровольный выбор, я знала, на что иду. А ты получила Дар случайно, и, как распоследняя идиотка, хочешь от него отказаться! Тебе надо было просто принять в сердце Тьму, и всё бы благополучно закончилось! Но сейчас уже поздно, ты не оценила подарка, и была наказана! Теперь тебе поможет только переселение душ.

Я онемела. Значит… Моя ненависть к колдунам, неприятие Тьмы меня же и убили? Убивают…

Помолчав, я спросила:

— Допустим, я согласна. Почему никто не заметил, что Свет Вас покинул?

Она помедлила, но взгляд, который она бросила на птицу, сказал мне всё. Дублер. Тень. Хранитель. Имен много, смысл один. Птица хранила темную сущность Лоринии, скрывая от любопытных глаз. Как в сказке про яйцо, иглу и смерть. И на старуху, как говорится, бывает проруха. То есть я, к своему несчастью.

Отсутствие Света скрывали якобы защитные обереги, завершали образ мороки, создающие иллюзию Света. Теперь я отчетливо видела всё. Второе зрение обострилось до невиданной силы, наверное, от ярости, душившей меня, и лихорадочного поиска путей спасения. Живой мне отсюда не уйти, если отвергну щедрое предложение.

— Буду учить, тогда всё и узнаешь, — ответила она, привстав с кресла и поправив подушечку. Старые кости ломит, как у простых смертных. В её возрасте ей бы катанки и лежак с одеялом из собачьей шерсти, а не сверкать ложной красотой рыжеволосой бестии. Меня била мелкая дрожь, я изо всех сил пыталась вернуть самообладание и тянула время.

— Мне непонятно, почему выживет только один?

Лориния смерила меня взглядом, как наставник ученика-бездаря, и поведала:

— Знаешь, я начинаю сомневаться в своих выводах. Ты должна была догадаться и сама. Нет ритуала для двоих. Как ты себе представляешь групповое переселение? Это тебе не хоровод! Вероятность сбоя возрастает тысячекратно! Момент отделения души от тела одного должен полностью совпасть с моментом исхода души другого. Что трудно, но достижимо. Некроманты в этом деле собаку съели. А в вашем случае потребуется одновременный исход четырех душ! И две смерти. Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда. Индивидуальные особенности физического тела. Даже прямой удар в сердце не гарантирует момента истинной смерти, уж кто-кто, а мы, веды, знаем всё об этом. О случаях воскрешения и бродячих мертвецах певуны все уши прожужжали, и не без основания, поэтому переход возможен только для одного. Второй должен умереть, чтобы полностью высвободить силу. Впрочем, это можешь быть и не ты, а колдун. Опыта и знаний у него больше, чем у тебя, и я уверена, что он не может не знать о ритуале, и прибегнет к нему, не колеблясь. Подумай лучше о себе.

Я подумала. О том, что думать о ядовитом укусе буду позже, и кому-то в белых рубашках мало не покажется. А пока ясно, что надо уносить ноги. И свое несчастное больное физическое тело. Но, как?!

— Мне надо обдумать Ваше предложение, — пытаясь казаться невозмутимой и взрослой женщиной, ответила я. — Я дам ответ завтра.

— Ты же понимаешь, что так рисковать я не могу. Ответ может быть только один — да. Немедленно. Ты видела то, что я скрываю от всех, поэтому отпустить тебя я не могу.

Я выругалась про себя. Что делать? Моя сила против её мощи — как дуновение ветерка по сравнению с ураганом. Друзья… Я поразилась сама себе. Не спутники, не колдун с вампиршей, а друзья… Именно. Идиотка Зоря нацепила амулет тишины, иначе Ольга бы знала, что здесь происходит. Тряхнув головой, я ответила:

— Хорошо, согласна. Я нормальный человек, и хочу жить. А они? — я кивнула головой в сторону приемной. Север стоял во весь рост, опершись о стену передними лапами. В глазах мерцал огонь Северной звезды. Сын Хорта приготовился к бою. Вейр с Ольгой продолжали изучать. Один — живой гербарий, вторая — свои длинные жемчужные ногти. В прямом смысле жемчужные. Волшебный лак моментально наращивал самую настоящую пленку жемчуга на ноготь. Лучше бы это было железо. Против Верховной Ведьмы в самый раз.

Лориния смотрела, как змея на мышь. Я стояла, вскинув голову, и пытаясь унять правую ногу, которая дрожала от напряжения. Левая пока чувствовала себя неплохо, по крайней мере, твердо стояла на земле.

— Ты зря привела их с собой. Князь должен был попытаться тебя отговорить, и я не понимаю, почему он этого не сделал. Тем более, отпустить с тобой дочь. Он много знает, знает и обо мне, но молчит. По нашему уговору… Поэтому ты сейчас избавишься от Ольги, но волк и колдун умрут. Колдун во время ритуала, а волк должен стать жертвой. Ибо именно он — самое дорогое, что ты можешь пожертвовать. Или умрет твоя тетка, если будешь артачиться. Ты же понимаешь, это именно то самое тяжелое решение, которое приходится принимать, будучи у власти.

Черта с два! Я вскипела, едва не потеряв голову. Какая же я идиотка! Теперь мне стало понятно молчаливое переглядывания вампиров и колдуна, когда я с восторгом щенка рвалась к Лоринии, надеясь на помощь, сочувствие и поддержку, но почему, почему они мне ничего не сказали? Они знали, предвидели, но молчали! Почему?!

"Мы должны были знать, чью сторону ты выберешь, поэтому и не стали вмешиваться. Одно дело — с пеной у рта доказывать, что Лориния — ведьма, и совсем другое — когда ты убедишься в этом сама. Ты свой выбор сделала, и это не может не сказаться на твоей дальнейшей судьбе, или мне всю жизнь крови не видать". Голос Ольги окатил студеной водой, взбодрил и несказанно обрадовал, несмотря на то, что меня провели, как наивную девчонку, да и планом спасения она меня не осчастливила, но все выяснения отношений потом. Если живы останемся.

Настал момент истины. Я теперь знала, что не одна, и это знание придало сил. Да, Лориния мудра, сильна и коварна. Да, у неё есть страшные слуги с не менее страшным оружием. А на моей стороне всего лишь желание защитить близких мне людей и зверей, и дикая злость, придавшая сил. И друзья. Раздутое самомнение и самоуверенность, доходящая до слепоты, саму ведьму же и погубят. Она просто не могла представить, что кто-то в здравом уме может отказаться от власти и жизни любой ценой. Я чувствовала плечо отца, который сделал свой нелегкий выбор, ласковую руку матери, гладящую мою шевелюру, вся незримая поддержка Рода была со мной. И надежные спины друзей. Решившись, сжала пальцы в том жесте, который дарил жизнь. Смешение сил… То, что нам мешает, то нам и поможет, как сказал кто-то. Лориния скрывала от всех темную сущность в птице, как в яйце. И, если ударить по ней… Прости, Батюшка Ворон. Прости. Я не желаю твоей смерти, но я должна, я знаю, ты поймешь… Ты и сам мечтаешь вырваться из паутины беспросветного мрака…

Я повернула кисть в заученном до автоматизма жесте, но слова произнесла немного другие. Словом можно убить. Ошибается тот, кто думает по-другому. Ворон каркнул, расправил крылья, попытался взлететь, и упал.

Я прыгнула.

***

Вейр, закрыв глаза, оперся головой о стену. Ужас, неверие, обида, злость и отчаяние Зори захлестнули его с головой. Эмоции столь сильные, что он потерял самообладание. Это не Зорю колотило, это его трясло. От страха. За неё. На миг показалось, что она колеблется, и он чуть не умер на месте. Он вынужден был рискнуть, выбора не было, но кто же знал, что этот выбор будет так тяжел! Ольга уже пустила в ход дымку смерти. Он выпил противоядие, и Северу дал, но веде никто не предлагал… Всё зависело от её решения. И, слава Жрице, она сделала верный выбор! Он в ней не сомневался, но кто же знает, что решит человек, когда на кону его жизнь? Если бы она выбрала Лоринию, им бы с Ольгой пришлось провести ритуал переселения. Иначе умер бы и он. Уже готовы и ждут своего часа свечи, круг, пузырьки с кровью и артефакты. И камень Душ.

Но не он, Вейр.

Закрыв глаза, представил себе картину. Заострившиеся черты лица, закрытые навек светло-карие глаза и роскошные черные локоны, вмиг ставшие тусклыми и безжизненными… Стало так хреново, хоть вой. Та, которую он считал выдумкой, вошла в его жизнь легким шагом, улыбаясь, как в детстве улыбалась мать, лишив покоя и сна, разрушив его нехитрую жизнь без обязанностей, ответственности и страха. За кого-то, кто дорог. Пятая стихия, в которую он не верил, кого считал мертвой богиней… Нет, это сильнее его. Жрица не простит.

Лепетать и оправдываться он не станет.

Вейр вскинул руку и активировал кольцо, которое привратник принял за обычный Знак. Слава запасливым и предусмотрительным вампирам! Жизни веды магия не угрожала, Ольга поставила мощную защиту, невидимую для Верховной, которую не пробил бы и Круг, но обычный нож или яд мог окончить дни Зори здесь и сейчас.

Громыхнул гром, преграда разлетелась в прах, балахоны остались недвижимы. После дымки смерти теперь их можно использовать вместо пугал, пока не истлеют. Преграда защищала ведьму, но одновременно и не позволяла ей увидеть, что охрана давно мертва. Вейр рванул сквозь клубы пыли к веде, но Зоря управилась сама. Лориния, выросшая в тепличных условиях среди матушек и нянюшек, не имела ни единого шанса в кровавой беспощадной драке без правил. Сидя верхом на поверженной ведьме, Зоря, намотав рыжие пряди на руку, со всей силы методично лупила головой Верховной о дубовый пол, словно вколачивала здоровенный гвоздь. Рядом валялся труп хранителя и сломанное кресло. Мелькнула серая тень, на полу вместо ворона осталось одно черное перо. Север облизнулся, окинув взглядом комнату, подошел к хозяйке, увлеченной забиванием рыжей головы в пол, и внимательно стал наблюдать за процессом, кивая головой в такт ударам.

Вейр еле оторвал Зорю от жертвы, давно потерявшей сознание. Веда брыкалась, кусалась и царапалась, вырываясь снова и снова. От эпитетов, которыми она награждала Верховную, покраснели бы со стыда и холмовики, которым нет равных в искусстве поминания детородных органов и всего, что с ними связано. Зоря с размаха затылком заехала ему по лбу и вырвалась. Потемнело в глазах, но, несмотря на адскую боль, он успел цапнуть её за ворот шелковой блузы, послышался треск, в руках осталась блестящая тряпочка. Отшвырнув кусок ткани, он кинулся, схватил, крепко обнял, пытаясь обездвижить. Легче с дикой кошкой справиться, чем с разъяренной девчонкой, которая с детства знала, что такое, когда на тебя нападает стая обнаглевших и чувствующих безнаказанность деревенских мальчишек. Зоря прошипела нечто нечленораздельное и неласковое, он крепче обхватил её руками. И яростно впился в губы, которые снились каждую ночь.

***

Когда я пришла в себя, розы бы обзавидовались моим пунцовым щекам. От души отвесив пощечину, отпихнула нахала и, кое-как запахнув то, что осталось от шелковой блузы, тяжело дыша, еле выговорила:

— Ты что творишь, змей колдунский?

Он сделал шаг назад, потер щеку и скорчил такую физиономию, словно отведал прокисшего вина:

— Иначе тебя было не остановить. Смотри.

Я посмотрела. И замерла, не в силах отвести взгляд. Легкая серая дымка лианами обвила тело ведьмы, лежащей без чувств. Щупальца множились, разрастались, заползали в уши, глаза и рот Верховной. Она походила на труп, который с бешеной скоростью пожирали огромные черви. От жуткого зрелища у меня зашевелились волосы. Лориния простонала, попыталась встать, упала без сил и замерла. Вой тысяч разъяренных глоток заморозил тело льдом и холодом смерти. И стих.

Всё было кончено.

— Почему? — еле выдавила я.

Вейр брезгливо посмотрел на древнюю старуху, лежащую у его ног.

— Ни Тьме, ни Свету предатели не нужны.

Тело зашевелилось, мелко затряслось и опало, как сдувшийся шар, оставив на полу лишь очертания того, что было когда-то Верховной ведой. Ну, и изумрудный плащ. С капюшоном.

На дрожащих ногах я двинулась к выходу. Обогнув неподвижных охранников, подошла к Ольге, прижавшейся к стене у выхода. На полу кучкой лежало несколько тел, густая кровь заливала сосновый пол и стены. Вампирша полоснула чем-то, похожим на длинную плоскую сияющую спицу, охранника, выскочившего в проем и размахнувшегося дубиной, и добавила ногой, отчего тот впечатался в стену и упал плашмя, перегородив проход другому, который оказался умнее и просто метал ножи из-за угла. Отбив спицей нож, другой рукой она метнула что-то в коридор, отступила, полезла в карман и достала коробочку. Щелчок крышки, и на ладони вампирши появилась крохотная пилюля. Проем озарило фиолетовое пламя, послышались дикие вопли, ножи больше не летали.

— Пей, — разноцветные глаза прищурились.

— Что это? — взяв пилюлю, машинально спросила я.

— Противоядие, — ответила она спокойно, словно сообщала, что это присыпка от опрелостей. — Я пустила дымку смерти, ты вдохнула остаточный газ, — и она отвернулась, чтобы встретить очередной балахон, показавшийся в конце коридора.

У меня не осталось сил. На злость. На обиду. На гнев. На вопросы. И на ответы. Я сунула пилюлю в рот и побрела к выходу. Потом. Всё потом. Когда просплю тысячу лет.

Я шла по коридору, словно в тумане, видя перед собой только обтянутую коричневой кожей спину Вейра. Я слышала топот, отдаленные взрывы, звуки падающих тел, крики и стоны раненных, звон клинков и рычание Севера. Вокруг меня клубилась сила. Не щит, но меч. Меня оберегала Тьма. Мечом и магией. Переступив через дымящийся труп, я наткнулась на раненного охранника, придерживающего руками дымящиеся окровавленные кишки, похожие на сырые серо-синие колбасы. Я должна лечить. Я веда. Я знала, что, если мы прорвемся, свидетелей Ольга и Вейр не оставят. И побрела дальше, едва не застонав от мучительной боли, полоснувшей сердце.

Свернув в узкий коридорчик, толкнула первую попавшуюся дверь, вывалилась на улицу и без сил сползла по стене, усевшись прямо на землю. Оперлась головой о стену и закрыла глаза. Я убила. Впервые в жизни. Веды не убивают, но я уже не знала, кто я. Да, убила Лоринию не своей рукой, но такой конец можно было предвидеть, и не след оправдывать черное дело незнанием. Мне не оставили выбора. Пострадала бы Лида, Север, Вейр. Тот самый выбор, о котором говорила Лориния. Как там? " Я вынуждена принимать решения, которые так или иначе идут нам на пользу, но при этом калечат судьбы других. Я знала, на что иду". Теперь я на собственной шкуре почувствовала, каков он, этот выбор, но ни вины, ни тошноты, ничего похожего на байки бывалых в корчме Золтана о первой крови, я не испытывала. Навалилась страшная усталость, словно на плечах пару верст тащила Мир. Умерев, светлая могла стать Берегиней. Я свой шанс похоронила собственными руками. Спустя века послышался шорох, толчок локтем вернул меня в реальный мир. Пахнуло дымом. Приоткрыв глаз, я разглядела, что рукав кожаной колдунской куртки сожжен у запястья и изрезан. Вейр, усевшись рядом, молчал. Молчала и Ольга, примостившаяся с другой стороны. Правая щека, светлые растрепанные пряди и губы в крови. Чужой.

Слова были не нужны. Я прошла испытание, пусть о нем меня никто и не предупреждал, но я понимала, почему. Мрак недоверия и подозрений отступил. Дружеские плечи, молчаливая поддержка и ощущение силы трех, которая слилась в одну, всё было для меня внове.

Чирикали воробьи, щелкал зубами Север, воюя насмерть с какой-то наглой блохой, посмевшей покуситься на его густую серую шкуру. Дом Ведовства стоял на окраине, что нам только на руку, ибо в том, что нам срочно надо уносить ноги, не сомневался никто, но сейчас пара минут принадлежала только нам.

Я не спрашивала, почему Ольга дала мне противоядие, и не допытывалась, почему колдун не сказал мне о переселении душ. Я повзрослела? Или постарела? Такова цена… Наверное, Ольга именно это и имела ввиду, говоря о награде. Да и ведьма что-то бормотала о мудрости и взрослости… "Нет, не это", — ответила Ольга. "Опять? Почему ты опять в моей башке?". "Потому что это мой амулет".

Я открыла один глаз и посмотрела на вампиршу. На её лице сияла такая ухмылка, что сразу становилось ясно, чья она дочь. Помолчав, вздохнула:

— Теперь при виде сирени я буду вздрагивать. А Лида малиновое варенье уже, поди, наварила… И, в конце-то концов, мы когда-нибудь сходим в гости, как приличные люди?

Порыв ветра заколыхал ветви. Солнечные блики упали на Вейра, сидевшего с закрытыми глазами, засверкали, отражаясь в капельках пота, и смягчили черты лица.

Он улыбался.

Глава 16

В которой герои держат совет и принимают героическое решение

Небо искрилось звездами. Серая тень мелькнула, взмыла вверх, к залитым лунным светом облакам. Сова, как и лиса, мышковала, но четвероногой хищнице этой ночью не везло.

Привлеченная ароматами, лисица прокралась ближе к источнику чудесных запахов. Огненный Цветок вспыхнул, взметнув рой слепящих глаза пчел, осветил лица, зашипел, капая с кусков мяса, нанизанных на прутья, жир. Лиса втянула воздух, облизнулась. От густого, сильного аромата мяса и крови, заполонившего прохладный ночной воздух, пустой желудок сжался в комок. Самец, самка. И хищник, которого боится даже сам Хозяин. Кончик хвоста нервно подрагивал, прядали уши, но лиса не отважилась подойти ближе. Рядом с черноволосой самочкой лежал волк. Волк, и не волк. Таких зверей она ещё не встречала. Инстинкт гнал прочь, но голод был сильнее. О визите лисы Похожий на волка знал, но не стал прогонять. Рыжая села и, склонив голову, стала наблюдать за небольшой стаей двуногих. Стрекот сверчков заглушал слова, но лиса чуяла запах мыслей и отчасти понимала, о чем шла речь на поляне.

— Что, жрецы? Мы перерыли все, что у них есть. И, уверяю, ничего, похожего на смешение сил, у них нет. Кроме того, это очень опасно. Сила веры, которую они используют, может стереть нас в порошок, — сказала беловолосая хищница.

— Может, поедем к прорицателю? Я слышала, в Разломе живет тот, кто знает и видит всё, — тихо сказала черноволосая самка, кутавшаяся в темный плащ. Именно её охранял Похожий на волка. Рыжая никогда ещё не видела, чтобы лесной зверь имел такую почти осязаемую крепчайшую связь с их исконным врагом. Человеком. Лиса принюхалась, вычленив из запахов леса запах черноволосой. Самка больна. Звери избегают того, кто пахнет смертью, поэтому связь волка и больной самочки была тем более непостижима.

— Прорицатель может только сказать, останетесь вы живы, или нет. Вы хотите это знать? — спросила беловолосая хищница. Ухнула сова. Люди вздрогнули. Самец в темной куртке, от которого за версту веяло колдовской силой, промолчал, но даже рыжей стало понятно, что ни он, ни больная самочка отвечать на вопрос не будут. Они боялись. Боялись ответа.

— Рецептов вы от него не дождетесь, — мягко, словно мурлыкнула лесная кошка, добавила хищница. — Мы столько шишек набили в наших поисках, мы испробовали всё, что можно, и что нельзя. Ни один прорицатель не знает, ЧТО может помочь. Они знают, ПОМОЖЕТ, или нет. А ответа на этот вопрос у нас нет. Пока нет.

В наступившей гнетущей тишине крик козодоя прозвучал, как вопль баньши. Лиса дернула шкуркой, поймав янтарный взгляд волчьих глаз, пригнула голову, не сводя глаз с волка. Он отвернулся, но рыжая успела заметить нечто странное, не свойственное зверю. Волк здоров, в расцвете сил, так почему у него такие глаза, будто его мучает чуждая зверю душевная боль, словно он — двуногий? Однажды она наткнулась на раненного человека. В его глазах была та же самая мука. Рыжей чувства двуногих были непонятны. Жизнь есть жизнь. Смерть есть смерть. Сегодня съел ты, завтра съели тебя. Это знают даже глупые хохлатки, которые блестящими глазками смотрят, как она тащит их сестру себе на ужин, вмиг прекращая истошное кудахтанье. Сегодня смерть прошла мимо, и эту ночь можно спать спокойно. А завтра будет новый день, новая ночь и новый страх. Страх лиса понимала. Умный страх спасал жизнь, но тот страх, который висел над поляной, и который она ощущала всей своей шкурой, до кончика каждого волоска, до сих пор был ей не знаком. Люди боялись. Не за свою жизнь, а за жизнь другого. Черноволосую самочку и самца связывала странная легкая дымка, едва видимая даже звериному глазу, но ни самец, ни черноволосая её не замечали. Лиса такой дымки никогда ещё не видела. Как завороженная, она смотрела на мерцающее живое сияние. Хотелось подползти поближе, в самое сердце дымки, упасть брюхом вверх и замереть, словно щенок, который подставляет брюшко под ласковый язык матери.

— Думаю, нам надо переговорить с древними, — глубокий мелодичный голос самца поплыл над поляной, разогнав пелену мертвенной тишины.

— А я кто? — фыркнула хищница. Черноволосая закуталась в плащ, поежившись от дуновения ночного ветерка.

— Нам сейчас не до шуток, Ольга. Я про эльфов. Почему нет? — проворчал самец.

— Единственное, что их может заинтересовать — это земли. Шантаж тут не пройдет, на нас у них тоже кое-что имеется. Слишком долго мы вместе… Можно, конечно, переговорить с отцом, но то, чем владеем мы, им не нужно. Никакие артефакты и чудеса остроухим не надобны. Только нетронутые, девственные земли. Можно оставить твою идею на потом. Переговоры с эльфами — дело долгое и хлопотное, поэтому лучше отложить дивных на самый крайний случай. У нас мало времени. Зоря держится, но ни я, ни ты, ни сам Всевидящий не знаем, сколько ей отмерено. Да и у тебя времени не намного больше.

— А если вызвать Знающего? — не сдавался самец, от которого за версту веяло чуждой лесу колдовской силой.

— Ты же знаешь, он потребует Имени. Если хочешь жить рабом, тогда можно рискнуть, но Знающий ответа может и не дать. Полегло немало наших в попытках узнать ответ, который ищем мы… Если бы страдали только те, кто вызвал… Жертвами становились близкие. Отец запретил вызывать демона. Даже за попытку узнать, как это сделать, он карает беспощадно. Любого, — в голосе беловолосой прозвучала такая тоска, что лисе стало зябко. Она легла, плотнее прижимаясь к хранящей тепло земле, укрытой шубой опавших листьев, и стала наблюдать дальше, не в силах уйти от соблазнительных ароматов мяса, которое люди напрасно портят, бросая в Огненный Цветок.

— Мне что-то вспоминается… Лида рассказывала… Может, это легенда, а, может, и нет… — вступила в беседу больная самка. — Драконы. Как квинтэссенция магии. Они, легенды говорят, знают всё…

— Легенда права. Но драконы мертвы, — перебил колдун.

Луну скрыло облако, сгустилась тьма. Лишь буйный цветок огня рассеивал мрак ночи, отпугивая ночных духов.

— Нет, — ответ хищницы прозвучал, как выстрел. И самец, и черноволосая одновременно вскинули головы, заблестев глазами, как блестят глаза лисиц при виде добычи.

— Ты уверена? — спросил тот, кого звали Вейром.

— Да. По крайней мере, один дракон уцелел. Только добраться до него — занятие безнадежное. Гиблое. Бесперспективное.

— Да сколько можно? То нельзя, это невозможно! Сюда ходи! Туда ходи! У нас нет выбора! — взвилась больная самка. — Может, объяснишь, почему гиблое, или всё-таки что-нибудь и сама предложишь?

— Дракон жив, но… Его нет в нашем мире.

— Как это? — спросила черненькая самка.

— Так, — отрезала хищница. У лисы шерсть стала дыбом.

— Я уверен, что ты знаешь, как его найти, — ответил самец хищнице и перевел взгляд на черноволосую самку. Лиса знала этот взгляд и понимала чувства самца. Каждую весну она забывала сама себя. Неумолимый, всепоглощающий зов продолжения рода, но сейчас лес готовился к Белому Времени. Щенки в лютые холода не выживут, неужели глупый самец об этом не знает?

— Не я. Был один… Он знал. Он… его нет.

— Ты опять загадками говоришь? — зарычала больная самка.

— Помолчи, — сказал самец.

— Сам помолчи! — оскалилась черноволосая самочка. Лиса насторожилась. Назревала драка, а где дерутся двуногие, зверям делать нечего.

— Не надо, Вейр, за меня заступаться. Уже всё быльем поросло… — тихо сказала хищница. — Есть… Был один человек, который знал пути и к драконам, и к единорогам.

— Кто он? И почему был? — спросила задиристая самка.

— Он исчез. Пять лет, как он молчит… Значит, мертв.

Ворон сорвался с ветки, воздух заполнился карканьем. Лиса вздрогнула. Слова ни о чем ей не говорили, но от молчания, грозовой тучей повисшего над поляной, хотелось сесть и, как волк, завыть.

— Надежда есть, — возразил самец.

— Нет. Он обещал. Он всегда держал слово. Если молчит, значит, мертв, — надтреснутым, ломким голосом ответила беловолосая.

— Не верю, что ты смирилась, потеряла надежду, что поверила в его смерть, — тихо сказал колдун. — Но я согласен с тобой. Дракона оставим на потом. Надо обдумать все варианты, потом принимать решение.

— Я долго вас слушала. Теперь послушайте меня, — больная самочка встала и уперла руки в боки. — Я так понимаю, тот, кого имеет ввиду Ольга, пропал. Значит, надо искать. Если некоторые помнят, я — веда. Именно к нам обращаются, когда надо найти пропавшего человека, ну, и к колдунам. Ещё я слышала, что вампир всегда знает, где его… жертва. Или вы врете, как два сивых мерина, или недоговариваете!

Хищница и самец смотрели на черноволосую. Напряжение дрожало в воздухе, словно зверь перед броском.

— Поиски ничего не дали. Единственная возможность отыскать его, или узнать о его судьбе, это — идти в Хладный лес. Именно там обрываются все следы, — ответила хищница и отвернулась, но лиса успела заметить в её глазах такую же боль и тоску, как и у Похожего на волка.

— Опять недоговариваем! Я не девочка, и прекрасно поняла, что тебя что-то с ним связывает! Не может быть, чтобы ты не искала!

— Не искала, — глухо, как из под земли, проговорила хищница.

— Почему?

— Потому что! — взвилась беловолосая. Лиса приникла к земле, прижав уши. Пора уносить ноги, пока не началась схватка.

Задиристая самка постояла, тяжело дыша, пнула сумку и произнесла несколько слов, от которых ночница, притаившаяся поодаль, побледнела и растворилась в воздухе.

— Ладно. Дела сердечные не для моих ушей. Лезть не буду. Значит, выход один. Надо ехать в леса и искать зацепки. Неужто веда, вампир и колдун не найдут потеряшку? — спросила черноволосая.

— Ты не понимаешь. Если он жив, то он в другом мире. Как и дракон. Я его не чувствую ни среди живых, ни среди мертвых. Даже если мы чудом встретимся, он никому из нас ничем не обязан, чтобы помочь…

— У тебя с ним свои счеты, я правильно поняла? Но не со мной и не с Вейром. Сначала надо найти его, а потом уже, если откажет… или когда мы окончательно убедимся, что поиски зашли в тупик, что он м… пропал бесследно, тогда уже рвать волосы и рыдать на всё Славнополье. Выбора у нас с Вейром нет. По нашим следам, как гиены, идут аггелы. Я больна. Вейрр вот-вот тоже… Ты можешь отказаться, но не станешь. Это я уже поняла. Ладно, ложимся спать. Утро вечера мудренее. А с утра надо держать путь в Лесицы, они славятся шубами и шапками. Тем более, что это по пути к Хладному. Мороз нам будет не страшен.

— Если бы только мороз, — буркнул самец, сломав ветку и бросив её в Огненный цветок.

— Ну, ледяные великаны! Подумаешь!

— Великанов можно избежать, но там владения Хлады.

— Ещё ничего не случилось, а вы уже себя запугали до смерти, как дети, честное слово! Не знаю, как вы, а я свой выбор сделала, — черноволосая самка запахнула плащ и легла, обняв Похожего на волка за шею.

***

Не спалось. Повоевав с плащом, я села и всмотрелась вдаль. На западе, за границей леса, по ночному небу плыло темное огромное пятно, скрывая мерцавшие звезды пеленой черной дымки. Ветер гнал облако, но с земли поднимались новые клубы. Мрачная туча висела над Славградом, уродовала ночное небо, уже начинавшее светлеть первой, робкой полосой зари. Дом Ведовства до сих пор горел. Магический огонь очищал землю, пожирая даже воспоминание, что таковой Дом существовал. Ольгины штучки. Не хотела бы я оказаться на месте того, кто пожелает преградить дорогу вампирше. С таким другом нам никакой Хладный лес не страшен. Надо узнать, может, она знает, как развеять мерзких духов, что волокутся следом за нами… Я глянула в её сторону. Ольга спала. Интересно, что это за тип, о котором так грустит вампирша? Чтобы такая… женщина полюбила, надо быть равным божеству… И как же тогда шашни с Вейром? Нет, я уже ни-че-го не понимаю.

Потрепав по голове Севера, который дремал рядом, я засмотрелась на Вейра. Усталое, измученное лицо. Нахмуренные даже во сне брови, под глазами залегли черные тени. Его поцелуй до сих пор горел на губах, при одном воспоминании у меня подкашивались ноги. Нет, это все-таки магия. Колдунская. Ёж бы его подрал!

— Что, нравлюсь? — буркнул колдун, не открывая глаз.

— До поросячьего визга. Умираю от любви.

— Скорее бы, — сонно ответил Вейр. И отвернулся, оставив меня кипеть от досады и непонятного смущения. Я легла, крепко обняв за шею Севера, согреваясь теплом друга, и попыталась заснуть. Проспав мертвецким сном почти весь день, я теперь мучилась от бессонницы. Назвать сном тот кошмар, в котором я очутилась, было всё равно, что назвать войну на уничтожение кабацкой дракой, но Ольга с Вейром не стали меня будить. Всё к лучшему. Когда я проснулась, почувствовала себя уже не так скверно. По крайней мере, мысли о Лоринии и её смерти перестали рвать сердце, спрятавшись до поры до времени на дне души. Завтра предстоит дальняя дорога. Хладный лес… Перед глазами встали древние страницы. Слегка наклонные, острые буквы темно-коричневого цвета, складываясь в слова, неспешно вели сказ про время героев. Время льда. И смерти.

"Давным-давно великий хлад пришел на нашу Землю-Матушку, дело злых чуждых рук. Каждый день и час жертвы новые забирала смерть. Лютой смертию гибла Жизнь. Стыла в жилах кровь, не горел огонь. И раздался клич, зов о помощи, все рода на тот зов откликнулись. И поднялися всяк, и млад, и стар. И колдун, и эльф, и ведун с нелюдью, воин с воином рядом встал, чтобы в землю пасть. Ещё вчора вороги, и навек братья во смерти, поднималися взамен павшего, навстречь лютой смертушке, да не убоялися. Падали воины, как подкошены, исчерпав силы до донышка, но ни пяди землицы не отдав врагу, согревая кровью своей Землю-Матушку. Отступила, забоялася Хлада-Смерть пред отвагою, единением и силой духа непобедимою, лишь остался лес, как могила общая, кровью полита, льдом укутана, да слезой умыта."

Я вздохнула. Прошли века, пролетели птицами годы. Всё кануло в лету. Хладный лес и по сию пору собирал кровавую дань, и веды, и колдуны с трудом подбирали слова, не зная, как сказать безутешным родственникам, что их кровинка навек замерла посреди ледяных деревьев неподвижной прозрачной статуей. Я поежилась. Чего этого мужика понесло в гиблое место? Что он там забыл? Но, где наша не пропадала… Выбора нет, придется рискнуть. Я так и так умираю. Вейр… Я видела.

Видела облако, затенившее грудь. Ещё нет, ещё рано, но именно такая участь его ждет. Сжалось сердце, защипало глаза. Прокусив губу до крови, я крепко обняла за шею Севера, пытаясь приглушить боль и тоску, рвущие душу в клочья.

Кошмар ждал. И я пришла.

***

Вздрогнули ветви орешника, из кустарника беззвучно возник серый призрак. Лиса вскочила, но было поздно. Волк стоял рядом. Она даже не заметила, увлеченная наблюдением за двуногими, как серый брат оказался в шаге от неё. В пасти он держал здоровенный кусок мяса. Выронив на траву ароматное угощение, исчез. Так же бесшумно, как явился. Лиса торопливо схватила ещё теплое мясо и скрылась в ночи, чтобы в одиночестве насладиться ужином.

Она бы делиться не стала.

Глава 17

В которой герои отправляются в путь

Промозглым ранним утром начался дождь. Ольга, кутаясь в темно-зеленый непромокаемый плащ с подбивкой из шкур выдры, растолкала меня с Вейром, молча сунув нам плащи-близнецы и скрылась в кустах. Ни тебе "утро доброе", ни хотя бы легкой улыбки. Впрочем, ни я, ни Вейр жизнерадостностью тоже похвастаться не могли. Решение, принятое ночью, казавшееся единственно верным, теперь смущало даже меня, настоявшую на походе в Хладный лес, но отступать было поздно. Погода была под стать настроению. Один Север улыбался во всю пасть, выпачканную кровью. Он уже позавтракал, но все равно не сводил янтарных глаз с закипающего котелка с кашей, щедро приправленной тонкими ломтиками вяленого мяса. Набив желудки горячей едой, мы собрали пожитки и тронулись в путь. Начинало светлеть.

Монотонный, непрекращающийся дождь дымкой мороси скрывал опустевшие поля, медленно проплывавшие перед глазами, свинцово-серые тучи заволокли горизонт. Вейр мог собой вдохновить иконописца, мастера изображать великомучеников на создание очередного шедевра. Или послужить наглядным примером для юных лекарей, изучающих внешние признаки кишечных колик, жаль, таковых на нашем пути пока не встретилось. Его темное сиятельство огрызнулись, когда я в сотый раз пробубнила, чтобы он плотнее запахнул плащ. Пропев заклинание, он долго мрачно разглядывал воронку над головой, из которой прямо на колдунскую макушку лился тонкий ручеек воды. Раздраженно щелкнув пальцами, стер защитный дырявый купол, надвинул капюшон и ускакал вперед, буркнув что-то о заботливых квочках. Ну и ёж с ним. Видение не давало мне покоя, пугая до дрожи в коленях, но говорить ему я ничего не собиралась. Пусть ворчит, дергает бровями и смотрит волком, но простыть я ему не дам.

Ольга ехала рядом, тихая и задумчивая. Изредка она подставляла лицо под капли дождя, закрыв глаза, душераздирающе вздыхала и торопила белоснежную кобылку, словно пытаясь убежать сама от себя. На мои громкие мысленные вопросы и любопытные взгляды она не отвечала, стиснув зубы и делая вид, что оглохла и ослепла. Я живо представила, как вампирша, стоя над двумя бездыханными телами, размышляет, над кем рыдать в первую очередь. Неведомого мне проводника к драконам я представила со спины, а в грудь Вейра воткнула меч, сама содрогнувшись от нарисованной в голове картинки. Затем я представила… Ольга, наконец-то, соизволила заметить мое существование:

— Вижу, ты не успокоишься? Тебе всё надо знать?

— Все равно делать нечего, так хоть дорогу скоротаем.

— Ну, ладно, — помолчав, тихо сказала она.

Я долго ждала, пока вампирша подбирала слова, собираясь с силами.

— Кто он? — не выдержав, поторопила я.

— Его зовут… Звали Киннан. Следопыт. Шаман. Друг.

— Любимый, — ляпнула я.

Она молча закуталась в плащ, но возражать не стала.

— Я верно поняла, он человек?

— Да, — коротко ответила она, тоном давая понять, что разговор ей неприятен, но меня распирало от любопытства, и я отважно продолжила допрос:

— А… А, как же… Ты проживешь дольше, чем он, если, конечно, не соберешься от него родить. Тебе не страшно? Так любить?

Она долго молчала. Затем, глядя вдаль, тихо ответила:

— Все, что я могу сейчас сказать, прозвучит или слишком наигранно, или лживо, или до тошноты патетично. Не говори — живи. Единственное, что могу сказать… В мои год дар любви — великий дар, и отказываться от него — преступление. Вы, веды, поклоняетесь Великой Матери. Вы верите, что у неё три ипостаси — Дева, Мать, Старуха или Смерть, Жрица. Круг жизни… Что связывает эти силы воедино? Ты, как никто, должна понимать, что отказаться от дара — отказаться от Матери, от себя, от всего, во что веришь. Мы, вампиры, теряем любимых. Мы знаем, какова будет плата. А мой случай… Просто все закончится раньше, чем могло бы.

— Многие выберут покой. Ты — дочь князя, у тебя есть все, и все потерять…

— Да, я наследница, и личные интересы не должны быть выше моих обязанностей. Моя обязанность — оставить наследника. Вы, люди, живете быстро, недолго, для вас не имеет ценности отдельная жизнь, главное для вас — продолжить род. Вам нужны дети, много детей, чтобы кормить ваших стариков, сеять, убирать урожай, воевать, чтобы защитить ваши земли или отобрать чужие. Любовь — роскошь, привилегия, она помеха в беспрерывном умножении рабочих рук. Ты, веда, должна это не только знать, но и почувствовать на собственной шкуре. Скольким девочкам ты закрыла глаза? Ранние роды… Сколько их, несчастных, у тебя было? От нелюбимых, по сговору, тех, кто ещё не оправился от родов и уже снова понес? И так называемый супруг, даже не подождав, когда на могиле земля осядет, уже берет новую…

Я молчала. Да ей и не нужен был мой ответ. Ольга, взъерошив волосы, продолжила:

— Такая роскошь, как чувства, доступны лишь немногим избранным, да и то караются по вашим законам. Даже короли людей женятся по расчету, по сговору, ждать любви, которая может и не прийти, вы позволить себе не можете. Мы, вампиры, можем. Потому что знаем, как это… Дорого. Так неужели я, будущая княгиня вампиров, откажу себе в такой безделице?

— Оль. Прости. Прости, я не хотела бередить раны.

Она повернулась, печальная улыбка озарила лицо:

— Принято. Только уговор — не задавай больше философских вопросов.

— А что Вейр? — ляпнула я.

Ну что за язык такой, мелет и мелет, но этот вопрос терзал меня с момента нашего знакомства, и не спросить я не могла. Женщина я, в конце-то концов, или нет?

— Что — Вейр? — ответила она.

Глядя на неё, можно было голову прозакладывать, что она ни сном, ни духом не понимает, о чем я её спросила. Вампир, одним словом.

— Ну, вы же с ним… Вместе… — я подбирала и не могла подобрать слов, чувствуя, как загорелись щеки.

— Посидели у меня, вспоминая былое, и разошлись по комнатам.

Я засопела. Конечно, моя жизнь и опыт не сравнятся с вампирскими, но кое-что в отношениях между мужчиной и женщиной я понимала.

— Не держи меня за идиотку.

— А ты ответь, зачем ты спрашиваешь? — прищурилась она.

— Я первая спросила. Вейр мне сказал кое-что о взаимных эмоциях. Вот и интересуюсь, — стараясь казаться безразличной, ответила я.

— А… Ну-ну. Да, мы были вместе. Мы взрослые люди, и плотские желания так же естественны и нормальны, как и желание насытить голод. Не стоит окутывать стыдливыми покровами то, что требует наше тело. Чистая физиология, ничего больше.

Физиология — физиологией, тогда почему мне так больно? Захотелось взять эту самую физиологию, выдрать с корнями и зашвырнуть далеко-далеко в лес к ёжиковой бабушке. И испепелить. Для верности.

— Зоря, ты не поняла. Мы были вместе, но давно. Именно Вейр вернул меня к жизни, когда Кин… исчез. Мы понимали, что сердца друг другу не разобьем, но его надежное плечо и поддержка вернули меня к жизни. Я много ему должна.

Плечо. Как же… Я так и не смогла выкинуть из головы его поцелуй. Крепкий, уверенный. Поцелуй самца-вожака. В его руках и вампир растает…

— Тогда что не поделили князь с Вейром, если всё так, как ты говоришь?

— Опять ты за свое. Во-первых, папа любое существо мужского пола рядом со мной воспринимает, как прямую угрозу моей жизни. Мое мнение его не интересует. Во-вторых… Зоря, я тебе не соперница, — фыркнула Ольга, засияв разноцветными глазищами и слегка улыбнувшись. — Да, была попытка вспомнить былое, но ничего не вышло.

— Что ты хочешь сказать?

— Взрослая девочка, сама разберешься, — она пришпорила Шеду, свою кобылу, и ускакала, оставив меня в одиночестве мрачно поминать загадочных вампиров с их недомолвками, ёжиков и Всевидящего. Но, как ни странно, ни морось, ни свинцовые тучи больше не портили мне настроения. Я, освободившись от обруча, долгое время сжимавшего грудь, наконец-то ощутила густой, пряный запах земли, дождя и мокрой листвы. Мать Природа готовилась ко сну после летних трудов, кутаясь в багряно-желтые одежды.

Пустынная узкая дорога монотонно вилась по холмам, изредка ныряя в небольшие колючие островки деревьев. Этим трактом редко кто пользовался, в деревню из столицы проще было добраться водным путем. Наглядевшись всласть до головокружения, я вернулась к воспоминаниям о ночном разговоре. Червячок сомнения грыз, точил, не давал покоя. Я долго не могла понять, что же не складывается в ладной картинке наших дальнейших планов, правда, омраченной тенью Хладного леса. Слегка сжав ноги, послала Севера вперед.

— Оль, почему вы сами не обратились к дракону, если он жив? Может, он знает, как вам помочь?

— Знает. Только нам ничего не скажет, — разноцветные глаза потемнели.

— Почему?

— Драконы помнят. Никогда ничего не прощают. И жестоко мстят, — она отвернулась.

— Значит, есть за что?

— Знаешь, у меня такое чувство, что я замученная мамаша с ребенком-почемучкой. Ты — веда, вот и думай сама, а не задавай неудобные вопросы, — прошипела Ольга и ускакала вперед, где в гордом одиночестве держал путь колдун.

Я закрыла глаза и слилась с Миром.

Огонь. Яростное магическое пламя, превращающее даже камень в прах.

Ночь, тонкий серп месяца, бледного от ужаса и скорби. И два вампира, палками разгребающие ещё дымящиеся кости. Кости драконов. Огромный скелет закрыл собой скелет поменьше в отчаянной, безнадежной попытке спасти дитя от огненной смерти. Я видела, чёрт бы меня побрал, и понимала, почему на помощь дракона надеяться вампирам нечего. Та пещера стала могилой и для вампиров. Не только для тех нелюдей, что погнались за проклятым златом, зубами и артефактами. Они похоронили заживо и надежду на спасение. Мы живем, не зная, что готовит завтрашний день. И гадим, не догадываясь, что отвечать придется будущим поколениям. Нет. Не так. Гадим, зная, что придется отвечать. Не знаем только грядущую цену творимому нами злу. Вампиры теперь знают. Запахнув плащ и надвинув капюшон, продолжила путь в одиночестве. Промозглый ветер рвал одежду, но тот холод, который ледяными когтями впился в сердце, никакая одежда согреть не могла. Больше я ничего не спрашивала.

Дождь закончился вечером, когда мы, уставшие и одуревшие от беспрерывной капели, выехали на другой берег Окуневки, в северной оконечности Славнополья, и свернули на дорогу к Лесицам.

Селище охотников и рыболовов славилось изделиями из меха. Меховые штаны, сшитые вместе с шубой, служили отличной защитой от ледяных ветров и стужи. Легкий, почти невесомый мех серебряннорогого оленя отлично защищал от дыхания Дедушки Мороза. Секреты мастерства передавались от отца к сыну, из поколения в поколение. Повторить шубу, вышедшую из-под умелых пальцев мастера из Лесиц, не получалось даже у эльфов. Подделки, хоть и грели, но трещали по швам после первого же дня пути, а обереги не только не оберегали, но и вопили на весь лес о лакомой добыче для хищников и нежити. Секреты выделки тончайшего меха с пустотелым волосом знали только в Лесицах. Поговаривали, в лесу было много скромных неприметных холмиков, под которыми покоились кости проходимцев, желающих вызнать тайну. В наших широтах только здесь можно было приодеться, если ёжики понесли вас в Хладный лес. Не сомневаюсь, у Ольги есть запасы волшебной теплой одежки, но, раз она не возражала против остановки, значит, ничего подходящего для прогулки в царство льда не было. Кроме того, в магических одеждах, шитых умельцами эльфами, в Хладный лес мог явиться только сумасшедший. На эльфийскую магию лес реагировал, как медведь на рогатину, ведь именно она сыграла решающую роль в победе над неумолимой смертельной стужей.

Послышался отдаленный лай, мычание, в темном небе уже можно было разглядеть неподвижные тонкие столбы дыма печных труб. Мы подъезжали к Лесицам. Поселение, дворов на сорок-пятьдесят, было огорожено высоким частоколом. У ворот позевывал ражий детина в косоворотке, сидя на скамье под небольшим навесом из лапника. Стражник не стал интересоваться, кто мы, зачем и по какому делу. В Лесицах, вотчине мастеров, охотников и рыболовов, радушно встречали любого пришлого, были бы злотые. Селище разбойники обходили стороной. Лесичане могли так уши надрать любой шайке, что небо с овчинку покажется. Во время войн поселяне скрывалась в лесах при малейшей опасности, после жестоко мстя захватчикам и грабителям, нападая из лесной чащи и оставляя после себя лишь тела, которые с трудом можно опознать. Стражники-оборотни чуяли угрозу за десять верст, поэтому детина у ворот служил больше данью традиции, чем охране. Впрочем, традиции собирать медяки с приезжих не могут, да и указать голодным путникам путь в корчму тоже не в состоянии.

Детина потянул носом воздух, зевнул во всю пасть, показав белоснежные крепкие зубы, и продолжил созерцать закат. Вейр, уронив медяк в протянутую ладонь размером с лопату, предложил:

— Здесь корчма с отличным пивом. Переночуем, с утра за шубами, и дальше в путь.

— Ты иди в корчму и налейся пивом или вином по самые уши. Мне надо переговорить с местной ведой. Наедине, — буркнула я.

— А мне куда идти прикажешь? — прищурилась Ольга.

Я замялась. Не зная, как воспримет Светозара вампиршу и колдуна, я не хотела нарваться на отказ принять моих друзей.

— Подумаешь. Светозара много умнее тебя. Вперед. Нам по этой улице, шесть домов, и налево, — Ольга пришпорила Шеду и ускакала, не дожидаясь ответа.

Огромные псы, каждый размером с теленка, лежащие вдоль улицы белоснежными кучками, приоткрыв глаза, лениво проводили Ольгу взглядами, но лаем ронять свое достоинство не стали. Эка невидаль, вампирша. Но, завидев Севера, медленно, как в кошмарном сне, поднялись на ноги и замерли, глядя исподлобья и молча скаля клыки. Я похолодела.

— Ну, — тихо спросил колдун, разглядывая оскалившиеся морды, — что делать будем?

Север перекинулся, расставил лапы, вскинул голову и взвыл. Когда мои бедные уши наконец-то смогли слышать, истошное гоготание, кудахтанье, мычание и визг переполошенных хавроний перекликались по дворам, но голоса лесичан были громче всех. Не сказать, что обрадованные неожиданным вечерним выступлением местные жители оценили силу и мощь волчьей глотки. В хоре не хватало только лая. Я, онемев, смотрела, как собачья свора выстроилась в ряд, чуть ли не по росту, и преданными глазами уставилась на волка, виновато склонив головы. Север разглядывал псов, словно король подданных. Опять коротко взвыв, он легким шагом побежал посреди улицы, вслед за Ольгой, провожаемый покорными взглядами белоснежных четвероногих воинов. Заскрипев зубами от боли, я встала, подобрала сумки и подняла глаза на Вейра. Его колдунское сиятельство изволили веселиться.

То, что Ольга знакома с Светозарой, было неудивительно. Я должна была сразу сообразить. В исканиях вампиров куда только ёж не заносил, поэтому знакомство с местной ведой было вполне объяснимо. Я больше нервничала из-за Вейра, предположив, что Светозара колдуна и на порог не пустит. Я ошиблась.

— Здравствуй, Зореслава, — сморщенное, словно печеное яблоко, лицо старушки, с удивительно яркими голубыми глазами, расплылось в улыбке. — Заходите, гости дорогие, — она отошла от дверей, приглашая в дом.

Расслабившись, я поднялась по ступеням крыльца, вошла и положила сумки на лавку. Ольга уже сидела у стола и потягивала что-то из глиняной кружки. Ароматы трав, грибов и незатейливой еды напомнили о доме, кольнув сердце.

— Располагайтесь, — улыбнулась Светозара. Зубы были целы, несмотря на солидный возраст. Белоснежные волосы, заплетенные в толстую косу, уложенную вокруг головы, и удивительные искрящиеся улыбкой глаза, придавали ей вид милой и доброй старушки, что было далеко не так. Её прочили в Верховную, но она выбрала жизнь в глуши вместо радостей столичной жизни. Ходили разные слухи о причине отъезда Светозары из столицы, но правды не знал никто. Я должна рассказать ей про Лоринию. Тех вед, кто искренне сожалеет о своем выборе, отталкивать никто не станет. А те, кто избрал Жрицу… Лориния умела убеждать, как я почувствовала на собственной шкуре. К сожалению, уже причиненное зло не вернуть. Карать заблудших — не дело вед. Жизнь сама расставит всё по местам, но знать мы должны. Свои силы веды черпают от Природы-Матушки. Ведьмы — тоже. Ножом можно вскрыть гнойник. Можно и всадить нож в сердце. Силы ведьм усиливались кровавыми ритуалами и жертвоприношениями, отчего силы Жизни превращались в прямо противоположное. Ко всему, ведьмы обычно обзаводились помощником, злым духом или даже демоном, но с этими тварями могли совладать только весьма могущественные дамочки, за что и платили, когда не могли мирно уйти в Навь. Разобрать крышу, открыть дымоход — выпустить, освободить дух, который требовал расплаты за услуги. Грань между нами была очень тонка, почти неразличима, нас часто путали, прося приворожить, присушить. Навести порчу. Отомстить. Убить. Именно поэтому веды старались селиться подальше от людей. В костре одинаково хорошо горят как веды, так и ведьмы. Обозленные и убитые горем крестьяне с горожанами вершат суд, не вдаваясь в тонкости. Веда, забывшая о своем предназначении спасать жизни, становилась ведьмой. Теперь к ним принадлежала и я, убив Лоринию, и не важно, что меня на это толкнуло. Жрецы внушают своей пастве подставить другую щеку, если заехали по роже. Какой бы выбор сделали они, окажись на моем месте?

Светозара проницательно глянула на меня, меча тарелки на стол. Перья лука, домашний горячий хлеб, козий сыр с росинками влаги, дымящаяся картошка с укропчиком, ломтики копченого сала. Я, наслаждаясь, втянула ароматы. Изыски — изысками, но по родной, домашней неприхотливой еде я успела соскучиться. Вейр с Ольгой уговаривать себя тоже не заставили. С утра у нас росинки маковой во рту не было. Торопясь убежать от дождя, мы не делали остановок, лишь краткие привалы, чтобы справить нужду и слегка размять ноги. Пара сухарей, промокших под дождем, приглушить голод не могли.

После ужина я вышла на крыльцо. Стемнело, из-за туч не было видно ни звезд, ни полумесяца, но слабый свет, лившийся из хлева, немного освещал двор. Тяжело вздохнув, я спустилась со ступенек и пошла к Светозаре.

Меня ждали.

— Ты, девка, голову ни себе, ни мне не морочь. Я тебе не тетка, кстати, как она там поживает, чтобы тебя воспитывать. Разберись сначала в себе, потом кайся. Может, и поймешь, есть ли за что. Стара я уже сопли вытирать, — Светозара, сидя на скамеечке, вытерла руки рушником, погладила Пеструшку по гладкому черному боку и встала. Я вернула на место отвисшую челюсть.

— Так ты всё знаешь, Матушка?

— Знаю, — ворчливо ответила она. — Лориния уже давно убила сама себя. Злостью, ненавистью и жаждой власти. Она потеряла Дар. И обратилась к Жрице. Ненависть сожгла её. Жрица не благоволит к тем, кто обращается к ней от отчаяния, боязни смерти или жажды злата, власти и бессмертия. Ей тоже, как и нам всем, нужны любовь и уважение, а не пришлые с протянутой рукой со своими убогими желаниями. Пусти в сердце любовь, не плюй злобой в окно души, за которым Мир. Иначе будешь Видеть Жизнь через грязное стекло. Тогда все горести исчезнут без следа. Но, сначала разберись сама в себе. В своей ненависти. Задумайся о том, что часы Жрицы — время зачатия, рождения и смерти. Время любви. Потом, когда разберешься, приходи, потолкуем. О Жрице, о Матери и о тебе.

— Если успею разобраться, — горько сказала я.

— Не ной! Мать знает, кому, как и когда помочь!

— Она молчит…

— Ты её просто не слышишь, — она подхватила ведро с молоком и шустро выбежала из хлева, оставив меня наедине с Пеструшкой, задумчиво жующей душистую траву.

— Вот и поговорили, — поведала я корове, погладив её по теплой мягкой шерсти. — И что теперь делать прикажешь, а? Ты-то поняла хоть что-то?

Пеструшка глянула на меня влажными карими глазами, вскинула голову и замычала.

Всю ночь в небе гремела гроза. Отдаленные зарницы сверкали в ночном небе. Белое свечение разрывало мрак, сполохами освещая землю и превращая тени в густую, чернильную тьму, подчеркнутую ослепляющим светом молний. Как завороженная, я смотрела на буйство стихии.

И начинала понимать.

Глава 18

В которой герои принимают участие в народных гуляниях

Дорога втягивалась в лес огромной черной змеей. До Соленок, деревеньке по пути, оставалось совсем чуть-чуть. Лошади шли ходко, ровно, ускоряя шаг, словно знали, что впереди ждет скорый отдых в теплом стойле и свежий овес. У меня болело все, что только может болеть. Колдун же с вампиршей и бровью не вели, словно день пути в седле был для них послеобеденной прогулкой, и я терпела, стиснув зубы. Лесицы остались позади, Ольга, всласть наторговавшись, скупила самый первосортный товар у кряжистого, невысокого краснолицего оборотня. Я невольно улыбнулась, вспомнив купца. Седой, квадратный Волчек, выпучив глаза, орал, стучал пудовыми кулаками по прилавку. Когда он в очередной раз громыхал по столу, вздрагивали, пригибали головы юркие подручные, выкладывали ворох мехов на прилавок и снова бесшумно исчезали в подсобке. Подпрыгивали счеты и бледнели от ужаса чернила, но против вампира не попрешь… Ольга спокойно, нудно и непреклонно гнула свое, блестя разноцветными глазами. На месте Волчека я бы уже давно вытолкала взашей такую покупательницу. Перебирая серые шубы, Ольга тыкала изящным пальчиком в неровные швы и торчащие нити, утверждая, что купец и сам должен ей приплатить, иначе товар так и сгниет на складе. Багровея до черноты, Волчек раздувался от гнева и разражался непечатной бранью. Я уже всерьез начала опасаться за здоровье оборотня. Казалось, разрыв сердца и удар призраками маячат за его спиной, потирая руки в предвкушении. Безжалостная вампирша, не обращая внимания на хватания за сердце и опасную багровость лица несчастного торговца, принималась за очередную доху, дабы произвести тщательное вскрытие. Я жалась к стене, здраво рассудив, что к этой парочке лучше не приближаться, а то и мне на орехи достанется. Причем, от обоих. Хотя, судя по блестящим глазам обоих, перебранка доставляла и купцу, и Ольге немало удовольствия. Вейр, стиснув зубы, молчал, когда его в сотый раз заставляли переодеваться, меня же от бесконечных примерок бросило в жар. Не вытерпев пытки, я уже собиралась высказать Ольге все, что думаю, когда в лавку вошел Север. Волчек выронил разнесенную в пух и прах несчастную шубу, которую обозвали ветошью и рваньем, и уставился на моего мальчика. Мальчик сытно позавтракал и пребывал в умиротворенном настроении. Дав себя погладить, потискать и попотчевать, Север шумно развалился посреди лавки и задремал. Расчувствовавшийся оборотень сбросил половину цены и тепло попрощался с нами, приглашая заходить ещё. Нет уж, дудки. Надеюсь, эти шубы нам больше не пригодятся. Частые прогулки в Хладный лес вредят здоровью.

Ритмичный стук копыт навевал сон, проплывающие багряно-желтые островки деревьев разбавляли серый пейзаж. Ветер холодил лицо, тащил по небу тучи. К ночи снова будет гроза, мы торопились, подгоняли лошадей, чтобы успеть в деревню до того, как с небес хлынут потоки ледяной воды.

День клонился к вечеру, когда мы въехали в деревню. Во дворах разрывались псы, провожая нас хриплым лаем, мычали недоенные коровы, у колодца скрипел одинокий журавль. Не толпились кумушки, не гоняла гусей хворостиной ребятня. Впереди слышался отдаленный гул. Недоброе предчувствие кольнуло сердце, я поторопила Севера.

На площади было черно от возбужденной толпы. К столбу была привязана девушка лет двадцати, рядом высилась заботливо сложенная куча хвороста и бревен. Толпа ревела, буйствовала, потрясала кулаками и швыряла отбросы в жертву. Яркая смуглая красота девушки резко отличалась от злобных простоватых лиц крестьянок, черные глаза смотрели с вызовом. Во рту торчала грязная тряпка. Рядом был разожжен костер. Мужички суетились, заботливо раздували уголья, трудолюбивыми муравьями таскали охапки сена, не забывая прикладываться к огромной бутыли. Ветер помогал в праведном труде палачей, раздувая пламя.

— Токмо силою твоей, Всевидящий, можно вмешиваться в людские судьбы, а не безбожной ведьме! Гляньте, гляньте на этот грех во плоти, эти бесстыжие глаза ворога человеческого! — жрец с глазами бешеной собаки напрасно пытался переорать гомон разгоряченной толпы.

Юная ведьма подняла голову, глядя в свинцовое небо, не обращая внимания на неистового служителя культа и неблагодарных сельчан.

Я вклинилась в толпу, услышав о себе много лестного. Рядом пофыркивала Шеда, кося глазом на взбудораженных людей. Мне стало не по себе. Соленчане словно сошли с ума, потеряли разум. Казалось, какое-то иступленное безумство обуяло крестьян, требуя крови.

— Мерзкая ведьма! Почто Славко мого обидела? Не понравилась мужику, дак и что, силы мужеской лишать безвинного? — вопила бабища с тощей косой, мышиным бубликом закрученной на голове. Блеклые глаза в священной ярости чуть не вываливались из орбит, ядовитый дождь слюны брызгал на соседок.

— Да на твово Славко и овца не позарится! — хихикнула сухая, как вобла, пожилая тетка.

— Чего? Чего ты, выхухоль, тока что сказанула? — взвизгнула первая и со всей дури пихнула локтем тощую.

Толпа развеселилась, забыв на время и про жреца, и про ведьму. Я подьехала к пятачку перед столбом, где деловито сновали палачи и уставилась на жреца. Ольга застыла рядом, спокойная и невозмутимая, как озерная гладь, лишь пальцы сжались на рукояти у пояса. Вейр развернул вороную и подъехал к пузатому лысому мужику, стоявшему на расчищенном пятачке около столба, я соскочила наземь и пошла следом.

Вейр спрыгнул с лошади, глянул на лысого:

— Что происходит?

— Та ниче, господин, Еленку вот жжем, — едва различимо сквозь гомон толпы ответил толстяк.

— Вижу. За что? Ты местный староста?

— Да, господин, староста я тутошний, Скориком кличут. А Еленка… Ну, поделом. Хотели мужики побаловать, шары позалимши, так шо ж их теперь, жизни лишать? Остыли уже, болезные, завтрева и похороним, на жальнике тремя могилками боле будет, — Скорик звучно высморкался в руку, вытер о засаленный камзол, вздохнул бочкообразной грудью, — А все она, Еленка, ведьма проклятущая.

Вейр, прищурив глаза, смотрел на старосту.

— Ежели бы не кочевряжилась, так и жила бы, сладко жила, — похотливо сверкнул мутными глазками Скорик.

***

Вейра затошнило. Одно и то же. Везде. Зло оказывалось не злом, а добро творило добрые дела такими методами, что злу оставалось только завидовать. Да, Елена была виновна в смертях, но она защищалась, как умела. Он испытал дикое желание схватить за остатки волос жирную тварь и засунуть лоснящейся рожей в костер. С трудом сдержавшись, он осмотрелся.

Полупрозрачные фигуры в темных одеждах до пят неслышно скользили в толпе. Жнецы. Пришли собрать дань. Деревня обречена.

И по заслугам.

Призрак отделился от людской массы, подплыл к нему.

— Вейр, — свистящий шепот отозвался легким покалыванием в висках и тошнотой в груди.

— Баале, — Вейр коротко кивнул.

— Ты не будешь вмешиваться, — складки капюшона шевельнулись, приоткрыв пустоту.

Вейр пожал плечами. Этих тварей он терпеть не мог, но разве можно винить волков за то, что они режут больных овец? Слуги Жрицы пришли собрать кровавую дань.

— Ваше дело и ваше право. Мое право — поступать, как мне вздумается, — он отвернулся от призрака. Скорик выпучил глаза на странного чужака, который разговаривал сам с собой.

— Не обманывай себя, ты знаешь, зачем мы здесь, — прошипела тьма.

— Вали, делай свою работу, — буркнул Вейр и взялся за переднюю луку седла.

— Господин, куда же Вы? — пискнул Скорик. — Щас само интересно будет, уже запалили ведь!

Всё. Терпение лопнуло. Вейр вынул ногу из стремени, развернулся и врезал кулаком в жирную челюсть. Схватил старосту за грудки и грохнул о землю с такой силой, что у того дух вышибло. Добавил ногой, сломав ребра.

— Иди ты, Скорик… поближе. Виднее будет. Если сможешь, тварь, — процедил Вейр, развернулся и пошел к жрецу.

Раньше бы он проехал мимо. Раньше. Но не теперь. На миг, на один страшный миг ему показалось, что там, у столба, она.

***

Когда Вейр размазал старосту по земле, я потеряла дар речи. Белое, злое лицо, глаза, в которых заледенела ярость. Его было не узнать. Даже когда мы воевали с Алоизием, он был более… человечным. Вейр рассек толпу, подошел в жрецу в некрашеной шерстяной рясе, и, без долгих разговоров, залепил кулаком в рожу, сшибив того с ног. Вопли об анафемах и ведьмах прервались, захлебнулись кровью. Гомон толпы стих, лишь стоны жреца и Скорика, да плач перепуганного ребенка слышались в холодном вечернем воздухе. Я шагнула к Вейру. Он даже не глянул на меня, молча стоял, сверля толпу глазами, переводя взгляд с одного на другого. Толпа раздалась, попятилась, круг палачей ширился, редел. Вейр отвернулся и принялся отвязывать несчастную. Я мельком осмотрела стонущего жреца, который ничего, кроме брезгливости, не вызывал. Жить будет. Тишина взорвалась гомоном, выкриками и проклятиями. Вместо коня на пятачке стоял огромный волк, расставив лапы и скаля зубы. Вейр, не оборачиваясь, махнул рукой. Первые ряды попадали, волной силы разметало костер, горящая солома полетела по площади. Я смотрела на людей и не узнавала. Звери. Охваченные жаждой убийства, ненавистью и злобой звери. Позади меня послышался стон и оборвался. В толпе ахнули, загомонили. Я мельком глянула назад. Жрец уже ничего сказать не сможет. Ольга снесла ему голову. Кровь толчками выливалась из шеи, заливая пожухлую траву, впитываясь в землю. Я сглотнула.

— Да что ж это такое деется, люди добрые! — мужичонка в драной телогрейке, схватив топор, валявшийся на земле, ринулся к нам и упал, покатился, сметенный с ног заклинанием. Толпа раздалась. Кричали дети, стонали мужики и бабы, переглядываясь между собой. Потрескивали догорающие ветви, запах костра щекотал ноздри. Сверкнула Ольгина спица, очертив круг. Стало тихо. На нас смотрели сотни глаз. Юная ведьма растирала запястья, не глядя на односельчан. Кто отводил глаза, кто хмуро и тихо ругался, кто-то стонал, но выкриков "сжечь" и "распни ведьму" я больше не слышала. Люди словно приходили в себя.

В глубине пустынной улицы показалась седая, сгорбленная фигурка, закутанная до пят в серый платок. Она шла, еле-еле переставляя ноги, опираясь на палку, медленно, неотвратимо, как сама судьба. Сельчане, один за другим, поворачивали головы, пятились, глядя на старуху. Ветер развевал её белые длинные волосы, клубился пылью у ног. Она шла, глядя черными провалившимися глазами, останавливалась около каждого, подолгу всматриваясь в лица. Мужики отводили глаза, женщины бледнели, краснели, расступались. Елена, растолкав односельчан, подбежала к старухе, обняла:

— Баба Неча, как же ты, быть не может…

Старуха отмахнулась от неё, тяжело оперлась на палку:

— Такая ваша благодарность, люди добрые? — "добрые" она прошипела. — Только я помирать, значит, собралась, вы, как трупоеды, на девку набросились? Прокляну!

Толпа молчала.

— Вам, незнакомцы, спасибо, — она хмуро глянула на нас, — если бы не вы, попалили бы девку, как пить дать. Одни такие мать её по ветру пеплом развеяли, Еленка у меня схоронилась, теперича эти… Ты, боров, — она вперилась глазищами на белого, как мел, старосту, сидящего в грязи. — Ежели бы не Еленка, дочь твоя бы на том свете была. Ты, Варвара, рази ж не она у постели Марыськи дневала и ночевала? Э… да что там, вам, воронам, толковать! Мало мне осталось, да и не вразумить вас, нелюдей…

Лицо веды посерело, скривилось от боли, она зашаталась и стала заваливаться набок. Вскрикнув, Елена подхватила падающее тело, на помощь подоспел Вейр.

— Я её отнесу в ближайший дом, ты, Ольга, присмотри здесь.

Вампирша кивнула, сверля разноцветными глазами толпу.

Я не могла понять, что меня тревожит. Неча обречена, её время пришло. Она знала об этом и не пожалела себя, лишь бы добраться до площади. Есть одно зелье, которое поставит на ноги умирающего, но полноценной жизни у него будет немного, от силы часа два. Глаза веды и цвет лица сказали мне все. Скорая смерть Нечи не могла так сильно меня беспокоить — нам, ведам, к смертям не привыкать. Да и Север скалил зубы, хотя, вроде бы, никто никого жечь больше не собирался. Я чувствовала опасность. Смерть. Закрыла глаза и осмотрелась.

Призраки. С десяток серых хламид вились над площадью. Головы в капюшонах, из-под которых смотрела сама Тьма, поворачивались, осматривая людей, словно выбирая жертву. Внешне они походили на аггелов, но, если гады были изгоями в мирах, то эти были цепными псами Жрицы. Жуткая смерть Лоринии — их лап дело. И моих.

Я слышала о них, но сталкивалась впервые. Жнецы. Где зло, кровь и невинные жертвы, там могут появиться они. И, тогда… Такие дома, места и селения называли проклятыми и обходили стороной. Только огонь мог очистить, спасти, но Елена жива! Жнецы пришли собрать дань, но остались с носом. Призрак подплыл ко мне, повернулся, глянул жуткой пустотой. Север прыгнул, тень отшатнулась, зависла в воздухе. Я пошла в дом, где скрылись Вейр с Еленой, не оглядываясь на жнецов. Не мы им были нужны. Север, то и дело, оглядываясь и скаля зубы, потрусил за мной. Люди молча уступали дорогу, не глядя в глаза.

***

Румяная молодуха в цветастом платке суетилась у стола, накрывая ужин, то и дело поглядывая на лавку, где лежала старая веда. Елена, сидя на постели, держала умирающую за руку, тихо шмыгая носом. Покрасневшие глаза и отчаявшийся взгляд резанули по сердцу. Она не плакала там, у столба, и умирала от горя сейчас. Вейр сидел на лавке у двери, разглядывая разбитые костяшки пальцев и не говоря ни слова.

— Елена, ты знаешь, что она приняла "розгу"?

— Знаю. Я прятала, она нашла, — ответила она. — Мне пришлось укрыть Нечу в подполе. Пока ставила защиту, сама задержалась, не успела, вот меня и… А теперь она умрет. Из-за меня!

— Не из-за тебя. Просто пришло её время, она не стала цепляться за жизнь, чтобы помочь тебе, — мягко сказала я.

Елена кивнула, глядя на умирающую. Дышала Неча тяжело, с хрипами, скрюченные пальцы дрожали поверх шерстяного одеяла.

— Тебе нельзя здесь оставаться. Рано или поздно припомнят.

Елена покачала головой:

— Пока она не отойдет, я не уеду. Да и некуда.

Я покопалась в сумке и протянула амулет девушке:

— Возьми. Поедешь в Миргород, там найдешь местную веду, Лидию. Отдашь ей это, она примет тебя, как родную. И… Передай, что я её очень люблю.

Она посмотрела с благодарностью и взяла амулет.

— Вейр!

— Что? — он соблаговолил открыть свои серые глазищи.

— Ты знаешь, что.

Он откинулся на стену, закрыл глаза и буркнул:

— Даже не думай. Деревне не помочь. Они сами накликали на себя беду. Чаша переполнилась, теперь им остается только молиться новым богам.

— Ничем?

— Ничем, — отрезал он. — Скажи, девка, капище пожгли?

Молодка выронила нож и круглыми от ужаса глазами уставилась на колдуна:

— Та жрец всех подбил. Опоил, окаянный, и повел рушить. Это, что же, господин, такое деется? Что же нам теперь, помирать?

Вейр молчал. Молчала я, молчала Елена. Лишь хриплое дыхание умирающей слышалось в мертвой тишине. Хозяйка села на лавку у стола, переводя взгляд голубых глаз с одного лица на другое, словно начиная понимать, и всё же не веря сама себе, и тихо, пронзительно завыла. Открылась дверь, в комнату вбежал русоволосый мальчонка лет семи.

— Ма, ты чего? — он кинулся к ней, обхватил руками, она зарылась лицом в его волосы, давясь слезами.

— Уезжайте, — глухо сказал Вейр. — Больше ничем не помочь. Мы можем поставить защиту, но дожди, снег и ветер ослабят её со временем. Любая щель, и тогда удар будет в сотни раз сильнее.

Мать кинулась, тихо завывая, в другую комнату. Заскрипела, грохнула крышка сундука, на пол полетели платья, тулупы и рубахи.

— Нам тоже нельзя оставаться, — устало сказал Вейр.

— Людей надо предупредить.

Он пожал плечами.

— А ты, ты ничем помочь не можешь? Вы же Жрице служите… — я не могла смириться с тем, что мы бессильны, и цеплялась за соломинку, в душе понимая, что выхода нет. Магия не всесильна.

— Жертва была назначена и не принесена. Вспомни, как мы с тобой встретились, — он встал, взял сумку и вышел.

Елена сидела, держа руку Нечи, глотая слезы. Тяжелое дыхание становилось тише, слабее. Вздох, ещё один, и веда ушла. Елена всхлипнула, упала на грудь мертвой и замерла, обнимая руками худенькое тело. Я вышла, осторожно прикрыв дверь. Присев, погладила Севера, дремавшего у крыльца. Ветер гнал пыль, поднимал крохотные смерчи. На площади было пусто. Жреца унесли. Я поежилась. Ольга. Зачем она так? Хотя, с его смертью морок у людей прошел… Если в городах жрецы, колдуны и веды худо-бедно поддерживали видимость мира, то по окраинам королевства власть постепенно захватывали слуги Всевидящего. Не жалея никого и ничего. Колдуны и веды поклонялись Матери и Жрице, древним богиням, которым когда-то поклонялся и наш народ, но жрецам была нужна постоянная подпитка силы. Сила веры. Страшная сила, сметающая с лица земли государства и народы, перекраивающая мир на свой лад. Я боялась даже думать, что о богинях когда-нибудь будут вспоминать лишь маги и ученые сухари, разглядывая уцелевшие свитки летописей.

Я посмотрела в грозовое небо. Пахло дождем. Скоро, совсем скоро хлынет ливень, смывая с земли кровь, стирая следы, но ему не под силу прогнать жнецов.

Я видела. Видела, что будет.

Там, где была деревня Соленцы, лишь воет ветер. Скрипят двери брошенных домов, тлеют тела мертвой скотины и кружится колесо старой мельницы, оставшейся без хозяина. На жальнике белеют покосившиеся кресты, неглубокие, свежие могилы чернеют сквозь тонкий слой снега. И вороны. На крышах, журавле колодца, заборах и телах, лежащих, где ни попадя. Мор тяжелым размашистым шагом вошел в деревню и безжалостно выкосил всех.

Это будет. Будет скоро. Говоря "накликать беду", мы не знаем, о чем говорим. Соленчанам предстоит узнать, если не покинут обреченную деревню. Уедут не все, не все поверят. А мы не можем задерживаться. Я смотрела, как тень вьется у ближайшего дома. Встала и пошла делать хотя бы то, что могу. Увиденное не оставляло надежды, но просто так уехать и не сделать ничего, я не могла.

Открыв калитку, я прошла по песчаной дорожке и постучала в дверь.

Глава 19

В которой Вейр узнает, что колдуны тоже люди

К вечеру резко похолодало. Сырость пробирала до костей, туман змеиными кольцами вился на ветвях, стлался по земле, окутывая лес серой мглой. От унылого карканья вороньих стай хотелось выть. Десять дней. Десять ночей, из которых две без сна и продыху мы держали оборону. Слава Всевидящему, мы были начеку, но нервишки аггелы нам попортили изрядно. Как можно отдохнуть, если на тебя из-за незримой стены пялится нечто, светя багровыми глазками? Если первую ночь я даже умудрилась немного вздремнуть, то на вторую гады устроили такой дикий концерт, к которому присоединилась вся лесная нечисть, что у меня уши заложило. Какой уж тут сон… Север больше не вмешивался, видно, решил, что круг вполне надежен, и нам ничто не грозит, или, может, поблизости не было его собратьев. Разговаривать, к сожалению, он не умел. Или не желал. Его храп гармонично сливался с визгами, воплями и завываниями лесавок, кикимор, а соло мавки было выше всяких похвал. Арбалета Вейра они боялись, как огня, но болтов было мало, а этим душкам, если прибить, на смену прилетят новые. К этим я хоть притерпелась, даже начала различать. Один был подлиннее, голосок был тоньше, пронзительней и скрипучее, чем у второго. Солировал длинный, колобок больше подмаргивал в такт и махал крыльями, эдак, глядишь, и подружимся, хотя смешного было мало. От присутствия этих тварей меня все равно пробирал липкий, мерзкий холодок. Бояться нечисти и тварей из иномирья что для вед, что для колдунов, что для шаманов — смерти подобно. При нашей первой встрече я дала маху, но сама же себя и извинила, списав прокол на неожиданность и усталость после боев с упырями. Страх — пища, корм, жизненная сила для этих тварей. При встрече с нежитью обычный смертный испытывает такой ужас, когда ни с места двинуться, ни языком пошевелить. Призраки питаются им, становясь сильней, злее и, чем кошмарнее дух, тем больше подпитки. Страх, горе, злость, ненависть — воздух, которым они дышат. В народных байках есть хороший сказ про то, как молоденький жрец прибил ведьму, когда та перепутала его с конем, и должен был по воле её отца отстоять у гроба три ночи. Страх, а не чудовище, которое призвала ведьма, убил его. Если бы не страх, он бы жил.

Вейр вычитал в книге Жрицы, которую я сперла у колдунов, рецепт избавления. Простенький, немудреный, но который нам, то есть особенно мне, не подходил ни ухом, ни рылом. Одни ингредиенты чего стоили. "И бери ты пригодную оболочку, полдюжины грудных младенцев от чрев проклятых, и драконью сушеную руду". Выслушав начало, я вежливо попросила колдуна дальше не продолжать, а он так же вежливо ответил, что не может, так как только начало благодаря мне и имеется. И одарил своим коронным взглядом "моя жизнь кончилась, когда ты родилась". К… колдун.

Как же нам справится с этой напастью? Привязку можно оборвать двумя способами. Убить мага, который наслал, или нить разорвет смерть приговоренного, на кого направленно. Маг и так уже мертв, а смерть приговоренного ни мне, ни Вейру не подходила во вполне понятным причинам. Даже если тварям скормить одного из нас, по силе, которая для них как след для гиен, они будут преследовать и второго до победного конца. Значит, только избавившись от смешения сил, я избавлюсь и от проклятья Алого. А после гады доберутся до Вейра, я стану им не нужна…

Нет. Спасти себя, взяв жизнь взамен, это мы уже проходили.

Ольга заставила нас нацепить амулеты от злых духов, обронив вскользь, что, если мы против, есть и другой способ. Я только хотела было возразить, что скоро буду позвякивать при ходьбе, но, услыхав методу, быстро, молча и послушно напялила побрякушку, едва удержавшись, чтобы не попросить и вторую. Ещё бы, клеймо из рун на солнечное сплетение неприятная процедура, не говоря уже о том, что лишишься магических сил. Одна радость в теперешней поездке — сходить в кусты можно было с Ольгой, не затевая войн с Севером и колдуном. Ну, с лишайной овцы хоть шерсти клок.

Заброшенный тракт, поражавший количеством ям, колдобин и рытвин, вконец размок от дождя. Мы держали путь к северной башне. Последний оплот жизни на границе с царством льда и смерти. Хутора и крошечные поселения с нехитрыми радостями вроде баньки и пуховых перин остались далеко позади. Я мужественно пресекала мысли о горячей воде и теплом рушнике, пахнущем лавандой, и без того было тошно. Вейр с Ольгой отсутствие удобств переносили на диво легко. Аристократической выдержке можно было только позавидовать. С каменным лицом делать вид, что от тебя пахнет розами, а не лошадиным потом — это требует воистину королевского достоинства. На солнце пятен не видно. Мы с Лидой мраморными ваннами с горячей водой похвастаться не могли, но ежедневные обтирания и банька раз в неделю приучили меня к чистоте. Да и не только банька. Тетка, раз увидав, как я грязными руками после прополки огорода перевязываю рану сверзившемуся с дерева мальчонке, молча отогнала меня прочь. А потом так выдрала хворостиной, что и теперь при взгляде на черные ногти моя пострадавшая часть тела начинала гореть огнем, словно выпороли меня только вчера, а не много лет тому назад. Я вздохнула. Покидать родные стены надолго нам нужды не было. Миргород небольшой городок, и мы без труда могли добраться до болящих. А батюшка-лес, щедро одаривающий травами, кореньями, грибами и ягодой, всегда был рядом. Поэтому тяготы долгого конного перехода я переносила, по собственному разумению, как подобает настоящим героям-стоикам.

Лошади нехотя месили грязь, словно понимали, что каждый шаг приближал к Хладному лесу. Шеда из белоснежной красавицы превратилась в бледную моль, а вороная Вейра показывала норов всякий раз, когда колдун торопил кобылку. Лишь неунывающий Север бежал так, словно под копытами была крепкая, сухая земля, а не грязь по колено. Глубину месива я измерила лично, когда Север сменил облик и драпанул в небольшой соснячок, заинтересовавшись мелькнувшей тенью.

Я поднялась, осмотрела плащ, сапоги, бросила взгляд на сумки, плавающие в луже, отряхнулась как могла, и побрела к поваленному дереву, лежащему у дороги. Вейр гарцевал поодаль, разглядывая мокрую меня, но высказываться по поводу полетов в грязь не стал. Со стороны я себя не видела, но догадывалась, что добротой и радостью окрестности не озаряю. Ольга молча полезла в сумку за новым плащом. В торбе вампирши умещались меховые одеяла, неисчерпаемый запас плащей и куча теплой одежки. Это только то, что я успела углядеть. Что ещё скрывала волшебная безразмерная сумка, оставалось только догадываться. Из второй сумки-близнеца Ольга извлекала крупы, вяленное мясо, приправы, соль и диковинные травы, из которых варила горький темно-коричневый напиток, придающий бодрость и силы. Пила я его залпом. Как веда, я отлично знала, что самое противное на вкус и есть самое полезное. Знание отвар слаще не делало.

Я уселась на мокрый ствол, сняла сапог, вылила воду и взялась за второй. Север вынырнул из леса, прижав уши, и уставился на хозяйку, то есть меня, подбиравшую наиболее меткие слова, чтобы выразить вежливое недоумение как его неожиданной сменой облика, так и, собственно, полетом этой самой хозяйки в грязь. Я поманила его пальцем. Север склонил голову, словно размышляя, дороги ли ему шерсть и уши, как память, или пара выдранных клочьев особого урона серой шкуре не нанесут. От безмолвной темпераментной беседы меня отвлек вскрик Ольги. Белый, как полотно, Вейр сполз с лошади, покачнулся, но устоял, схватившись за седло. Вампирша, молнией соскочив с лошади, успела подхватить обмякшее тело. Колдун коротко простонал и потерял сознание. Выронив сапог, я подорвалась и подбежала к друзьям. Я осматривала Вейра вторым зрением, шестым чувством, всем, чем одарила меня Мать. И наотрез отказывалась верить тому, что Ведала.

— Готовь лежак. Его перевозить нельзя, пока не отлежится, — проговорила Ольга, осторожно садясь на покинутое мной бревно и держа колдуна на руках, словно младенца.

Я развила кипучую деятельность, стараясь отвлечься от черных мыслей. Вбить кол, натянуть, нарубить, постелить, разжечь. Я металась, позабыв про слякоть, грязный плащ и ледяные промокшие ноги. Когда Ольга, кашлянув, напомнила, что мне надо переобуться, я лишь прошипела подслушанное у Вейра замысловатое ругательство и продолжила разбивать лагерь, словно наскипидаренная кошка. Север наволок ветвей из лесу и закончил вклад в обустройство лагеря здоровенной дохлой вороной. То ли пытался загладить вину, то ли на наваристую похлебку бессознательным колдунам. Нет, малыш, теперь Вейру может помочь только дракон. Пути назад нет. Если ящерица-переросток вздумает цену себе набивать или кокетничать, я не я буду, если не вырву рецепт спасения. Будет артачиться — вместе с бесценными драконьими зубами.

***

Мы сидели возле небольшого костра, разложенного за навесом от дождя, и молчали. Ольга кашеварила, а Север, словно ретивый ученик-поваренок, бдительно следил за приготовлением нехитрого обеда. Я вглядывалась в посеревшее, измученное лицо Вейра, укрытого меховыми одеялами. Он тяжело, с хрипами, дышал. Ему было больно.

Я достала небольшой деревянный ларец. Тот самый крайний случай настал. Вытащила мешочки с готовыми порошками и стеклянные палочки. Смешав зелье, подняла голову и встретилась взглядом с глазами цвета грозовой тучи.

— Как отрава, в самый раз? — Вейр скривил губы в слабой тени прежней ехидной ухмылки.

— Знаешь, я жду не дождусь, когда же мы в ледяном лесу окажемся, — задумчиво ответила я, нюхая густую зеленоватую жидкость в крохотной плошке. Вроде, получилось. Можно приступать к лечению несносных колдунов.

— Зачем?

— Не терпится увидеть тебя в виде ледяного монумента с навек примерзшим языком.

Тихий смех, перешедший в кашель, отозвался во мне глухой, ноющей болью. Его голос. Чудный, глубокий бархатный голос умер. Вейр охрип.

Я подошла к лежанке и протянула ложку:

— Пейте, Ваше Черное Великолепие. Чтоб Вас ёж задрал, — поразмыслив, я решила не перебарщивать и отказаться от битья челом.

— Первый раз слышу от тебя разумные речи, — прошептал колдун.

Я молча смотрела, как осторожно, словно в ложке была гремучая смесь, он поднес лекарство ко рту дрожащей рукой и выпил. Сморщился, закрыл глаза. И уснул.

Ночью выпал первый снег. Мягкие, неторопливые белые хлопья оседали на ветвях, земле и лошадиных попонах, превращая ночной лес в чудесную жутковатую сказку. Вейр то впадал в забытье, то лежал в оцепенении, изредка приходя в себя, чтобы узреть меня наготове с очередной ложкой отвара.

Прискакали наши хламидиозные друзья и привычно стали изображать из себя ворон. Я тихо, чтобы не разбудить Вейра, но разборчиво провела с гадами разъяснительную беседу, после чего они, немного поскандалив, предпочли нас сегодня больше не беспокоить. А то, как же. Мат — колдовское слово, доступное любому смертному. А уж в устах колдуна или веды — просто убойная сила.

Вейр лишь под утро успокоился и заснул крепким сном, который я не стала тревожить. Лихорадка ушла, словно и не было, но я знала, что это ненадолго. Меч судьбы? Нет. Топор палача. Голова уже на плахе и руки связаны за спиной. Я поежилась, плотнее закуталась в плащ, подбросила веток в костер и незаметно сама для себя задремала.

— Подъем, — Ольгин голос вспугнул сон.

Застонав, я приоткрыла глаз. Утреннее солнце окрасило небо серебром и превратило снег в грязь. Ещё день пути по слякоти и бездорожью. Север, дремавший рядом под одеялом, потянулся, завозился, едва не расплющив меня, и снова захрапел. Простонав, я надвинула капюшон на глаза, чтобы спрятаться от неярких лучей. Лечить силой я не рискнула, поэтому всю ночь мешала, отмеряла, грела и вливала отвары в сонного колдуна. Влила столько, что Вейр должен был позеленеть и пустить корни. Колдун вяло сопротивлялся, но победила молодость. Выслушав с чувством продекламированные отборные ругательства, он уважительно глянул, открыл рот и больше не перечил лекарю, решившему залечить его до смерти. Пробдев всю ночь над больным и проведя разъяснительную беседу с аггелами, я была выжата, как половичок, поэтому будить меня в такую рань не смели ни солнце, ни волки, ни немощные колдуны. Подняв голову, я глянула на больного. Кроме легкого нездорового румянца, больше ничто не говорило о болезни. Светло-серые глаза смотрят, как всегда, с легкой высокомерной издевкой. Значит, их колдунским высочествам полегчало. Я пожелала всем спокойной ночи и рухнула на походную постель, укрывшись с головой и не собираясь вставать до скончания века.

— Подъем, — повторила безжалостная вампирша.

Ей бы в мастера заплечных дел…

Аромат бодрящего зелья перебил запах хвои, палой листвы и морозного воздуха. Снова в путь. Который может стать путем в никуда. Я села, еле спихнув с себя волчью тушу, и осмотрелась. Под порывами легкого свежего ветерка последние мокрые, тяжелые листья падали наземь, напомнив, что зима не за горами. Свинцовые тучи нависали, но робкие лучи солнца, пробившиеся сквозь прорехи в небесной шубе, обещали первый солнечный денек за сто лет ненастья. Повеселев, я встала и отправилась в кустики.

Вейр ни словом, ни взглядом не дал понять, что творится у него на душе, словно вчерашний день был всего лишь кошмаром. Из собственного опыта я знала, что настоящие мужчины выслушивают смертельный приговор, оставаясь в образе сурового воина, принимающего удар судьбы молча, с достоинством и не проронив скупой слезинки. Единственное, что они могли себе позволить, это надраться до положения риз и разгуляться напоследок с шальными девицами. А вот если болячка была пустяковой, то вместе с главным страдальцем должны были страдать и все, кто находился по доброй или не очень воле рядом. На жалобы и нытье негласный мужской запрет в этом случае не распространялся. Лида, услыхав стенания "завтра я помру навсегда" только хмурила брови и с сочувствием посматривала на домочадцев мученика. Вернее, мучителя. Бесконечные душераздирающе вздохи, капризы, требования разносолов, сдувания пылинок с больного тела и обязательных сочувствующих взглядов даже святого могли довести до мыслей о топоре и ядах. Особо находчивые и жрецов умудрялись зазвать, чтобы окончательно войти в образ и успеть при жизни насладиться посмертными почестями. Впрочем, должны же быть у мужчин свои милые недостатки. За это и кормим вкусностями, терпим недолгие капризы и дуем на царапину на любимом пальце. У нас, женщин, хоть есть отдушина в виде слез и истерик, которые чуть-чуть облегчают боль. Поразмыслив, что могу услышать в ответ от Вейра на совет порыдать нам с Ольгой в жилетку, я решила поступить, как подобает взрослой мудрой женщине. То есть промолчать.

Свернув лагерь, мы тронулись в путь. Колдун щеголял в толстенной кофте из собачьей шерсти, лишь глаза поблескивали над пушистым высоким воротом. С разъяренными женщинами не поспоришь. Он долго сопротивлялся, хрипло поминая заботливых куриц и не совсем умных гусынь, но угроза двух выведенных из себя ведьм пустить по ручью весь запас белоснежных рубашек всё-таки возымела действие. Маленькая победа подняла дух нам с Ольгой, и мы тронулись в путь, обсуждая тонкости врачевания хрупких мужских организмов, сопровождаемые возмущенным молчанием колдуна. Лесавицы, скоморы и прочая лесная неживая живность шуршала в кустах, но пообедать аппетитными путниками так и не отважилась. Напасть на колдуна с вампиршей могла только совсем сбрендившая очумевшая нежить, которая обезумела от голода. Я уже не говорю о Севере, который поглядывал по сторонам в поисках бегающей, прыгающей и летающей еды. Я всякий раз вздрагивала, когда он перемахивал через лужи и ямы, помня о недавнем полете в грязь, но плотно позавтракавший Север вел себя, как подобает приличным и воспитанным коням. Вот только надолго ли? Подмерзшая за ночь дорога ковром стелилась под копыта, орали в кустах птицы, лоскутков бирюзового солнечного неба становилось всё больше, Вейр не терял сознания, у меня ничего не болело, аггелы днем не разгуливали, поэтому горести вчерашнего дня скрылись в тумане. Время печалиться и рвать волосы на себе и друзьях ещё будет.

Нас ждал Хладный лес.

***

Север гарцевал на месте, а я, недоверчиво разглядывая открывшийся взгляду с вершины холма дом, во второй раз переспросила:

— Башня?

— Башня, — подтвердила Ольга.

Башня башней не была. Добротно срубленный дом, на который я смотрела, совсем не походил на бастион, способный выдержать натиск чудищ, которым вздумается размять руки, ноги, крылья и прочие разнообразные части тела. Обычный дом, каких десятки в селениях, но там, вдали, за пустынным черным полем, до самого горизонта простирались искрящиеся на солнце ледяные свечи замерзших навек сосен. Хладный лес, словно волшебное кружево, укрыл землю необъятным пологом льда и снега. Лошади пофыркивали, переступали с ноги на ногу, но противоестественная тишина, звенящая в ушах, разбавленная привычными звуками, от этого казалась ещё страшнее. Не летали птицы, не мелькали белки и не бродили через дорогу солидные семейства ежиков, даже шум ветра в ветвях стих. Тронув поводья, мы начали медленный спуск под тревожное всхрапывание лошадей.

***

От печи веяло теплом, по комнате неспешно плыл аромат грибной похлебки и свежевыпеченного хлеба. После бани я чувствовала себя самым счастливым человеком на свете. Понимая, что это может быть последняя настоящая помывка в моей жизни, я ожесточенно терла и скребла себя, угомонившись только после глубокомысленного колдунского замечания, что на ледяных статуях грязь не видать. Окутанный паром, он восседал на втором полке, словно бог шаек и березовых веников, облаченный в тогу из простыни. Север омовение совершать не стал, он предпочел остаться у печи, наблюдая за приготовлением ужина.

Ольга изящной кошечкой растянулась под самым потолком и блаженствовала, игнорируя нашу добродушную перебранку. Чем ближе мы были к разгадке исчезновения её сердечного друга, тем молчаливее и задумчивей становилась она. Банник так и не показался, предпочитая не попадаться на глаза колдуну с вампиршей, следуя примеру сообразительной нечисти в лесу. Века не проживешь, если лезть на рожон. Намывшись и напарившись до позеленения, мы вернулись в дом к хлебосольному хозяину.

— Вы уверены, что из лесу никто ещё не возвращался? — допив медовуху, спросила я Шенва, нашего гостеприимного хозяина.

Тощий старый колдун с огромной залысиной, закутанный в мантию болотного цвета, походил на скелет. Угольки глаз вспыхнули:

— Да как же я могу быть уверен, веда? Сего никто не знает. Забрать коней на обратном пути обещают, но ещё ни один не вернулся. Ногир ждет год, да и отводит к своим осиротевшую животину. Такой уговор.

— Ха! — подал голос Ногир, слуга Шенва. — Годину назад тут таки чучела прибрели, шо осесть и выпасть!

Колдун поморщился.

— Карлы. Всё им неймется, крючконосым! Притаранили огроменный отрез шелка на веревках и плетеную корзину, — проворчал Ногир, — влезли скопом внутрь, как яйца у бабы в лукошке, зажгли хреновину под тряпкой и улетели жопы морозить.

Ольга вскинула голову:

— И что?

— Што — што? Обратно есчо не прилетели, дурни длинноносые. Носы длинны, а ум и хвост короток, — слуга схватил миску с похлебкой, шумно отхлебнул. Шенв снова поморщился, но промолчал.

Ногир был холмовиком, а спорить с подземным народцем было себе дороже. Росточком мне по пояс, бородатый лопоухий гном походил на ребенка-старичка, которому бабушка отродясь не читала сказки про доброе и светлое. Разве что они вместе изучали трактат по разделке туш. И, вообще, если у холмовиков и были бабушки, то доводились близкой родней людоедам.

— А вы не слыхали и не видали ничего странного лет пяток назад? Может, что-нибудь припоминаете? — спросила я, предлагая Северу ломоть хлеба. Волк нехотя обнюхал корочку, словно размышлял, так ли он голоден, чтобы есть нечто, не похожее на мясо. Осторожно взял хлеб и лег рядом, уронив ломоть между лап, но есть не стал, привереда.

— А то! — обрадовался Ногир. — Так пыхнуло, отсель видно было, ведьму в печенку!

Ольга побледнела. Вейр насторожился.

— А вот и врешь. Что отсюда можно увидеть? — поддела я гнома.

После длительного возмущенного бульканья и сопения Ногир выдохнул:

— Ты, девка, языком лучше пол подметай! Проку больше будет! Не видали мы ничего? Мы! Не знаем? Да? Да я такое видел! Если бы ты видела, штаны бы промокли!

— Ног, помолчи, — поджал губы старый колдун.

— А не надо молчать, — зазвенел натянутый, как струна, голос Ольги. — Я и так знаю. Пять лет назад отряд жрецов совершил набег на окрестные хутора, согнав взрослых и детей, как скот, на древнее капище. Им нужны были дети. Дети с силой. Таких оказалось всего два. Остальных, как нераскаявшихся идолопоклонников, они… уничтожили. Убийцы не спешили скрыться, не ожидая, что в глухомани сыщется заступник. На беду, неизвестный благородный идиот оказался рядом и не мог не вмешаться. Он не знал, что неподалеку орудовал ещё один отряд чернорясых. Оставив за собой десяток трупов длиннобородых, Кин… неизвестный был вынужден отступить в лес. Я всё правильно сказала? — змеиные зрачки сузились до толщины волоса, костяшки впившихся в столешницу пальцев побелели.

— Ты, вампирша, всё верно баешь. Чего тады спрашивать? — дрожащим голосом спросил холмовик.

— Ольга, — прохрипел колдун тихо.

— Я уже сто лет как Ольга! — взвилась вампирша. — Эти выродки убили всех на капище, когда люди отказались отречься от веры в древних и отдать детей! Жрецы посмели применить силу! Мы видели то, что осталось. Когда тебя убивает твоя же сила веры…

Она долго молчала, глядя вдаль пустым, отстраненным взором, лишь пальцы сжимались и разжимались, словно пытались нащупать рукоять меча.

— Я долго живу. Я чего только не видела… Но седых детей… мертвых седых детей я не видела никогда, — глухо проговорила она, встала, взяла плащ и вышла из дому, аккуратно прикрыв дверь.

Воцарилась тишина. Лишь стук сердца отмерял крохи времени, и где-то там, в небытии, призраки мертвых молили об отмщении, отозвавшись на сказ о своей страшной судьбе. Я встала и вышла вслед за Ольгой в прохладную ночь, не в силах больше выносить тишину склепа.

Уселась рядом с подругой, прижавшись плечом. Не всегда нужны слова.

Гавкнул цепной пес, из дому вышел Север, потянулся и лизнул вампиршу в лицо. Та не ответила. Волк боднул её головой. Ольга покачнулась на ступенях. Боднул ещё раз, и ещё, навалился тушкой, и, наконец, смеющийся клубок покатился по двору.

Встав, Ольга отряхнула комья земли с плаща, притянула Севера за уши и звонко чмокнула его в морду.

— Спасибо, безобразник! Жаль, тебя с нами тогда не было. Может, поэтому мы и не нашли следов Кина? Ты мне поможешь? — склонив голову почти к самому волчьему носу, Ольга пристально посмотрела в янтарные глаза.

Север не отводил глаз. Они словно вели немой разговор, слышимый только им двоим. Волк сел, облизнулся и мотнул головой. Я улыбнулась.

— Оль, неправда твоя.

— Что, неправда? — она резко обернулась.

— Тебе не сто лет.

Она немного расслабилась.

— А сколько?

— Девяносто девять.

Захохотав, она взбежала по ступеням и скрылась в доме. Север последовал за ней.

Я сидела и любовалась звездами, мерцавшими над сияющим в ночи призрачным бело-голубым лесом. Затявкал вдалеке койот, еле слышно ухнула сова. Там, за дальними далями, привычный родной мир. Со своими радостями, горестями и бедами. А здесь, на краю земли, дышал холодом мертвый лес, оскалив зубы. Неизвестно, что хуже. Сотворенное людьми зло или неведомое нечто, поджидающее нас среди льдов. Прощай, Царица Ночь. Может, уже и не свидимся. "Прощай, веда…". Вздрогнув, прислушалась. Я была одна, как перст. Призрачное эхо тихо смеялось.

Мне было не до смеха.

Глава 20

В которой герои в Хладном лесу воюют не на жизнь, а на смерть

— А тебе, борода, не страшно здесь жить, рядом с лесом? — спросила я холмовика, которому вздумалось с утра пораньше заняться уборкой.

Мы завтракали, и клубы пыли, поднятые метлой, которой рьяно орудовал Ногир, не слишком способствовали аппетиту. Но, судя по грозно посверкивающим гномьим глазкам, нам и заикаться не следовало, чтобы он отложил домашние хлопоты.

— Я? Боюсь? Тут страшнее дурни, которые туды пруться, а не то, что лезет оттель, — проворчал гном, усердно подметавший пол.

— А что лезет оттель?

— Хрень всякая.

— Ясен пень, что не добрый фей, — заразилась я гномьей манерой.

На столе дымились блины, стояли разноцветные плошки с вареньем, грибами и лесной ягодой. Несмотря на храп Севера, я всю ночь продрыхла без задних ног, поэтому чувствовала себя заново родившейся на свет. И, как всегда, жутко голодной. Дом Шенва, снаружи обычная изба, на самом деле был магической крепостью, поэтому об аггелах на эту ночь можно было забыть. Вейр, судя по его виду, тоже не провел ночь в слезах и тяжких раздумьях о своей горькой судьбинушке. Лихорадочный румянец исчез, пепельный хвост тщательно, волосок к волоску, расчесан, а очередная рубаха торжествующе сверкает белизной назло нам с Ольгой. Нет, пытать буду, но скажет, как он это делает… Колдун неторопливо завтракал, вампирша задумчиво помешивала ложечкой кошмарный напиток. Друзья смаковали последние крохи уюта и тепла.

— Не, не фейки. Духи там, зверье несусветное, но хуже всего великаны ледовые, — ответил Ногир, придирчиво разглядывая сосновый пол. Он хмурил брови, сопел и дергал себя за ухо размером с оладью. Неудовлетворенный осмотром, он снова рьяно замахал метлой, бурча себе под нос.

— Я и спрашиваю, — терпеливо повторила я, — как же вы не опасаетесь, что они перейдут поле? Дом-то совсем рядом!

— Ты, ведьма, сама рассуди, щас сочтем, — Ногир замер, оперся на метлу, поднял руку и растопырил пальцы, приготовившись считать. Я затаила дыхание. — Дом собран без единого гвоздочка — раз, — он согнул палец, — в лес мы не премся — два, хозяин у меня великий колдун — три, а, главное, у нас сторож есть, ведьму ему в печенку! — он уставился на большой палец, оставшийся несосчитанным, согнул и его, подумал и добавил:

— Ещё труха всякая, навроде кругов и обережников, — донельзя довольный, он разжал кулак и взялся за метлу.

— То есть, если на нас не будет железа, то, может, и пронесет? — не поверила я своим ушам.

— Думай головой-то, а не задницей! Ежели и жизнь из тебя высосать, тады, мож, и пронесет, но за энтим уж к вампирше на поклон.

Ольга прищурилась и улыбнулась, глядя на разговорчивого гнома. Ногир позеленел и торопливо замахал метлой, двигаясь в противоположную от вампирши сторону.

Я ухмыльнулась.

— И что это за сторож у вас такой?

Истошный, неистовый крик оглушил, ударил, впился безжалостными когтями в уши. Вопль взмывал ввысь, горячей волной тошноты окатывая тело, вибрировал, то усиливаясь, то спадая, чтобы вновь с удвоенной силой подняться до бесконечных пронзительных высот. Казалось, ещё мгновение, и я сойду с ума, рассыплюсь в прах, умру. Чувствуя, что настал мой последний час, попыталась встать, но ноги не держали, и тут, когда уже не осталось сил выносить эту муку, крик оборвался. Я открыла глаза, дрожащей рукой пригладила вставшие дыбом волосы и оглядела поле боя. Ногир, выронив метлу, ожесточенно тер уши и мотал бородатой головой. Вейра и Ольги в комнате уже не было. В ушах пребольно щелкнуло, я услышала поскуливание Севера и истошное ржание лошадей.

— Ччч-т-то это? — прохрипела я пересохшим горлом. От крика до сих пор мелко дрожала посуда, колыхалась на небольшом окне веселенькой расцветки занавеска, а пыль, сметенная домовитым гномом в кучку, висела в воздухе. От такого голоса и мертвый оживет, поседеет, превратится в заику и вновь помрет, твердо убежденный, что на этом сумасшедшем белом свете ему делать нечего.

— Это оно и есть, сторож-то, печенку в ведьму, — отмер холмовик. — Бежим!

В проеме гном и я оказались одновременно. Попихавшись и поругавшись, я вывалилась первой на крыльцо и замерла в изумлении.

Вейр стоял на ступенях, помахивая кочергой, у Шенва в руке мерцало оголовье крепкого деревянного посоха, глаза пристально смотрели на кромку леса. Ольга замерла посреди двора, держа светящуюся спицу, которой она сражалась с охраной Лоринии. Север сидел у её ног и, склонив голову набок, разглядывал существо, гордо вышагивающее по двору.

Ярко-алые перья размером с кухонный нож блистали на солнце, золотой гребень грозно топорщился. Взгляд круглых огромных желтых в черных ободках глаз словно говорил "вот он я какой!". Я очень о многом хотела побеседовать с птичкой, но пока мне было не до возмутителя спокойствия и грозы наших бедных ушей.

За полем, у самой кромки леса призрачная тень размытым пятном скользнула по земле и исчезла. Солнце слепило глаза, не давая толком рассмотреть тварь, лишь снег, осыпавшийся с ледяных ветвей снежным водопадом, говорил о том, что тревога не была напрасной.

Холмовик выругался, плюнул под ноги и замахнулся метлой на петуха-монстра. Щелкнул клюв, половинки древка упали на землю. Петух взрыл когтистой лапой землю, готовясь растерзать обидчика. Глаза загорелись алыми угольками.

— Тебе скока, павлин ощипанный, говорено — на сонников не орать! — завопил гном.

Ужас в перьях копнул землю и шагнул вперед. С деревенскими Петьками птица размером с перекормленного индюка имела лишь отдаленное сходство. Север спрятался за Ольгу, из-за спины вампирши наблюдая за кочетом-великаном, бедный малыш до сих пор встряхивал головой.

— Цыпа-цыпа-цыпа! — присев на корточки, позвала я.

Петух тряхнул головой, гребень воинственно затрясся. Глаза моргнули раз, другой, и кошмарная птица важно шагнула ко мне. Ногир попятился, круглыми от ужаса глазами глядя на меня, и сложил пальцы в известном жесте, выразив свое мнение обо мне в целом и в частности. Я вытащила из кармана куртки корку хлеба, завалявшуюся ещё с дороги, и протянула открытую ладонь, зажмурив глаза и мысленно на всякий случай попрощавшись с рукой. Вейр ругнулся, подскочил ко мне, схватил в охапку, забросил, словно мешок с мукой, на плечо и потащил в дом. Я уже привыкла, что он меня таскает и швыряет, когда ему вздумается, и возражать не стала. А немного выдранных пепельных волос можно объяснить потрясением от петушиного концерта.

Отшвырнув бархатную черную ленту на стол, я бросилась к дверям и остановилась, любуясь открывшейся мне картинкой.

Загнав гнома на забор, чудище бродило по двору, вышагивая, словно генерал перед войском. Шенв, размахивая посохом, подпрыгивал и пытался огреть гнома. Наверное, в воспитательных целях, чтобы привить любовь к природе. Ногир отбрыкивался, поджимал ноги и вопил на весь двор, озвучивая свое мнение о противоестественных отношениях петухов с колдунами.

Шенв, утомившись, подошел к кочету, задумчиво разглядывающему Ольгу с торчащей из-за её спины волчьей головой. Шепнул пару слов. Петька вскинул голову, я зажала уши, ожидая нового вопля, но петух удовлетворился тихим "ко-ко", склевал оброненную мной корку и скрылся в сарайчике.

Ногир бесстрашно ссыпался с верхотуры, словно не впервой проделывал этот трюк, и побрел в дом, протиснувшись мимо меня в угрюмом молчании. Конечно, здорово, что у них есть такой монстр, который при приближении врага поднимет всех на ноги, но, по-моему, Шенв не был бы так сед и лыс, если бы птичка орала немного потише. Хорошо, что петух не приветствует солнышко по утрам, как принято у нормальных обычных птиц. Представляю, что было бы, если бы мы проснулись от такой побудки… Три скромных холмика зеленели бы по весне… Интересно, может Петька аггелов приговорить? Те, не будь дураки, ночью не явились. Ушлые какие… Правды ради, будь я на их месте, тоже бы на рожон не лезла.

Размышляя о волшебных петухах-великанах и лесных чудищах, я пошла собираться в дорогу. Тварь, затаившаяся в лесу, как объяснил хозяин, в общем-то, не была опасной. Сонник никого не ел и не разбрасывал окровавленные части тел по ветвям, он мог лишь усыпить. "Не опасной", как же… Сон на холоде превращался в вечный.

Утро кусалось морозцем, но день обещал порадовать теплом. Бабья осень, погрозив кулаком зиме, отвоевала пару солнечных дней. По всемирному закону подлости, солнце нам сегодня только мешало, искрящиеся в лучах ледяные свечи слепили глаза даже издалека. Напялив волшебную одежку, купленную в Лесицах, мы походили на трех медведей, как в старой сказке, не хватало только невоспитанной наглой девочки. Правда, если Вейр с Ольгой смахивали на двух тощих медведей-шатунов, то я сама себе напоминала перекормленную мышь. Шуба и штаны были велики, моего размера не нашлось во всех Лесицах, а ушивка требовала задержаться не меньше, чем на пять-семь дней, поэтому получилось то, что получилось. Навоевавшись с хитроумными костяными крючками и веревочками, я взмокла и пришла в бешенство. Легкая, невесомая двусторонняя шуба плотно соединялась с меховыми штанами, не оставляя даже крохотной лазейки ветрам и морозу. Я потрогала странную вышивку, украшенную бусинками и клыками животных, прощупывающуюся сквозь мех. Короткий ворс наощупь напоминал мягчайший мох, но выглядел, как побитая молью шкура. Впрочем, мы не к эльфам на бал собрались. Я поправила капюшон и взяла небольшую сумку, набитую травами и зельями. Всё необходимое для похода было в волшебной торбе у Ольги.

Шенв повел рукой в благословляющем жесте, пропел "пусть вас не оставит Жрица", и ушел в дом. Лить по нам слезы он явно не собирался. Вороная и Шеда оставались здесь, у хозяев. Если мы за ними в течение года не вернемся, холмовик отведет к своему племени, где их будут холить и лелеять. Страсть к лошадям у подземного народца была в крови. Одно утешение, животина у них как сыр в масле кататься будет. Ольга уронила мешочек, звякнувший злотыми, в протянутую ладонь гнома, и пошла к виднеющемуся в проеме ворот черному полю. Вздохнув, я кивнула Ногиру и догнала подругу.

Черная подмерзшая земля похрустывала под ногами. Если у дома Шенва ещё встречались сухие стебельки, то чем ближе к лесу, тем более безжизненной казалась земля. Поднявшийся легкий ветерок сдувал тонкие белые полосы нетающего снега, застрявшего меж черных трещин земли, холодил лицо. Хрустнула первая тонкая корка льда, осыпались замерзшие навек иглы травы. Мы опустили на лица вшитую в капюшон прозрачную темно-коричневую ткань, уберегающую глаза ото льда и снега, и шагнули в лес.

Вела Ольга, уверенно держа только ей одной известное направление. Я то и дело озиралась на Севера. Быстро идти мы не могли — волк поскальзывался, шел медленно, осторожно. К унтам мы прицепили небольшие снегоступы, подбитые странным, похожим на длинноворсовый мех, материалом, но очень жестким и колючим. Чудо-мех шел полосами, перемежаемыми толстой кожей неизвестной мне рыбы-великана с крепкой крупной чешуей. Сбоку снегоступов торчал хитроумный механизм — если щелкнуть, на подошвах вырастал мех, который не позволял проваливаться в сугробы, если отжать — появлялась чешуя, не дававшая скользить по льду, хотя все равно смотреть под ноги нужно было в оба. Стоило это чудо столько, что можно год безбедно жить целой деревне. Ольга, не моргнув глазом, отвалила мешок злотых оборотню, расхваливавшему товар, и впрямь отличный. У Севера такой палочки-выручалочки не было, но у меня даже в мыслях не возникло оставить друга у Шенва, Вейр с Ольгой тоже не заикнулись ни разу о том, чтобы не брать его в лес. Да и, думаю, чихать Север хотел на наши благие намерения, буде бы мы решились их высказать. А столько мисок с похлебкой у Шенва не наберется…

Хрустела под ногами осыпающаяся трава, сверкали полупрозрачные листья боярышника и малины. Я тронула варежкой гроздь смородины, виднеющуюся сквозь корку льда. Послышался тихий шорох, осыпался снег, и ветвь упала наземь, разбившись на мелкие кусочки. К моему удивлению, снега почти не было, словно и не стояли века холодов. Почему так, я не знала, но высота сугробов меня волновала сейчас меньше всего. Противоестественная гнетущая тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов и дыхания, душила, заставляла нервничать. В мертвом лесу не пахло багульником, грибами и хвоей, не пели птицы и не мелькали беличьи хвосты. Царство покоя, холода и смерти. Нас пока никто не пытался сожрать, растерзать или заморозить, и я постепенно расслабилась. Не разглядев под тонким слоем снега коварный лед, с воплем съехала по небольшому склону, размахивая руками, прокатилась десяток шагов и остановилась, оглянувшись на друзей.

Север, судя по морде, пребывал в раздумьях, последовать ли моему примеру, или сползти на брюхе. Скользя разъехавшимися во все стороны лапами, он скатился с горки и остановился рядом со мной, еле собрав лапы вместе. Отряхнулся и улыбнулся во всю пасть, вывалив розовый язык. Судя по довольной морде, прогулка ему была только в радость, несмотря на лед. Вейр с Ольгой спустились изящно, красиво, подняв легкую снежную волну, словно всю жизнь учились кататься на снегоступах. Я смотрела и не верила глазам. Медленно, беззвучно дорожки наших следов принимали первозданный вид. Присев, тронула ледяные иглы. Осыпавшись на землю, крохотные сосульки полежали немного и, взмыв в воздух, снова превратились в траву, словно время пошло вспять. Теперь ясно, почему Хладный даже объединенным силам колдунов со жрецами не удавалось стереть с лица земли, и почему здесь всё не занесло сугробами до самого неба. Лес был, есть и будет до скончания веков такой, какой был в тот день. Время остановилось. От мысли, что это та самая трава и те самые деревья, среди которых шел последний бой Жизни с ледяной смертью, захватило дух.

Прошло пару часов, солнечные лучи, отражаясь ото льда и снега, вовсю жалили глаза, не спасала даже защитная темная ткань. У Севера бежали слезы, оставляя замерзающие хрустальные дорожки на серой морде. Мы остановились, чтобы передохнуть и отдышаться посреди небольшой полянки. Я с облегчением закрыла глаза. Полдня в пути, и ни одной живо-неживой души. И чего так все боятся? Страх понемногу отступил, оставив место здоровому или не совсем, смотря на чей взгляд, любопытству. Я открыла глаза и едва сдержала вопль. Первая ласточка, накарканная мной, приближалась.

Медленно, страшно, волшебно и завораживающе красиво на нас летел призрак. Развевались на невидимом ветру длинные смоляные волосы, неземным огнем сверкали глаза на прекрасном лице богини. Дух замер перед нами. Вейр вскинул руку в жесте силы, Ольга вцепилась ему в рукав и прошипела:

— Не смей! Она не опасна!

Дух завис передо мной. Колыхались полы белоснежной мантии, шевелились на ветру пряди цвета воронова крыла. На лице жили одни глаза, взгляд которых, казалось, проникал в самую душу. Мне почудилось, что легкая улыбка скользнула по лицу эльфийки. Немного отлегло от сердца, я поняла, что могу дышать, и опустила руку. Варежку я с перепугу снять не догадалась, иначе бы её сожгло огнем боевых колец, которыми меня щедро снабдила запасливая вампирша. Я стащила рукавицы и положила в глубокий карман шубы. Надо смотреть в оба и быть начеку. Пусть мерзнут пальцы, но лучше быть живой с отмороженными пальцами, чем мертвой, но в варежках. Впрочем, мороз был вполне терпим, если бы не защита глаз от снега, можно было бы снять капюшон и даже остаться в живых.

— Это Ириэлла, — тихо произнесла Ольга. — Она погибла одной из первых.

И откуда она все знает? В немногих уцелевших летописях той битвы о людях и нелюдях сказано раз, два и обчелся. Имена воинов и магов, казалось, давно канули в лету, как и сама битва. Если бы не Хладный лес, может, уже и забыли бы, как забыли ту войну, про которую мне поведал Леший. Одно дело знать, что погибла тьма народу, и совсем другое, когда названы имена павших. Обезличивание памяти убивает не только саму память, но и нас самих, превращая в нечто, родства не помнящее. А вампиры помнят и берегут.

Я посмотрела на колдунью. Значит, Ириэлла, Матушка-Земля ей пухом… Как же ей, наверное, хотелось жить! Такая молодая, красивая, ей бы жить-поживать, тем более, что эльфы живут сотни лет, но она выбрала смерть ради жизни. Сколько же их здесь таких? Тряхнув головой, я двинулась вперед по поляне, осторожно обойдя неподвижно висевший в воздухе призрак, который молча проводил меня глазами, и медленно, на ватных ногах, попятилась. Из подлеска вынырнул белоснежный волк. Второй, третий, один за другим стая выходила на поляну, не сводя с нас сверкающих тьмой глаз. Белые шкуры сверкали льдом, с оскаленных морд капала слюна, чтобы тут же превратиться в сосульки. Вейр стал рядом со мной, сверкнул на солнце меч. Засияла Ольгина спица, глухо зарычал Север, вздыбив шерсть.

Ириэлла метнулась к Северу, всплеснула руками в колдовском жесте и исчезла, словно в воду канула. Волка окутала голубоватая дымка, растаяв без следа. Серая шерсть заискрилась алмазным инеем, в янтарных глазах разгоралось синее пламя. Я словно воочию увидала восставшего из мертвых легендарного Хорта.

***

Я смотрела на врагов, крадущихся по снегу, и легко встряхивала руками в определенном ритме, активируя кольца силы. Ольга подняла меч-спицу, которая приняла вид раскаленного лома, кровавые отблески замерцали на снегу и ледяных ветвях. Север вскинул голову. Коротко, мощно взвыл и рванул к врагу. Огромный волк рассек белую волну четвероногой смерти и врезался в самую гущу.

Куча-мала каталась по поляне, то и дело, натыкаясь на деревья и оставляя после себя неподвижные волчьи тела, лишь изредка мелькал серый хвост или оскаленная морда Севера. Бой шел молча, без визга, рычания и скулежа, слышен был только хруст костей. И, кажется, мои крики. Мы не могли ударить, опасаясь навредить Северу, и в немом отчаянии смотрели на неравную битву. Тела усеяли поляну, казалось, победа за Севером, когда я увидела первое багряное пятно. Алая нить прошила снежную истерзанную простыню кровавыми стежками. Вейр выругался и бросил заклинание, разметав по деревьям и кустам ледяных волков. Я вновь заорала, но увидав, что Север не пострадал, ограничилась нецензурными выражениями вместо смертельного убийства одного дурного колдуна.

Север, покачиваясь, встал на разъезжающиеся лапы. Окровавленные бока вздымались, морда заиндевела, в глазах полыхала синим светом ярость битвы. Я выдохнула. Слава Матери! На его боку была лишь неглубокая рваная рана, больше я ничего ужасного не заметила, но ему грозила потеря крови, если драка затянется. Из куста выскочил белоснежный ледяной зверь. Север мотнул головой, щелкнул зубами, белый со странно вывернутой шеей отлетел прочь. Уцелевшие волки, полежав и очухавшись, поднимались на ноги и скрывались в лесу, поджав хвосты и свесив головы почти к самой земле, не глядя на нас.

С ветвей осыпались водопады снега, Север оглядывал поляну в поисках уцелевших врагов, я пыталась унять дрожащие руки, а Ольга легким скользящим шагом двинулась к ближайшему к ней волчьему телу. Я пошла следом, озираясь в ожидании новых сюрпризов. Посмотрела на труп и оцепенела. Белоснежный искристый мех шевелился. Мышцы перекатывались, словно тело пожирали изнутри огромные черви. Дернувшись пару раз, голова повернулась, хрустнули позвонки, и белый, пошатываясь, встал на ноги. Ольга замахнулась спицей, мелькнула серая, огромная тень, вампирша упала и тут же вскочила на ноги. Перед взбешенной Ольгой встал Север, скаля клыки и вздыбив шерсть, загородив собой шатающегося волка.

Мамочки! Он что, сдурел? А, может, эти твари бешенные, и он теперь такой же, как они? Меня бросило в жар, в висках застучала кровь. Я обвела глазами поляну и медленно, стараясь не делать резких движений, потянулась к меховому сапогу, в который спрятала нож кузнеца.

Павшие волки вставали на ноги.

Глава 21

В которой герои знакомятся с очень неприятной личностью

Волки, взяв нас в кольцо, застыли ледяными изваяниями, лишь огоньки во тьме черных глаз сверкали, словно звезды в ночи. Воздух вибрировал от напряжения, звенела в ушах противоестественная тишина. Мысли стайкой переполошенных птиц метались в поисках выхода. Раскидать зверюг колдуну с вампиршей проще пареной репы, но ледяные звери будут оживать вновь и вновь, неумолимо и без устали преследуя нас, пока не упадем замертво. Бежать не получится. Можно ударить магией, но тогда погибнет Север. Если бы речь шла только о стае, Вейр с Ольгой не стали бы церемониться, но в цепи волков стоял друг. И они медлили. У Вейра в руке сверкал арбалет кузнеца, заряженный болтом с наконечником из переплавленного метеорита. У Ольги — сияющий меч-спица, кромсавший врагов, словно нож масло. Смерть нежити. И Северу.

Он скалился на Ольгу с Вейром, а я смотрела на него и не верила глазам. Передо мной глухо рычал демон, готовый растерзать на куски. Сердце колотилось, подскакивало к горлу, стало нечем дышать. Выбора у нас не было, но как же тяжел и невозможен этот подлый единственный выбор! Где-то там, глубоко внутри меня кто-то оплакивал ещё не случившуюся смерть друга. Защипало глаза.

И мы, и стая, затаив дыхание, ждали, кто же решится напасть первым.

Напряжение росло, ощущение неотвратимой беды усиливалось. Краем глаза я видела, как лес зализывает раны. Пятна крови, побледнев, исчезли, снежный покров мало-помалу принимал первозданный вид. Всё, как прежде. Кроме волков. Сердце поднялось вверх и стало комом в горле, рука с ножом налилась неподъемной пудовой тяжестью. Север… Пусть сожрет меня к ёжиковой бабушке, но убивать я не буду. Это мой выбор. Мое право.

— Север… — позвала я. Горло сжало от боли. Решившись, я вырвала арбалет у не ожидавшего такой подлости Вейра, зашвырнула в кусты и быстро прошла к Северу, не спускавшему глаз с колдуна и вампирши.

Ольга охнула, Вейр выругался, зашипел, как дикий кот. Я замерла перед волком, пожирая его глазами. Он не шелохнулся и не отвел взора от колдуна с вампиршей. Осторожно провела дрожащей рукой по его шее, морде, стряхнув алмазную пыль с серой густой шерсти. Время застыло. Лишь удары сердца отмеряли мгновения стуком огромного метронома.

Несколько секунд ничего не происходило. Север мельком взглянул на меня, переступил на снегу, лизнул мою руку и снова застыл в напряжении. Ноги подкосились, я уселась прямо в снег, крепко обняв волка за каменную шею, и уткнулась в густую шерсть. Казалось, прошла вечность, когда легкий шорох и странные, тихие звуки привлекли мое внимание. Я оторвалась от волка, глянула вокруг себя сквозь мокрую пелену слез и ахнула.

Волки оживали. Исчез ледяной отлив шкур, свет тьмы в глазах сменил золотистый свет жизни. Звери мотали головами, встряхивались, словно после ледяного купания, трясли лапами. Градом разлетались осколки льда, исчертив снег полосами теней, в воздухе повисли облачка снега. Крупный самец последний раз рьяно встряхнулся, осыпав меня снежком, облизнулся и жадно, глубоко втянул носом воздух. На меня смотрел самый обычный, самый живой и такой родной серый волк.

Ольга с Вейром стояли напряженные, как струна. На обоих лица не было. Не выдержав многообещающих взглядов, я отвернулась и прижалась щекой к прохладной влажной морде Севера. Он мягко высвободился и лизнул морду небольшой рыжеватой самочки, которая подошла его обнюхать. Коварный изменщик. Мое чудо.

Вейр отмер и направился ко мне. "Бить будет" промелькнуло в растрепанных мозгах, но я не шелохнулась. Колдун поднял меня, хмуро оглядел, держа за плечи на вытянутых руках, и вперился невыносимыми светло-серыми глазищами. Я зажмурилась. Сильные, твердые руки дрогнули на моих плечах, сжав до боли. Вейр помедлил, притянул к себе и крепко обнял. Я моргнула, прерывисто вздохнула. И разревелась. Мех шубы щекотал лицо, я рыдала на весь лес, и мне было совершенно плевать, что подумают друзья и вся нежить леса о плаксах ведах.

Вейр молчал, растерянно гладил меня по голове и тепло дышал в затылок, видимо, не зная, что же делать с рыдающей мной. Слава Всевидящему, хоть этим он от обычных мужчин не отличался. В его дыхании даже сквозь толстую шубу я расслышала легкие хрипы.

Отодвинувшись, подняла голову:

— Ты пил зелье, что я дала?

— У меня своё есть, — сверкнув глазами, отодвинулся от меня и пошел к Ольге, которая, присев, чесала за ухом неуклюжего волчонка. Ну, вот что я опять такого сделала, что он шарахается от меня, как от чумы?

***

Мы устроились на короткий отдых в небольшом островке, защищенном от морозного кусачего ветра высоким кустарником. Волки приходили в себя. Стая сновала вокруг нас, заново познавая мир. Север выскользнул из тени леса, проверил, не пришло ли время обеда, и удалился, несколько разочарованный. Вместе с рыженькой подружкой. Рана на боку исчезла, словно и не было, ничто больше не напоминало того страшного зверя, который готов растерзать нас на куски. Стая, как приклеенная, ходила следом за новоявленным божеством. Божеству не нравилось. Ему хотелось поближе познакомиться с симпатичной волчицей, что желательно делать в уединении и более романтической обстановке, чем обожающие взгляды стаи соплеменников. Что же произошло на самом деле, понять ни я, ни Ольга, ни Вейр не могли. Посовещавшись, мы пришли к выводу, что единственное объяснение — с волков снято заклятие, но что сыграло решающую роль — магия Ириэллы или клыки Севера, или и то, и другое, мы не знали. Ясно одно — лес жив. Он скован льдом, заморожен, зачарован, но жив. Значит, чары можно развеять. Вот только как? Поломав голову, я уверилась, что немалую роль в расколдовывании волков сыграл Север. Ну, Леший! Как знал, что мы окажемся здесь! Или, в самом деле, знал? Если выживу и вернусь домой, первым делом найду старого интригана и побеседую по душам. Будут ему пироги с капустой…

— Почему Ириэлла нам помогла? — спросила я Ольгу, кормившую с руки вяленым мясом крупного серо-белого волчонка. Поодаль цепким взглядом за процессом кормления бдительно следила мать, но не вмешивалась и не просила себе кусочек. Волчонок ел торопливо, жадно, словно голодал тысячу лет, что, впрочем, так и было.

— Кто знает… У каждого из нас есть свое предназначение. Свой путь. И, пока он не пройден, пока ты не сделал то, для чего рожден, ты не можешь покинуть этот мир.

Вейр, отмерявший капли с едким запахом в кружку, мельком глянул на подругу, спросил:

— Значит, она знала? Ждала?

Ольга пожала плечами.

Мы долго молчали. Ольга опять ушла в себя, а глядя на каменную колдунскую физиономию даже непонятливый мог сообразить, что лучше не приставать с разговорами. Костра мы не разожгли. Во-первых, не было растопки, а, во-вторых, огонь лес на дух не переносил. Здесь царствовал лед, и использовать огненную стихию — всё равно, что вопить на весь лес "кушать подано!". Сложная штука магия… Велики её возможности, но велика и опасность, и ответственность. Как быть, если придется отбиваться от многочисленных врагов? Были кольца, были магические финтифлюшки, была наша сила, в конце концов, хоть и с вывертами, но сегодняшний день показал, что магия — не панацея. Магия… Как здорово жить, зная, что можешь почти всё, и что почти всё тебе подвластно. Если не жизнь, то смерть. Реальность была совсем другой. Да, в бою цены не было магии стихий, но с ней шутки плохи. Шаг влево, шаг вправо — и ты труп. Хорошо, если целый. Сила не различает своих и чужих, выкашивая и сжигая все вокруг заклинателя, поэтому мы не могли применить из нашего арсенала ничего, чтобы не задеть волка. Огнем, льдом и шквальным ветром можно швыряться только стоя на стене замка или сидючи на спине дракона. Обычной практикой в бою была работа парой. Один защищает, второй бьет, для одиночек, как в нашем случае, в ближнем бою подходили из арсенала боевой магии только удары силой. Они более-менее предсказуемы и не несут прямой угрозы самому заклинателю. Да и то, всё зависело от мастерства, уровня силы и даже эмоционального состояния. Пользуясь магией стихий, колдун должен быть защищен, заземлен, огнеупорен и непромокаем. Заслышав сказочки про молнии и огненные шары, летящие точно в цель, знающие только улыбались. Или морщились. Можно вызвать молнию, но выбирать жертву будет она сама. Ходили байки о колдуне-недоучке, который, запулив шаровой молнией в заклятого недруга, раньше времени поседел. Она преследовала его, словно верный пес, где бы он ни скрывался, проделывая дыры в стенах таверн, гостиниц, лавок и домов, являясь, как снег на голову, вернее, молния. Вскоре от незадачливого убийцы шарахались, как от чумы. Молния, нежно привязавшись к создателю, следовала за ним повсюду, бедолага чуть не помер от голода и постоянного страха, что от сопровождения огненная красавица перейдет к более активным действиям. Чем закончилась история, рассказчики расходились во мнениях. О природе шаровой молнии спорили веками, но лично меня её поведение убеждало, что она разумна поболе некоторых колдунов. Ольга могла покопаться в головах врагов, но у нежити в мозгах копаться без толку. Черная магия… Я поежилась. У колдунов и ведьм, кроме стихийного, было страшное оружие, не оставлявшее ни единого шанса выжить, но в бою оно неприменимо. Эти заклинания безошибочно находили жертву, но для них нужно хоть что-то, до чего будущий труп дотрагивался или носил, не говоря уже о волосах, ногтях и крови, даже портрет грозил бедой, если попадал в руки черного, принявшего заказ на убийство. Убивая магией, мы насилуем природу. И она мстит. Жестоко, кроваво и беспощадно. Сколько взял без спросу — столько и аукнется. Если не сейчас, то немного погодя, когда чашу терпения Матушки-Природы переполнит последняя капля, обрушив на наши головы ужасающую мощь и ярость. Смерчи, наводнения, эпидемии и мор — плата за разбой и насилие.

Волки серыми тенями мелькали неподалеку, то показываясь, то снова исчезая. Они уйдут, уйдут скоро, если не хотят умереть голодной смертью. Пару раз мы слышали отдаленное рычание и звуки схватки, но к нам на огонек больше никто не заглядывал. С такой охраной подобраться незаметно могли только духи. А уж с этой угрозой мы знали, как бороться. Вейр поставил круг, и я чувствовала себя в относительной безопасности, даже отважилась прогуляться в кустики в гордом одиночестве, если не считать, конечно, любопытных холодных носов и блестящих волчьих глаз, но они меня уже перестали смущать.

Быстро перекусив, мы тронулись в путь. Если постараться, лес можно пройти насквозь за день, выйдя к морю. На пустынном берегу подкрасться к нам будет затруднительно, но и мы будем, как на ладони. Немного поспорив, мы пришли к согласию, что лучше увидать врага издалека, а не начинать бой, когда этот самый враг свалится на голову, и решили идти дальше без остановок.

***

Набежали тучи, срывался мокрый снег. Серая мгла, казалось, нашептывала об опасности. Гудели ноги, ломило спину, но я предпочла стиснуть зубы и терпеть, лишь бы скорей выбраться из чащобы. Скатившись с небольшой горки, едва не въехала в группу ледяных скульптур, которые некогда были отчаянными воздушными путешественниками. Дюжина карлов, о которых давеча поведал холмовик, застыла живописными фигурами, словно статуи в саду сумасшедшего садовода. Поодаль валялась корзина, так и лежали припорошенные снежком не пригодившиеся хозяевам секиры и топоры. На сосне повис огромным саваном заледенелый кусок шелка, как фон для леденящей картины смерти. На лицах носатых гномов застыл такой ужас, что меня озноб пробрал. Сняв капюшоны, мы постояли, почтив память погибших, и двинулись дальше в мрачном молчании.

— Оль, чего их всех в лес несет? — не выдержала я гнетущей тишины.

— Здесь такие энергии сталкивались, что чертям тошно было. Нашлась одна… видящая, которая разглядела цветные алмазы в пещерах у берега. За камни пообещали такую сумму, что многим глаза застит. Вот и лезут в поисках приключений на задницу, в мечтах разбогатеть, — процедила вампирша, стараясь не наступить на привязавшегося к ней волчонка.

Серые тени мелькали в лесу, оберегая путь, но чем ближе мы подходили к морю, тем больше нервничали волки. Они часто останавливались, вскидывали головы, втягивая воздух, хвосты опускались всё ниже к земле. Тревога передалась и нам. Мы ускорили шаг, но волки и Север за нами угнаться не могли. К моему изумлению, Ольга остановилась и соорудила из длинного шарфа перевязь, усадив волчонка в нечто вроде большого кармана. Малыш с интересом разглядывал окрестности, время от времени облизывая лицо вампирши и тихо тявкая. Мать бежала рядом с Ольгой и бдительно посматривала по сторонам. Нервозность волков нарастала, мы невольно ускоряли шаг, ждали волков и снова бежали по лесу, торопясь успеть дотемна. Ближе к морю мы повстречали ещё пару групп несчастных охотников за сокровищами, но останавливаться уже не стали. Край солнца еле виднелся из-за сверкающих багрянцем ледяных ветвей.

Последний рывок, и мы вырвались на простор берега, оставив позади ледяное царство. Запах моря омыл легкие, освежая и бодря. Темные, свинцовые волны ласкали каменный замерзший берег, вздымая ледовую крошку. Мы не покинули владений Хлады, но всё же победный запах морской воды, который не могла убить никакая стужа, придал сил.

***

Опустилась ночь. Мы сидели на непромокаемых плащах, сложенных в мягкую постель, но ложиться никто и не думал, несмотря на жуткую усталость. Море плескалось рядом, вздымая угрюмые волны, мертвенно-синие от бледного месяца. Что-то собиралось, возникало во тьме. Аромат Ольгиного напитка щекотал ноздри, немного развеяв ощущение надвигающейся беды. Пойло согревало, обжигало губы и язык, а больше мне сейчас ничего и не надо было. Вампирша умудрилась сохранить тепло благодаря металлической фляге, которой я раньше у неё не видела. Ольга объяснила, что внутри несколько безвоздушных слоев, которые не дают жидкости остыть, а делают это чудо карлы в своих горах, правда, и дерут за поделки десять шкур. Вот бы нам такую с Лидой… Для водяных настоев лучше и не придумаешь…

Волки, сбившиеся в кучу, согревая друг друга, зашевелились, насторожились. Они вставали, один за другим, неотрывно глядя в лес, где темной сверкающей полосой замерли вдалеке неясные силуэты ледяных сосен. Вейр вскочил, приготовив арбалет и вглядываясь в темноту, Ольга дернула рукой, в пальцах засверкала золотистая рукоять, послышался тихий щелчок, лезвие ужасного тонкого меча победно разорвало тьму отблеском молнии. Север глухо рычал рядом со мной. Рыженькая самка молча скалила зубы.

Легким, танцующим шагом к нам шла тоненькая, невысокая сияющая фигурка, словно и не было скользких камней под ногами в белых щегольских сапожках. Став на границу круга, девушка остановилась и улыбнулась. Так могла улыбаться гадюка, если бы умела, и то у змеи получилось бы душевней и теплее. Волки, вскинув морды к молодому месяцу, взвыли. Душераздирающий вой поплыл над исполосованным мертвенными тенями ледяным берегом и ледяной крошкой, вздымавшейся в черной воде. Перепуганный месяц мелькнул среди черных туч, летевших по небу, и скрылся, словно не желая попасться на глаза белокурой красавицы. Глаза аспида.

— Хлада, — прошипела Ольга. Волчонок, жавшийся к ногам вампирши, встряхнулся и посеменил к гостье. Волчица-мать схватила его за шкирку и оттащила внутрь круга, встряхнув для острастки пару раз. Малыш потряс головой и плюхнулся на пухлый зад, обиженно заскулив.

Скользнув взглядом по волкам, Хлада опять одарила нас своей улыбочкой, от которой мороз пробирал, долгим взглядом прошлась по каждому из нас, и остановилась на Ольге.

— Я знаю, зачем ты здесь.

Ольга молчала, лишь легкая, почти незаметная дрожь меча выдавала её волнение.

Хлада подняла соболиную бровь:

— Что ты скажешь на то, что я знаю, где тот, кого ты ищешь? А, соперница?

Я невольно охнула. Вейр грязно выругался.

Ольга молчала. Молчала долго, потом глухо произнесла:

— Чего ты хочешь, ведьма?

Хлада взмахнула рукой. По невидимому кругу хлестнуло крошкой льда.

— Отдай мне их, а я отдам тебе его.

Глава 22

В которой герои узнают, что не всегда находишь именно то, что искал

Ольга сухо и емко отчеканила ответ. Язык вампиров я не знала, но поняла, что Хладу послали куда дальше, чем северные леса, и где ни зги не видать.

Неестественно бледное лицо красотки было неподвижно, мертво, лишь бездонные озера жутких глаз жили на лице статуи.

Я вцепилась в холку Севера, чтобы не вздумал, по своему обыкновению, попробовать ведьму на зуб. С Хладой в схватку лучше не вступать, не разведав слабых сторон, на неё и смотреть-то страшновато. С одной стороны, Хлада была само воплощение жарких мужских грез, а с другой, какой нормальный мужчина станет грезить о трупе?

Ведьма пошла по кругу, ведя изящной рукой по невидимой преграде, и исчезла из поля зрения. Ни Вейр, ни Ольга не обернулись. А я смотрела вслед волкам.

Живая цепь растянулась по побережью. Не поднимая голов и опустив хвосты, стая бежала по камням к лесу. Рыженькая подруга Севера и мать-волчица с малышом остались.

Хлада, сделав круг, снова предстала перед нами и вперилась в Ольгу жуткими глазками:

— Подумай, вампир. Что тебе их жизни? Не отдашь их — умрет он. И будет умирать вечность, — она опять улыбнулась.

— Вот сука! — вырвалось у меня. Вейр поддержал длинным затейливым выражением. Я с одобрением покосилась на бледного от бешенства колдуна.

Ольга молча стояла, сверля глазами существо. Назвать Хладу женщиной или девушкой язык не поворачивался.

— Врешь, — бесцветным голосом ответила подруга. — Если, как ты мне тут заявила, мы соперницы, ты ему ничего не сделаешь. Кин… — Ольга запнулась, — Киннана не так просто выкинуть из сердца.

— У меня его нет, — Хлада опять исчезла из глаз.

Тварь неугомонная.

— Тем хуже для тебя, — прошипела Ольга.

Когда ведьма снова явилась пред наши разъяренные очи, в её руке блестел серебром кулон в форме затейливой капли. Ольга прикусила губу, разноцветные глаза потемнели до черноты.

Хлада застыла перед подругой:

— Ну, как? Согласна?

— Слушай, ты! Краса неописуемая! Иди-ка ты… своей дорогой! Пока бока не намяли! — взвилась я, с тревогой глядя на подругу.

Ольга держала удар, но я чувствовала, что она на грани срыва. Или мечом размахается, или, отбросив меч, голыми руками вцепится ведьме в волосы. По крайней мере, если бы я была на месте Ольги, то именно так бы и поступила.

Хлада поднесла руку к лицу, словно ловила ладонью снежинки, и дунула. Круг покрылся инеем.

— Вы умрете. Это я вам говорю, Хлада. Выйти из круга вы не можете — я буду ждать. Времени у меня воз и тележка, как это говорится у вас, смертных. Выбирай — колдун с разговорчивой малолетней хамкой выходят ко мне и ты получаешь своего ненаглядного, или же вы всё вместе будете долго подыхать, вдоволь наевшись дружбы и странного понятия "честь", — в голосе Хлады было столько льда, что можно было заморозить Вселенную.

Иней таял, оставляя на невидимой грани капельки слез. Ведьма права — мы у неё в руках. Тогда почему она предлагает сделку? Прихлопнула бы одним махом, как мух… Что ей надо? "Не верь!" — прошептала я Ольге. Подруга не отозвалась. Как быть? Думай, веда, думай! Я покосилась на Вейра. Судя по сосредоточенному хмурому лицу, колдун тоже ломал голову в поисках выхода. Хлада могла нас растерзать ещё на марше, но она явилась лично, затеяв светскую беседу. Зачем? Почему? Значит, врет бледнокосая! Не все так, как ей хочется представить. Меня осенило. "Оль, почему она нас не прищучила днем? Может, она хозяйничает только ночью? Если я права, то она нам просто голову морочит! Наверное, не всё так гладко у неё с твоим Киннаном, раз она лично заявилась покуражиться. Пусть она там богиня, ведьма или королева на льду, но она всё же женщина! И ничто женское ей не чуждо! Рассорив нас, она разделается с нами одним плевком. Раз она так рьяно приступила к делу, значит, время не терпит. Вдруг сюда заявится твой Киннан и отшлепает её по аппетитной заднице… хотя я бы на его месте ей ноги повыдергивала! Вдруг взыграют старые чувства? Подумай сама, если бы твой Кин был мертв, ведьма бы не торопилась разделаться с нами!".

Когда я закончила торопливо вываливать на голову Ольги нехитрые соображения, подруга уже вновь нацепила непроницаемую маску высокопородной аристократки в тысячном поколении. Она стояла, гордо вскинув белоснежную взъерошенную голову, лишь глаза на миг полыхнули яростью и снова приняли вид спокойных ярких озер.

У меня заныли руки. Я боялась отпустить волка, хотя понимала, что его не удержать. Север стоял, как вкопанный, рычание клокотало в горле бурным водопадом, сотрясая могучее тело зверя. Рыженькая, стоя плечом к плечу, подпевала.

Ведьма развела руки, словно хотела обнять весь мир, медленно подняла. Ветер взвыл одиноким волком, сорвал белый покров с камней, поднял в воздух, на нас обрушилась гора снега. Белая мгла скрыла мир, ветер выл, свистел, раздувая морозные щеки. Вьюга хлестко, размашисто швыряла снежную крупу, пытаясь сокрушить хрупкую защиту. Сугробы росли на глазах, замуровывая нас заживо. Я невольно восхитилась красотой и мощью стихии и чуть ослабила хватку. Словно только этого и ждал, Север вырвался из рук и сиганул в огромный сугроб. Я грохнулась и пересчитала камни костями. Меня схватили за ноги, рванули, по голове и плечам затоптались сотни медвежьих когтистых лап. Пронзительный дикий крик ярости слился с воем ветра. Я подняла голову и сердечно, от всей души помянула непослушных волков. Север, весь в мокром снегу, ухмылялся во всю пасть. В зубах торчал кусок тонкой блестящей прозрачной ткани.

— Ах ты, паршивец! — рявкнула я, вставая на ноги, которые, к моему изумлению, остались там, где росли. Север прижал уши, но раскаиваться в преступлении не собирался, судя по сияющим янтарным глазам.

Обухом по голове грянула оглушительная тишина. Мы стояли внутри прозрачной трубы из мокрого льда и снега. После завываний бури тишина казалась такой странной, неестественной, что мороз по коже. Снег медленно таял, оседал, Ольгин меч озарял невидимый круг сполохами северного сияния. Я, как зачарованная, смотрела на волшебную незабываемую картину и одновременно терзалась вопросом — как там поживает надкусанная ведьма? Хоть бы окошко процарапала, что ли…

Ведьма никак не поживала. Она исчезла. Наверное, не хотела показаться на глаза смертных в дырявом платьице, и так, впрочем, ничуть не скрывавшем её ледяных прелестей.

Ольга задрожала, словно под порывами шквального ветра. Передо мной стояла сломленная обычная женщина, а не грозный вампир и дочь князя. Что с людьми любовь делает… И с вампирами.

— Оль, да не тронет она его, — промямлила я.

Чем тут утешишь…

— Не знаю… — сдавленным голосом прошептала вампирша.

— Не время лить слезы, — отрезал Вейр. — Мы почти спасены. Север умница.

— Почему это? — буркнула я, одарив кровожадным взглядом "умницу".

— Потому что след ведьмы я бы не снял, всё затерто пургой, а вот по этой тряпке, что у него в зубах, мы запросто найдем место её дневной лежки, — отрезал колдун.

— Знаешь, соглашусь с отцом, — Ольга глянула на меня, на лице подруги появился слабый румянец. — У тебя замечательный, редкий и бесценный друг. Я о таком давно мечтала…

Я с подозрением покосилась на вампиршу. Последний раз, когда Сол восхищался Севером, он сулил мне горы злотых. Вампиры, что с них взять… Раз Ольга в состоянии снова восхищаться редкостями и ценностями, значит, дело пошло на поправку. Север сунул лобастую голову мне под руку, намекая, что почесывание за ушами в награду за скромный подвиг ему не помешает. Вместо ласки я погрозила кулаком и в сотый раз пообещала надрать уши, понимая, что не в коня корм.

Ольга, порывшись в сумке, достала карту. Вейр поманил Севера, тот только крепче сжал зубы. Пришлось смириться и чесать за ушами, после чего обслюнявленная добыча была торжественно передана в колдунские руки.

Вейр взял свиток из крепкой кожи, уселся на скомканные плащи, развернул карту, сжал в руке тряпицу и закрыл глаза. Затаив дыхание, мы с Ольгой ждали колдунского вердикта.

— Ничего… — помедлив, буркнул Вейр.

— Дай мне, — я протянула руку.

Колдун встал и молча отдал карту, сверкнув глазищами. Я промолчала. Сейчас не до споров о различиях меж колдунов и вед, каждый удар сердца отсчитывает время жизни и смерти. Если колдуны предпочитали холодный разум, то веды больше полагались на интуицию и сердце, что вызывало лишь презрительные смешки и издевки черных. Колдуны предпочитали надежные и проверенные книги заклинаний, тогда как мы могли на коленке сообразить нужный заговор или целительный состав. Бессмысленный вечный бесплодный спор.

Усевшись поудобнее, разложила карту на коленях и посмотрела на Ольгу. Я молча ждала. Подруга, помедлив, полезла за пазуху и уронила круглый серебряный кулон мне в ладонь. Щелкнув крышкой, я открыла безделушку и осторожно достала засушенный цветок. Скромная фиалка, хранимая у сердца — что может быть лучше?

Я закрыла глаза.

Холодный, темный мир. Клубятся серым, черным и темно-синим полосы теней, от тихого шепота мурашки по коже… Там… Там холоднее… Там мгла и смерть. Вперед, с вытянутой рукой, бережно держа цветок, вперед, разрывая ледяной туман… Цветок пульсирует победно-розовым, тени, поджав хвост, растворяются, исчезают… И… Ничего. Холодный, мертвый простор, где умирают даже тени… Цветок вспыхнул, стал сухим и безжизненным. Я одна во мраке и холоде…

Я вздрогнула от липкого страха, сжавшего сердце, и очнулась. Объяснять видение Ольге не надо было. И так знает.

— Прости, — выдавила я.

Она молчала, ероша дрожащей рукой волосы. Не выдержав мучительной тишины, я встала размять ноги, осмотрелась. Снег почти сошел с невидимых стен, окружив нас сугробами высотой по пояс, ничто больше не напоминало о зловещей встрече. Волчонок, жавшийся к ногам матери, поковылял к вампирше, замер у её ног и требовательно тявкнул. Ольга подняла его, держа перед собой, посмотрела в ясные чистые голубые глаза и бледно усмехнулась.

— Ладно. Должны же вы были попробовать. Тоже мне, маги… великие.

Я засопела, Вейр ухмыльнулся.

— У нас есть Север, — Ольга посадила волчонка за пазуху и наклонилась поправить истоптанные, скомканные в пылу войны с ведьмой плащи. — Он найдет. Сейчас покидать круг смерти подобно, надо ждать до утра.

Север оторвался от важного занятия — вылизывания морды рыжей подружки. Посмотрел на вампиршу и продолжил священнодействие.

Ольгина наигранная бодрость меня не обманула. Легкая, почти незаметная тень страха лежала на тонком прекрасном лице. Страха не за себя. За него. Я терзалась догадками, что же это за мужчина, что из-за него готовы поубивать друг друга две такие женщины. На мои терзания Ольга не отвечала, лишь раз легкая печальная улыбка тронула её губы.

Оставшийся кусочек ночи мы провели тихо, мирно и спокойно. Аггелы прогуляли наше сегодняшнее пугание, кто их знает, здесь, в лесу, своя магия и свои силы, может, им тут не климат или вредно для здоровья, но, скорее всего, я сама себя обманываю. Волки тоже нас покинули, наверное, ужас перед Хладой был много сильнее благодарности серому спасителю. В лесу царила замогильная тишина. Казалось, Хладный собирался с силами, готовясь к завтрашнему дню. Каждый из нас поспал пару часов, пока один стоял на страже. Впрочем, караул являлся больше данью традиции, чем необходимостью. Наш покой оберегали Север с волчицей.

Первый солнечный луч защекотал ресницы. Сладко потянувшись, я повернулась на другой бок и обняла Севера. Волк за ночь исхудал и облез. Открыв глаза, я уставилась в светло-серые колдунские глазищи.

— Ты что тут делаешь? Ты же с другого края ложился! — сонно пробормотала я, убирая руку.

— Ты так вопила во сне, что распугала всю нежить, — ухмыльнулся Вейр и сел. Снял бархатную ленточку, пригладил волосы и снова завязал. Я во все глаза смотрела на него. Робкое утреннее солнце смягчило черты лица, заиграло в радужках удивительных светло-серых глаз. Захотелось коснуться изгиба улыбающихся губ, провести кончиками пальцев по лучистым морщинкам… Вспыхнув от нечаянных крамольных мыслей, быстро отвернулась, но по потемневшим глазам поняла, что Вейр прочитал меня, как открытую книгу.

***

В кустики, вернее, в лес, мы прогулялись с Ольгой, а Вейру компанию составили Север с волчицей. Волчонок всю ночь проблаженствовал у Ольги за пазухой, а сейчас серым клубком путался меж длинных стройных ног вампирши, волчица настороженно держалась поодаль, но не вмешивалась, видимо, решив про себя, что Ольге доверять можно.

— Оль, ты что, хочешь взять его себе? — поинтересовалась я, глядя, как она тискает повизгивающего от удовольствия малыша.

— Конечно. Ему же тысячи лет! Он уникален! Бесценен! Где я ещё такого найду… Папа позеленеет от зависти… — почесывая волчий животик, Ольга повернулась ко мне.

Увидав искорки смеха в разноцветных глазах, я закрыла рот и тоже улыбнулась. Тирада о двинутых на всю голову древностями и редкостями вампирами так и осталась непроизнесенной. Ольга уже не походила на ходячего мертвеца, что меня не могло не радовать. Смотреть, как страдает друг, и знать, что ничем не можешь помочь, было невыносимо.

Собрав скромные пожитки, мы объяснили Северу, чего хотим от него и его пушистой подруги. Нежить Хладного нас уже не пугала. По сравнению со своей хозяйкой, ледяные великаны и призраки казались не страшнее стада овец.

Обнюхав кусок ведьминого платья, волки посовещались, только так я и могла назвать их поведение, и бросились вперед. Волчонок ехал у Ольги за пазухой и с любопытством смотрел на маму с чужим здоровенным серым дядей и рыжей тетей, рыскавших по камням. Мы пошли следом.

Серые тени, низко склонив головы, прочесывали побережье. Нам оставалось только ждать. И надеяться.

Прошло пару часов. Мы медленно продвигались вперед. Направление вчера мне всё же удалось выяснить, но ответа на вопрос "где Киннан?" я так и не нашла. Ольга вздрагивала каждый раз, когда Север замирал или ускорял бег, словно почуял след. Невольно задумаешься, как страшно любить… Неправда моя. Не любить, а потерять любимого.

Я остановилась. Ходьба по скользким камням доставляла одни мучения. Чудесные снегоступы пришлось снять — по камням в них не наскачешься, чувствуя себя коровой на льду, я ползла по берегу не быстрее улитки.

— Всё! Привал. Не могу больше, — виновато буркнула я.

Ольга кивнула, ссадила волчонка на землю и закопалась в сумке в поисках походных сухарей. Вейр, приложив руку козырьком, как капитан на мостике корабля, оглядел море и лес.

— Или мне кажется, или впереди что-то есть, — он махнул рукой туда, где за изгибом тонкой береговой линии над полосой леса висело низкое сверкающее облако, сливаясь с макушками ледяных сосен.

— Это должно быть там, я должна была раньше сообразить, — охрипшим голосом прошептала Ольга. — Там морские пещеры в скалах. То, что видела ты… только пещерами и можно объяснить. Земля и лед — страшная сила, сквозь которую не каждый пробьется. Там нет солнца. Там её безраздельная власть.

Я сомневалась, что только пещеры являлись причиной неудачи наших с Вейром поисков. Под землей видение тоже работало, хоть и слабо, но глухую, мертвую тишину толщей земли не объяснить.

— Тогда вперед. Лучше уж сразу ведьме в пасть, чем ждать и бояться, — вздохнула я.

Похрустев сухарями и сделав по глотку Ольгиного напитка, мы двинулись вперед. Волки метались по берегу, сужая кольца. Сойдясь вместе, остановились и повернули головы к нам. След был взят.

Последний изгиб берега, поворот, и мы, осторожно пробравшись по огромным скользким камням, будто разбросанными злобным великаном, вышли к пещерам. Провалы мрака рваными ранами зияли в огромной каменной стене.

Мерно шумели волны, вздымая ледяное крошево, сияло солнце, отражаясь от морской сини, и где-то там, в лазурной дали, за пределами царства льда, летело облачко птичьей стаи. Мы переглянулись. Вейр вооружился арбалетом, Ольга спицей. Я тряхнула кистями рук, активируя кольца, и мы дружно двинулись следом за Севером, который уже исчез во мраке черной дыры. Нет, я всё-таки надеру ему уши… Когда догоню.

***

Я ожидала всего, чего угодно. Скелетов в шкафах, сосулек ростом с дерево, ледяных летучих мышей размером с быка, даже разъяренную Хладу, в конце концов, но не эту мирную, домашнюю картинку. Нырнув следом за Вейром в длинное узкое горло, я прошагала, дотрагиваясь руками до каменных сухих стен сотню шагов, протиснулась в узкий проем и вывалилась на сухой, чистый песок огромной пещеры. Чадили факелы, горел костер и булькал котелок, разнося по пещере аромат рыбной похлебки. Север сидел перед темноволосым мужчиной, стоявшем у костра. Неизвестный обернулся.

По таким лицам взгляд обычно сперва скользит, не останавливаясь. Затем возвращается. Снова и снова. И уже не отвести глаз. Теперь я понимала Ольгу. И Хладу, чтоб ей икнулось до печенки… Именно так я себе и представляла древних легендарных королей. Седая прядь в темных волосах и тонкий шрам на щеке лишь подтверждали, что шрамы и седина украшают мужчину. Настоящего мужчину. Скромная куртка на широких плечах казалась королевской мантией, небрежно обрезанные волосы лежали такими мягкими волнами, что любой модник-эльф позеленеет от зависти. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы выглядеть королем. Он им и так был.

Вейр вцепился в мое плечо стальными пальцами, словно мне могло взбрести в голову броситься на шею к незнакомцу, огласив своды пещеры радостными победными воплями. Вот ещё… От общения с Хладой и серая мышка превратится в злобного пасюка. Легкое облачко пробежало по благородному открытому лицу, карие глаза остановились на Ольге, замершей посреди пещеры. Помедлив, она сделала неуверенный шаг вперед.

— Я знаю Вас, леди? — глубоким, приятным голосом спросил Киннан.

Глава 23

В которой герои героически воюют с Хладой

Ольга промчалась к выходу. На месте Хлады я бы сейчас поостереглась показываться ей на глаза.

Киннан проводил её безмятежным взглядом, посмотрел на нас:

— Прошу к столу.

Ни тебе удивления, ни вопросов, откуда мы свалились на его голову, будто в Хладном лесу от гостей скрыться некуда. Сама невозмутимость. Странный мужчина… Вейр подошел к хозяину пещеры, представился, представил меня, уселся на бревно, вынул до боли знакомый фолиант и углубился в чтение, словно был дома в кресле у камина с бокалом вина. Киннан, отвесив мне поклон, попытался облобызать мою ручку, которую я поспешно спрятала за спину. Улыбнувшись, да так, что я чуть не начала Ольге завидовать, он занялся ухой вместе с Севером. Мне иногда думалось, что небесные чертога в представлении Севера — огромная кухня маньяка-охотника. Вейр искал невесть что в книге Жрицы, подруга не возвращалась, а я ломала голову, что делать. Бедная Ольга, из огня да в полымя.

Вейр, пролистав книгу, поднял голову. Судя по лицу, он мечтал о розгах, ремне или топоре.

— Что? — не выдержала я.

— Хлада — воин Жрицы. Здесь, — он потряс томом, — был раздел, посвященный ей.

Я посмотрела на истерзанные листы, на Вейра, развернулась и пошла к выходу. Ну да, признаю, я дала маху, но что мне тогда, в библиотеке, надо было сначала прочитать, вызубрить наизусть, а только потом спасать друга? Да и языка, на каком был написал томик, я не знала, я знала лишь одно — заклинания, арканы, что хранит этот том, несут страшную опасность и угрозу миру. Что же касается леса… Если бы в книге было хоть что-то стоящее, от Хладного давно бы уже камня на камне не оставили. Хотя, судя по чуме, кто знает, может, он и прав. Черные, как отъявленные скупцы, тряслись над своими драгоценными тайными знаниями. Не знаю, чем и как он расплатился с Ольгой, что она отдала том ему. Вампирша на мои расспросы только улыбалась, а Вейра я и спрашивать не собиралась, все одно не скажет, только поднимет бровь, да одарит взглядом сиятельного аристократа, узревшего таракана в бокале вина.

Я понимала, что он сорвал на мне разочарование, напряжение и горечь последних дней, но легче мне от этого понимания не стало.

Я подошла к Ольге, она так и не повернула головы. Волчонок возился на коленях, насторожив ушки. Подруга сидела на валуне, гладила малыша, смотрела на море и была далеко.

Я села рядом. Мерный шум волн успокаивал, навевал сон. Если к вечеру не уберемся из леса, сон станет вечным.

— Мы что-нибудь придумаем, — тихо сказала я.

— Нечего придумывать, — отрезала Ольга. — Думаю, выход один — убить тварь.

Так просто. Убить. Убить бессмертную.

— Как?

— Пока не знаю, но заклятие с Кина иначе не снять.

— Не уверена, — я пожала плечами. Глянула на подругу и осеклась.

В разноцветных глазах полыхала ненависть. Мне стало жутко. Ольга пойдет на всё, чтобы рассчитаться с соперницей, погибнет, но отомстит. Её не отговорить, не успокоить. Передо мной сидел вампир, который за оскорбление плату возьмет только кровью.

— Ты подожди немного, попытаюсь узнать, что могу, — я слезла с камня и побрела назад.

Обитатели пещеры и в ус не дули, что прекрасная половина компании немного расстроена и вне себя. Киннан крутил в руках арбалет Вейра, Север и волчицы разлеглись у костра, колдун пробовал уху. Сверкнув серыми глазами, Вейр чуть склонил голову, легкая улыбка тронула губы:

— Ну, как? Перемыли нам кости?

— Твои кости и голодный пес есть не станет.

Он ухмыльнулся. Как же, извинится их колдунское высочество, жди!

Я тронула за плечо Ольгину зазнобу.

— Чем могу помочь, леди?

— Это я могу помочь, — задумчиво ответила я, не опуская руки с его плеча и прислушиваясь к себе. — Мне надо осмотреть Вас.

— Я не болен.

— Мне лучше знать, — отрезала я, выведенная из себя упертыми и нездоровыми на головы мужчинами. Один другого краше!

Киннан пожал плечами:

— Как будет угодно. Что я должен делать?

— Стоять смирно, — я прикусила губу.

Пальцы закололо острой болью, душная темная сила сдавила грудь. Стоять с ним рядом было тяжело, невыносимо. Заклятие есть, причем заклятие неимоверной силы. Вот только какое, один Всевидящий знает. Зажмурилась и, не касаясь пальцами, просмотрела ауру.

Алмазная граненая нить толщиной с волос опутывала сердце, ребра, обжигала холодом. Ведьма знала, что делает. Снять не получится. Мы даже вывести его из лесу не можем. Если тронуть, даже просто попытаться, Киннан умрет. Ольга права. Не знаю, поможет ли смерть Хлады, но это единственная возможность его спасти. Почти безнадежная, отчаянная, но другого выхода у нас нет.

Мы переглянулись с Вейром. Слова были не нужны. Тяжелой поступью надвигался вечер.

— Где твоя… — я замялась.

Киннан смотрел на меня.

— Жена, любовница, женщина, ведьма беловолосая, — разозленная до ёжиков, рявкнула я.

Непонятное смущение, даже робость, когда я смотрела в его ясные, чистые глаза, заставляла нервничать, словно передо мной не самый обыкновенный мужчина, а неземное существо, которое как-то даже неловко спрашивать, спит ли оно иногда с женщинами.

— Хельга будет вечером. Вы с ней знакомы?

Я досчитала про себя до десяти. Досчитав, пересчитала снова. Пора приводить в чувство подругу и придумать хоть какой-нибудь план, пусть самый плохонький. От мужчин толку нет. Один на книги надеется, другой свято уверен, что "Хельга" само совершенство. Времени на страдания и обиды нет. Я решительно прошагала к выходу, пробежала коридор и шагнула на берег. Солнечный луч-предатель ослепил, укрыв мелькнувшую тень. Я вскрикнула.

Подруга только поворачивала голову, когда тигрица прыгнула. Огромный белоснежный зверь снес Ольгу со скалы, размазал по камням. Клубок сплетенных тел покатился по берегу. Я ударила. Свет и тьма подбросили в воздух врагов, слившихся в смертельных объятиях. Оскаленная морда с глазами аспида, взмах лапой, один, второй, маска ненависти на белом лице Ольги, дикое рычание, хруст шейных позвонков. И тишина. Страшная, оглушительная.

Я никак не могла проглотить комок, застрявший в горле. Сухими глазами, ещё не поняв разумом, но, уже осознав беду сердцем, онемев, смотрела, как каменное острие, скользкое от крови, победно торчит к небу. Серая шуба вмиг намокла багряным, густым, пятно растекалось, ширилось.

Словно в страшном, тягучем, медленном сне, зверюга вскочила, замахнулась. Я подняла руки, крикнула. Те слова, что веды никогда не должны произносить вслух. Силы утроились, удесятерились, питаемые яростью, горем и отчаянием.

Тигрица встряхнулась, сделала пару шагов, пошатнулась и упала. Лапы разъехались, глаза тьмы угасли. Не навек, не навсегда. Смешение сил не позволит смертному проклятию убить тварь.

Жаль.

Меня толкнули в спину, подхватили, затрясли:

— Ты как?

Никак.

Ольга казалась странно маленькой, худой, это изломанное тело не могло быть Ольгой. Голова поникла на вывернутой шее, разноцветные глаза закрыты навек. От таких ран даже вампиру не оправиться. Вейр молча прижал меня к себе, глядя куда-то за спину. Я обернулась.

Киннан стоял у входа в пещеру. Смотрел.

Смотрел на Ольгу, не отрывая карих глаз. Подошел, провел рукой по коротким светлым взъерошенным волосам, щеке, губам. Подхватив бережно на руки, снял с каменного копья, встал на колени с ней рядом. Посидел, закрыв глаза, тряхнул головой и встал, сжав побелевшие пальцы.

Вокруг него возникала дымка. Серо-зеленый, еле различимый ведовскому взгляду туман клубился, рисовал причудливые изменчивые картины. Взмах медвежьей когтистой лапы, оскаленная морда рыси, глаза совы. Разверстая ужасная волчья пасть, огромный клюв орла, размах черных крыльев. Тени множились, растворялись, исчезали, чтобы родиться вновь, ещё более четкими, ясными. И злыми. Киннан произнес одно слово. Гортанное, четкое. Древнее. Стая теней, сорвавшись с цепи, взвыв, кинулась на тигрицу. Зверюга покатилась, упала в море. Рой теней окутал тело, отшатнулся от свинцовой воды, завис в воздухе.

Волны бились о берег, мерно вздымая валы. Стало тихо. Я почти ничего не видела, ледяная крошка слепила глаза, я, было, подумала, что море забрало свою страшную ношу навеки, но оно не приняло дань.

Её даже море не принимает.

Из воды выходила Хлада. В облике разъяренной, обманутой и преданной женщины. Лицо светилось грозной красотой, полыхало мертвенным, неземным светом. Глаза аспида остановились на шамане, который застыл у тела Ольги, молча ожидая убийцу:

— Я так много тебе дала, неблагодарный. Вот и всё. Прощай, охотник.

Тень бросилась, Киннан отшвырнул ведьму хлестким ударом ярко-зеленого кнута. В левой руке блеснул изумрудом нож.

— Ищите путь… вниз! Только там… спасение! Я задержу! — еле расслышала я сквозь душераздирающий вой.

Я повернулась, поскользнулась, замешкалась и ахнула, глянув вдаль.

К нам мчались волки. Серая лавина катилась по берегу. Следом за волками летела грозовая туча теней. Призраки леса, духи павших древних во главе с Ириэлллой спешили на помощь.

Волна волков сшибла Хладу с ног, погребла под собой. Заледеневшие тела падали на берег, отряхивались и снова бросались в бой. Духи вились над схваткой, озаряя берег вспышками магии. Ириэлла, взмахнув руками, окутала берег призрачным серебристым туманом, в сердце которого стоял Кин. Вокруг него бился огромной змеей сияющий кнут, щелкавший поверх живого шторма оскаленных морд. Рой духов атаковал ведьму, которая играючи расшвыривала волков порывами снежной бури, но чудо-кнут отвлекал, мешал Хладе нанести смертельный удар. Вейр, улучив момент, выстрелил из арбалета. Серебристая молния прошила Хладу и исчезла в морской дали, не причинив ни малейшего вреда, Ириэлла, глядя на меня, беззвучно крикнула, махнула рукой.

Отмерев, бросилась в пещеру, зло всхлипнув. Киннан задержит ведьму, даже ценой собственной жизни, я видела это в его карих глазах. Какие же мы идиоты, если решили, что Хлада разгуливает только по ночам! Тварь обвела нас вокруг пальца, как детей малых! Ольга бы была жива, если бы не я… со своими дурацкими советами!

Глотая слезы, ворвалась в пещеру. Перепрыгнула костер, перемахнула бревна, промчалась по мягкому песку и влетела в проем мрака, который углядела раньше. Меня дернули за шубу с такой силой, что дух вышибло. Ойкнула, упала, подняла голову, высказала Северу всё, что думаю, прерывисто вздохнула и едва не разревелась, сидя на земле и крепко обняв друга за шею.

Вейр тяжело дышал, оглядывая небольшую пещеру, освещенную одним факелом. Дальше, в глубь земли, вел узкий черный лаз. Щелкнул пальцами, поморщился, глядя на зеленоватый огонек, но промолчал, с тревогой глядя на меня. Земля вздрогнула, по телу прошла волна леденящего холода. Там, наверху, шел бой. Безнадежный, отчаянный. Некогда рассиживаться и причитать. Раскинув руки, я легла, прижалась всем телом к земле и нырнула с головой в Навь.

Я ослепла, оглохла, стала частицей тьмы. Мелкая, рваная дрожь, как вдох огромного тела, сотрясаемого кровавым кашлем, пробрала до кончиков пальцев, зашевелила волосы. Струилась мощным потоком кровь по венам подземных рек, рождались и гасли икорки жизни, отзываясь уколами острой боли во всем теле. Там, в глубине, тяжело, надрывно билось сердце. Сердце леса, сердце тьмы, сердце Хлады. И моё.

Застонав от боли, села, дрожащими руками пригладила волосы, махнула рукой:

— Нам туда. Я знаю дорогу. И пусть только кто-нибудь вздумает стать у меня на пути.

Взгляд серых глаз согрел истерзанную душу. Ему не все равно. Значит, любит. Значит, мы вместе.

Значит, можем всё.

Глава 24

В которой герои продолжают воевать

Мы спускались вниз, идя навстречу мерному биению огромного сердца. Песок потемнел, по стенам, иссеченным трещинами, струилась вода, застывая каплями слез. Пахло сыростью, тленом. Звуки шагов множилось, преследовали навязчивым громким эхом. Я потеряла счет коридорам, спускам и поворотам. Прошла вечность, прежде чем мы ступили на пол гигантской пещеры, освещенной призрачным светом. Своды терялись в вышине, дальние стены тонули во мраке. Казалось, там притаилась сама Тьма, сверкая угольными глазами и поджидая жертву.

Я подняла голову. Огромный водопад застыл гигантским ажурным пологом, сияя в мертвенном свете, через зал тянулась блестящая черная полоса, сковавшая подземную реку. Мы двинулись по скользким камням рядом с темным, сыто поблескивающим льдом. Тишина угнетала, давила, в глубине сердца начал зарождаться необъяснимый страх.

Путь вывел к узкому тоннелю, ведущему круто вниз. Кольнуло острое предчувствие беды. Отступать некуда, там, наверху, идет бой, исход которого зависит только от нас. Переглянувшись, мы шагнули вперед. Пискнув, я скатилась вниз, ободрав пальцы до крови, пересчитала ребрами выступы стен, вылетела на простор и смачно хлопнулась на спину, не успев испугаться. И замерла, потеряв дар речи.

Посреди зала над серебристым мраморным полом распростер крылья дракон. Полупрозрачное тело светилось в отблесках колоннад гигантских сталагмитов и друз горного хрусталя, сияющий млечным светом лед, отполированный веками, мерцал в полумраке пещеры. Величественное, грозное чудище, раскинув крылья, царствовало в подземелье, заледенев навек.

Я молчала, не в силах подобрать слова. Легенду уже не расколдуешь, как волков, и не воскресишь. Длинная шея выгнута в последнем, отчаянном броске на неведомого врага. То, что осталось от головы, ледяным крошевом рассыпалось по полу.

— Вейр…

— Вижу, — отозвался он.

Меж мощных когтистых лап гигантским алмазом сверкало яйцо, слепя глаза до боли.

— Может… — пробормотала я, пока Вейр тащил меня дальше, мимо дракона, даже в смерти величественного и грозного.

— Не может, — отрезал Вейр. — Это — потом, сейчас главное — Хлада.

Земля содрогнулась. Я едва устояла на ногах, вцепившись в Вейра.

Север стоял перед широкой расселиной, вздыбив шерсть. Прогулки под луной кончились. Я тряхнула руками, Вейр приготовил арбалет и меч. Мы, крадучись, двинулись вперед.

Потолок опустился, заставив согнуться в три погибели, взмыл до невероятных высот, снова сузился, едва оставив место для прохода. Опершись о стену, шагнула в широкий ровный коридор, своды которого исчезали во мраке, и вросла в землю.

У стен стояли скелеты, каждый ростом с корабельную сосну, неся вечный караул. На головах нахлобучены ведра с рогами, в длиннющих костлявых пальцах мечи и копья. Лед сверкал, переливался, подчеркивая мрак глазниц и разверстых зубастых ртов.

Север еле слышно рычал, крадучись идя по проходу, словно шел по канату над пропастью. Мы осторожно шли следом меж сверкающих громадных мослов.

— Не сходи с его следа, — прошипел Вейр, вцепившись по своему обыкновению мне в локоть, словно мне могло взбрести в голову примерить ведро или отобрать меч. Черные глазницы бесстрастно взирали на наглых путников, но наказания за вторжение пока не последовало. Я уже почти могла дышать, когда Вейр закашлялся, схватился за грудь.

Вздрогнула земля, рядом со мной взорвался лед, в воздух взлетели каменная крошка, песок, слепя глаза и обжигая щеки болью. Схватив кашляющего Вейра за руку, рванула по проходу, ругаясь, на чем свет стоит.

Север ловко метался меж огромных ног, уходя от ударов копий и мечей, вызывая огонь на себя. Я мчалась вперед так, что перепуганный заяц не догонит. Вейр кашлял, задыхался, но не отпускал руки. Удар, земля ушла из-под ног, больно ударила по ступням, отозвавшись эхом в каждой косточке. Мазила! Айкая и ойкая, подбадривая саму себя и Вейра дикими воплями, под оглушительный грохот ударов, промчалась меж десятков шагающих ног, едва не расплющилась о каменную стену и нырнула, не глядя, в очередной проем. Если бы не рука Вейра, с которой мы сцепились намертво, от меня бы осталась только память.

Я повисла в воздухе. Внизу, раззявив зубастую пасть, меня терпеливо ждала огромная ледяная жаба. Голодная, видать. Поди, проголодаешься за столько веков-то… Пальцы свело, я выпустила руку Вейра и, завопив, полетела вниз.

Удар, меня швырнуло, отбросило в сторону, отлетев на десяток шагов, я покатилась по песку и замерла, с изумлением понимая, что пока ещё на этом свете, вскочив на ноги, уставилась на Вейра. Уцепившись одной рукой за трещину в скале, он, раскачиваясь, висел под потолком, в другой руке сверкал арбалет. От жабы даже пыли не осталось. Качнувшись пару раз, Вейр спрыгнул и мягко приземлился на песок, ему на голову сиганул Север, размазав колдуна по полу. Вейр не сказал ни слова, встал, оглянулся, и выдал пару сочных слов. Север зарычал, у меня пересохло во рту.

Пещера была небольшой, сухонькой, её даже можно было назвать уютной. Если ты некромант и тебе по душе уют погоста. Неизвестные мне грибы и плесень освещали комнату ровным синеватым светом, мелкий серый песок похрустывал под ногами, и все бы ничего, но между нами и черным пятном выхода повисло облако.

Сколько их здесь? Сотни? Тысячи? Глядя на эту кодлу, о тех гадах, что сопровождали нас наверху, я вспомнила почти с умилением. Здешние твари шутить, распевать баллады и рассказывать нам сказки явно не собирались, тем более что здесь, в пещерах, для них дом родной. Здесь они во сто крат сильнее.

Вейр задвинул меня за спину, Север, рыча, вышел вперед.

— Что делать будем, — просипела я пересохшим горлом.

Вейр хмуро молчал, наведя арбалет на нежить. Серо-черная дымка клубилась, меняла форму, безглазые очертания лиц возникали, тая вновь, от водоворота теней несло таким холодом, что у меня застучали зубы, этот холод проникал даже сквозь зачарованную одежку. Казалось, туман размышлял. Какие у аггелов могут быть размышления? Схарчить обоих за раз, или одного оставить на закусить?

— На нас Ольгины амулеты, мы им не по зубам, — сказала я и тут же засомневалась. — Как-нибудь прорвемся…

Дымка явно была голодна, и плевать она хотела на наши амулеты. Вейр молчал, но в его молчании мне почудилось особо молчаливое молчание.

— Вот только скажи, что на тебе его нет! Ты… Ты… Ты!

— Не надо нравоучений, — угрюмо обронил он.

Нет, ну почему, почему мужчины такие… остолопы! Предпочтут помереть легендой, чем признаться, что легенда посеяла меч! Или сломала! Ко всему мы, видите ли, и слушать ничего не хотим! Ну, Вейр, если выберемся из передряги, я тебя научу обереги любить… Нежно.

Дымка подобралась ближе. В ровном, мертвенном свете мне казалось, что на меня безглазо смотрят тысячи лиц. Кошмарных лиц.

Я достала нож.

Север рычал, мы замерли на месте, в отчаянии смотря, как надвигается, наползает чернота. Упав на колени, я поползла по песку, чертя клинком круг. След, который оставлял нож, тут же, на глазах, начал таять. Ёжики мои, это же песок, проклятый песок… Ветер, чих, бросок силы, и круга больше нет.

Нас нет.

Вейр тихим голосом начал читать заклинание. Несмотря на то, что Вейр хрипел и сипел, древнеэльфийский звучал, отражаясь от стен, отдаваясь тихим, мелодичным эхом, стало немного легче дышать, у меня загорелись щеки. Тени замерли, сгустились, я успела дочертить круг, но эта эфемерная защита ненадолго. Тяжело дыша, я встала с колен, отряхнула песок, глянула Вейру в глаза.

Он сунул арбалет за пояс, взял меня за плечи. Смотрел долго, не отрываясь. Сердце замерло, перевернулось, боли я не почувствовала, но внутри меня будто что-то оборвалось.

Я поняла, чего он хочет.

— Нет, не проси, — я отшатнулась.

— Да, — он не отпускал моих плеч, вперившись своими глазищами. — Ты выйдешь, Север укажет тебе дорогу. Ты должна идти, Зоря. Им нужна помощь. Мне нужно, чтобы ты выбралась.

Я сглотнула. В горле застрял огромный, ледяной ком. Ольга… Теперь Вейр. И Киннан, Ириэлла. Там, наверху. Не просите меня, не заставляйте делать выбор…

— Должен быть выход, — прошептала я.

— Выхода нет, и ты это знаешь, — проговорил он, не сводя с меня взгляда своих пронзительных светло-серых глаз. — То, что ждет меня, может освободить тебя от смешения сил. Шанс есть. Хоть и крохотный.

Я много чего хотела ему сказать. Что не нужна мне такая жизнь. Что плевать я хотела на смешение. Что, если он уйдет… Хотела, и молчала. Пусть меня растерзают аггелы, не скажу. Скажу — значит, попрощаюсь. Навек. Сколько раз я умничала про себя, закрывая глаза покойнику, глядя на безутешных родственников, мол, надо ещё при жизни говорить любимым, что они дороги, нужны, что они любимы… А сейчас сама, как распоследняя дура, стою, молчу, и не могу выговорить ни слова. Как легко давать советы, когда беда коснулась других! Я обернулась, посмотрела на тварей.

Ещё чуть-чуть, и они будут рядом, здесь. Север, скаля зубы, стоял перед нами, готовясь дать бой. Дымка клубилось по краю круга, который таял, исчезая на глазах. Лицо заиндевело, пальцы свело от холода, но внутри меня полыхал огонь. Ненависть. Она может убить. Она поможет выжить. Шанс, один на миллион, но это шанс.

— Нет, — сказала я. — Я не сделаю этого.

Я лихорадочно искала выход. "И бери ты пригодную земную оболочку, полдюжины грудных младенцев от чрев проклятых, и драконью сушеную руду". Новорожденных можно заменить, но "подходящее" тело и кровь дракона мне заменить нечем… Но мы, веды, да что там, любая женщина, большие мастера на готовку блюд из компонентов, которых нет под рукой. Неужели же всё, всё кончено? На виске неровно забилась венка. Выхода нет.

— Иди, Зоря. Круг сейчас исчезнет. Иди, — глухо сказал он, сжал ледяными пальцами мои, из которых я так и не выпустила нож.

И вытолкнул меня из круга.

***

Я бреду сквозь густой туман по узкой каменой тропе. Холод и липкая сырость пробирают до костей, под ногами клубится грозовое облако. Безмолвие нарушает лишь карканье ворон и тоскливый плач неясыти. В отчаянии взмахиваю руками, срываюсь вниз, в тяжелое живое и вязкое грозовое нечто. Вспышка молнии, в ядовитом отблеске мелькают безглазые, серые лица, тени тянут ко мне когтистые лапы, раззявив оскаленные рты. Клубы призраков окружают, впиваются ледяными когтями в сердце, я бьюсь, но не могу прорвать вязкий, смертельно-ледяной туман. Тени шепчут, шепчут вкрадчиво, мерзко, от этого шепота у меня волосы встают дыбом, екает сердце, я выхватываю кинжал, который победно сияет льдом, и вспарываю тьму.

Дикий вопль, вопль тысяч разъяренных глоток пронзает тьму, сбивает с ног, но я продолжаю идти, сжав зубы от ярости, разгоняя тени взмахами клинка. Я тебе не по зубам, тьма. Подавишься. Но, их так много, им нет числа, их все больше… И, самое жуткое, я знаю, что там, за дымкой из душ проклятых, меня ждет он.

Он убьёт меня.

***

Рык Севера прогнал морок. Я очнулась, стоя у входа в длинный, узкий коридор, медленно, цепенея от ужаса, обернулась. Я не хотела смотреть на то, что оставила позади, и всё равно смотрела, не в силах отвести взгляд.

Призраки исчезли, словно и не было. Посреди пещеры стоял Вейр. Живой, целый, невредимый. Вот только глаза… Белки налились кровью, черные, расширенные зрачки. Глаза одержимого. Он шагнул ко мне, ухмыльнулся.

— Какое прелестное, невинное тело. В самый раз, — его голос звучал чисто, без хрипов и кашля. Вот только это был уже не Вейр. И не его голос. — Осиная талия, маленькие, крепкие грудки. Так возбуждает, когда их разделываешь отменно заточенным лезвием.

— Ты всегда все портишь, — вмешался другой, женский голос. — Она ведьма, и мы желаем её сердце.

Я попятилась.

— Нет, я буду первым. Тысячи лет я ждал, терпя муки. Ради этого стоило ждать, — возразил третий, мужской низкий голос. Сколько же их там?!

От похотливой речи, липкого, раздевающего взгляда того, кто когда-то был Вейром, мне стало дурно.

— Это не ты, Вейр. Ты, конечно, сволочь, мерзавец, кобель и слуга тьмы, но это не ты.

— Это я, — незнакомец в теле Вейра оскалился и бросился на меня.

Ему навстречу прыгнула серая тень, сбила с ног, они покатились по полу, слившись в одно целое. Я, кажется, что-то заорала, бросилась к ним. Они катались по полу, я носилась вокруг них переполошенной квочкой, не в силах разнять. Я вцепилась в плечо Вейру, что-то крича Северу, упала на них. Они повозились ещё, и, наконец, замерли.

Север, глухо рыча, держал Вейра за горло, колдун вцепился волку в шею, лицо побагровело, канаты мышц напряглись, он силился, но не мог скинуть зверя с себя. Сверкнул металл, Север взвизгнул, заскулил, отскочил от врага, пошатнулся, лапы надломились. Он упал, как подкошенный, его тело обмякло, расслабилось, янтарные глаза затянулись серой дымкой. Я знала, что это значит. И не хотела знать. Я с ужасом смотрела, как синий, сияющий мертвенным светом песок заливает кровь друга. Север, мальчик мой, нет!

Вейр сел, отряхнул песок с меховой куртки. И улыбнулся.

Заклинание пришло само, сразу, полностью и целиком, словно я его всегда знала. Помню, как вытаскивала из Прави непоседу Марийку, когда она истекала кровью. Мне было шесть, ей четыре. Так и сейчас. Слова ложились ровно, четко, голос звенел, я читала без сбоев, огрехов и оговорок, читала так, как будто от идеальной отчитки зависела моя жизнь, и жизнь друга. Впрочем, так оно и было. Смешение сил? Слово — само по себе сила. Это Свет, это Тьма, смотря в чьих устах это оружие. Оно не по зубам никакому смешению.

— Ты вовлечен, Вейр, дух, ты пойман в этот круг, — я очертила круг силы в воздухе, добавила знак покоя. Вейр зарычал страшно, встал на ноги, двинулся ко мне, но смог сделать только шаг. До меня осталось десять шагов. — Ты пойман и связан чернотой вокруг, услышь мой глас ты сегодня в ночи, я призываю тебя, помоги, призраки злобы, духи убийц, я изгоняю вас в Навь из круга уйти.

Вейр сделал шаг. Казалось, он идет в толще воды. Девять шагов. Я метнула взгляд на Севера. Он истекал кровью.

— Изыдите прочь, изыдите в Навь, Во имя Матери, Девы, приказом Жрицы и волей её, её силой изгнанны, без причинения вреда, без зла, с Её благословлением, что станете Светом навсегда.

Вейр шел. Его корчило судорогами, он двигался неровно, урывками, но шел. Молча, скалясь в ухмылке. В багровых от крови глазах сверкала такая злоба, такое вселенское зло, что от этого молчания, взгляда мне дико хотелось дать деру, но я не могла. Погибал Север, уходил Вейр. Шаг. Шесть шагов. Я бросила искру. Крохотная, едва живая, но она все же затеплилась у меня над головой.

— Древнее пламя, взываю к тебе, дай нам защиту всегда и везде, я заряжу тебя силой огня, и призову защитить меня.

Огонек разгорелся белым пламенем, шипя, полетели искры, пещеру озарило яркое, слепящее глаза сияние. Пять шагов.

— Зло и коварство рассыпятся в прах, как повелю я силой Её, да случится так! Изыди, дух зла, изыди, сила твоя, Именем Матери, Именем Жрицы, изгоняю тебя! Словом моим, словом твоим, словом Света, Словом Тьмы, уходи! Да будет так! — осипшим голосом проговорила я и начертала знак Матери.

Вейр сделал шаг, рухнул на колени, схватился за грудь и упал на песок.

Я, дрожа, стояла, насмерть прилипнув к стене, и не могла сделать ни шагу. Выругавшись последними словами, отодрала себя от стены, и, пошатываясь на дрожащих ногах, пошла к Северу, обогнув тело Вейра. Колдун был бледен, как смерть, он еле дышал, но был ещё жив. Время уходит, еще немного, и его не вернуть. Сначала Север.

Я упала на колени рядом с Севером, провела рукой над раной. Прикусив губу, собрала все силы, что у меня остались. Я не могу лечить! Я… Я люблю тебя, мальчик… Обняв волка за шею, я сидела, раскачиваясь, и, глотая слезы, пыталась влить в него всю жизнь, всю силу, темную, светлую, всю, которая была мне дарована Матерью, Жрицей и Судьбой. Тяжелая голова волка поникла на моей руке, я едва могла её удержать, но держала из последних сил, из глубокой раны на шее кровь уже не сочилась, края потемнели до черноты. Я всхлипнула.

Волк вздрогнул, дернулся. Я осторожно положила его голову на песок, двумя руками зажала рану, вливая свое тепло, любовь. Ладони загорелись, я терпела столько, сколько могла, когда не осталось мочи выдерживать боль, я оторвала руки от мокрой шерсти и молча уставилась на розовеющий, свежий порез. Нет… Пустое… Север так и лежал, дыша часто, мелко, каждый вздох был слабее, чем предыдущий. Он потерял слишком много крови… И у меня сил уже не осталось…

Мне казалось, что я умерла. Только мертвый ничего не чувствует. Ни зла, ни горя, ни печали. Я вытерла мокрое от слез лицо, обернулась.

Вейр стоял, глядя на меня. Я достала нож, запачкав лезвие кровью Севера. Руки, мех куртки, я вся была в его крови.

— Не сопротивляйся, девчонка. Я тебе и твоей магии не по зубам, — тварь распахнула объятья и, не торопясь, двинулась на меня.

Я встала и пошла навстречу. Шаг, второй, легкий толчок, я прыгнула, сбив колдуна с ног. Он зарычал, попытался вскочить на ноги, я швырнула ему в лицо горсть песка, тварь взвыла, закрыв лицо руками, попыталась вскочить, но я уже была рядом.

Тонкий, поначалу незаметный надрез на шее Вейра набух на глазах, тонкий ручеек алого стал рекой, я успела увидеть, как зашипела, запузырилась по краям смертельной раны кровь, словно издалека услышала свой отчаянный крик и дикий, душераздирающий стон Вейра. Клубок огня взорвался, залил слепящим белым светом пещеру клубок, я канула в непроглядную, милосердную тьму.

***

По моему лицу кто-то настойчиво водил мокрой, теплой шелковой тряпкой. Замычав что-то пересохшим ртом, я мотнула головой и пришла в себя.

Не открывая глаз, обняла мощную шею Севера, зарылась в густой, пахнущий кровью мех. Волк мягко вырывался, но я крепко держала, не собираясь отпускать.

Кто-то кашлянул.

Руки враз ослабели, я медленно повернула голову, холодея от предчувствий.

Глаза. Его глаза… Нет. Это был не кашель. Это была музыка… Но… Как?! Я же сама, своими руками убила его! Север вырвался, сел рядом, тяжело дыша.

— Скажи что-нибудь, — осипшим голосом прошептала я.

— Ну кто, кто, скажи, просил тебя лезть? — он слабо ухмыльнулся. — Ты должна была бежать без оглядки, а ты, упертая, невыносимая, непослушная, отчаянная идиотка, все равно все сделала по-своему!

— Слава Матери, это ты…

Он сидел рядом, молча пожирая меня глазами. Я, застонав от боли в затекших мышцах, села, уставилась на него в ответ. Его глаза были обычными, слегка покрасневшие белки, зрачки приняли нормальный размер, только смертельная бледность да розовый, свежий шрам на шее напоминали о случившемся.

— Я… Я не хотела, — я отвела взгляд. — Я должна была…

— Я знаю, — мягко ответил он. — Ты упала в обморок.

Я помолчала. Тысячи мыслей, тысячи слов, и все не те…

— Вейр… Как ты думаешь, они ушли? Это всё? Всё кончено?

Он встал, отряхнулся, подал мне руку. Я медлила.

— Не могу сказать. По крайней мере, мы живы, и нам надо выбираться отсюда как можно скорей. Это он нас вытащил, — он глянул на волка, потер шею, где розовел шрам. — Чуть до смерти не зализал.

Север, казалось, ухмыляется во всю пасть.

— Где ты взяла эту зверюшку?

— От зверюшки слышу, — я приняла его руку, встала рывком на ноги и уткнулась носом Вейру в грудь. — Знаешь, — помолчав, продолжила я, — возвращается назад не только зло. Возвращается и добро. Нам возвратили жертву.

Мы бы так и стояли, обнявшись, но в глубине руд заголосила какая-то тварь, судя по голосочку, размером с дракона. Откликнулась вторая, подпела третья. Север, прихрамывая, пошел к выходу из ловушки, сел у черноты, требовательно глядя на нас. Мы оторвались друг от друга и пошли за ним следом.

***

Я уже не пыталась запоминать, где и в каких глубинах мы бредем, да и волк, казалось, шел наугад, единственное, что я знала твердо — без Севера путь назад нам не найти. Он часто останавливался, замирая, шумно втягивал воздух, бедолага все ещё прихрамывал, впрочем, мы с Вейром тоже не резвились от избытка сил. Лица, одежда в грязи и крови, Вейр то и дело заходился в приступах кашля, при звуках которого у меня разрывалось сердце, сил у нас уже не осталось, но сесть в закутке и, повыдирав на себе и спутниках волосы, приготовиться помереть, это было не про нас. Не для того Ольга отдала свою бесконечно долгую жизнь, чтобы мы сложили лапки. Найдем "сердце", а там уже поглядим, что это за овощ и с чем его едят. Его ритм то усиливался, то затихал, но Север уверенно шел вперед, и я решила довериться другу.

Темные коридоры змеились, петляли без конца и края, я одурела от бесконечных извивов, подъемов и спусков, то пологих, то крутых, временами накатывало отчаяние, мне казалось, что мы бродим по кругу и вот-вот вернемся в ту пещерку, что чуть не стала для нас могилой. Вейр молчал, он вглядывался в глухую темноту, черным маревом душившей наши чахлые магические огоньки, при взгляде на которые хотелось рыдать. Ну, что выросло, то выросло. Я то и дело вглядывалась в Вейра, но признаков одержимости не замечала. Он был бледен, спал с лица, но багровых искр, расширенных зрачков и странного поведения я пока не наблюдала. Хотя, кто его, колдуна, разберет, он и в человеческом-то облике не подарок. Враг может притаиться, чтобы нанести удар в самый неожиданный момент, но пока ничто не предвещало беды. Если разделаемся со смешением, Вейру надо будет провести очищающий ритуал, может, даже, и не один. Правда, что это за ритуал, пока ни мне, ни ему не ведомо. Из огня да в полымя. Если выберемся… Если. Слишком много этих "если"…

Я наступила на груду камней и подвернула ногу, взвыв от боли. Вейр обернулся:

— Ты как?

— Дайте мне гроб и я в нем останусь, — простонала я.

— С собой не ношу, — буркнул колдун.

Спорить не хотелось. Во рту пересохло, страшно хотелось пить. Я с сомнением посмотрела на зеленовато-синий лед, покрывший прозрачной шубой каменные стены. Использовать его как воду может быть смертельно опасно, да и Север избегал мерцавшего изобилия замерзшей столетия назад воды.

Я проверила лодыжку, вроде, обошлось без переломов и вывихов, и встала на чугунные от усталости ноги.

Царила тишина. Местная живность, которая нас преследовала, давно отстала. Судя по воплям, нежить повстречалась с нежитью. Отчаянный, дикий крик жертвы и вой победителей, занятых пожиранием врага, придал нам сил, мы умудрились даже изобразить подобие бега.

Север тихо рыкнул, навострил уши. Впереди в толще мрака вспыхнуло еле заметное глазу серо-голубое марево и погасло вновь. Мы, сами похожие на нежить, в своей окровавленной одежке, ковыляющие, прихрамывающие, измученные, побрели навстречу неизвестности.

Коридор все расширялся, изредка нам встречались боковые пещерки, куда мы благоразумно не совали нос, даже Север прижимал уши и проскальзывал мимо них как можно быстрее. Ни крыс, ни мышей, ни пауков, ни ледяных, ни из плоти и крови. Зов Сердца стал громче, отчетливей, сотрясая стены и обломки камней, скользких ото льда.

Пройдя по широкому коридору из серебристого льда, мы замерли, не решаясь войти в подземный храм, который возник перед нами, как сказка. Страшная сказка.

В зале было почти светло, мне показалось, мы попали внутрь огромного ледяного яйца. Колонны сталагмитов и сталактитов сплетались волшебным кружевом, гигантские сосульки сияли разноцветными огоньками. Синие, сиреневые, мрачно-фиолетовые всполохи сменялись биением ярко-розового, слепяще белого света, на который налетал рой зеленовато-синих светлячков. Замерев в восхищении, я разглядывала феерическую, жутковатую картину, от неземной красоты захватило дух. Я бы так и глазела, если бы Вейр не прекратил кашлять, не вцепился мне в руку и не потащил мимо полупрозрачных столбов вглубь огромной залы.

В центре пещеры в оправе из ледяных колонн возвышался алтарь синего мрамора с тончайшими золотыми прожилками. На алтаре покоился сияющий ослепительным белым светом шар. Сфера пульсировала, обжигая волнами холода.

Сердце леса. Сердце льда.

При нашем появлении сфера, казалось, ожила. Волны ускорили ритм, силу, я чувствовала шкурой чуждую, смертельно-ледяную мощь. Мелкое покалывание в кончиках пальцев, такое, когда в тепле отходят пальцы от мороза, усилилось, стало невмочь терпеть, Север заскулил, прижал уши и попятился.

Времени нет. Ещё немного, и Сердце убьёт нас. Магических сил не осталось, да и что делать с Сердцем, нам все одно не ведомо. Выход только один. От меня места мокрого может не остаться, но другого рецепта нет.

Я рванула к сфере, Вейр успел цапнуть меня за капюшон, я вырвалась, едва не загремев на пол, но устояла на ногах, ухватившись исцарапанными в кровь руками за гладкую, округлую поверхность. Обожгло чудовищным холодом, я отдернула руки, зашипев от невыносимой боли, Вейр схватил меня, попытался оттащить, ругаясь на чем свет стоит, но зашелся в приступе кашля. Я вывернулась, выхватила нож Богдана и вонзила в сферу. Клинок исчез, канул, не встретив сопротивления, словно передо мной была пустота.

Затаив дыхание, я ждала, что будет. Ждала, но ничего не происходило…

Вейра сотрясал приступ кашля, он мог только маячить мне руками, судя по всему, он хотел, чтобы мы уносили ноги. Только это нам и осталось. Покалывания в пальцах я уже не ощущала, онемение поднялось выше, дойдя до ключиц, ещё немного, и оно доберется до сердца.

Откашлявшись, Вейр схватил меня за онемевшую руку и потащил прочь, хрипло кляня на чем свет стоит полоумных дев с ножиками и волками. Север уже ждал нас у выхода.

Мир залило алым. Раздался гром, колонны лопнули, миг темноты, картина изломанных ледяных вен, ослепительный, белый свет заморгал мраком, тьма разлетелась на осколки, взорвалась вспышками. Нас швырнуло, протащив по полу, из меня вышибло дух, я прикрыла голову руками и замерла, оцепенев. Вейр схватил за руку, поволок к стене, мы едва успели уклониться от колонны, миг спустя она рухнула туда, где мы упали при взрыве. Над нашими головами взорвались куски льда, град и крошево хлестнули по одежде, лицу, Вейр что-то кричал, я пыталась выставить щит, но руки не слушались.

Добежав до стены, я обернулась через плечо, споткнулась, едва не вывихнув руку, в которую мертвой хваткой вцепился Вейр. Шар раскалился, стал солнцем, он рос на глазах, вспышки следовали одна за другой, от него отрывались белые метеоры, прожигая дырки в ледяных колоннах, казалось, сферу вот-вот разнесет в клочья. Вместе с нами. Вейр выкрикнул заклинание, упал на меня, прикрыв собой. Взрыв швырнул нас, впаял в стену, мы упали прямо в небольшой закуток за огромным куском льда. Лопались, стреляя осколками, ледяные колонны, одна грохнулась рядом с нами, крошка ожгла лицо. Казалось, концу света не будет конца.

В конце концов, грохот, шум и звон стихли. Я вытерла лицо об мокрый от крови рукав Вейра и отважилась открыть глаза. Тучи ледяной пыли клубились в воздухе, мешая рассмотреть что-либо, но безумный, плюющийся протуберанцами шар исчез. Земля под нами зашевелилась, застонала, на полу появились трещины, они удлинялись, росли, ширясь на глазах. Я оцепенела от дикого, первозданного ужаса, и могла только смотреть. Всё кончено, нам не выбраться отсюда. Коридор, по которому мы пришли, был завален льдом. Север, потянув носом, чихнул, обернулся, рявкнул и помчался назад, туда, где когда-то билось Серце, мы, не раздумывая, бросились следом за ним, словно и не было смертельной усталости и потерь. Ничто так не придает сил, как несущаяся по пятам костлявая с косой. Нам на головы сыпались камни, лед, Вейр выставил слабенький щит, благодаря которому мы пока были целы, но хватит его всего на пару минут. Грохот, гул нарастали, я перепуганной горной козой перелетала ледяные глыбы, успевая увернуться от сыпавшихся отовсюду осколков льда, сама от себя не ожидая такой прыти, да и Вейр не подкачал. Я слышала его свистящее дыхание, но он не отставал, держался рядом, впереди нас мелькал серый хвост, указывая путь в клубах снежной пыли. Одна радость, онемение в руках прошло, значит, Сердце перестало биться.

Мы свернули на бесконечную тропу, идущую круто вверх, промчались по содрогающемуся подземелью, свернули в коридор и еле успели затормозить, едва не ухнув в провал. Грохот нарастал. Земля дрожала, казалось, она надрывно дышит, готовясь сделать последний вдох и умереть.

Мы прошли-пробежали по узкому длинному выступу, тянущемуся вдоль провала, судорожно цепляясь за стены, и бросились бежать. Подниматься вверх было неимоверно тяжело, но силы удесятерил, подстегивал страх. От колебаний земли лед лопнул, потрескался, камни осыпались, образовав неровные уступы, шаткие ступени могли предательски осыпаться под ногами, но путь указывал Север, словно зная, какая — жизнь, а какая — смерть. Если выберусь, всю жизнь буду копить на памятник ему из чистого золота, нет, весь Миргород заставлю статуями… Волк летел стрелой, он то и дело замирал на очередном уступе, поджидая нас. Его бока ходили ходуном, он дрожал, но уверенно вел нас вперед, вверх, к спасению. Подземная нежить провожала нас дикими воплями. Вой и стоны слились с грохотом, ударами и непрерывным, зловещим треском, мы ослепли, оглохли, но, узрев прямо перед собой слабый, едва заметный свет, из последних сил, рванули к нему. Крутой последний подъем, и, ободрав руки о камни и лед, мы вывалились на побережье.

Лицо овеял свежий, морозный ветерок, напоенный запахами моря. Глаза обожгло до слез, мягкие вечерние лучи солнца показались пыткой.

Позади нас загрохотало, загромыхало, ударило в спину, будто великан дал крепкого пинка, я грохнулась на камни, Вейр прыгнул на меня, закрыл собой. Дождавшись тишины и окончания камнепада, мы дружно подняли головы и посмотрели назад.

Скала осела, завалив вход. На вершине накренилась, нависла над нами сосна, отчаянно цепляясь корнями за вывороченные камни. Я лежала, еле дыша от пережитого ужаса, не облегчал дыхание и Вейр. Он же колдун, из плоти и крови, а не дух воздуха… А он, казалось, и не собирается покидать мое несчастное расплющенное тело. Странно, но тело не возражало. Север поднялся на ноги, отряхнулся и пытливо глянул на нас.

— Пойдем, надо проверить, как там, у Кина… — пробормотал Вейр.

Он встал, протянул мне руку. У меня сжалось сердце. Осунувшееся, бледное лицо в потеках крови, грязи и мелких царапинах, ленточку он где-то потерял. Я приняла руку и рывком поднялась на ноги.

Надо идти… Неимоверная усталость налила тело свинцом, но то, что ждет нас впереди, могло быть много хуже подземных кошмаров. Ещё одного сражения нам не пережить. Даже на Севера было страшно смотреть…

Я прислушалась. Было тихо. Слышались только звуки небольших камнепадов, мерный шум моря да пронзительные крики чаек.

Бой с Хладой был окончен. Вот только кто победил?

Мы поковыляли по берегу, перешагивая с валуна на валун, торопясь и до дрожи боясь увидеть то, что ждет нас за насыпью из камней.

***

Киннан сидел у тела Ольги, как ещё совсем недавно, в прошлой жизни, сидела она. Темные волосы, откинутые с благородного лба, шевелил, трепал ветер, карие глаза смотрят в никуда. Волчонок дрожал, жался к его ноге. Рука охотника поглаживала спину малыша, пачкая серый мех кровью. Куртка саваном укрыла тело, рукава подложены под голову Ольги.

Я сглотнула, сжала кулаки, до крови впившись ногтями в ладони. Мы, постояв у тела, сели рядом с Киннаном. Окровавленные, изломанные серые тела волков усеивали берег, багровели темные от крови камни в лучах заходящего солнца. Спрашивать не о чем. Хлада ушла, я чувствовала, знала, что её нет. Она ещё явится побороться за власть, но не здесь и не сейчас. Серо-черная полоса леса сбросила ледяную шубу, расправила плечи и надела изумрудный наряд. Драгоценными мехами на кронах сосен лежал снег.

Настоящий снег.

Закричала сойка, молчавшая тысячи лет, на берег опустилась ворона, проскакала по камням и замерла у тела волка, блестя глазом. Север сорвался с места, прогнал падальщицу, возмущенно раскаркавшуюся в безопасной выси.

— Дракон может появиться не скоро, думаю, не раньше, чем через полгода. Или не появится вообще, — сказал Кин, не глядя на нас.

— А ты не можешь его позвать? — спросила я, уже зная, каким будет ответ.

Я не могла не спросить.

— Нет. Я только знаю, где и когда он может явиться в наш мир, — тихо ответил Киннан.

Всё. Всё кончено. Ольга мертва, яйцо, которым можно приманить дракона, погребено под толщей земли, льда и камней. Полгода — значит, никогда.

Мир взорвался. Вейр привычно упал на меня, я пискнула, но сопротивляться не стала. Вокруг нас грохотало, падало, мелькало, сотрясая землю, вздымая каменную и ледяную пыль, прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, упал ствол, закачались ветви, взметнув ввысь мокрый снег, если бы не скала, нависшая над нами, здесь бы уже был могильный курган. Я заерзала под Вейром, тепло дышавшим мне в шею, приоткрыла глаз. Валуны усеяли берег, дурным криком орали чайки, но обвал кончился, стих.

Киннан привстал, приложив руку козырьком, глянул вверх:

— Прошу меня извинить. Я ошибался.

Вейр закашлялся, сел, я села рядом и глянула туда, куда смотрел шаман.

В небе, сверкая золотом чешуи, парил дракон.

Глава 25

В которой герои беседуют с драконом, героиня принимает решение и приводит его в исполнение

Дракон камнем упал с неба. Волосы разметало порывом горячего ветра, пахнуло раскаленным железом, озоном. Чудище сложило золотые крылья, на нас уставились изумрудные глаза размером с тележное колесо. В зубах-саблях дракон сжимал яйцо, омлетом из которого можно было накормить небольшой городок. То самое яйцо.

Сгущались сумерки. День пролетел стремительной птицей, оставив после себя кровь, боль и смерть. Горела в лучах вечернего солнца драконья чешуя, перекликались в лесу дрозды. От земли, истерзанной битвой, поднимался густой туман, укрывая тела и кровь. Пошло всего несколько часов, а мне казалось, что прошла вечность…

Мы молча стояли, глядя на легенду, лишь Киннан коротко склонил голову в приветствии. Легенда выгнула шею, положила яйцо на камни. Серовато-крапчатый шар пошевелился, внутри заскреблось, дракон бережно придержал когтистой лапой шустрого будущего дракончика или драконицу, и уставился на нас. Зрачки разошлись, сошлись, глаза изменили цвет на фиолетовый.

— Тэкс-с-с… Я благодарю вас, люди, — дракон вещал прямо в моей голове. Ещё совсем недавно так могла Ольга…

Он разглядывал нас, словно редкостных невиданных зверушек. Моргнул, сузил зрачки, прошипел:

— Твоя кровь сняла заклятие. Тебе, тэкс-с-с сказать, и решать, чем я могу вернуть долг.

Я, не раздумывая, выпалила:

— Как оживить Ольгу, как разделить силы, как вылечить вампиров? И причем тут моя кровь?

Дракон закрыл глаза. Кончик золотистого хвоста, лежавший в свинцовой воде, поднял небольшой шторм. Лед выплеснуло на берег, смыло волной. Я, с замиранием сердца, ждала ответ.

— Люди… Жадные до всего. Власть, золото и похоть — три кариатиды, на которых стоит этот мир. Тебе это не нужно. Твоя кровь чиста… Она — катализатор, тэкс-с-с сказать. До тебя пытались многие, до сих пор в подземелье маются их души. И будут маяться. Ты знала, что до тебя даже подойти к сфере никто не мог?

Не знала. Но, даже зная, я бы всё равно попыталась.

— Ну, кровь, ну, чиста. Я жду ответа, дракон.

Дракон молчал, шевеля кончиком хвоста и вздымая буруны.

— Я могу дать ответ только на один вопрос. Выбор — за тобой.

Я посмотрела на Ольгу. На Киннана, почерневшего от горя, на Вейра, в глазах которого расплескалась боль. Он знал, что я отвечу.

— У нас время ещё есть. У Ольги — нет.

Вейр отвернулся, Киннан закрыл глаза.

Я ждала.

Дракон прищурился, выпустил струйку дыма. Радужки побагровели, заполыхали огнем:

— Она — вампир.

Медленно, чеканя слова, я ответила:

— Такой большой, такой древний, и такой дурак. Тебе не нравится этот мир? Мы, люди и вампиры, видите ли, недостойны даже дерьмо за тобой убирать, таким большим, добрым и чистым. Ты — не дракон. Ты — падальщик. Пусть мир рухнет, пусть все умрут, но ты будешь холить и лелеять свою ненависть! Я — научилась прощать. Жить, ненавидя — зря коптить мир. Ты мертв уже при жизни.

Меня трясло. Я понимала, что сейчас меня сожрут, но мне уже было всё равно.

Глаза окрасило алым, алый превратился в старое золото. Дракон прищурился:

— Я извиню твою дерзость, тэкс-с-с сказать. Договор заключен, веда.

Я не поверила ушам.

— И… И всё? Ты согласен?

— Не всё. Услуга за услугу, жизнь за жизнь, — он посмотрел на яйцо. Глаза позеленели. — Княгиня вырастит дракону, но ответит жизнью и жизнью всей своей семьи за голову Никирридосиенналии. Мое условие, чтобы её, — он придержал пискнувшее яйцо, — назвали именно так.

— Ну и имечко, — охрипшим голосом прошептала я. — Нельзя попроще?

— Нельзя, — послышался слабый, тихий, прозвучавший, как гром с небес, голос.

У меня екнуло в груди. Я медленно обернулась.

Бледная, как смерть, но такая живая и родная, на камне сидела Ольга, кутаясь в куртку Киннана. Охотник не сводил с неё глаз, окаменел, словно перед ним была хрупкая статуэтка, до которой страшно дотронуться.

— Благодарю, Великий Змей. Я твой вечный должник. Благодарю, Зореслава, — разноцветные глаза лихорадочно блестели, губы подрагивали, но Ольга явно была Ольгой, а не упырем. — Я выращу её, как подобает.

— А почему ты не заберешь яйцо с собой? — спросила я, не в силах отвести взгляд от живой Ольги.

— Здесь наш родной мир. Только взрослый дракон, тэкс-с-с сказать, может выдержать переход и выжить. Ей надо окрепнуть.

Раздвоенный язык ласково пощекотал огромное яйцо, глаза засинели. Внутри стукнуло, царапнулось.

— А теперь подумай сам. Она, — я ткнула пальцем в вампиршу, — самая подходящая кандидатура на место драконьей мамаши. У Ольги есть всё — сила, влияние, верные подданные, которые, хм… крови не пожалеют за неё, но есть ещё он, — я махнула рукой, указав на Кина. — Она может умереть. Если, конечно, ты не перестанешь наслаждаться ненавистью и не согласишься помочь. Конечно, ты можешь думать, что Сол продолжит дело дочери, но я не думаю, что он станет сдувать пылинки с дракончика, собрат, или приемный отец которого отказал в рецепте спасения его дочери.

Ольга смотрела на охотника, блестя глазами. Охотник смотрел на неё. Мне стало завидно.

Дракон пыхнул струйками дыма:

— Ты взяла меня за, тэкс-с-с сказать, за…

— Жабры, — подсказала я.

Дракон засопел так, как может сопеть только дракон.

— Хорошо. Ты, веда, на самом деле знаешь ответ, который ищут древние. Тебе его сказала мудрая женщина, — он уставился на меня. Зрачки сузились, кончик хвоста взбил воду.

Я лихорадочно соображала. Хлев, Пеструшка, яркие голубые глаза Светозары… "Часы Жрицы — время зачатия, рождения и смерти. Время любви".

— Ты… хочешь сказать, ночь? Час Жрицы?

Легенда закрыла глаза.

— Час Жрицы, час, когда ещё нет сегодня и уже нет вчера. Перелом, переход… Раз в году, в День, Час Жрицы… Но, тогда… Тогда бы вампиры сами бы нечаянно наткнулись на решение!

Дракон помолчал, открыл глаза:

— Ты идешь в правильном направлении, тэкс-с-с сказать, но… Нужен якорь, замок. Что?

Тоже мне, нашелся на мою голову, дотошный мучитель-учитель!

— Четырехлистный клевер, — вырвалось у меня.

Дракон ударил хвостом. Яйцо пискнуло.

Я знала, что попала в точку. Трехлистный — символ Триединой Матери у эльфов. Четырех… Символ живой, природный, напитанный силой Жизни, силой Матери, силой Жрицы. И силой Любви. Свойства травки давно были изучены, но использовать клевер, причем редчайший четырехлистный, до или во время зачатия, да ещё в час Жрицы, никому бы и в голову не пришло. Вампиры начинали лечить своих женщин, когда было уже поздно. Главная загвоздка — ставить опыты древним и в голову не приходило. Слишком мало их осталось, слишком высока цена ошибки. Так обычно и бывает — ответ лежал под ногами.

— На вопрос о смешении сил ты только что ответила сама. Почти ответила. Я не могу вмешаться, дать ответ, тээк-с-с сказать, не потому, что мне нравится делать больно, поверь мне, веда. Вы, и только вы сами, должны его найти. Верь. Слушай себя. Ищи, и обрящешь, — дракон лизнул яйцо, закрыл глаза, сказал тихо:

— Этот мир не безнадежен, если вы научились прощать.

И исчез.

Я уселась на камень. Вот и всё. Никаких ответов я не знала и, наверное, уже не узнаю. Последняя надежда покинула наш мир, так и оставив нас ни с чем. От смешения нам не избавиться…

Горечь разочарования кольнула сердце. Вейр подошел, сел, обнял за плечи.

— Ты сделала то, что должна была. Не надо себя корить.

Я промолчала. Выбор между жизнями… Как ни поверни, он, этот мерзкий выбор, всегда будет горек. Мучителен. И окончателен, как приговор.

— А где Ольга и Киннан? — спросила я, прогнав черные мысли.

Ответ пришел в виде разъяренного вопля вампирши, звука звонких пощечин и наступившей следом многозначительной долгой тишины.

Я вздохнула:

— Как Ольга не понимает, что он ушел, чтобы жила она? Хотя, дурак, конечно…

Вейр хмыкнул:

— Она — божественно красивая женщина, которая никогда и ни в чем не знала отказа.

— Пока не встретила его.

Вместо рассуждений о божественных женщинах и гордячках-вампиршах Вейр посмотрел так, что я едва не задохнулась.

Мы целовались, и меня уже не волновали смешения сил, ответы, вопросы, пусть мир рушится, но я сейчас там, где должна быть, и с тем, с кем должна.

Больше не будет поисков. Я знала ответ. Поэтому целовалась, как в последний раз. Впрочем, так и было.

Вейр отодвинулся, посмотрел пытливо:

— Ты что задумала?

— Ничего, — как можно естественней сказала я, слезла с валуна и пошла к непоседливому яйцу, готовому вот-вот скатиться в море.

Он не должен сейчас видеть мои глаза. Заодно и присмотрю за будущей драконой, пока так называемая приемная мамаша занята бурным выяснением отношений. Я не боялась, что Ольга мне помешает, прочитав мысли. Я знала — подруга будет молчать.

Север с рыженькой волчицей исчез в лесу, но я не переживала. Лес стал лесом, а голодным хищникам надо есть. Обхватив яйцо, прижалась ухом, прислушалась. Внутри царапался, стучал дракончик. Никирридо… Язык сломать можно. Правда, телепатам ломать нечего… Кроме мозгов. Самое настоящее издевательство над ребенком. Я бы стала звать тебя Никой…

Взошла луна, над головой блеснули первые звезды. Сильно похолодало, пар от дыхания плыл в ночном воздухе. Север где-то загулял, Ольги с Кином всё ещё не было. Мамаша, называется. Потеряв голову, забыла об обязанностях повитухи. Яйцо попискивало, постукивало, радуя непосредственностью и живостью. На западе ещё виднелась полоса бело-голубого, но ночь уже раскинула черное покрывало, осталось только поправить складки. Вейр разжег костер и занялся нехитрым ужином, изредка поглядывая на меня. От его взгляда екало под ложечкой, в коленках появлялась такая слабость, что ноги подкашивались. Тряхнув головой, отогнала прочь непрошеные мысли. Расслабляться нельзя. Иначе он поймет.

— Ольга! Киннан! — во всю мочь заорала я. Вейр выронил ложку в котелок и неаристократично выругался. — Кушать подано!

Улучив момент, когда он отвлекся, сыпанула порошок в похлебку.

Сгустилась ночь. Я сидела на камнях, подставив лицо под холодный ветер. Ольга с Киннаном видели десятый сон. Меж них сладко посапывал волчонок, в ногах попискивало яйцо, закутанное в меха. Дракоша вот-вот вылупится, это задержит Ольгу. Вейр спал, обнимая рукой пустоту.

Я смотрела на дорогие черты и не могла насмотреться. Я умру, но ты будешь жить. Так когда-то поступил отец. Так поступит дочь.

Насмотревшись вдосталь, встала и позвала Севера.

***

Вейр тонул. Ледяной поток хлынул в горло, легкие, разорвав грудь от боли. Толща мутной воды окутала, лишила возможности дышать. Он боролся, пытался спастись, но кровь ударила в голову, мир расплылся, помутнел, и он, не сопротивляясь, пошел ко дну. Колыхнулось рядом темное облако, мертвое лицо Зори скрыло волной черных волос, тело развернуло течением. Он рванулся к ней, грудь лопнула от боли, он захлебнулся криком. И умер.

Когда пришел в себя, первое, что увидел — встревоженные, огромные глаза Ольги. Он стоял на коленях, держась за грудь, кашляя и задыхаясь. Застонав, упал на шкуры. Собрался с духом и огляделся, уже зная, что увидит. Зори не было. Не слышалось тихое дыхание у его груди, растаял запах её волос, место, где она спала, превратилось в лед. Она ушла. Застонав от боли в груди, вскочил и стал собираться в путь. Он предполагал, что так будет. Но и подумать не мог, что будет так больно.

Утреннее солнце окрасило море в изумрудный цвет, превратив паутину инея в драгоценную ткань, достойную богини. Орали переполошенные чайки, вспугнутые волчонком, который суматошно носился по берегу, пятнистое яйцо постукивало, собираясь явить белому свету новорожденную дракону. Мир радовался новому дню. Как он мог, как смел, когда она ушла, чтобы уже никогда не вернуться!

Вейр потер шею. Шрам зажил, но все ещё мучительно зудел под новой кожей. Кричал о том, на что пошла она, чтобы жил он.

— Вейр…

— Ты почему молчала? — прошипел он, морщась от боли.

— Она не хотела. Это её решение, какое право я имею вмешиваться?

— А обо мне вы подумали? Обе? Ладно, Зоря. Но, ты?!

— Нечего на меня орать, — отрезала Ольга. Села, обняв колени руками, отвернулась и глухо добавила:

— Как бы ты поступил на моем месте? Уговаривал, связал? Тем более, мне кажется, она нашла верное решение…

— Ты это о чем?

Ольга молчала, кусая губы.

— Скажи ему, он имеет право знать, — вмешался Киннан, разбуженный утренней ссорой.

— Она едет к колдуну. А зачем, ты и сам можешь догадаться, — прошептала Ольга.

Вейр побелел, как саван, постоял, сжимая кулаки, грязно выругался, пнул котелок и заорал:

— Верное? Убить себя — верное решение? А меня вы не хотели спросить, надо ли мне такое спасение?! Такой ценой!

— Это её выбор.

— Да пошла ты со своим выбором!

Он подхватил сумки и пошел в лес, пошатываясь от слабости. Он уходил один. Не попрощавшись, не сказав ни слова, хотя уходил навсегда. Киннан молча взял меч, сумку, бросил быстрый взгляд на Ольгу и кошачьим шагом двинулся следом за Вейром. Ольга вздохнула и повернулась к расшумевшемуся яйцу.

Скорлупа хрустнула, раскололась, на свет появилась изящная золотистая мордочка новорожденной драконицы. Вывалившись из скорлупы, крошка затрепетала тонкими крыльями, открыла пасть, полную зубов, клацнула челюстями и уставилась на вампиршу бирюзовыми глазами. Пискнув, пролетела-пробежала к приемной матери и замерла, трепеща полупрозрачными крыльями. Ольга погладила теплую нежную чешую. Новорожденная сунула мордочку ей за пазуху и прижалась всем тельцем, прячась от утреннего морозца.

Ольга закрыла глаза, сосредоточилась и позвала. Она звала. Звала отчаянно, громко. Зов о помощи летел сквозь пространство, миры и время. Попрятались в норы лисы и зайцы, вскинув головы, завыли в лесу волки, стаи птиц заметались по небу и громко, протяжно закричала новорожденная дракона. Море плеснуло сверкающей волной на берег, от серебристых росчерков рыбьих тел вскипели прибрежные воды, и вдруг все стихло.

В бирюзовом небе возникла черная точка. Она росла, увеличивалась, сверкая на солнце. Сделав круг над лесом, на камни опустился золотой дракон. Костер разметало горячим ветром, лицо обдало запахом металла. Дракона, пискнув, кинулась к нему, ткнулась мордочкой в золотую шею. Поприветствовав раздвоенным языком новорожденную, змей перевел взгляд на Ольгу, ударил хвостом. Со скалы, лежавшей у входа в замурованное подземелье, осыпался град камней.

— Ты дал мне понять, что, в крайнем случае, я могу обратиться к тебе за помощью. Тот самый случай настал. Клянусь кровью, я никогда больше тебя ни о чем не попрошу, но сейчас я готова жизнь отдать за твой совет.

***

Конь цвета грозового неба мчался по твердым от мороза трактам, безжалостно ломая копытами хрупкий лед. Перепуганная нежить разбегалась по кустам, вороны срывались с веток, кружили в небе. Протяжный, нечеловеческий вой баньши звучал в ночи, провожая бешеную скачку. Всадница, твердо сжав губы, смотрела прямо перед собой. Она знала, куда и зачем держит путь. Ни дождь, ни снег, ни темные ночи не могли её задержать.

Ахнули, перепугались в Лесицах, когда, взметнув грязь и навоз, конь промчался по главной улице, едва не растоптав прохожих, обматерили в Козелках, через которые она пронеслась, распугав стаю гусей и мирно дремавших в грязи хавроний. Грозили кулаками и плевались в корчме "Битый горшок", где она растолкала здоровенных мужиков у стойки, словно детей малых, цапнула пирог с мясом, бутыль вина, швырнула злотый и исчезла, не дожидаясь сдачи.

***

Жеребец вылетел из-за поворота, промчался по узкой тропе, перемахнул невысокий щербатый забор, взрыл копытами землю у крыльца покосившейся избушки, заплясал на месте и встал, как вкопанный. Всадница спрыгнула наземь, взбежав по ступеням, замешкалась на пороге, ругнулась, тряхнула головой и решительно толкнула створку.

Хлопнула дверь. Никодимус обернулся, вздохнул. Он её ждал. В черной куртке, болтавшейся на исхудавшем теле, подпоясанных веревкой штанах, чудом державшихся на бедрах, с растрепавшимися буйными волосами, девица походила на призрак самой себя. Гостья бросила на дубовый стол мешочек, тяжело звякнувший, прошла к графину, налила воды в кружку. Пила долго, жадно. Вытерев губы, повернулась, сверля хозяина глазами:

— Спаси его.

Твердой рукой положила на стол перевязанную ниткой пепельную прядь волос.

Колдун был стар, стар и душой, и телом. Чего он только не повидал на своем веку, но с таким взглядом ему встречаться ещё не доводилось. Он молчал, подбирая слова. Знал, что не убедит, что пустое дело, судя по решительно сжатому рту и мертвым глазам. С таким лицом идут в бой на смерть.

— Ты умираешь. Обряд убьет тебя на месте, — прошелестел колдун.

— Знаю, — она села у стола. В комнату вошел здоровенный волк, лег у ног хозяйки, положив голову на лапы. — Мне один мудрый… человек сказал в прошлой жизни… "Один умирает, как тварь дрожащая, обгадив штаны, о смерти других слагают легенды. А кто-то умирает ради того, чтобы подарить жизнь другому".

Колдун пожевал губами, сказал еле слышно:

— Приходи завтра. Завтра луна на убыль.

За стенкой шевельнулось, пискнуло.

— Кто там у тебя? — насторожилась гостья.

Он насупился. Хотел было сказать, что там ещё одна умалишенная, да вдобавок с драконом, которому сейчас и неймется. Примчалась буквально час назад, как на пожар, и пообещала, улыбнувшись улыбкой голодного вампира, сожрать его заживо, если он хоть на шаг отклонится от её распоряжений. Дракончик уже умял годовой запас капусты, а теперь маялся животом. С этой бедой старик знал, как бороться, не важно, дракон ли, порося, надо только избавиться от гостьи.

— Кошка окотилась, — буркнул Никодимус.

Волк поднял голову, втянул воздух. Колдун невольно съежился, но обошлось. Правда, померещилось, что зверюга ухмыльнулась.

Черноволосая давно ушла. Сгустились сумерки, догорели свечи. Дракончик успел снова проголодаться, а белоголовая вампирша так и сидела у стола, закрыв глаза и постукивая изящными тонкими пальцами по деревянной столешнице.

***

Солнце, завершив круг по небу, передало скипетр брату-месяцу. Неслышно, легким шагом пришла ночь, взмахнув рукой в черной перчатке, рассыпала блестки звезд по темно-синему небу, повесила восковой серп над дремлющим лесом. Пробило полночь. Колдун прислушался. За стеной, где притаилась вампирша, не слышалось ни звука. Он всей своей старой, побитой годами шкурой, ощущал чуждое присутствие. Да ещё жутко мешал волчий вой. Душераздирающие звуки плыли над лесом, перекликаясь с истошным лаем собак в деревне неподалеку. Ольга, как ему представилась вампирша, всучила ему кулон с сапфиром, строго-настрого предупредив, сверкая разноцветными глазищами, что обряд надо завершить, когда артефакт ярко засветится. Старик нервничал. Как тут углядишь, когда в голове хозяйничает непрошенная гостья, а волчий вой выворачивает душу?

Черноволосая лежала на скупо застеленной постели, закрыв глаза и молча ожидая смерти. Мельком глянув на серую дырявую простынь, она не сказала ни слова, ему даже показалось, что едва заметная улыбка тронула губы. Он думал, девица не вернется, но она пришла. В своей черной куртке, в тех же штанах, с тем же выражением глаз, которое старик будет помнить до конца дней. Единственное, что изменилось со вчерашнего дня, это запах. Запах чисто вымытого тела с тихим, ненавязчивым ароматом эльфийской розы.

Он приступил к обряду. Древние, мертвые слова падали в ночь, расходясь кругами силы, взывая к смерти и даря жизнь. Читая заклинание, краем глаза следил за цветом сапфира. Камень посветлел, замерцал. Никодимус оборвал нить жизни, сел, глядя перед собой. В голове всё крутились слова умершей: "Знаешь, колдун, мы живем во лжи. Жизнь, смерть, черное, белое, добро, зло… Всего лишь слова, понятия. Мы сами себя наказываем, режем по живому, деля Мир пополам. Вспомни грозу. Вспомни, как во мраке сверкает молния… Мы, веды, взываем к Матери. Вы — поклоняетесь Жрице. Я не боюсь смерти. Я поняла, колдун. Богиня — едина, она одна. Так было, так есть и так будет".

По другую сторону леса, в богато обставленной комнате замка, на роскошном покрывале лежал Вейр, зажав в мертвых пальцах прядь черных волос.

Тихо открылась дверь. Киннан вошел, бесшумно ступая по паркету, цепким взглядом окинул комнату и долго, молча смотрел на мертвое лицо друга. Сказал тихо:

— Благодарю. Ты всё сделал правильно, колдун. Теперь остается только ждать.

Томас сглотнул. Служба у князя была непыльной работенкой, и он знать не знал и думать не думал, что судьба приведет к нему таких клиентов. Один, со скуластым лицом хищника, не попросил, потребовал ледяным голосом провести убийственный для себя обряд. Другой, с тонким шрамом на морде… Он ночь не спал, всё вспоминал взгляд невозмутимых карих глаз и обещания, что с ним, Томасом, сделают, если он нарушит ритуал. Надо же, такой с виду весь из себя благородный, за версту видать, а на самом деле — хладнокровный, как змея, убийца. Томас посмотрел на ярко-синий сапфир, на постель. Всё кончено.

Клиент мертв.

Киннан сел, закрыл глаза. Подошел волчонок, оперся лапами о колени. Потрепав мягкие уши, охотник устроился поудобнее и стал ждать. Ещё оставался крохотный, невероятный шанс. Они с Ольгой пошли на смертельный риск, но это была единственная возможность спасти друзей.

***

В избушке на краю леса было тихо. Посапывал за стеной дракончик, вампирша, скользнув взглядом по лицу мертвой подруги, вышла из дому. Колдун побрел следом и замер на пороге, глядя в ночь. Что-то надвигалось. Туман подступил к крыльцу, лизнул ноги гостьи, сидевшей на ступенях. Она обернулась:

— Что скажешь? Надежда ещё есть?

Он пожал плечами, уставился на ноги. Сапоги бы не худо новые прикупить…

Волчий вой захлебнулся, грянула тишина. Гостья ахнула. Ветер стих, словно перед бурей. Странное чувство теплой, ласковой руки, коснувшейся лица, и всеобъемлющего счастья охватило старика. Вспомнилось — ему пятнадцать и он первый раз поцеловал хохотушку-соседку. Никодимус поднял голову. В ночном небе, мерцая, кружило огромное колесо. Знак Коловорота… Серо-белые круги сжимались, пульсировали, сходясь и расходясь в неспешном завораживающем танце. Колдун и вампирша затихли в благоговейном молчании. Карусель ускорилась, пятна слились, превратились в мерцающий круг, края расцветились ярким белым светом. Ослепив, видение сжалось, полыхнуло последний раз, и исчезло без следа. Старик прерывисто вздохнул.

Волк лизнул морду рыжей подружки, вскинул голову и коротко, победно провыл.

Во все небо раскинулась, сияла радуга.

***

Томас места себе не находил. В доме мертвец, а клятый гость так и сидит с закрытыми глазами и даже, кажется, улыбается. Колдун взял саван, развернул и повернулся к телу. Ткань выскользнула из рук.

Вейр смотрел в окно. Улыбался. Он знал — там, за лесом, улыбается она.

Глава 26

Заключительная

— Зоря, Зо-ря! Папка сказал, помрет без тебя! — завопил Данко, влетев в дом, словно снаряд из пращи. Громыхнула дверь, Север насторожился, оглядел гостя с ног до головы и вновь уронил морду на лапы. Данко так часто влетал к нам, что волк стал считать его своим.

— Твой папка и Всевидящего переживет, — буркнула я, перекинув за спину косу, которая так и норовила окунуться в грязную воду.

— Та не! Не он! Сказал, ведьму звать, потому как жилец вот-вот копыта отбросит, — Данко не сводил зачарованных глаз с моих скромных прелестей.

Я выжала рушник и бросила в кадку к уже постиранным простыням и наволочкам. Ну почему, почему магия может лечить, изгонять и убивать, а справиться с грязным бельем не в силах? Знавали мы одного… любителя белого, только его и дух простыл вместе с секретом белых рубашек.

Данко подскакивал на месте, как заведенный, этот ребенок даже во сне куда-то бежал, не забывая, впрочем, пялиться блестящими глазенками на влажную рубаху, облепившую мою грудь. На что там пялиться, и раньше было не на что смотреть, а после моих приключений и вовсе кожа да кости остались, да и седая прядь не красила. Лида ворчала, что узнает меня по грохоту костей, когда выхожу из дому.

— А ну, брысь во двор! — цыкнула я на постреленка, который не спешил выполнять мой приказ.

Данко вылетел во двор, грохнув дверью, по спине, влажным рукам потянуло холодом. Так и простыть недолго… Пусть. Чем хуже, тем лучше. Для всех.

Переодевшись в сухую одежду, я накинула короткий, легкий тулуп, взяла с лавки у дверей сумку с настоями и мазями и вышла на крыльцо. Лида замерла с лопатой в руках, глянула на меня, но промолчала и рьяно принялась очищать дорожку, как будто несчастная была виновна в моих бедах.

Я спустилась по ступеням, меня опередил Север. Волк сиганул в сугроб, шлепнулся на спину, перевернулся, поерзал и вновь замер на спине, согнув лапы, на серой морде было написано такое блаженство, что у меня язык не повернулся читать нотации. Божество, называется. Я не приняла игры, он встал, отряхнулся и обиженно потрусил следом. Север неотступно следовал за мной, он один, единственный, кто меня не бросил…

На улочках Миргорода, забелённых хрустким снежком, кипела жизнь. Служанки в пушистых платках спешили на рынок, торговцы подпирали двери, лениво высматривая покупателей. Одуряюще пахло морозом, хлебом и сладостями. Крол катил по каменной мостовой на телеге, запряженной старушкой Летькой. Молочник тряхнул вожжами, кобыла неторопливо остановилась, помахивая хвостом. Совсем седа стала Летька…

— Привет, Зоря! Давненько не видались! — морщинистое лицо расплылось в щербатой улыбке. — Давай, садись, подвезу, куда след.

— Я прогуляюсь.

— Ты мне тута булки не морщи, садись, говорю, — насупился молочник. Глаза, обычно сиявшие улыбкой, потемнели, седые брови сошлись у переносицы.

Я влезла на телегу, Крол цыкнул, поторопив лошадку, которая, казалось, спала на ходу. Телега подпрыгивала на булыжниках, я подпрыгивала вместе с ней и молчала, разглядывая проплывавшие мимо дома.

Крол помолчал, поерзал, и завел набившую оскомину песню:

— Ты, девка, не серчай на старика-то. Я что тебе сказать-то хочу…

— Не стоит.

— Стоит, стократ стоит! Тетку довела, Лидия черна стала, что головешка, да и народ на тебя жалиться, чисто ведьма злющая вместо Зори возвернулась!

Я спрыгнула с телеги.

— Я добра тебе хочу, девка! Жизнь у меня за плечами немалая, совета дурного не дам!

Я ускорила шаг и свернула в переулок. Грохот колес по мостовой стих.

Советчик… Советы не помогут. Не поможет ничто и никто. Я и без советов изглодала себя так, что места живого не осталось.

С тех самых пор, как разошлись наши пути, ни Ольга, Ни Киннан, ни Вейр так и не дали о себе знать. Лишь Север, верный друг, остался со мной. Будто и не было ничего. Встретились, побегали, посуетились и разбежались…

Я знала, что Вейр выжил. Я ждала. Ожидание сменилось тревогой, тревога — глухой, ноющей болью в груди. Прошла осень, наступила зима. Нахлынула, накрыла с головой бездонная пустота, горечь предательства выжгла сердце. Всё, всё было ложью. Я не спала. Мне снился он. Кусок не лез в горло, лечить не было ни сил, ни желания. Не было желания жить. Так доживают те, на кого навели на смерть. Порчу можно вывести, а моя болячка магии не по зубам… Я честно пыталась выдрать колдуна из сердца, воспоминаний и прошлого, но он не позволял. Я ведала, когда ему было больно, когда злился, когда он пускал в ход свою черную силу, когда волна его желаний опаляла меня, я с ума сходила от ревности и злости. Изменщик был молод, полон сил, и его страсти играли мной, как кошка полузадушенной мышкой… Он не мог не чувствовать мою боль… И молчал. Что ж.

Поделом наивной влюбленной дуре-веде.

Данко потерялся по дороге, встретив дружков. Я поправила тяжелую сумку, так и норовящую сползти с плеча, и толкнула ворота.

Пират, пес Золтана, увидев Севера, перестал изображать из себя коврик у дверей и порысил к волку. Хвостатые поздоровались, обнюхались и дружной парочкой сели на крыльце, вывалив розовые языки. Местные псины безоговорочно приняли Севера за вожака, иногда у наших ворот собиралась огромная свора, почтительно ожидавшая, когда божество соизволит одарить подданных царским взглядом. Динка тоже пообвыклась к новому члену семьи, но миской делиться отказалась напрочь, проявив при отказе истинный героизм. Миска — это святое, за миску Динка горой, тем более что хвостатый кавалер оказался занят. Иногда он исчезал на день-другой, и я подозревала, что причиной его исчезновений была некая рыженькая волчица, которую я видела пару раз в лесу. Хоть у кого-то сложилось…

Войдя в комнату, я скинула на скамью тулуп, бросила сумку. В трактире сегодня рыбный день. Запах пирогов с вязигой и форели на вертеле щекотал ноздри, но желания откусить кусочек отменной сдобы или рыбки с хрустящей корочкой у меня не появилось. Мой здоровый аппетит объявил себя смертельно больным и потребовал не беспокоить по пустякам. В зале трактира было пусто, как в кишках землеройки, завсегдатаи ещё дрыхли после вчерашнего, а заезжие торгаши заколачивали в поте лица свои злотые. Зато вечером здесь будет не продохнуть от пропойц, гуляк и искателей приключений на интересные места…

Золтан неспешно поставил кружку с пивом на стол, задумчиво оглядел огромное блюдо с прозрачными пластинками из рыбы, поддел пальцем розовый тонкий ломтик и сунул в рот, жмуря глаза от удовольствия.

— Ну, кто и где помирает у тебя? — я взяла его кружку и сделала глоток.

Золт неторопливо и тщательно прожевал закуску, молча наблюдая, как убывает янтарная жидкость, вытер руки полотенцем и припечатал меня взглядом:

— Пока ты шла, больной, поди, уже протух, — буркнул трактирщик, выбирая очередную жертву на тарелке.

— Я пойду тогда, покойники не по моей части, — я поставила кружку. — Николу позови, он все сделает, как надо.

Плавали, знаем. Насмотрелась и наизгонялась на десять жизней вперед. Пусть жрецы разбираются, а то мне с мертвецами как-то не очень везет. То неупокоенные упыри, а то и вовсе aggelius, чтоб им икнулось, где бы они сейчас не были…

Я знала, что Вейр провел обряд изгнания. Кровью дракона его могла снабдить только Ольга, её подопечная дракоша наверняка, как все детишки, порезалась или поранилась, не думаю, чтобы Ольга пустила ребенку кровь, она, хоть и вампир, но мамаша из неё должна получиться отменная. Как Вейр обошелся без младенцев, я не знала, может, и не обошелся, от него всего можно ожидать… Хотя, нет. Наговариваю, и сама себе не верю. Провел без меня, сам, и даже не почесался узнать, как я и что со мной. "Смешение" мы победили, а вот с моей болячкой Лиде пришлось повоевать, хорошо, что смертельная хворь не успела пустить глубоко корни, спасибо древесной и её оберегу. Жизнь мне вернули…

И зачем мне такая жизнь?

Наши связь с Вейром до сих пор не порвалась, мы до сих пор были едины, каждый раз, когда я ощущала его силу, было, как обухом по башке, казалось, палач живьем сдирает с меня кожу. Я знала, как он, что с ним, чем занят. Он с удвоенной силой принялся за старое, всплески его силы валили меня с ног, я вместе с ним падала с лошади, лечила рану в груди, гоняла нежить, избавляла от проклятий и порчи и искала потерянные вещи. Единственное, чего он не делал — он не лечил. И то хлеб. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Вейр не мог не чувствовать меня, так же, как я его, и тем поганее было знать, что он меня избегает. Под ложечкой зажгло. Тихо, неярко. Вот, опять небольшой всплеск его силы… Ране не давали зажить, живодер вновь и вновь сдирал корку…

Я взяла тулуп, сунула руку в рукав.

— Хотя… Колдун там, мож, и вытащил из лап Жрицы-то, — пожал плечами Золтан.

В груди екнуло, тулуп выскользнул из враз ослабевших пальцев. Снова-здорово. Я села на скамью. Посидев, подорвалась с лавки и бросилась вверх по лестнице, к жилым комнатам. Взлетев по ступеням, замерла в темном коридоре, всмотрелась Взглядом. Здесь, совсем рядом, за этой стеной. Нет уж, больше никаких "смешений", прибить мерзавца, и вся недолга… Тихо ругнувшись, я распахнула дверь.

Показалось, меня ударили под дых.

Кровать была пуста. Больных в комнате не наблюдалось, но, надеюсь, моими трудами таковой очень скоро нарисуется.

Худощавый тип, стоявший у окна, заложив руки за спину, обтянутую черным шелком рубашки, обернулся. У типа были странные светло-серые глаза, пепельные волосы, собранные в хвост, длинными прядями падали на скуластое лицо хищника. Его бровь поползла вверх, четко очерченный, чувственный рот искривился в ухмылке.

Дико захотелось стереть эту ухмылочку с его морды.

Любимой морды.

Мерзкой колдунской морды изменщика и предателя.

Я посчитала про себя до десяти и шагнула в комнату. Он пожирал меня глазами, а я так, наверное, вовсе обглодала его до костей, хотя до смерти хотела казаться безразличной, невозмутимой, взрослой женщиной, такой, как ледяные колдуньи, которым красавцы-колдуны так, на зубок, перекусить и выплюнуть, морща носик от досадной неприятности.

Сколько раз я представляла нашу встречу! Сколько всего понапридумывала, что и как скажу, как посмотрю и как гордо при этом вскину голову… А теперь стою, как распоследняя дура, и на ум приходят одни ругательства вперемешку с желанием убить до смерти, оживить, и снова прибить, а потом обнять бездыханное тело…

Он так и стоял, и ел меня глазами. Вы только посмотрите на это недобитое колдунское Высочество! Стоит, пялится, будто тут и рос, и ни слова, ни полслова, словно так и надо! Он что, ждет, что я припаду к его груди?! Паду ниц от счастья и сапоги облобызаю?!

— И где же больной, — спросила я, стараясь изо всех сил, чтобы голос не выдал моих чувств. — Давно помер Вашими стараниями?

— Я больной, — он шагнул ко мне, замер.

— Нет. Уже мертвый, — прошипела я.

***

Наверху что-то рухнуло, разбилось с оглушительным звоном, задрожали стены, с потолка комнаты осыпалась пыль. Ольга уронила злотый на прилавок, Золтан смахнул рукой добычу, глотнул янтарного пива.

— Вы только пожара тут мне не палите, — трактирщик отхлебнул пену, зажмурился от удовольствия.

Ольга устроилась у прилавка, напротив хозяина, она медленно цедила красное вино из тщательно протертого Золтаном кубка. Поставив кубок, она полезла в суму. Мешочек сыто звякнул, тонкие пальцы, сверкнув золотом и изумрудом колец, любовно погладили шелковую ткань.

— Да завсегда пожалуйста, — Золтан, как зачарованный, смотрел на кошель. — Жар костей не ломит, особливо ежели есть, на что новый шалман соорудить. Стены-то прогнили уж, короедам и то жрать уже нечего, а на ремонтец всё не хватат. Как ни вечор, так разруха опосля пропойцев…

Наверху снова громыхнуло, послышался яростный вопль Зори, Ольге в кубок спланировал сушеный мох, дохлая муха и пара-тройка щепочек.

Вампирша поставила кубок, сморщила нос. Золтан выжидательно смотрел на гостью.

Она покатала в пальцах злотый, помедлив, сказала:

— Эльфы и то за вино из клевера меньше дерут.

Грохот стих, сменился глубокой, мертвой тишиной, как перед штормом.

— Так то дивные… У них и росинка дороже слезинки… Ко всему, клевер взлетел в цене, дороже злата да серебра стал. Труха розовая, а вот, поди ж ты…

Подошел Киннан, обнял Ольгу за плечи.

— Ты, воин, чего хлебать будешь?

— Воды, — холодно ответил гость.

Потолок содрогнулся, послышался то ли плач, то ли стон, Север вскочил на лапы, изучил доски потолка, с которого дождем сыпался сор, и вновь лег у ног Ольги.

Золт поставил на прилавок кувшин с водой, кружку и принялся тщательно, неторопливо протирать прилавок. Охотник сделал глоток из кружки и зарылся лицом в белоснежные волосы вампирши, та закрыла глаза. Золтан посмотрел в окно. За окном, на фоне чистого, без единого облачка, неба, сверкнула молния, из приоткрытых дверей с улицы потянуло грозой.

— Может, разнять там ведьминско-колдунское побоище-то, а то только давеча жмура пришлось в реку спустить. Хлопот много, да и стража чересчур жадна стала, — раздумчиво проговорил Золтан.

Киннан ответил взглядом.

— А… Ну, пусть их. Наше дело маленькое, ежели уплочено, и уплочено щедро, с верхом, — последние слова Золтан произнес отчетливо, с нажимом, чтобы та, к кому они были обращены, оторвалась от нежностей и оценила ущерб, как подобает.

Она оценила.

Раздался страшный треск, доска прогнулась, выпала, на пол шлепнулась мышь и порскнула к стене. Север приоткрыл глаз и снова закрыл.

— Колдун ваш нашу девочку часом, не зашибет? — спросил, хмуря брови, Золтан. — Злотых не возьму.

— Не порть себе кровь, старый разбойник. Наша девочка уже дала ему раз прикурить. Или я сама, клянусь, собственноручно пришибу того, кто выживет.

— А… Значит, дело к свадьбе. Покинет нас Зоря, значит… И в какие края умыкнуть сбираетесь?

— Мы никогда не забудем ту жертву, что она принесла ради нас, — вампирша пальчиком медленно повела по плечу охотника. Золтан проследил путь, которым следовал палец, его смуглое лицо пошло пятнами, он с трудом отвел взгляд и рьяно взялся за протирку прилавка. — Отец предлагал горы злотых, дворцы, но Вейр решил, что должен сам подзаработать, чтобы хватило на жизнь и достойный невесты дом, вот и задержался, но папа все же выбил из него согласие на то, что мы организуем Вейру с Зорей роскошную свадьбу, это такая малость, чем мы можем их отблагодарить…

— Ага. Уже подзаработал. Слыхать аж в столицах, поди, как она ему благодарная. По всему, ещё чуток, на погосте надо будет место курковать заместо свадьбы-то, — хозяин с надеждой посмотрел на кошель, но его намека не поняли.

Ольга была занята.

Дом задрожал, затрясся, рухнула на стол, звеня подсвечниками, люстра, огненный шар пробил потолок, плюнул парочкой метеоров и с оглушительным хлопком исчез, оставив черный густой шлейф дыма. Золтан молча протянул руку, Ольга так же молча уронила в ладонь трактирщика злотый. Она вновь откинула голову на плечо охотника, закрыв разноцветные глаза, и млела, будто кошка с котятами.

— Закрывай заведение, — уронил Киннан, крепче прижимая Ольгу к себе. — Оставим их.

Золтан полез под прилавок, долго шуршал, звеня кружками и блюдами, когда распрямил спину, положил перед гостями небольшую суму, развязал горловину и подвинул к Ольге.

— Мне начинает надоедать, — Киннан поднял бровь.

— Пусть его, я не хочу сегодня крови. Не будем портить день, — проговорила Ольга и выронила на столешницу злотый, который тут же был схвачен и пристроен к десятку таких же тяжелых кругляшей в потайном кармане трактирщика. — Мне уже дурно от их мыслей и желаний. Там буря, ураган…

Огненный шар просочился сквозь доски и, словно в раздумье, повис под потолком. Наверху громыхнуло, затрещали балки, послышался тихий стон. Север навострил уши.

Киннан взял куртку, накинул на плечи подруги. Золтан все медлил, но, бросив взгляд на гостя, заторопился к выходу, буркнув, что супружница что-то уж шибко задержалась у швеи. Север встал, потянулся и потрусил за Ольгой к выходу.

***

С потолка капало, от обожжённых балок шел дым. На морозном ветру развевались черные лохмотья, которые ещё недавно были веселенькой ситцевой занавеской. Посреди разрухи, которую оставил ураган, лежали двое.

Было тихо.

— Вейр?

— Ммм…

— Прекрати сейчас же!

— Нет. Я долго ждал…

— Подождешь ещё немного. Почему ты сразу не пришел? Вейр! Самец похотливый! Мой… самец…

Некоторое время царила тишина. Задыхаясь, они оторвались друг от друга, она приподнялась на локте, всмотрелась в его глаза, сверкавшие лихорадочным блеском.

— Не скажешь, морда колдунская, уйду. Уйду… Говорю же… наверное, уйду… Вейр!

— Я хотел купить нам замок…

— Купил?

— Думаю, он тебе понравится… Ты меня убиваешь…

— Знаешь, что тебе надо сделать с этим домиком, Вейр?

Он знал. Знал, что "домик" станет домом. Знал, что никогда не забудет этих прикосновений, легкого, ненавязчивого аромата эльфийской розы, что он, наконец-то, впервые уснет спокойно, обнимая ту, без которой не может жить.

Его пальцы дрожали, путались в черных густых волосах, она, обхватив прохладными ладонями его лицо, прильнув телом, жадно смотрела, не говоря ни слова.

Слова им были не нужны.

Конец

Content

Скороходова Татьяна Николаевна Меч судьбы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26