Наталья Александрова

Рыжий кот в темной комнате

Надежда Николаевна Лебедева шла по улице, внимательно глядя себе под ноги, потому что по случаю наступления весны на асфальте было море разливанное. Солнце одинаково бодро играло в огромных лужах и в маленьких лужицах, на мостовую стекали веселые ручейки. Возле домов в тени доживали свой век огромные ноздреватые сугробы. В воздухе пахло весной, то есть букет запахов включал в себя легкий ветерок с не протаявшего еще озера, прелую листву из сквера, немножко бензина и запах помойки из двора напротив.

Надежда свернула к своему дому, тут было почище. Дворничиха Люба как раз сгребала ледовую кашу с тротуара и в данный момент остановилась поболтать с Надеждиной соседкой Антониной Васильевной. Та в силу возраста и грузной комплекции выползала на улицу редко и гуляла только возле подъезда.

Надежда поздоровалась и хотела пройти мимо, но соседка остановила ее вопросом:

– Что, Надя, Михайловы-то уехали?

«А то вы не знаете», – подумала Надежда, потому что Антонина Васильевна хоть и редко выходила из дома, все новости узнавала первая, такое уж было у нее свойство характера.

– Давно уж, – вздохнула Надежда, она шла из магазина, сумки были тяжелые, но поставить их в такую грязь было невозможно.

Надежда Николаевна старалась жить с соседями в дружбе, а для этого надо было только не сплетничать во дворе и помалкивать, если увидишь кое-что лишнее. В случае с Михайловыми, однако, никак нельзя было не ответить на прямо поставленный вопрос – те были ближайшими соседями Надежды, буквально дверь в дверь.

Семья Михайловых по-своему была замечательная, состояла она из мамы, бабушки, двух девочек пятнадцати и семи лет и собаки неизвестной породы по кличке Рыська, тоже дамского пола. Дочки у Раисы, главы семейства, были от разных отцов, которых, надо сказать, ни дети, ни соседи воочию не видели. В общем, ничего выдающегося, жили как все: дети учились, мама работала, бабушка колготилась по хозяйству, собака регулярно убегала по весне, к осени же всегда возвращалась. Прошлой весной та же Антонина Васильевна первой всколыхнула дворовую общественность: Райка снова беременна. Быть не может, ахнули соседки, пока сами не убедились – точно, и срок уже приличный. На перешептывания за спиной Раиса не обращала внимания, на прямые вопросы усмехалась любопытным в лицо. Бабушка тоже вела себя на удивление скрытно – бывало, раньше частенько поругивала она во дворе свою беспутную дочку: не будет, мол, проку. Теперь же только улыбалась тихой улыбкой и качала головой, так что та же Антонина в сердцах плюнула как-то и заявила, что старуха выжила из ума.

В положенный срок Раиса родила двойню – снова две девочки. Соседки, придирчиво рассматривая близнецов, нашли, что они смуглые и узкоглазые, ничуть не похожие на мать. «Чурку нашла», – решили во дворе, это уж и вовсе ни в какие ворота не лезет.

Каково же было удивление двора, да что там – всего микрорайона, когда в одно прекрасное утро у подъезда припарковался огромный черный навороченный джип, из которого вышел коренастый, дышащий непонятной и грозной силой мужчина с гладкими черными волосами и узкими антрацитовыми глазами. Оказалось, Раисин хахаль вовсе не казах и не киргиз, а якут. И у него в далекой и холодной Якутии имеется не то алмазный прииск, не то золотой рудник, точно никто так и не узнал. И дела идут неплохо, потому что он открыл фирму по изготовлению ювелирных изделий и несколько магазинов в крупных городах России. И теперь как раз достроили загородный дом на Карельском перешейке, прямо на берегу озера, и якут перевозит туда свою жену Раису с близнецами, а также ее детей от прежних браков. И еще бабушку и до кучи собаку Рыську.

Многочисленное семейство отбыло на джипе, не взяв в новую жизнь ничего из квартиры. Через месяц явилась помолодевшая на свежем воздухе бабушка и сдала квартиру – не пропадать же добру. Въехала одинокая молодая женщина, которая держалась тихо – дома бывала редко, мужчин к себе не водила, с подружками посиделки не устраивала, так что Антонине Васильевне никак не удовлетворить было свое любопытство.

Надежда мало чем могла ей помочь – сама с новой соседкой пару раз столкнулась на лестнице, та прошла мимо, не ответив на ее приветствие, после чего Надежда Николаевна решила держаться индифферентно. Очень она не любила людей, которые, войдя в лифт, не только не здороваются первыми, но и не отвечают на приветствие вежливых соседей. К тому же соседка как-то чихнула, когда Надежда приблизилась, и поинтересовалась нелюбезно:

– У вас что – кошка?

– Кот, – ответила Надежда, чуть было не добавив, какое соседке дело до ее кота.

Но смолчала, а соседка демонстративно прижала к носу платок и буркнула, что у нее аллергия на кошек.

«Твои проблемы!» Надежда постаралась, чтобы эта мысль выразилась у нее на лице, но соседка отвернулась. После той встречи Надежда и вовсе потеряла к соседке интерес.

Но от Антонины Васильевны не так легко было отвязаться, она поставила перед собой цель – вызнать все о новой соседке. Пока что не очень получалось, потому она и злилась.

– И беспременно у нее музыка каждый вечер играет! А то и ночью! – заговорила Антонина. – Надо бы в ТСЖ обратиться!

– Я не слышала. – Надежда Николаевна пожала плечами и собралась уходить.

– У тебя, Надя, верно слух не тонкий, – сказала Антонина ей вслед, – а я так очень хорошо музыку слышу!

Надежда хотела ввернуть ехидно, что если у самой Антонины слух тонкий, то отчего же тогда телевизор у нее орет вечно, как пожарная сирена, но, по обыкновению, промолчала.

Дома было тихо и душновато. Муж, как всегда, на работе, кот Бейсик спит на диване. Хотя нет, вон он на кухне внимательно наблюдает за воробьями. Воробьи, надо сказать, ведут себя развязно – орут и летают мимо окна, не обращая внимания на томящегося кота. Весна…

Надежда разобрала сумки и оглядела кухню. Вид ее не порадовал. На ярком весеннем солнце было видно множество пылинок в воздухе, какие-то подозрительные пятна на кафеле, разводы ржавчины в раковине. Оконные стекла мутные от зимней грязи, а изнутри все стекло в следах кошачьего носа. Ну надо же, вроде бы она следит за квартирой, растерянно подумала Надежда, небось и в комнатах не лучше, на покрывалах и коврах полно рыжей шерсти. Только вчера ведь пылесосила!

Нет, хоть и не хочется, но нужно заняться уборкой.

Надежда Николаевна не была истовой домохозяйкой из тех, что способны пристрелить человека, если он рассыпал кукурузные чипсы на свежевымытый пол. Но все же считала своим долгом содержать квартиру в порядке. Муж ее Сан Саныч много и тяжело работает для того, чтобы создать приличную жизнь для своей любимой жены и обожаемого кота. Поэтому он имеет право возвращаться в чистый, уютный дом.

Надежда согнала кота с подоконника, протерла стекло изнутри, затем вымыла кафельный пол, вытряхнула на балконе покрывало из спальни, вытерла пыль на шкафах и комодах и приступила к прихожей.

Там грязи было больше, учитывая то, что творится в данный момент на улице.

Надежда старательно вымела песок и пыль, затем оглянулась по сторонам в поисках кота. Убедившись, что в прихожей его нет, она осторожно приоткрыла входную дверь с намерением вычистить коврик, что лежал снаружи.

И тут же рыжая молния метнулась мимо и рванулась в открытую дверь на лестницу. Весной кот частенько вспоминал молодость.

Надежда не слишком взволновалась – на их площадке четыре квартиры отгорожены были от лестницы и лифта общей железной дверью. Так что кот побегает немножко по тамбуру и никуда не денется. Но все же это непорядок.

Надежда выглянула за дверь.

– Бейсик, тебе же почти одиннадцать лет! – укоризненно сказала она. – Когда уже ты остепенишься?

Кота в тамбуре не было. Все было: пять дверей, четыре коврика – один в виде медведя панды, один – в клеточку, а на двух других просто написано «Добро пожаловать!».

Были еще цветы, стоявшие на подвесной полке, и картина – не слишком удачная копия «Девочки на шаре». Картину нашел на помойке сосед с верхнего этажа, ему понадобилась хорошо сохранившаяся рамка. Рамку он использовал под фотографию тещи, а картину от широкой души подарил Надежде.

Надежда оглядела тамбур, с ужасом ощущая, как волосы на голове встали дыбом. Кажется, случилось самое страшное, кошмар котовладельца – кот удрал на улицу. Домашний пушистый котик, чистюля и сибарит! А там грязь, такие глубокие лужи, в которые кот может провалиться с головой, злые собаки, гуляющие без намордников, драчливые помойные коты, крысы в подвале и автомобили на дороге!

На негнущихся ногах Надежда подошла к двери из тамбура на лестницу. Она была заперта. Надежда завертела головой, так что перед глазами замелькали красные мухи, потом открыла свою дверь и крикнула в глубь квартиры:

– Бейсик! Иди сюда! Кис-кис-кис…

Да куда же он подевался… Она в панике заметалась по тамбуру и тут заметила вдруг, что дверь соседней квартиры приоткрыта. Ну да, той самой, Раисиной.

– Рая! – крикнула Надежда, стоя на пороге. – Ты дома?

И тут же вспомнила, что Рая теперь со своим якутом проживает в загородном доме, а здесь квартирует незнакомая и неприветливая девица, и Надежда даже не знает, как ее зовут.

– Эй! – слабым голосом позвала она. – Есть кто дома? Мой кот к вам забежал!

Ответа не было.

В квартире стояла полная тишина. Надежда тихонько пересекла прихожую и заглянула на кухню. Никого. В раковине киснет немытая посуда, столешница в жирных пятнах, на полу ошметки пыли. Да, бабушка-то держала квартиру в порядке…

Надежда тут же опомнилась – какое ей до всего этого дело? Ей нужно ловить кота и уходить из чужой квартиры. Потому что безголовая девица, надо думать, просто забыла запереть входную дверь. И может вернуться, если об этом вспомнит. И тогда Надежде будет неудобно…

– Бейсик! – позвала она отчаянным шепотом. – Ты где, паршивец? Где ты прячешься?

И тут из двери кладовки раздался сначала шорох, потом глухое бряканье, как будто что-то уронили, и это что-то не разбилось, а покатилось по полу.

Надежда протиснулась в кладовку, совершенно забыв включить свет, ударилась ногой обо что-то твердое, чертыхнулась и снова позвала Бейсика. Кот не отозвался, но в глубине кладовки раздался характерный шорох. Надежда поморщилась, потерла ногу и покосилась на тот твердый предмет, о который ушиблась.

Это был пылесос. Он притаился в углу, победно выставив трубу, как слон задирает хобот, перед тем как броситься в атаку.

В это мгновение дверь кладовки с ревматическим скрипом закрылась, то ли под действием сквозняка, то ли по собственному подлому характеру. Стало гораздо темнее, только в самой глубине кладовки загорелись два изумрудно-зеленых огня.

– Бейсик, чтоб тебя! – проговорила Надежда и двинулась вперед, на эти зеленые огни, опасливо обходя выступающие из темноты угловатые предметы.

Кот хотя бы не убегал. Он сидел на прежнем месте, а именно на полке с чемоданами, и с интересом наблюдал, как хозяйка с риском для жизни пробирается к нему, обходя коварно притаившиеся в темноте швабры, щетки и другие предметы обихода.

Наконец Надежда добралась до кота, обхватила его и проговорила, переводя дыхание:

– Бейсик, скотина неблагодарная, ну что же ты себе позволяешь? Втянул меня в такую историю… Представляешь, что будет, если соседи застанут нас здесь?

Бейсик отчетливо фыркнул и искоса взглянул на хозяйку. При этом Надежда прочитала в его зеленых разбойничьих глазах: «Будет весело!»

Прижимая к себе кота, Надежда развернулась и осторожно двинулась в обратный путь.

И в этот миг входная дверь квартиры скрипнула, и из прихожей донеслись шаги и голоса.

Ну, так и есть, хозяйка вернулась! Надежда почувствовала себя очень неуютно. Придется выходить и каяться.

«Все из-за тебя, паршивец. – Она тряхнула кота. – Все мои неприятности из-за тебя!»

Бейсик не зашипел в ответ и не попытался цапнуть, он весь напрягся и дрожал. Надежда прижала его к груди и прислушалась.

Голосов в прихожей было два – мужской и женский.

– Если бы я с самого начала знала, чем это обернется… – проговорила женщина, скорее всего та самая, которую Надежда несколько раз встречала на площадке.

– Можно подумать, что ты ничего не знала! – перебил ее мужской голос. – Нечего изображать невинную овечку! Ты прекрасно понимала, на что идешь!

Надежда замерла перед самой дверью.

Она разрывалась между двумя противоположными намерениями.

Несомненно, самое правильное было выйти, извиниться перед соседями, объяснить, как все случилось, и побыстрее ретироваться со спасенным котом на руках…

Но что-то, какая-то ее часть противилась этому простому и естественному решению. То есть этой ее части такое решение вовсе не казалось простым и естественным. Наоборот, было совершенно невозможно появиться перед соседями в дурацком виде – с котом на руках, в далеко не новых спортивных брюках и домашних тапочках…

Подумав про тапочки, Надежда неожиданно осознала еще одну вещь, которая до сих пор не доходила до нее в пылу охоты за котом: одна ее нога была в тепле и уюте, вторую же холодил напольный кафель.

То есть одна ее нога была босой.

Надежда опустила глаза и удостоверилась в этом неприятном открытии.

Она где-то потеряла один тапок.

Это окончательно решило вопрос: появиться перед соседями в затрапезной футболке, вытянутых на коленях штанах и тапочках – это, конечно, неприятно, но появиться перед ними в одном тапке было решительно невозможно. Ведь учат же нас в дамских журналах, что всегда надо выглядеть прилично – в любом месте и в любое время суток. Днем и ночью, в будни и праздники… «Ага, – огрызнулась самой себе Надежда, – я же квартиру убираю, в пыли вожусь, что же мне, делать это в вечернем платье?..»

Дверь кладовки была закрыта неплотно. Надежда закусила губу и осторожно выглянула в щелку.

Она успела разглядеть мужское плечо в черном пальто, плоский затылок, темные волосы. Мужчина исчез из ее поля зрения, сменившись женщиной – несомненно, той самой, которую Надежда Николаевна видела последнее время перед соседней квартирой. Ее светлый кожаный плащ и пышные волосы цвета топленого молока.

Разговор на повышенных тонах продолжался.

– Я знала, что дело нечисто, – говорила женщина с тем странным напряжением, какое бывает, когда родители ссорятся, стараясь не разбудить спящих детей, то есть пытаясь говорить тихо, вполголоса, но то и дело срываясь на крик. – Я знала, конечно, но не представляла, до чего вы можете дойти!

– Ой, вот только не надо этого! – процедил мужчина. – Только не заводи старую песню! Ты в этом деле по самые уши, и если что-то пойдет не так – ты будешь первой, кто…

– Не надо меня пугать! – выкрикнула женщина. – Я прекрасно знаю, чем мне это грозит, но больше не хочу в этом участвовать! Я пойду сам знаешь к кому и скажу…

Ссорящаяся пара прошла мимо кладовки и удалилась в комнату. Голоса стали глуше, но раздражение и злость в них только нарастали. Надежда чуть шире приоткрыла дверь, выглянула в коридор и увидела совсем недалеко одиноко валяющийся тапок. Она огляделась, увидела справа от двери старый мужской зонтик и ухватила его правой рукой, левой продолжая прижимать к себе Бейсика.

При этом она, должно быть, прижала его слишком сильно, потому что кот издал недовольное утробное урчание и попытался вырваться.

– Тише ты! – шикнула на него хозяйка и, высунув зонтик в коридор, попыталась дотянуться до тапка.

В комнате по-прежнему спорили на повышенных тонах.

– Ты этого не сделаешь, дура! – Мужчина пытался сдержать голос, но злость так его распирала, что он почти кричал. – Идиотка, совесть у нее, видите ли, взыграла! Так я и поверил…

Надежда Николаевна поежилась – в такой момент лучше человеку под руку не попадаться. Эти двое и так на взводе, увидев ее, они непременно решат сорвать свою злость на ней. Еще подумают, что она нарочно подслушивает.

Бейсик внезапно дернулся, Надежда от неожиданности выпустила зонтик из рук. Он шлепнулся на пол с довольно громким стуком. Сердце у Надежды ухнуло вниз. Вот сейчас эти двое явятся на шум и увидят ее, прячущуюся в кладовке. Она умрет от стыда!

Надежда скорчилась на холодном кафельном полу, страстно желая очутиться сейчас дома на мягком диване в гостиной. Только бы уйти отсюда незамеченной, она больше никогда ни за что не станет ввязываться ни в какие неприятности! И даже кота не отлупит за хулиганство!

Бейсик вел себя тихо. В комнате по-прежнему гудели два раздраженных голоса.

Надежда снова приоткрыла дверь кладовки. Зонтик, падая, задел тапок, и он выкатился на середину прихожей. Вот теперь, если эти двое выйдут, они не могут его не заметить. И зонтик еще рядом…

Надежда решительно схватила зонтик и подгребла им к себе тапок. Затем надела его на ногу и почувствовала непонятное облегчение. Хорошо бы теперь выскочить из квартиры незаметно. Пускай эти двое там ругаются, ей, Надежде, нет до них никакого дела.

Однако входная дверь, которую она видела из кладовки, теперь была заперта. И пока Надежда будет греметь замками, ее услышат.

Она задумалась на мгновение, и тут услышала из комнаты женский крик:

– Ты что, ты что? Не на…

Крик захлебнулся, потом упал стул, еще что-то, мужчина рыкнул, и Надежда поняла, что те двое дерутся. Вот еще неприятность – теперь соседи услышат шум и вызовут, чего доброго, милицию. И все узнают, что Надежда Николаевна, уважаемая женщина, тайком шастает по чужим квартирам. Та же Антонина Васильевна мигом разнесет эту новость по всему двору, уж она-то умеет! И пойдут разговоры – у Савушкиных из второго корпуса обнесли квартиру, взяли две шубы, золотишко и пять тысяч денег (больше умные люди в квартире не хранят). Обнесли, ясное дело, среди бела дня, когда вся семья была кто на работе, кто в школе. Соседи не видели никого подозрительного, а может, и не было никого чужого? Может, это Надежда Николаевна подсуетилась?

Зинаида Пална из соседнего подъезда, приехав с дачи, хватилась новых зимних сапог. Коробка лежала на шкафу, а тут как корова языком слизала! Что с того, что вся лестница знает – сапоги продал ее племянник Витька – пьяница и вор. Зинаида все свалит на Надежду – своя-то кровь роднее.

Людям только повод дай – придумают, чего не было!

Из комнаты раздался вдруг долгий и страшный стон, который затих, как будто у женщины не было больше сил. А потом хриплое дыхание мужчины, было такое впечатление, что он делает трудную и тяжелую работу. Вот он крякнул и перевел дыхание. После чего на пол упало что-то тяжелое и мягкое – тюк с тряпками или ватный матрац…

Волосы у Надежды отчего-то встали дыбом. Кот Бейсик прижался к ней всем телом. Он дрожал и, кажется, стучал зубами. Или это она, Надежда, стучала зубами, а кот от нервов царапал хозяйку когтями.

От боли Надежда пришла в себя и снова прислушалась. В квартире стояла абсолютная тишина. Не могут два человека сидеть так тихо. Да что там у них происходит-то?

И вот, когда Надежда уже отчаялась и решила наплевать на все и вылезти из кладовки, чтобы посмотреть, какого черта происходит в комнате, оттуда послышался скрип, потом кто-то шагнул, вздохнул тяжело, потом повернули что-то тяжелое, а потом мужской хриплый голос пустил растерянным матом. Очевидно, это не помогло, потому что голос хрипло простонал:

– О-ох!

Надежда воочию увидела, как мужчина схватил себя за волосы и раскачивается, повторяя бессильно: «Ох, ох!» Так может себя вести только человек в крайней степени отчаяния, когда свершилось непоправимое и сделать уже ничего нельзя.

«Неужели он ее убил? – От этой мысли Надежда дернулась и едва не своротила пылесос. – Да не может быть! Вот так вдруг…»

Но мысль эта, которую Надежда усиленно отгоняла, уходить категорически не хотела. Она вертелась в голове и так и этак, стремясь устроиться поудобнее, и наконец Надежда поняла, что избавиться от этой мысли не удастся. По природе своей Надежда была женщиной смелой и решительной, поэтому сейчас она не стала падать в обморок и визжать – толку-то? Вместо этого Надежда решила включить мозги и решить, права она или нет. В самом деле-то ругались эти двое, прямо в крик, потом, очевидно, дрались, а теперь женщину не слышно – не кричит, не стонет. Стало быть, он ее в пылу ссоры приложил чем-нибудь или ударил сильно – мужик, судя по всему, здоровый. Если бы она просто сознание потеряла, он бы суетился, тряс ее, по щекам лупил, стремясь в себя привести, а он только охает. Стало быть, дело плохо, ничем ей уже не поможешь. Оттого и «скорую» этот тип не вызывает. И что теперь ей-то, Надежде, делать? Она нежелательный свидетель, а свидетелей никто не любит.

Снова в комнате задвигались, после чего в кладовку дошел запах дыма. Однако не слабые нервы у мужика, если спокойно может курить рядом с убитой женщиной.

Бейсик пошевелился у Надежды под боком и посмотрел жалобно. Он, очевидно, тоже хотел очутиться как можно дальше от этой квартиры. Лучше всего на мягком диване в гостиной или на кухне возле батареи. Но можно и просто на подоконнике.

Послышались шаги и шорох.

– Черт, куда я его задевал? – недовольно ворчал мужчина.

Надежда поняла, что он роется в карманах куртки, потом послышался негромкий писк. Все ясно, звонит по мобильному. Неужели все же решил вызвать «скорую»? Или милицию? И теперь Надежду замешают в дело об убийстве…

Она почувствовала, как по спине стекают холодные струйки пота. «Господи, пронеси!» – взмолилась Надежда.

– Алло, это я, – услышала она голос, – не совсем в порядке. Проблемы у нас. Не по телефону. Ты подгони сейчас машину прямо к подъезду. Что с того, что места нету? Найди! А сам поднимайся срочно! Мне одному тут не управиться…

«Будут избавляться от трупа… – подумала Надежда. – Интересно, каким образом? Очевидно, вывезут за город и бросят в какой-нибудь овраг или просто в канаву…»

Она устала бояться и уселась поудобнее. Послышался звонок, и в прихожую ввалился кто-то большой и шумный.

– Ну, что тут у тебя? – гаркнул он.

– Сам посмотри… – буркнул первый мужчина.

Второй протопал в комнату и оттуда послышался его изумленный мат.

– Ну ты даешь! – протянул он, вернувшись в прихожую. – Этак можно все дело испортить! Кто нам теперь…

– Не ори! – цыкнул первый. – Тут стены картонные, все слышно.

– А с ней чего делать?

– Нужно ее из квартиры вывезти срочно! Тут должно быть чисто… Главное – чтобы документов при ней не было никаких… А сейчас выйдем – вроде бы пьяная она, а мы под руки ее ведем…

– Угу, – скептически сказал второй, – ты на рожу-то ее посмотри. Сама синяя, язык вывалился. До такого состояния даже мой дядька не напивался, а уж он-то по этому делу спец был. С детства помню, по пятницам до дома никогда не доходил, во дворе лужа, там он и приземлялся. Уже все соседи знали – кричат в окно: «Клава, твой опять в луже отдыхает!» Она сразу бежит его поднимать. А после получки вообще домой не являлся, в вытрезвитель его обязательно забирали. Но чтоб с такой рожей – это ни-ни, дядьку всегда узнать можно было…

– Ладно, устроил тут вечер воспоминаний! – фыркнул первый голос. – Ты лучше предложи дельное!

– А что? Положить ее куда-нибудь – в чемодан там или в сумку…

Надежда в кладовке едва не окочурилась со страху. Им нужен чемодан – да вот же он стоит на полке! Сейчас они откроют дверь кладовки и первым делом увидят их с Бейсиком. И если до того оставалась надежда, что с одним мужиком она сумеет справиться, то теперь-то против двоих ей не устоять.

– Не, в чемодан нельзя… – после недолгого раздумья сказал первый мужчина, – чемодан нужен большой, а если мы по лестнице с таким пойдем, кто-то может подумать, что мы квартиру обворовали. Привяжутся, шум поднимут… Запомнят, в общем…

– Точно, – согласился второй, – там у подъезда такая бабка вредная дежурит. Сама как слон, и голос как у слона. Увидела, что я малость на газон заехал, как давай орать! Еле отбился…

«Антонина это», – усмехнулась про себя Надежда.

– В ковер ее завернем… – говорил из комнаты первый, – тут такой ковер драный, что никто не подумает…

Точно, Надежда вспомнила, что палас на полу у Раисы был сильно потертый – истоптали его дети и собака. Да, такого даже Антонина не пожалеет.

В комнате слышалась возня, потом мимо двери кладовки пронесли что-то тяжелое, снова послышался мат – это один из мужчин споткнулся о зонтик, после чего хлопнула дверь, и все стихло.

Надежда без сил прислонилась к стене. Через некоторое время кот Бейсик пошевелился и тронул ее лапой. «Некогда рассиживаться, – говорил его взгляд, – быстро рвем когти отсюда!»

Надежда не могла не признать правоту кота. Усилием воли она собрала себя с пола и приоткрыла дверь кладовки. В квартире стояла гулкая тишина. На негнущихся от страха ногах Надежда подошла к входной двери. К счастью, у Раисы был замок, который изнутри можно открыть без ключа. Дрожащими руками Надежда нажала на ручку. Мелькнула в голове мысль, что надо бы протереть ручку и замок, чтобы ничто не связывало ее с убийством, но сил уже не было. Оглянувшись напоследок, она остановила взгляд на кожаном плаще, брошенном прямо на пол под вешалкой. Плащ был порван на плече, здоровенная дыра, не зашить, не заклеить. Впрочем, его хозяйке плащ уже не понадобится.

Надежда осторожно высунула голову на площадку. Было тихо. Хорошо, что Антонина Васильевна не живет на их площадке. Она вечно болтается по лестнице, никуда от нее не скрыться. А у них все люди работающие, один сосед вообще в командировках месяцами торчит, так что сейчас дома никого нет. Надежда поудобнее перехватила кота и захлопнула за собой дверь чужой квартиры. Затем одним тигриным прыжком оказалась у своей двери. И дверь-то не закрыла, идиотка несчастная, так нараспашку и оставила. Все из-за кота, что б его, прости Господи…

Только в собственной прихожей она смогла перевести дух и унять колотящееся сердце. Кот выпал из ослабевших рук и плюхнулся на пол, как тесто из кастрюли. Но тут же сгруппировался и улепетнул на всякий случай с Надеждиных глаз долой. Он знал, что если хозяйку разозлить, она бывает очень вредной. Отлупит газетой или тапком. Не слишком больно, но унизительно. Надежда же и думать забыла о коте. Ей было страшно. Однако не в ее характере было давать волю нервам. Нужно успокоиться, принять душ и переодеться, потому что в кладовке у соседей было, прямо скажем, грязновато, а потом она выпьет чаю или кофе и поразмыслит над случившимся в спокойной обстановке.

Она потащилась в ванную, но споткнулась о порог и бросила взгляд вниз. И едва не свалилась на пол от неожиданности, увидев собственные ноги в домашних тапочках.

Дело в том, что тапочки были разные. То есть в принципе они были самые обычные домашние тапки – пушистые и без задников, такие в любом магазине продаются. Просто на левой ноге был тапок голубой с симпатичным дельфинчиком, а на правой – розовый, с не менее симпатичным зайчиком.

Надежда ахнула и опустилась на синенький пуфик, стоящий в прихожей. Прихожая была оформлена в серо-голубых тонах – голубой кафель, серебристо-серые стены, темно-синий шкаф-купе и два пуфика. Очевидно, поэтому кот Бейсик не очень любил проводить время в прихожей – он к ней не подходил по цвету. Иное дело – гостиная, где стены бежевые, занавески золотистые, мебель приятного орехового оттенка, рыжий кот там очень уместен.

Тупо изучая тапочки, Надежда вспомнила, что ее тапки были голубые, под цвет прихожей. А это вульгарное розовое безобразие она подцепила в той ужасной квартире. Подцепила в буквальном смысле – зонтиком. Не разобралась со страху, увидела одинокий тапок и решила, что он ее. И что теперь делать? Дверь соседской квартиры она захлопнула, так что туда не попасть. Да ни за какие коврижки она туда не пошла бы! Хватит уже, чуть со страху не умерла!

Надежда сняла несчастный розовый тапок и оглядела его со всех сторон. Почти новый, стало быть, не от Раисиного семейства остался. Эти раньше по бедности все до дыр занашивали.

К подошве приклеилась какая-то бумажка. Надежда машинально ее оторвала, это оказался использованный билет. Не в кино, не на троллейбус, не в театр и не на выставку.

Билет был в музей. Так и написано – Музей чертей. Работает с десяти до восемнадцати, выходной – воскресенье. Дальше адрес и цена – пятьдесят рублей.

Вот еще новость – Музей чертей. В жизни не слыхала она о таком музее. Впрочем, город большой, чего в нем только нету…

Надежда решительным шагом отправилась на кухню и сунулась в мусорное ведро. Так, пакет полупустой, ну это ничего. Она сунула один тапок в пакет с мусором, а второй завернула отдельно.

«И ничего не знаю, – думала она, закрывая крышку мусоропровода, – нигде не была, ничего не видела, никаких тапочек не теряла. Пусть докажут!»

Вернувшись в квартиру, Надежда поняла, что душ подождет, потому что если она немедленно не выпьет кофе, то просто умрет от стресса.

Она сварила большую чашку кофе с молоком и намазала сухарик обезжиренным творогом. Потом подумала и сделала еще бутерброд с ветчиной (без масла). Потом махнула рукой на все и разогрела в печке круассан с вареньем.

Круассан оказал свое действие, и Надежда смогла думать спокойно обо всем, что случилось в квартире напротив.

А случилось там убийство. Судя по всему, мужчина, что пришел с той самой нелюбезной девицей, не собирался ее убивать. Но она его довела, что называется, до греха. Что-то она ему кричала, угрожала, что куда-то пойдет, к кому-то обратится. Он ей в ответ – не строй из себя дурочку совестливую. И непонятно, кто тут прав…

То есть убивать-то, конечно, нехорошо, опомнилась Надежда. Хоть девица ей и не нравилась, это еще не повод ее задушить. Точно он ее задушил, этот второй красочно так описывал – морда вся синяя, язык вывален…

Надежда поежилась и налила себе еще кофе.

Ясно, что эти люди связаны с каким-то криминалом, думала она дальше, иначе не стали бы от трупа избавляться. Да душить бы не стали. Ну, поругались, стукнул бы пару раз он ту девицу, а тут сразу душить.

На кухню явился кот. Он еще раньше слышал шум открываемого холодильника, но побаивался Надежды и выжидал. Теперь, рассчитав, что хозяйка, напившись кофе, станет добрее, кот решился на вылазку.

Осторожно ступая, Бейсик приблизился к Надежде и потерся пушистой щекой о ее ноги. Надежда машинально взяла кота на руки и почесала за ухом.

– Мурм-м? – спросил кот.

Это означало – «Не забыла ли ты, что животное тоже хочет есть?»

– Забудешь тут, как же… – проворчала Надежда, – надо бы тебя наказать…

Но руки ее сами отрезали коту солидный кусок ветчины. Бейсик удовлетворенно заурчал и подхватил ветчину на лету, как собака. Надежда вздохнула и решила перестать думать о неприятном. Нужно заняться неотложными делами, скоро муж придет, а у нее суп не заправлен и второго нет. Это безобразие, тут же осудила она себя, муж так много работает, а сейчас весна, организм ослаблен, ему нужно полноценное питание. И витамины.

Усилием воли Надежда выбросила из головы ужасное происшествие и сосредоточилась на своих обязанностях жены и хозяйки.

На первое был суп с клецками, на второе курица по-имеретински – тушенная с грецкими орехами, чесноком и мятой. Сан Саныч днем супа не ел, говорил, что Надеждины супы вкуснее, чем в любом ресторане. Надежда так разошлась, что даже запекла на третье кислые яблоки с сахаром и корицей – все-таки какие-то витамины.

Она успела привести себя в порядок, вычесать кота и подгладить пару пододеяльников, когда почувствовала, что больше так не может. Душу точил неприятный червячок, да что там – огромная длинная змея поселилась в душе у Надежды. Подколодная гадюка шипела, что Надежда только притворяется порядочным человеком, а на самом деле она как все – черствая и равнодушная особа, которая думает только о еде и удовольствиях. Где ее гражданская совесть? И мужество? Ведь на ее глазах произошло убийство, она даже знает, кто преступник, и молчит. А это равносильно соучастию в убийстве.

Перед глазами стояла картина – тело, завернутое в старый Раисин ковер, как везут его в багажнике машины, а потом останавливаются в пустынном месте ночью и выбрасывают тело в глубокий овраг, склоны которого покрыты мертвой глинистой землей, а на дне протекает ручей с мутной водой. Никто никогда не спустится к этому ручью за грязной, противно пахнущей водой, никто не обнаружит тело. А если и найдет случайно, то побежит человек с того места без оглядки. Звери и насекомые рано или поздно сделают свое дело, страшно подумать, что будет с телом через несколько месяцев. Был человек – и нету. А ведь это женщина, молодая, красивая. Что с того, что неприветливая и не здоровается в лифте? За это не убивают…

«Но что я могу? – слабо возражала Надежда. – Допустим, я пойду в милицию и расскажу там обо всем. Оставим в стороне пока мысль, как долго я буду ждать, чтобы меня выслушали, как меня будут пинать и футболить по кабинетам и инстанциям. Ладно, допустим, я достучусь до нужного человека и он найдет время, чтобы выслушать мое заявление. Что я ему скажу? Что видела убийство? Но ведь я фактически своими глазами ничего не видела. А только слышала. Этих двоих мужчин тоже в глаза не видела, девицу убитую представляю довольно смутно, даже имени ее не знаю. А самое главное: где тело? „Увезли, – скажу я, – на машине“. „На какой?“ – спросят меня. „Понятия не имею“. И после такой, с позволения сказать, беседы будет хорошо, если меня не объявят ненормальной. В лучшем случае обругают и выгонят с позором».

«Хитриш-шь, – шипела змея, – дурой притворя-еш-шься…»

И то верно, в смущении согласилась Надежда. Имя потерпевшей можно выяснить у матери Раисы, она ведь сдавала девушке квартиру, стало быть, паспорт видела. Далее, номер машины тоже не проблема, поскольку ее водитель имел несчастье въехать на газон, а стало быть, нажил непримиримого врага в лице Антонины Васильевны. И номер машины она непременно заметила и записала, не надеясь на память.

Все это так, вяло возражала самой себе Надежда, но не зря население смотрит столько милицейских сериалов. Теперь у нас и пятилетний ребенок знает, что если нет заявления от родственников, то милиция и смотреть в ту сторону не будет. Такой закон, и ничего тут не попишешь.

Но человека-то убили… А вдруг у этой женщины остались дети?

И хотя Надежда была почти уверена, что детей у той девицы нет, не потому что слишком молодая, а просто вид такой, бездетный, но змея все грызла и грызла ее душу.

В конце концов Надежда Николаевна решила посоветоваться с мужем. Такое решение приняла она после долгих колебаний.

Дело в том, что муж Надежды Сан Саныч очень не одобрял пристрастие своей жены ко всякого рода криминальным приключениям. Он говорил, что увлечение авантюрами и криминальными загадками ни к чему хорошему не приведет. Но что делать, если Надежда буквально притягивала к себе всевозможные приключения сомнительного характера. Вроде бы все знакомые у нее приличные люди, а вот поди ж ты, нет-нет, да и случится с ними какая-нибудь история. Надежда тут же рвалась историю эту разгадывать, чтобы помочь человеку выпутаться из беды. Даже когда ее об этом не очень-то просили, ехидно добавлял Сан Саныч. Он очень любил свою жену и беспокоился за нее, но не чужд, однако, был некоторому сарказму.

По первости пару раз Надежда сделала такую глупость – рассказала мужу все честно и подробно, ничего не утаивая и не приукрашивая. Сан Саныч тогда устроил ей грандиозный скандал. Он кричал, что Надежда – легкомысленная, несерьезная особа и совершенно не думает о собственной безопасности, лезет очертя голову в разные сомнительные истории, не представляя себе последствий. А последствия эти могут быть самыми страшными, просто гибельными, потому что преступники церемониться не станут. И что как веревочке ни виться, а конец все равно будет, и что коготок увяз – всей птичке пропасть. И еще много всего в таком духе.

Поэтому Надежда Николаевна взяла за правило ничего мужу не рассказывать. Нет, конечно, они много говорили – обсуждали семейные дела, прочитанные книги, просмотренные спектакли, Надежда терпеливо выслушивала рассказы мужа о работе, когда он приходил усталый и раздраженный после тяжелого дня. Ведь опытным замужним женщинам хорошо известно, что если ты его не выслушаешь, то рано или поздно найдется такая, которая выслушает его внимательно, посочувствует, утешит, приободрит… И бог знает, чем это может кончиться…

Но о своих приключениях Надежда старалась помалкивать, памятуя о лжи во спасение. Тем более что она вовсе не обманывала мужа, просто умалчивала о некоторых вещах.

Но сегодня был иной случай. Она, Надежда, ни в чем не виновата, она никуда не лезла, просто случайно оказалась в той квартире. Она вовсе не собирается сама расследовать это убийство, она просто хочет посоветоваться, как ей теперь быть.

Сан Саныч – человек справедливый, умный и законопослушный. Надежда решила переложить решение сложного вопроса на него. В конце концов, для чего нужны мужья? Чтобы принимать решения. Вот пускай и принимает. Как он скажет, так Надежда и сделает. Скажет заявить в милицию – она заявит. Скажет выбросить всю историю из головы – с нашим удовольствием!

Надежда повеселела и встретила вернувшегося с работы мужа ласковой улыбкой.

После обеда она выслушала множество похвал и благодарностей и терпеливо выждала полчаса, которые отводились Сан Санычем на послеобеденные нежности с котом. Надежда давно уже заметила, что то ли Бейсик научился мурлыкать по-человечьи, то ли муж научился понимать кошачий язык, но Бейсик мог наябедничать на Надежду, и муж всегда к нему прислушивался. В этот раз, однако, кот вел себя прилично – все же понимал, что по его вине они провели неприятных минут сорок в кладовке чужой квартиры.

Надежда походила немного по комнате и решилась.

– Знаешь, Саша, – сказала она легким голосом, – тут сегодня такая вещь странная случилась…

– Да? – Муж поднял голову. – Что такое?

– Да, в общем, ничего особенного… – продолжала Надежда, осторожно подбирая слова. – Бейсик выскочил из квартиры и…

– Что-о? – Сан Саныч внезапным рывком вскочил с дивана, так что кот, никак не ожидавший такой прыти, скатился с его колен и недовольно зашипел.

Но хозяин этого даже не заметил.

– Бейсик? – вопросил он грозным голосом. – Бейсик выскочил на лестницу?

– Ну, не на лестницу, – рассмеялась Надежда, не почувствовав еще приближения грозы, – просто в тамбур…

– Та-ак… – протянул муж зловеще, – та-ак…

– Что – так? – Надежда повысила голос. – Что такого случилось?

– Ты так спокойно об этом говоришь? – Муж тоже повысил голос. – Надежда, сколько раз я просил тебя следить за котом! Ты что – не понимаешь, что сейчас весна и у животного повысилась активность?

– Ага, сексуальная, – скривилась Надежда Николаевна, – непонятно только с чего…

Кот, выглядывающий из-за двери, посмотрел на Надежду с упреком – не будем, мол, об этом, мало ли у кого какие интимные проблемы. «Вот у тебя, к примеру, лишний вес, так я же не кричу об этом на всех перекрестках. А мог бы, потому что знаю точно, сколько у тебя лишку, неоднократно присутствовал при взвешивании…»

Муж ее переглядываний с котом не заметил, он был полон праведного гнева.

– Надежда! – заговорил он строго. – Я на тебя просто удивляюсь! Вроде бы взрослая женщина, неглупая, с высшим образованием, а рассуждаешь как деревенская бабка! Это у них там к животным отношение потребительское: не дает корова молока – на живодерню ее, не может собака дом сторожить – пристрелить ее, чтобы даром не кормить!

– Ну при чем здесь коровы… – недовольно сказала Надежда, – мы же не в деревне живем…

– Вот именно! – загремел муж, нависая над Надеждой, как темно-фиолетовое грозовое облако нависает над озерным пляжем где-нибудь в Ленинградской области, и отдыхающие смотрят на него с тоской – спрятаться-то негде…

– Вот именно! – гневно повторил муж. – Это им все равно, какой кот, сегодня – серый, завтра – черный, лишь бы мышей ловил. А у нас он один. Член семьи!

– Главный… – протянула Надежда, но муж сделал вид, что не заметил подсказки.

Кот с порога смотрел ехидно – что, съела? Негодяй, привычно подумала Надежда.

– Ведь сколько раз говорил! – Муж в ярости бегал по комнате, так что Бейсик, решившийся было войти, отступил назад – как бы случайно не зашиб хозяин в пылу скандала. С одной стороны, кот шумных скандалов не любил, с другой – всегда радовался возможности приструнить Надежду. Извести ее совсем он и не пытался: во-первых, хозяин отчего-то эту женщину любит, а во-вторых, он много работает, а сидеть целыми днями одному скучно. И есть хочется.

– Твержу и твержу, уже, кажется, мозоль на языке натер, а ей как об стенку горох!

Надежда Николаевна была дамой воспитанной и сдержанной. То есть хотела ею быть. Кроме того, она очень уважала и любила своего мужа. Но однако, это уже переходит всякие границы. Она не девчонка, чтобы выслушивать нотации, да еще высказанные таким тоном. Следует такое безобразие прекратить.

– Сашенька, ну ничего же не случилось, – примирительно заговорила она, – вот же он, Бейсик, в полном порядке…

Но если дело касалось его обожаемого кота, Сан Саныч терял всякое чувство меры. Вместо того чтобы успокоиться, потребовать внеочередного чаю, посадить на колени кота или выдать ему порцию вкусненького, он еще больше разъярился.

– Вот чего я не понимаю, так это твоего наплевательского отношения к серьезным вещам! – сказал он, глядя на жену с неприкрытой ненавистью, а возможно, Надежде так только показалось. – Казалось бы, все делаю, чтобы тебе хорошо жилось! Работаю, деньгами обеспечиваю! А взамен требую только одного – чтобы ты смотрела за котом! И что? Даже этого она не может!

– Та-ак… – произнесла Надежда с очень похожей интонацией, – та-ак, – повторила она, медленно закипая, – дождалась, стало быть… Давно этих слов ждала и вот теперь дождалась. Значит, ты считаешь, что я сижу на твоей шее и ничего не делаю, значит, ты меня куском попрекаешь?

– Не передергивай! – слегка опомнился муж. – Вовсе я такого не говорил!

Но Надежду уже понесло.

– Не ты ли сам требовал, чтобы я оставила работу? – заорала она, постепенно все больше накаляясь. – Не ты ли уговаривал меня отдохнуть и заняться домом? И радовался, когда это случилось! И я согласилась, а что получила взамен? Бесконечные магазины, уборку и стояние у плиты! А вечером ты приходишь злобный, как стая бездомных собак, и упрекаешь меня в том, что я целыми днями валяюсь на диване, смотрю телевизор и истязаю кота?

– Я про телевизор ничего такого не говорил, – поспешно открестился муж.

– Завтра же устроюсь на работу! – объявила Надежда. – Куда угодно – хоть в регистратуру районной поликлиники, хоть приемщицей в химчистку, если диплом мой никому не нужен!

– Надя, я совсем не то хотел сказать… – Муж опомнился и пошел на попятную.

– Надо же, до чего договорился! – бушевала Надежда. – Куском попрекает!

– Я не попрекал тебя куском! – повысил голос муж.

Кот, глядя на такое безобразие, махнул лапой и ушел на кухню. Муж поглядел ему вслед и тоже ушел – в кабинет, к компьютеру. Надежда плюхнулась на диван и включила телевизор. Там очень некрасивые молодые люди очень плоско и глупо шутили со сцены, зрители же прилежно смеялись.

«Какая же я дура, – думала Надежда, прикрутив звук, – ведь, кажется, решила уже, что ничего не стану мужу рассказывать. Себе дороже обойдется! Так нет, снова наступила на эти грабли! Учит жизнь, учит, а все без толку…»

Рядом материализовался кто-то теплый и пушистый. Это Бейсик явился просить прощения.

– Все из-за тебя, – привычно вздохнула Надежда.

«Сама виновата, нечего было язык распускать», – просемафорил кот желто-зелеными глазами.

Кот прижался к Надежде и тихонько мелодично запел. Когда Сан Саныч вошел в гостиную, он застал двоих своих домочадцев сладко спящими на диване.

Прошло два дня. Надежда за это время помирилась с мужем и по зрелом размышлении выбросила из головы всю историю с убийством соседки. В самом деле – никто этой девицей не интересовался, даже Антонина Васильевна, так что Надежда решила, что так тому и быть.

Муж принял ее слова про тяжкий домашний труд буквально и в наступившие выходные решил Надежду развлечь. В субботу они ездили на дачу к приятелям, а в воскресенье ходили в театр, так что те самые домашние дела Надежда забросила. В супермаркет муж свозить ее не успел, но взял с Надежды слово, что тяжеленных сумок она таскать не будет. Во вторник он вернется пораньше, а пока обойдутся тем, что есть в холодильнике. Надежда слово легкомысленно дала, потому что очень хотелось спать.

Утром она ревизовала холодильник и приуныла. В морозилке отдыхали мороженая треска и пакет фарша. Надежда представила, в какое неистовство придет кот при виде огромной рыбины и сколько нервов ей придется потратить, чтобы отбиться от его приставаний, и решила сделать котлеты из фарша. А суп нынче сварить из сушеных грибов – вон они, голубчики, лежат в буфете. Отборные белые, сама собирала и сушила на костре, когда они ездили в сентябре к приятелям, у которых дом в глухой деревне Вологодской области.

Надежда замочила булку, разморозила фарш, достала из шкафчика соль, специи и похолодела: она вспомнила, что в доме нет нисколько чеснока!

Казалось бы, что такое чеснок? Не самый нужный продукт, не предмет первой необходимости. Не то что хлеб или соль. Однако всякая уважающая себя хозяйка знает, что именно по тому, сколько чеснока положила она в котлеты, определяется ее профессиональный уровень, ее статус, ее, если можно так сказать, спортивный разряд в такой древней и уважаемой дисциплине, как домашнее многоборье. А уж котлеты вовсе без чеснока – это не котлеты, а форменное недоразумение, позор на ее голову. К счастью, с недавних пор рядом с домом появился маленький ларек, в котором улыбчивая восточная девушка Зульфия продавала спелые крупные помидоры, сочные мандарины, гладкие синие баклажаны, румяные яблоки, свежую зелень и прочие дары полей и огородов. В том числе, разумеется, и чеснок.

Надежда всунула ноги в старые сапоги, набросила куртку и выскочила из квартиры.

В ту же секунду ей стало мучительно стыдно.

Надеждина двоюродная тетя Таня из Москвы не уставала ей повторять, что уважающая себя женщина не должна выходить из дома, не уложив волосы и не набросав кое-что на лицо.

«Даже в магазин! – с пафосом восклицала тетя Таня. – Даже с мусорным ведром на помойку! Если женщина вышла на помойку без прически и без макияжа – значит, она махнула на себя рукой, значит, там, на помойке, ей самое место!»

Самой тете Тане было уже за восемьдесят, но она была верна своим принципам. Она всегда аккуратно укладывала волосы, не забывала их своевременно подкрасить, а без макияжа не выходила не только в магазин или на помойку – даже на даче, прежде чем подойти к забору и спросить соседку, выпустили ли ее огурцы третий лист, она непременно подкрашивала глаза и губы.

Надежда Николаевна тетю Таню любила и уважала, но иногда в спешке все же отступала от ее заветов. Вот и сейчас она забыла (точнее, не успела) накрасить губы и причесаться.

Оставалось надеяться, что ей не встретится на лестнице никто из соседей…

И конечно, эта надежда не оправдалась!

Вот отчего всегда так бывает – если женщина наденет свое лучшее платье, тщательно накрасится, сделает укладку в парикмахерской и отправится под ручку с мужем в оперный театр или в итальянский ресторан, она ни за что не встретит никого из соседей. А вот стоит ей выскочить в самом затрапезном виде к почтовому ящику или, как сейчас, в ларек за чесноком – так непременно с кем-нибудь столкнешься нос к носу? Причем столкнешься с хорошо одетой и причесанной соседкой, которая как раз собралась в вышеупомянутый театр или ресторан, и она окинет тебя самым высокомерным и неодобрительным взглядом – мол, что это за чучело живет в нашем доме…

Вот и сейчас, выскочив на площадку и второпях захлопнув за собой дверь квартиры, Надежда увидела на площадке возле лифта ту самую молодую женщину, которая с недавних пор поселилась в квартире Михайловых.

То есть ту самую женщину, которую Надежда Николаевна считала убитой.

Определенно это была она – в том самом хорошо знакомом светлом кожаном плаще, и волосы пышные, цвета топленого молока.

Первым побуждением Надежды было немедленно вернуться назад. В конце концов, черт с ним, с чесноком. Насыпать в фарш побольше перца – и дело с концом… Муж у Надежды человек скромный и непривередливый, скушает и так…

Но не такой человек Надежда Николаевна Лебедева, чтобы отступать перед кем бы то ни было! Она сделала было шаг назад, в собственную безопасную квартиру, но тут же взяла себя в руки. В конце концов, это не метод – прятать голову в песок, как глупый страус! Неприятности надо встречать смело, с гордо поднятой головой!

Надежда осторожно подняла голову. Привидение не исчезло. Стало быть, она не переутомилась, не выпила вчера лишнего на ночь (это Надежда знала точно), у нее нет галлюцинаций, а воображение хоть и развито, но не до такой же степени.

К тому же соседка вовсе не была похожа на привидение. Это была совершенно реальная молодая женщина из плоти и крови. И в тот самый миг, когда Надежда решала для себя мучительную задачу – идти в магазин или все же пересидеть это время дома, соседка обернулась и очень приветливо поздоровалась с Надеждой.

Что само по себе было совершенно необычно – раньше она проскакивала мимо молча, опустив глаза или глядя сквозь Надежду, как сквозь пустое место.

Надежде ничего не оставалось, как пробурчать «здрасте» и подойти к лифту. О том, чтобы завести какой-то разговор, не было и речи, Надежда и на ногах-то стояла нетвердо.

Конечно, в наше время часто встречаются люди, которые принципиально не здороваются с соседями на лестнице, но даже среди них такие, кто не отвечает на приветствие, – это особая порода, высший, так сказать, пилотаж невоспитанности, и уж к ним Надежда Николаевна никак не относилась.

Итак, она сделала вид, что ничуть не комплексует из-за своей непритязательной домашней одежды, и вместе с соседкой вошла в подъехавшую кабину лифта.

Само собой они стояли очень близко друг к другу, и все то время, пока лифт спускался до первого этажа, Надежда Николаевна волей-неволей разглядывала свою таинственную соседку. Точнее, ее кожаный плащ, который оказался прямо у нее перед глазами.

И когда лифт доехал до первого этажа и его двери распахнулись, до Надежды дошла совершенно удивительная вещь.

Плащ соседки был абсолютно целым.

А ведь тогда, когда Надежда из-за наглеца Бейсика попала в соседскую квартиру, она своими глазами видела, что этот плащ был разорван! Вот в этом самом месте, возле левого плеча! Здоровенная такая дыра, она подумала еще, что дорогую вещь можно выбросить, не подлежит плащ починке. И тут же сообразила, что плащ этот теперь никому не нужен, поскольку хозяйка мертва.

А сейчас от разрыва не осталось ни следа!

Как же так? Может быть, соседка сумела его так аккуратно зашить?

Да нет, это невозможно! Остался бы хоть какой-то шов, хоть какая-то, пусть самая аккуратная, строчка или заплатка, а здесь не было ни малейшего следа!

Так, может, это не тот плащ, а другой, точно такой же?

Но Надежда не могла себе представить нормальную женщину, в гардеробе которой были бы две совершенно одинаковые вещи. Ну еще, допустим, две одинаковые белые шелковые блузки – это еще куда ни шло, но купить два совершенно одинаковых кожаных плаща цвета мороженого крем-брюле – нет, такого просто не может быть! Это противоречит человеческой природе!

Соседка перехватила взгляд Надежды Николаевны и покосилась на свое плечо – видно, решила, что испачкала плащ, прислонившись к чему-то белому. Не обнаружив в своей одежде никакого беспорядка, девушка чуть заметно пожала плечами.

Надежда опомнилась, когда прочесала уже по улице два квартала, оставив овощной ларек далеко позади. Господи, какая же она дура! Навоображала себе невесть что, сочинила убийство. Хороша бы она была, если бы все же решилась обратиться с этим в милицию! Получила бы за это от всех по полной программе – милиция, разумеется, была бы недовольна, что по ерунде потревожила, соседка Раиса – что квартира на заметку попала, а девица – из-за того, что пришлось бы разбираться с милицией, предъявлять паспорт и доказывать, что она честный приличный человек, не воровка и не мошенница. И все имели бы претензии к Надежде. И в общем, справедливые претензии.

А самое главное – какое счастье, что не рассказала обо всем мужу! Вот уж воистину Бог уберег!

Надежда внезапно встала на месте, как будто у нее кончился завод.

– Но что все это значит? – вслух произнесла она.

В самом деле – не пьяная же она была, когда сидела в той кладовке. Ведь она собственными ушами слышала, как двое, мужчина и женщина, сначала ссорились, потом раздались подозрительные звуки, потом все стихло, а потом пришел еще один мужчина, и они вдвоем выносили труп, завернутый в ковер!

«Спокойно, – заговорил внутри Надежды противный ехидный голос, – ты ничего не видела, а только слышала, а это не то же самое. И ты никак не могла видеть, что они выносили труп, возможно, они только собирались это сделать. То есть вынесли, а девица оказалась живучая и по дороге очнулась. Тогда они ее отвезли в больницу или сами в чувство привели. И все, инцидент исчерпан».

«Да, но один из них говорил, что она вся синяя была…» – слабо возражала Надежда.

«Мало ли что он говорил! – издевательски рассмеялся голос. – Может, у них такие ролевые игры! Ты же совершенно не знаешь этих людей! Может, они актеры и таким образом репетировали современную пьесу! Театральный авангард, знаешь ли, еще не до того доходит! Помнишь, как в одной пьесе парень на сцене вполне натурально вешался…»

– Пардон! – На Надежду с размаху налетел длинноволосый парень в темных очках. – Тетя, не стойте на дороге!

– Черт знает что! – Надежда Николаевна внезапно осознала себя стоящей посреди улицы и разговаривающей сама с собой, этак и правда свихнуться недолго!

Она круто развернулась и отправилась назад – к своим котлетам, коту и куче невыглаженного белья.

«Не буду ни о чем думать, – приговаривала Надежда, старательно разглаживая воротник мужниной рубашки, – буду сериалы смотреть и цветочки разводить. Еще кулинарные шоу хорошо… а потом все блюда готовить… Вот и занятие. И не останется времени на то, чтобы соваться в чужие дела».

Весь вечер она была такая молчаливая, что муж забеспокоился, не заболела ли она, и даже заставил померить температуру. Оказалось тридцать шесть и одна. Упадок сил.

Спала Надежда не то чтобы плохо, а как-то неинтересно. Ни цветных снов, ни сладкого потягивания, когда проснешься.

Проводив мужа, она занялась домашними делами, которые никогда не кончаются, просто заколдованный круг какой-то. Нужно было убрать зимнюю обувь, подготовить зимнюю одежду для химчистки, да неплохо бы и отнести, а в выходные муж на машине заберет.

На дубленке мужа она обнаружила крошечную царапинку и расстроилась – этак еще прорвется. Конечно, может, в следующую зиму и носить дубленку не придется – мало ли какая будет погода, в нашем климате ни в чем нельзя быть уверенным, но все же жалко вещь. Надо будет обратить внимание в химчистке, может, что посоветуют.

Мысли поневоле перекинулись на кожаный плащ соседки. Как ни уговаривала себя Надежда выбросить из головы всю эту подозрительную историю, плащ упрямо лез в голову. Труп, допустим, она не видела, но вот дыру на плаще она точно видела собственными глазами. А вчера на девице он был совершенно целый. И как это понимать? Какие-нибудь новые технологии? Тогда хорошо бы узнать, где находится мастерская, все в жизни пригодится.

Надежда упаковала большой тюк с вещами для химчистки и поглядела на себя в зеркало. Что ж, сегодня с лицом и прической все в порядке, московская тетя Таня была бы ею довольна.

С площадки послышался знакомый скрип двери, той самой квартиры, Михайловых, и уши у Надежды сами собой встали торчком, как у породистой овчарки. И ноги сами понесли ее к двери, и руки сами повернули рычажок замка.

Однако на этот раз из квартиры выходила не давешняя подозрительная девица. Женщина была другая, гораздо выше ростом, плотнее и как бы основательнее.

– Рая! – ахнула Надежда. – Надо же, я тебя сразу не узнала! Богатой будешь…

– Уже! – рассмеялась Раиса, а это была она.

– Слушай, ну как изменилась! – восхищенно заговорила Надежда. – Похудела, помолодела, выглядишь прекрасно!

– Спасибо, Надя, – кивнула Раиса и наклонилась, чтобы поднять многочисленные пакеты. – Вот, приехала кое-что забрать, бабушка просила, на память…

Пакеты рассыпались, Надежда принялась помогать Раисе.

– Слушай, может, зайдешь? – спросила она. – Чаю попьем, расскажешь, как жизнь, как детки…

Раиса подняла голову и испытующе на нее поглядела.

В общем, сомнения ее были вполне понятны. Надежда жила в этом доме всего два года, это была квартира ее мужа Сан Саныча, в которой проживал он ранее с семьей своего сына. Сын уже два года работал по контракту в Канаде и собирался контракт продлять, так что Сан Саныч с Надеждой утвердились в квартире надолго. За два года, однако, Раиса с Надеждой сталкивались только у лифта или во дворе и вовсе не были чайно-кофейными подругами.

Теперь Надежда ответила на Раисин взгляд широкой улыбкой и распахнула дверь в свою квартиру:

– Заходи скорее, а то кот выскочит!

– От чая не откажусь, – смущенно сказала Раиса, – все время есть и пить хочу, дети все высасывают. Можно и кофе…

– Ты еще кормишь? – восхитилась Надежда. – Двоих-то? Ну, молодец, прямо мать-героиня! По нашим временам это большая редкость. А сейчас детки с бабушкой?

– С няней, – усмехнулась Раиса, – еще есть шофер, горничная, кухарка и садовник!

– Вот здорово! – Надежда крутилась по кухне и не заметила взгляда Раисы. – Рада за тебя очень!

– Правда?

Что-то в ее тоне показалось Надежде заслуживающим внимания, и она бросила турку, в которой заваривала кофе.

– Конечно! – ответила она. – Тяжело с двумя-то, а тут помощников столько!

– Ох, Надя, пошутила я, – рассмеялась Раиса, – сторож один только живет, да еще женщина из деревни приходит убирать раз в неделю. А дальше мы сами управляемся, зачем чужие в доме?

– Ну и хорошо… – Надежда выставила на стол сыр, крекеры и конфеты. – Тебе кофе-то можно?

– Мне чашку побольше, и молоком разбавь… Ох, Надя, святая ты женщина!

– Да что ты? – удивилась Надежда. – С чего ты взяла?

– Не завистливая, искренняя, всем всегда довольная, сплетни не любишь…

– При чем же тут святость, не понимаю? И кому мне завидовать? У меня все есть…

– Вот я и говорю… – вздохнула Раиса, намазывая крекер мягким сыром. – Ты прости, что я так пошутила. Проверить тебя хотела сдуру. Я, Надя, если честно признаться, соседей очень не люблю… Не дом у нас, а настоящий гадючник.

– Ну, ты преувеличиваешь… – протянула Надежда, – сплетничают, конечно, но ведь все так… Бабушек хлебом не корми – дай за чью-нибудь жизнь попереживать!

– Вот именно, что все! В большом городе хуже, чем в деревне! И злые какие люди… Вот слушай, как милые соседи всю мою жизнь наперекосяк едва не пустили!

– Кофе еще налить?

– Налей, только послабее, а то близнецы мои ночь спать не будут. Вот, значит, вышла я замуж рано, в двадцать лет, мы тогда с мамой жили в пятиэтажке на Охте. Квартирка маленькая, конечно, но все же две комнаты. А муженек мой без квартиры был, в общежитии жил, сам из Белоруссии, тут на стройке работал. Ну, родила я Таньку, живем потихоньку. Проходит время, Таньке уж три года стукнуло. Как пошла она в садик, так, конечно, и начала болеть. И все серьезно – то пневмония, то бронхит. Врачи говорят: надо в Крым ребенка везти. Ну, поехали мы с мамой. Я думаю, поживу недели две, устрою их, а сама вернусь. Оставили, стало быть, Геночку моего одного в пустой квартире на две недели. И что он сделал?

– Догадываюсь, – пробормотала Надежда, – гулять начал.

– Вот именно. Да не просто гулять, а сразу же поселил бабу свою у нас в квартире. Все две недели каждую ночь они вместе! То есть почти не скрывались. То на кухне сидят и занавеску не задернут, то на балконе поздно ночью курят, то утром рано соседка на дежурство идет, а они тут как раз выходят – здрасте!

В общем, возвращаюсь я после отпуска, еще, дура, фруктов накупила, еле тащу, а муж меня с поезда не встретил, с работы его не отпустили, а соседушки дорогие меня уже у порога ждут. И тут в лицах все и рассказали – когда, сколько и даже кто такая баба эта самая. Оказалось – лимитчица, со стройки. Ей-то по барабану все, ей скрывать нечего, а мой Генка полным идиотом оказался. И скотиной.

– Ужас какой! – вставила Надежда, только чтобы что-то сказать.

– Да не ужас, противно просто! – отмахнулась Раиса. – Ну, завели меня соседки, Генка с работы вернулся – я на него с кулаками. Шум у нас, скандал, те же соседи милицию вызвали. В общем, срам один… Потом, как поуспокоилось все, я его и спрашиваю: «Зачем ты это сделал? Тебе, – говорю, – совсем на меня наплевать? Ведь знал же, что соседи мне все тут же расскажут. Ты что, развода хочешь?» «Нет, – отвечает, – не хочу, люблю тебя и дочку. И к теще даже неплохо отношусь». «Так какого же, – говорю, – черта ты сам все поломал? Ну думать же надо хоть немного…» Молчит, в сторону смотрит. Плюнула я и стала в квартире убираться. Так и не вышло у нас никакой жизни. По ночам он ко мне – прости, забудь, а как тут забудешь, если на улицу не выйти? Все за спиной перешептываются да смеются, уже не только двор, а и весь микрорайон в курсе.

– Ну и наплевала бы! – не выдержала Надежда.

– Не смогла, – глухо ответила Раиса. – Что ни сделаю: на кровать лягу, чай пью, волосы расчесываю, – все вижу, как чужая баба по моей квартире расхаживает да моими вещами пользуется.

Короче, мама с Танькой через месяц вернулись, а мы уж на развод подали. Уговаривали меня, мама плакала, отец его приезжал из Белоруссии – не могу, и все! Ушел Генка, из квартиры выписался. Тут как раз мамина тетка умерла, оставила ей комнату в коммуналке, мы эту комнату продали, да и сменялись из той пятиэтажки вот сюда. Ну, дом хороший, все удобства, думаю, начну новую жизнь в новой квартире. Прошло года четыре, появился у нас на работе один такой… С виду симпатичный, вежливый, неженатый. Жил с мамой, всегда аккуратный такой… Ну, как-то мы с ним сблизились. Он в койку сразу не укладывал, не торопил события. В кино меня водил, в кафе, в театр даже… Приятно, в общем, время проводили. Потом отправила я Таньку с бабушкой на каникулы в дом отдыха, стал он ко мне ходить, ночевать только не оставался – мама, говорит, болеет, волнуется очень, когда одна дома. Ну, мне что – я с его мамой не знакома, если по телефону звоню – она всегда вежливо отвечает, я тоже не хамлю, а знакомиться с ней особого желания не изъявляю.

Мои вернулись, труднее стало встречаться, но как-то устраивались. То к приятелю его пойдем, то мне подружка ключи от своей квартиры даст, то мои куда-нибудь уйдут или за город уедут. Маме моей он нравился. «Солидный, – говорит, – такой мужчина, вежливый, с положением – не то что твой Генка, дурак и вертопрах». Ходили вместе куда-то, друзей его я знала, со своими подругами его знакомила. В общем, года полтора мы так проваландались, а с матерью его так и не познакомились. Он первый тот разговор не начинает, а мне тоже ни к чему.

Раиса перевела дух и допила остывший кофе. Надежда незаметно поглядела на настенные часы. Так, в химчистку до перерыва она уже опоздала, а ведь еще надо в аптеку заскочить и заплатить за квартиру. И еще тетка просила сегодня обязательно заехать, забрать ее рентгеновские снимки, чтобы отвезти их на той неделе на консультацию в больницу. А она тут сидит, кофеи распивает…

– Короче, – продолжала Раиса, жадно оглядев стол в поисках еды, видно, и впрямь у нее аппетит был зверский, – короче, в один прекрасный день залетела я. Ну, вначале-то не беспокоилась – мало ли, думаю, задержка. Потом удостоверилась – все точно оказалось, беременна я. Подождала недельку, чтобы успокоиться, потом и говорю своему – так, мол, и так, что делать? Всякого, конечно, ожидала, потому как никаких иллюзий к тому времени уже по поводу мужиков не питала. Он выслушал и молчит. Я тогда и говорю, что с этой проблемой, конечно, сама справиться могу и денег мне не надо, а сказала ему просто так, чтобы не упрекал меня потом, что я все сама решила. Он посмотрел мне в глаза, походил по комнате, да и говорит, что ребенок – это нам знамение свыше, пора, дескать, определяться, хватит уже по углам прятаться. «Выходи, – говорит, – за меня замуж, и дочку твою любить буду, как свою».

– Как в кино! – невольно вдохнула Надежда.

– Ага, – криво усмехнулась Раиса, – слушай, какое дальше кино получилось. Я, конечно, поплыла тогда, расплакалась – неужели и вправду, думаю, новая жизнь у меня начнется? А у него как раз тогда командировка намечалась, он и говорит, что как вернется – сразу заявление подадим. И уехал. А я тут кручусь, платье новое купила, чтобы в ЗАГС идти, туфли. Маме сказала, а на работе не стала пока болтать, слава Богу. И тут как-то вечером звонок. Дверь открываю – Генка на пороге, муженек мой бывший! И как только нашел нас… А он после развода на заработки уехал, болтался по стране, денег на дочку слал мало и нерегулярно. А теперь вот явился с серьезным разговором. «Ты, – говорит, – меня прости за все прошлое, дурак был, счастья своего не ценил. Теперь поумнел, хочу обратно семью создать. Будем вместе дочку растить». И так далее. «Ну, – говорю, – опоздал ты, Гена. Я и раньше крепко бы подумала, прежде чем с тобой связываться, а уж теперь и думать нечего. Поздно, – говорю, – я ребенка жду и замуж через месяц выхожу, так что не обессудь».

– А он что? – Услышав такой увлекательный рассказ, Надежда позабыла про все дела.

– А он как услышал про ребенка, так сразу на дверь входную глядеть стал. Ушел, в общем, по-быстрому. Мы с мамой еще посмеялись.

Раиса откинулась на спинку стула.

– Черт, как дохожу до этого места, так курить хочется. А нельзя сейчас, да и вообще бросила я. Вот ты скажи, Надя, какая сволочь настучала о том, что Генка приходил, мамаше моего второго будущего мужа?

– Как? – ахнула Надежда.

– А вот так! Кто-то из милых соседей не поленился, узнал телефон, да и позвонил ей. Так, мол, и так, сын ваш связался с бабенкой легкого поведения, она его обманывает, сама мужиков водит… Или, может, не так, но смысл приблизительно такой. В общем, приезжает ее сыночек из командировки, а мамаша уже на страже интересов родины. Такого ему наговорила, от себя присочинила. «Через мой, – говорит, – труп ты на этой потаскухе женишься! И ребенок не от тебя!» Он – ко мне, да сразу на повышенных тонах: «Какие это мужики тут у тебя ошиваются?» Я – так и так, говорю, бывший муж заходил насчет алиментов, что такого? Ну его и понесло – и такая я, и сякая, и мать его до сердечного приступа довела, и знаться он со мной после этого не желает. И ребенок не его. И ушел. Ладно, думаю, переживем, и не такое переживали. Сама реву, конечно. На следующий день пошла в женскую консультацию насчет аборта. А уже подошел срок УЗИ делать. Поглядела я на живого ребеночка, девочку, что же это я делаю? Не могу убить. И мама со мной согласилась. Так и родила Лизку.

– Так и не узнала, кто же из соседей такую подлянку тебе сделал? – вскинулась Надежда.

– Нет. Главное, ни с кем из соседей не ссорилась, никому гадостей не делала, ни про кого худого слова не сказала – и вот такой подарочек.

– Ну, хахаль-то твой тоже не на высоте оказался, – осторожно сказала Надежда. – Другой бы не поверил, а этому только повод дай…

– Точно! – согласилась Раиса. – Та еще скотина. Как родила я, он приходил, требовал экспертизы. «Если, – говорит, – ребенок мой, тогда буду алименты платить, я, – говорит, – человек порядочный». «А пошел ты, – говорю, – порядочный человек, из моего дома куда подальше». На том и расстались. И уж когда мы с Иваном познакомились, я как отрезала – никаких хождений ко мне в дом! Хватило мне милых соседушек на всю оставшуюся жизнь!

– Ну, теперь-то у тебя все хорошо… – протянула Надежда. – Продавать квартиру не собираешься?

– Да зачем? – Рая пожала плечами. – Деньги мне не нужны, пускай стоит. Мама вон сдала ее, чтобы добро не пропадало.

– Через агентство сдаете? – оживилась Надежда, потому что наконец разговор принял интересующее ее направление.

– Да нет, по знакомству. Это подруга мамина, тетя Тася, как раз позвонила – сдай, говорит, моей родственнице. Она раньше в Плескове жила, то ли работу потеряла, то ли муж ее бросил, я точно не знаю. В общем, приехала сюда, жилье ищет. Ну, мать и сдала ей недорого.

– Ну хоть паспорт ты ее видела? – уточнила Надежда.

– А как же! Мельникова Вера Анатольевна, работала в Плескове в музее. Культура! – Раиса подмигнула и взглянула на часы. – Ой, мамочка, мне же кормить! А еще тете Тасе обещала кое-что завезти…

– А где она живет, эта тетя Тася?

Выяснилось, что живет тетя Тася довольно близко от Надеждиной тетки. На самом деле там было пять остановок на метро, но Надежда решила не уточнять такие детали и предложила свои услуги – ей-де все равно сегодня туда ехать. Обрадованная Раиса чмокнула ее в щеку и умчалась к своим близнецам.

– И нечего так на меня смотреть! – сказала Надежда коту. – Да, поеду! Потому что хочу побольше узнать про эту девицу!

Пока что в активе были только имя и место бывшей работы – музей. То есть никаких экстремальных профессий – скромная такая музейная мышка. Не похожа, правда, но это ни о чем не говорит. И тогда встает вопрос: что же случилось тогда в квартире Михайловых? Во всяком случае, ни о каких ролевых играх не может быть речи. И о постановке авангардного спектакля. Нужно искать другое объяснение.

Надежда Николаевна знала, что пока она не найдет ответов на свои вопросы, она не успокоится, такой уж у нее характер.

Кот только фыркнул, он прекрасно знал свою хозяйку – уж если втемяшится ей что в голову, то хоть поленом лупи, хоть к дивану цепями приковывай – все равно она сделает как хочет.

Бейсик со вкусом потянулся и уселся возле холодильника, выразительно глядя на Надежду.

– Бейсик, это шантаж! – возмутилась она.

«Точно, – мурлыкнул кот, – пр-равильно понимаешь…»

Надежда подошла к подъезду и набрала на пульте домофона нужный номер квартиры.

Почти сразу в трубке раздалось шипение, и громкий старческий голос проговорил:

– Это кто это? Это ты, Ника?

– Нет, Таисья Михайловна! – громко и четко произнесла Надежда. – Это Надежда Лебедева, Раина знакомая! Я вам от Раисы привезла посылку! Рая должна была вам позвонить!

– Заходи, Ника! – ответил голос из домофона.

Замок щелкнул, Надежда вошла в подъезд.

Она поднялась на лифте на шестой этаж, позвонила в сорок четвертую квартиру. За дверью послышалось шарканье, и тот же голос проговорил:

– Иду, иду! Сейчас, Ника, сейчас я тебе открою!

Загремели многочисленные замки и запоры, дверь открылась, и на пороге появилась очень симпатичная старушка.

Когда-то очень давно у Надежды была замечательная книжка «Красная Шапочка». Сама Надежда в детстве читала эту книжку, потом по ней учила читать свою дочку (из чего можно сделать вывод, что она обращалась с книгой очень бережно).

Так вот в этой книжке бабушка Красной Шапочки выглядела в точности так же, как эта старушка, – круглые румяные щеки, добрые глаза за круглыми стеклами очков, седые волосы, собранные в аккуратный узел на затылке. Наверняка эта бабушка обожает своих внуков и печет для них замечательные пирожки. И ей удивительно идет уютное имя Таисья Михайловна.

Правда, вот со слухом у нее большие проблемы.

– А ты кто? – спросила старушка, удивленно уставившись на Надежду. – Ты не Ника!

С таким заявлением спорить было бесполезно.

– Здравствуйте, Таисья Михайловна! – громко и четко проговорила Надежда и повторила: – Я вам привезла посылку от Раисы! Меня зовут Надежда Лебедева! Раиса вам должна была звонить!

В доказательство своих слов она предъявила Раисину сумку.

– Я ничего не покупаю, – недовольно возразила старушка. – Вон соседке моей так же принесли мешок сахару, недорого, правда, она купила – а там оказалось только сверху немножко сахара, а снизу соль. Так она третий день сидит, соль от сахара отбирает…

Надежда призвала на помощь все свое терпение, мысленно сосчитала до десяти и повторила еще громче и отчетливее:

– Я. Ничего. Не продаю. Я. Принесла. Вам. Посылку. От Раисы. Раиса. Должна была. Вам. Звонить!

– А что ты так кричишь-то? – удивленно проговорила Таисья Михайловна. – Я еще, слава Богу, хорошо слышу! Так ты, значит, от Раи? Так бы сразу и сказала! Так ты заходи, чайку попьем, расскажешь, как там Рая живет…

Надежда вздохнула с облегчением и направилась вслед за хозяйкой на кухню.

Здесь все было именно так, как она себе представляла, – уютная маленькая кухонька была аккуратно прибрана, тут и там висели нарядные самодельные прихватки и вышитые крестом полотенчики.

Мгновенно появились и пирожки – с капустой и с яблоками.

Таисья Михайловна заварила чудесный ароматный чай, добавив туда какой-то травки из большой стеклянной банки, налила Надежде полную чашку (чашка была большая, темно-синяя, с золотым петухом), придвинула поближе к ней блюдо с пирожками, подперла щеку кулаком и проговорила:

– Ну, как там Рая?

Надежда откусила от пирожка (он оказался с капустой) и проговорила с полным ртом:

– Замечательно! Просто замечательно! Ее новый муж очень внимательный и обеспеченный, так о ней заботится… дом у них хороший загородный… детям на воздухе полезно…

– Вот хорошо! – оживилась старушка. – Должно же ей было наконец повезти! Зина одна ее растила, муж у нее сильно пьющий был, попал по пьяному делу под электричку, когда Рае семь лет было… Хорошо, что Рая материну судьбу не повторила. А вот Валечка, бедная, так и прожила всю жизнь без любви и ласки…

– Валечка? – машинально переспросила Надежда, которая не слишком прислушивалась к собеседнице, ее внимание поглотили пирожки. Тесто было отменное, вроде бы сдобное, а не тяжелое, совсем воздушное. Надежда ела уже третий пирожок и решала в уме сложную задачу – удобно ли будет попросить у хозяйки рецепт. Некоторые женщины не любят открывать свое ноу-хау. Но похоже, Таисья Михайловна полностью ушла в воспоминания, теперь начнет сыпать именами, вспомнит множество житейских историй, скучных и ненужных.

– Так и прожила одна, как разошлась с Анатолием, – вздыхала Таисья, – и Верочку одна воспитывала…

На этот раз Надежда Николаевна насторожилась: старушка сама заговорила о том, ради чего Надежда к ней приехала. Сама упомянула Верочку. Надо думать Верочка – та самая, как ее, Мельникова Вера Анатольевна, которой квартиру соседнюю сдали. В противном случае нужно немедленно откланяться и бежать отсюда, роняя тапки, иначе заговорит бабушка до смерти. Это она может. За пирожки, правда, большой ей респект.

– Конечно, воспитала она ее хорошо, – продолжала тем временем Таисья Михайловна. – Образование дала… Работа у дочки была приличная, экскурсоводом в музее. Платили, конечно, мало, но сейчас культура не в почете…

– Валечка – это ведь ваша знакомая из Плескова? – уточнила Надежда на всякий случай.

На этот раз старушка ее расслышала.

– Из Плескова, из Плескова! – закивала она. – Мы в Плескове, почитай, все знакомы, но Валечка – не просто знакомая моя, мы с ней и в родстве. Мать ее, Анфиса, моему покойному Ивану Филипповичу троюродная была… или нет… – старушка задумалась, шевеля губами и что-то в уме подсчитывая, – нет, четвероюродная! Но это все равно, по-нашему, близкое родство. А ты что же пирожки не ешь? Не нравятся?

– Очень нравятся! – искренне ответила Надежда. – Замечательные пирожки. Просто я уже и так очень много съела…

– Съешь еще! – строго потребовала старушка. – Их надо сегодня съесть, а то зачерствеют!

Надежда тяжело вздохнула, вспомнила про свои лишние килограммы, с которыми вела неравную борьбу, но не удержалась и надкусила еще один пирожок. Он оказался с яблоками.

– Очень вкусно! – повторила она. – Так что, вы говорите, Вера – дочь вашей родственницы?

– Единственная доченька, кровиночка, – закивала старушка, – всегда у нее Верочка свет в окошке была. Славная девочка, в школе училась хорошо, и послушная, и симпатичная… Валя-то сама не так чтобы интересная была…

– Ну, говорят же: «Не родись красив, а родись счастлив…» – ввернула Надежда для поддержания беседы.

– Оно-то так… – протянула Таисья Михайловна, – да только в их случае все по-другому вышло. И у Вали, и у Веры все несчастья через мужей произошли.

– Вот как?

Таисья Михайловна оживилась, услышав в словах Надежды несомненный интерес к теме разговора. Она налила им еще чаю и приступила к рассказу:

– Валечка тоже умницей была, школу с медалью кончила и в институт поступила, вот только точно не скажу в какой, но здесь, в Петербурге. Полюбила парня, такого же студента. Интересный был парень, сразу скажу, волосы светлые волной, лицо такое… открытое, приятное, высокий… Мы как увидели его с Зиной, Райкиной-то матерью, так и обомлели. И как только Валентина такого красавца охмурила? Ну, поженились они после диплома, потом она Веру родила, квартиру получили. Валя на завод устроилась, в лабораторию какую-то, а муж диссертацию писал. Бедно жили, конечно, но тогда все так. Валюшка на двух работах, девочку в круглосуточные ясли отдала. Потом оперились, муж диссертацию защитил и стал в том же институте лекции читать. Чем не жизнь, я тебя спрашиваю?

– Ну да… – удивилась Надежда, – а в чем дело?

– Мужики все сволочи, вот в чем! – с сердцем ответила Таисья Михайловна. – Вот слушай. Значит, живут они, вроде все хорошо, на лето к нам в Плесков отдыхать приезжают. Верочке уже седьмой годик пошел.

Тут-то все и случилось. Приезжает как-то Валентина, я тогда как раз тоже дома была. Как увидела я ее из окна – сразу поняла, что не в себе человек. Глаза красные, больные, волосы висят паклей, сама вся белая, руки дрожат. «Ты больна, что ли?» – мы спрашиваем. И Верочка у нее бледненькая, молчит все и к матери жмется. Ну, слово за слово, разговорили мы Валю. Оказалось вот что.

– Догадываюсь… – вздохнула Надежда, вспомнив рассказ Раисы. – Дело житейское…

– Значит, сидит она дома, мужа с работы ждет. Вдруг приходит к ней одна там… в общем, тоже в институте она работала. И говорит прямо как есть: «Дура ты дура. У тебя муж гуляет направо и налево, со всеми молодыми преподавательницами переспал, до студенток дошел». Мужчина видный, бабы, конечно, сами на него виснут, но надо же ведь и совесть иметь. Сейчас у него одна любовница, все про это знают.

«Что я тут делаю? – внезапно подумала Надежда. – Для чего я слушаю все эти россказни? Какое мне дело до событий двадцатилетней давности? Хотя даже больше, ведь Вере этой за тридцать, а тогда седьмой годик шел. Так какое мне до этого дело? И пирожков много съела…»

– Валюша растерялась, конечно, от такого напора. «Не верю, – говорит, – быть такого не может, как же так…» А та баба свою линию гнет: «Не веришь – проверь! Вот сейчас прямо пойдем по тому адресу, где твой муженек со своей кралей развлекается». Валя и дала себя уговорить. То есть вроде как не в себе была. В здравом уме она бы ни за что такой глупости не сделала, потому как, во-первых, подумать нужно, прежде чем на открытый разрыв решаться, а во-вторых, если уж что делать, то без посторонних свидетелей. А тут баба та ее буквально силой из дома вытащила, посадила в машину и привезла по адресу. И звонить не стала, дверь своим ключом открыла, Валентину первой в комнату втолкнула, а там ее муж в постели с девицей. Валя говорит: «Я стою как дура, ноги к полу прилипли, а язык к гортани». А баба тут раз – фотоаппаратом щелк, раз-другой! Тот, муж-то, опомнился: «Это что, – говорит, – такое значит, Алевтина Павловна?» Это он той бабе, а на жену законную ноль внимания. «А то, – баба ему отвечает, – Анатолий Васильевич, что не видать вам теперь доцентуры как своих собственных ушей. Уж я, – говорит, – об этом позабочусь! Все узнают, чем вы в свободное время занимаетесь! Связь со студенткой – это начальство не одобрит! А вы, милочка, считайте, что в институте больше не учитесь, за этим я тоже прослежу!» И пошла себе, довольная.

– Ну и ну! – поразилась Надежда.

– Ага, Валя потом только узнала, что баба эта метила на то же место, куда и муж ее претендовал. И вроде бы его должны были назначить, потому как мужчина молодой, перспективный, да еще профессорша одна к нему благоволила – красавец такой, еще бы. А эта баба тут подсуетилась и решила его подставить. Выследила его с девчонкой той, студенткой, да они не очень-то и скрывались, та за ним как тень ходила. Значит, узнала она, где девчонка живет, и ключи у нее из сумки сперла, сделала дубликат. А потом Валентину туда привела. Своего, короче, добилась, место то на кафедре ей досталось.

Ну, а тогда, Валя рассказывала, как ушла она, так муж на нее набросился. «Ты, – говорит, – дура деревенская, нашла с кем скорешиться. Тебе же, – говорит, – хуже будет, если мне доцентуры не дадут, денег-то меньше. А теперь может вообще уволят – все из-за тебя!» Тут Валентину как обухом по голове стукнуло, очухалась она. «Как это из-за меня, – кричит. – А это что?» На девчонку ту показывает. А у той, видно, истерика началась – захохотала она вдруг. А Валентина тоже на нервах, подумала, что над ней смеются. Ну и подскочила к той девчонке, в волосы ей вцепилась, давай по полу валять, откуда только силы взялись. Та вырвалась: Толик, кричит, Толик… А Толик на них обеих матом и разнимать не думает. Девчонка тогда дико так на Валентину посмотрела и к окну бросилась. Схватилась за раму, а дело-то летом было, окно только прикрыто. И вот то ли соскользнула она случайно, то ли не в себе была, а только выпала та студентка из окна.

– Насмерть? – ужаснулась Надежда.

– Ой, да, слава Богу, нет, а не то Валентину бы посадили! – вздохнула Таисья Михайловна. – Там, понимаешь, этаж всего третий был, хотя и с третьего можно так навернуться, что шею сломаешь. А тут внизу оказался магазин, и маркизы на окнах висели. В общем, шлепнулась девчонка на эти маркизы, спружинила, подскочила как мячик, да и вывалилась прямо на тротуар. И даже ничего себе не сломала, только ободралась, конечно, об асфальт сильно. Ну, конечно, шум, гам, «скорая», милиция. А пока суть да дело, муженек-то Валентинин и сбежал, оставил ее одну со всем этим безобразием разбираться. Хорошо, девчонка в сознании была, сказала, что случайно из окна выпала, Валю хоть в милицию не забрали. Как она домой добралась – не помнит, а там муженек ее уже во всеоружии. «Я, – говорит, – тебе никогда не прощу, что ты мою карьеру порушила. Теперь, – говорит, – после такого скандала, меня никуда преподавать не возьмут, а все ты…»

– Гад какой! – не выдержала Надежда.

– Точно! – согласилась старушка. – А Валя тогда собрала вещи, да и рванула домой, в Плесков. Ну, дома отошла маленько, привели мы ее в чувство, месяц прошел, она и говорит: «Не вернусь в город, хоть убейте! Не могу ничего там видеть! А про мужа и думать не могу!» Уволилась с работы, заявление им по почте послала, они ей трудовую книжку выслали, да с тех пор так и жила в Плескове, на бензоколонке работала. Квартиру этому подлецу оставила! И на алименты не подавала! И Верочку на свою фамилию перевела! Ну и как тебе такая история?

– Душераздирающе! – честно ответила Надежда. – Это уж правда какой-то монстр оказался, а не муж…

– Ты слушай дальше! – многообещающе сказала Таисья Михайловна. – Что с Верой-то случилось… Значит, окончила она школу, затем институт, устроилась в музей работать, в Плескове. У нас ведь город старый, много церквей, музей хороший – иконы там разные, ценные вещи, картины. В большой город не уезжала, потому что Валя болеть стала сильно. И то сказать – от такой жизни заболеешь. И вот время идет, а у нее все никого нету. Потом нашла себе. Не знаю, где они познакомились – то ли он приехал к нам летом отдыхать, то ли она куда ездила, пока мать окончательно не слегла, – в общем, любовь у них получилась. Мать ее Валентина как поглядела на него – сразу против этого брака выступила. Потому как жених Верин – ну такой уж раскрасавец, собой интересный – глаз не отвести. А уж она-то знала, что с таким человеком ничего хорошего из семейной жизни не получится. Ну, так разве дети матерей слушают?

– Верно, – поддакнула Надежда. – Ну и что же случилось? И этот гулять начал?

– Оно-то так… Да если бы только гулять… – вздохнула Таисья Михайловна, – этот вообще какой-то шалопай был. И жулик. Я тебе честно скажу: про Валю-то я из первых рук все знала, подруги мы с ней давние были. А про Верочку только слухи всякие ходили. Болтали разное – не то муж ее в казино деньги проигрывал, не то на бирже играл, не то просто мошенничал. И деньги она занимала по всем знакомым, чтобы за него отдать, и свои вещи продавала. Валя-то к тому времени умерла уже, не дожила до такого срама. И бросал Веру ее муженек, уедет – и нет его. А потом вернется, уболтает ее, улестит – снова она его примет. Так и тянулось у них, пока он квартиру ее не продал.

– Как это? – удивилась Надежда.

– А вот так. Проиграл большие деньги, она и подписала бумаги. А как только отдал деньги, так и слинял опять из Плескова. Ну, куда Вере деться? Решила она новую жизнь начинать, уволилась из музея, приехала сюда, да сразу ко мне – помоги, тетя Тася! Тут как раз у Зины квартира освободилась, я и посодействовала. Может, хоть теперь Верочке повезет…

«Сомневаюсь…» – подумала Надежда, но вслух ничего не сказала и стала прощаться. Таисья Михайловна отпустила ее с миром, она наговорилась от души.

Выйдя на улицу, Надежда взглянула на часы и охнула. Просидела у старухи без малого два часа, а что узнала? Только то, что ее новая соседка, как и ее мать, была несчастлива в браке. И что в этом необычного? Тысячи женщин могут сказать про себя то же самое. И кого по большому счету это волнует?

«Итак, – думала Надежда, стоя на эскалаторе, – что мы имеем? По всему выходит, что эта Вера – самая обычная женщина, а что хмурая и неприветливая, так характер плохой, жизнь опять же достала». Кстати, после того случая, когда Надежда посчитала ее убитой, характер у Веры явно изменился к лучшему – здороваться стала при встрече, улыбается даже. Но плащ… и куда все-таки ее выносили в старом Раисином ковре?

Из рассказа Таисьи ясно одно: никаких криминальных знакомых у Веры быть не может, кроме разве что бывшего мужа. Но они вроде расстались… Нет, похоже, зря она проездила, ничего не узнала…

И Надежда Николаевна устремилась к выходу из вагона.

* * *

Таисья Михайловна проводила гостью и только было собралась помыть оставшуюся после чаепития посуду, как в прихожей снова раздался сигнал домофона.

– Не иначе, забыла она что-нибудь! – проворчала старушка, направляясь в прихожую. – До чего же нынче молодежь пошла бестолковая!

Если бы Надежда Николаевна услышала, что ее отнесли к разряду молодежи, она, пожалуй, была бы польщена. Но она этого никак не могла услышать.

Таисья Михайловна сняла трубку переговорного устройства. Домофон стоял у нее уже не первый год, но отношения с ним у старушки были довольно сложные и напряженные. Во-первых, она считала, что говорить в него надо очень громко, лучше кричать, иначе как же ее услышит тот, кто стоит внизу, перед дверью подъезда. Во-вторых, она совершенно не узнавала по домофону голоса. Тут, конечно, играл роль заметно испортившийся с годами слух, но старушка склонна была обвинять в этом капризную технику.

Итак, сняв трубку, Таисья Михайловна очень громко проговорила:

– Это ты, что ли, Надя? Забыла что-то?

Ей ответил мужской голос, но она это опять же отнесла на счет капризной современной техники.

– Заходи, Надюша! – И она нажала кнопку открывания дверей.

Однако через минуту, когда в дверь квартиры позвонили и старушка отперла все свои замки и запоры, на пороге появилась вовсе не прежняя гостья.

Перед Таисьей Михайловной стоял высокий представительный мужчина лет тридцати с гаком, светловолосый и голубоглазый, но с темными, красиво изогнутыми бровями и длинными, почти девичьими ресницами.

– А ты кто? – удивленно осведомилась старушка. – Ты ведь не Надя!

– Не буду спорить, – ответил мужчина с обезоруживающей улыбкой. – Я точно не Надя, кто бы она ни была. Вы меня не узнали, тетя Тася? Говорят, богатым буду!

Тут-то Таисья Михайловна и узнала Вадима, непутевого мужа своей дальней родственницы Веры Мельниковой. Она узнала его по этой обезоруживающей улыбке и по легкомысленной, мальчишеской интонации.

– Богатым, говоришь? – повторила она с неодобрением. – Дай тебе Бог. А чего ты пришел-то?

– Ну, тетя Тася, что ж вы меня на пороге-то держите? – протянул Вадим, склонив голову набок, как обиженный щенок. – Мы ведь с вами как-никак родня…

– Была родня, да вся вышла! – проворчала старушка.

– Ну, тетя Тася, не сердитесь! – Вадим снова широко улыбнулся. – А у вас, никак, пирожками пахнет? Я ведь помню, какие у вас пирожки замечательные!

– Ладно, – смягчилась Таисья Михайловна. – Так и быть, заходи! Чаем я тебя напою…

Через пять минут Вадим сидел за столом и уминал четвертый пирожок, умильно глядя на хозяйку.

– Ты что же, прямо из Плескова? – осведомилась она, подливая гостю чаю.

– Прямо оттуда! – подтвердил тот с полным ртом.

– И сразу ко мне? – В голосе старушки прозвучало вполне понятное недоверие.

– К вам, тетя Тася, к вам!

– Что вдруг?

– По пирожкам вашим соскучился!

– Ты, Вадик, ври, да не завирайся! – оборвала его хозяйка. – Я же тебя знаю, ты просто так ничего не делаешь. Чего тебе от меня надо?

– Ну, тетя Тася, вы уж из меня какого-то монстра делаете! Разве я не могу просто так, по-родственному…

– Ты меня учеными словами не пугай! – одернула его Таисья. – Какие-такие монстеры-шмонстеры? Говори прямо, чего надо! Я ведь тебе не Вера, которой ты мог голову дурить! Я ведь тебя насквозь вижу!

– Вот, кстати, тетя Тася, я вас насчет Веры хотел спросить… я ее адрес где-то затерял…

– Ты из меня дуру-то не делай! – повысила голос старушка. – Ишь, затерял! Да Верочка-то тебе своего адреса ни за что бы не дала! Сколько ты ей крови попортил, это виданное ли дело? Не знала, как от тебя ноги унести! И снова приехал как ни в чем не бывало! Бывают же такие люди бессовестные… вот ведь правду про таких говорят – плюнь в глаза, что божья роса!

– Ну, тетя Тася, вы уж меня совсем застыдили! – усмехнулся Вадим и резко сменил тему: – Но уж пирожки ваши – это просто объедение! Ни у кого таких пирожков не пробовал!

– То-то! – Таисья Михайловна зарделась, как девушка. – На вот, ты еще эти не попробовал, с яблоками и корицей!

– Чудо что за пирожки! – нахваливал Вадим. – Если бы не Вера, женился бы я на вас, честное слово!

– Что ты такое болтаешь, охальник? – Таисья Михайловна замахала руками.

– Вам, между прочим, от Мироновых привет, и Клавдии Васильевны, и от Капустиных…

– Да? Ну, как там Клавдия Васильевна? Здорова ли?

– А что ей сделается? Она еще нас всех переживет!

– А Люся, племянница ее? Замуж снова не вышла?

– Зачем же снова? Она с Сергеем, с первым своим мужем, помирилась. Любовь, тетя Тася, не картошка…

– С Сергеем? – недоверчиво переспросила Таисья Михайловна. – Он же от нее ушел… такой скандал был…

– Ушел, да потом вернулся.

– И она его приняла?

– А как же! Дала ему, как говорится, еще один шанс! И правильно, между прочим, сделала. Браки, тетя Тася, заключаются на небесах. Муж – он и есть муж…

– Да какой он муж? Пил, гулял, что ни день скандалы… одно название, что муж!

– Да вот изменился человек! Теперь они хорошо живут, душа в душу. Машину купили…

– Надо же! – Таисья Михайловна покачала головой. – Вот бы никогда не подумала…

– То-то и оно, тетя Тася! Люди – они меняются! Я вот, к примеру, тоже очень изменился и хочу с Верой поговорить. Может быть, и она мне второй шанс даст…

– Изменился, говоришь? – Старушка пристально, с сомнением уставилась на гостя. – Ой, что-то мне не верится! Горбатого, говорят, могила исправит… Второй, говоришь, шанс? Да она тебе уже пять шансов давала, и все без толку!

– Да вы мне только адрес ее дайте! – взмолился Вадим. – Мне бы с ней только поговорить… А там она сама решит, неволить не стану…

– Ох, речистый ты! – вздохнула Таисья Михайловна, поднимаясь из-за стола. – Кого хочешь уговоришь…

Она выдвинула ящик, достала из него пухлую записную книжку и снова вздохнула:

– Ох, зря я, наверное, это делаю! Ну ладно, так и быть, записывай ее адрес…

У тетки удалось управиться быстро. Надежда не стала даже снимать куртку, просто поговорили минут десять в прихожей о теткином здоровье. Оставляла тетка пить чай, но Надежда сыта была дивными пирожками и без колебаний отказалась, хоть тетка и посмотрела с обидой.

Зато в метро она застряла надолго. Был час пик, поезда набиты под завязку, на эскалатор не впихнуться.

По дороге домой Надежда вспомнила еще, что в доме нет хлеба. Зайдя за хлебом, прихватила сметаны, сахару, муки и еще кое-чего из фруктов и овощей…

В итоге, когда она подошла к своему подъезду, в руках у нее были две тяжеленные сумки с продуктами, она кое-как достала ключ от домофона, открыла дверь и попыталась протиснуться внутрь. Но подлая дверь норовила захлопнуться.

– Подождите, я сейчас вам помогу!

Рядом с Надеждой появился высокий представительный мужчина тридцати с чем-то лет, придержал дверь и помог войти в подъезд вместе с неподъемными сумками.

Надежда взглянула на него с искренней признательностью и поблагодарила.

Незнакомец улыбнулся в ответ такой широкой и располагающей улыбкой, что впору поместить ее (улыбку) на обложку глянцевого журнала. Продажи журнала сразу же как минимум удвоятся.

Надежда пригляделась к нему повнимательнее.

Приятное, открытое лицо. Светлые волосы, голубые глаза, но к ним неожиданно темные, красиво изогнутые брови и длинные, густые, как у девушки, ресницы.

В общем, писаный красавец. Раз увидишь – не забудешь до конца своих дней…

И тут-то до Надежды дошло, что прежде она у себя в доме этого красавца никогда не видела. Потому что если бы видела, то уж точно бы не забыла.

И вошел он в подъезд, между прочим, не воспользовавшись своим ключом и не позвонив никому по домофону. Она же сама ему и открыла дверь.

Тут же Надежде стало мучительно стыдно.

Вот до чего испортило людей наше время! Человек, может быть, от всей души, от чистого сердца ей помог, а она теперь неизвестно что о нем думает!

Тем временем прекрасный незнакомец подошел к лифту и нажал кнопку.

Дверь кабины открылась, мужчина вошел внутрь и приветливо взглянул на Надежду:

– Вы поедете?

Она шагнула было вперед, но тут же передумала, свернула к почтовым ящикам и кивнула ему:

– Вы поезжайте, я на следующем…

– Как хотите. – Он пожал плечами и уехал.

А Надежда еще немного постояла, выравнивая дыхание и разбираясь в собственных чувствах.

Ну вот почему она не вошла в лифт с незнакомцем?

А потому и не вошла, что незнакомец! И что он такой обаятельный – так это еще хуже. Самые обаятельные люди – воры и мошенники.

Парикмахер Тамара Васильевна рассказывала Надежде про такого хитрого преступника… Мужчина средних лет входил в чужой подъезд с маленькой собачкой под мышкой – то ли йорк, то ли чихуахуа, то ли карликовый пудель, то ли вообще померанский шпиц. Садился в лифт с какой-нибудь женщиной приличного вида. Его женщины ничуть не боялись, даже начинали сюсюкать с собачкой. Но как только двери лифта закрывались, а кабина отъезжала на пару этажей – хозяин собачки доставал нож, приставлял к горлу женщины и забирал у нее деньги и украшения. Даже сережки из ушей.

Так что в наше время нельзя верить обаятельным незнакомцам, с собачкой или без собачки.

В таких малоприятных мыслях Надежда Николаевна выждала несколько минут, вызвала лифт и поднялась на свой этаж.

И тут, перед железной дверью, отделяющей лестничную площадку от тамбура, в который выходили двери четырех квартир, она увидела того самого обаятельного мужчину, который только что вместе с ней проскользнул в подъезд.

«Да что же это такое! – подумала Надежда Николаевна. – Я его в дверь, а он в окно! Я с ним не поехала на лифте, так он меня уже здесь дожидается!»

Правда, мужчина ее вроде бы не дожидался. Он звонил в ту самую квартиру, где обитала подозрительная молодая женщина, из-за таинственного поведения которой Надежда Николаевна в последние дни потеряла сон и аппетит.

То есть насчет аппетита – это, пожалуй, преувеличение. С аппетитом у Надежды всегда был полный порядок. Со сном, кстати, тоже.

Остановившись на безопасном расстоянии от незнакомца (впрочем, о какой безопасности могла идти речь?), Надежда Николаевна громко кашлянула и проговорила:

– А можно спросить, молодой человек, что вы здесь делаете?

Незнакомец обернулся, увидел Надежду и снова одарил ее своей неподражаемой улыбкой.

– А, это вы…

– Да, это я! – строго ответила Надежда, стараясь не поддаться на эту улыбку. – И я вас еще раз спрашиваю: что вы здесь делаете? Я вас в нашем подъезде никогда не видела…

– Да, конечно, не видели, – охотно согласился он. – Я только сегодня приехал и вот, хотел Веру повидать…

– Ах Веру…

Надежда испытала сразу два чувства.

Во-первых, некоторое облегчение.

Если незнакомец знает ее соседку (а иначе, откуда ему известно ее имя?), значит, он скорее всего не жулик и не грабитель и не нападет прямо здесь и сейчас на нее, Надежду, с ножом или другим оружием массового поражения.

Во-вторых, жгучее любопытство.

К ее таинственной соседке пришел мужчина, да еще такой интересный… Как бы ненавязчиво узнать: кем он ей приходится? Во всяком случае, голос у него очень приятный, мягкий, бархатистый и явно не тот, который слышала Надежда, когда сидела в кладовке чужой квартиры в обществе кота Бейсика.

Но ведь не спросишь же его вот так, прямо: «Вы Вере кто?»

– А вы ей кем приходитесь? – спросила Надежда вот так, прямо, удивляясь собственной прямоте.

– Я вообще-то ее муж, – сообщил незнакомец охотно.

Тут Надежда вспомнила душещипательную историю Вериного замужества, которую ей только что рассказала словоохотливая Таисья Михайловна, и протянула весьма многозначительно:

– Ах муж…

Этой многозначительной интонацией она хотела дать понять нахальному красавцу, что она очень даже в курсе того, какой он муж и почему Вера поспешно покинула свой родной город и не оставила ему, кстати, адреса…

Но незнакомец не стал вдаваться в такие психологические нюансы и просто спросил Надежду:

– А вы не знаете, когда она вернется? Я ей звоню, звоню, но ее, наверное, нет дома…

– Наверное, – холодно согласилась Надежда.

Она хотела наконец попасть к себе домой, но не собиралась открывать двери в присутствии этого незнакомца. Пусть даже он теперь не совсем незнакомец, но тем не менее…

– И когда она вернется, я не знаю! – отчеканила Надежда Николаевна, поскольку Верин муж (или кто он там на самом деле) все еще ждал от нее ответа.

– Жаль. – На этот раз он улыбнулся печально, но эта улыбка была еще привлекательнее прежней.

Надежда поняла, что никакого ножа у него нет, он ему просто не нужен. Его улыбки – вот настоящее оружие массового поражения женщин самого разного возраста и социального положения.

– Жаль, – повторил мужчина и шагнул навстречу Надежде. – А можно вас попросить…

Надежда чуть было не выпалила: «Можно, все, что угодно!»

Она с трудом удержала эти слова и строго напомнила самой себе (беззвучно, разумеется, но очень строго), что она – серьезная, основательная женщина средних лет, что она замужем и мужа своего она очень любит, а этот провинциальный ловелас – тот еще тип и с ним нужно держать ухо востро.

– О чем именно? – спросила она строго.

– Да, в общем, это сущая ерунда… когда Вера вернется, передайте ей, пожалуйста, эту записку…

Он достал из кармана ручку и блокнот, нацарапал на листке несколько слов и передал этот листок Надежде. Перехватив ее недоверчивый взгляд, снова улыбнулся и пояснил:

– Я просто пишу ей, что приехал, и сообщаю номер мобильного, по которому со мной можно связаться.

– Ну ладно… – смилостивилась Надежда. – Я подсуну в дверь ее квартиры. К нам в тамбур посторонние не заходят, так что она непременно найдет записку, когда вернется.

Верин муж, видимо, вполне уловил подтекст этой фразы. Он поблагодарил Надежду, одарил ее на прощание еще одной улыбкой из своего смертоносного арсенала и уехал на лифте.

Надежда наконец открыла дверь тамбура, немного отдышалась, чтобы отойти от всех этих улыбок, засунула записку в дверную щель соседней квартиры и наконец вошла в свою собственную.

Бейсик встретил ее возмущенным мявом: мол, где это ты шляешься, вместо того чтобы лелеять и баловать своего единственного и неповторимого кота?

– Бейсик, отвяжись! – грубо проговорила Надежда. – Не до тебя, честное слово!

Кот фыркнул и ушел на кухню, всем своим видом показывая, что вечером наябедничает Сан Санычу на его невежливую, невнимательную и грубую жену, которая совершенно манкирует своими священными обязанностями.

– Ну и пожалуйста! – отмахнулась от него Надежда.

Ее сейчас интересовало совершенно другое.

Она третий раз подметала совершенно чистый пол в прихожей, вытирала давно вытертую пыль и делала еще тысячу ненужных дел, только бы оставаться возле входной двери.

И все время прислушивалась к звукам, доносящимся с лестничной площадки и из тамбура.

Кот некоторое время обижался, но потом его заинтриговало поведение хозяйки, и он явился в прихожую мириться. Но Надежда и на этот раз обошлась с ним совершенно равнодушно, проще говоря – отфутболила, да еще и ни за что ни про что шлепнула пыльной тряпкой, чтобы не крутился под ногами.

На этот раз кот был оскорблен до глубины своей тонкой и чувствительной души и окончательно удалился на шкаф, чтобы не слезать оттуда до прихода хозяина.

Но Надежда этого просто не заметила.

И наконец ее терпение было вознаграждено: она услышала приглушенный звук подъехавшего лифта, затем хлопнула дверь тамбура, и наконец лязгнули замки соседней квартиры.

Именно той квартиры, в которой обитала таинственная молодая женщина (которую Надежда все никак не могла привыкнуть называть Верой).

Соседская дверь захлопнулась.

И тут Надежда Николаевна повела себя, прямо скажем, недостойно.

Она вооружилась шваброй и совком и вышла в тамбур, делая вид, что решила там подмести.

И разумеется, тут же оказалась возле соседской двери и прижалась к ней ухом.

Она не думала о том, как выглядит со стороны. Не думала, что будет, если соседка сейчас откроет дверь. Или придет с работы кто-нибудь из других соседей. Она вся обратилась в слух.

И почти сразу услышала, что соседка с кем-то разговаривает.

Поскольку голос был слышен только один, нетрудно было догадаться, что разговаривает она по телефону.

К счастью для Надежды, разговаривала она в прихожей, недалеко от двери, так что слышно было неплохо.

– Да, это я! – проговорила женщина приглушенным голосом.

На какое-то время она замолчала, видимо, слушала ответ своего собеседника. Потом снова заговорила – вроде бы оправдываясь, но при этом раздраженно:

– Ну да, я знаю, вы велели не звонить по этому телефону, кроме экстренных случаев… ну так сейчас как раз такой случай! Он сюда приходил… ну да, именно он… нет, он меня не застал, но оставил мне записку! – Женщина прервалась, затем выпалила: – И что мне делать? Что, если он вернется?

Она снова замолчала. Надежда вся превратилась в слух.

– Текст записки? Сейчас я прочитаю…

За дверью зашуршала бумажка, и снова раздался голос:

– «Я приехал. Я очень хочу тебя увидеть. Понимаю, что ты чувствуешь, но ты должна дать мне еще один шанс. Мой телефон такой-то. Непременно позвони! Твой В.». Ну и что мне теперь делать?

Женщина за дверью снова замолчала, на этот раз надолго. Потом громко продиктовала цифры того номера, что был в записке. Затем она швырнула телефонную трубку и что-то раздраженно пробормотала. За дверью раздались шаги.

Надежду словно ветром сдуло. Она подхватила швабру с совком и улепетнула в свою квартиру.

Бейсик встретил ее в прихожей с самым неодобрительным видом. Его глаза выражали осуждение.

– Вот только не надо этого! – сказала ему Надежда, запирая входную дверь. – Я не хуже тебя знаю, что подслушивать некрасиво, но бывают такие обстоятельства, когда приличия отступают на второй план! Или даже на третий! И ты бы лучше вообще молчал, потому что все случилось из-за твоего хулиганства!

Бейсик примирительно мурлыкнул, тем самым давая понять, что готов к мирным переговорам и теперь только от Надежды зависит их благополучное завершение.

Надежда решила, что парочка холодных котлет будет достаточной компенсацией его моральных и физических страданий, хоть кот и не любил чеснока.

«Все, – подумала Надежда, выключая огонь под кастрюлей с супом. – Саша прав. Я слишком много внимания уделяю чужим делам, вместо того чтобы заниматься своими собственными. Хозяйство заброшено, отношения с котом совершенно испорчены, в доме никакого порядка… бумажки какие-то валяются…»

Она подняла с полу бумажку, на которую уже с интересом посматривал Бейсик, и хотела бросить ее в мусорное ведро, но в последний момент сработал инстинкт бывалого инженера – не выбрасывать ни одну бумажку, не проверив, что на ней записано.

У них в институте был как-то громкий скандал. Ведущий инженер одного из проектов записал на клочке бумаги коды доступа к серьезному программному комплексу и уехал в командировку. Этот клочок сквозняком сдуло со стола на пол, а уборщица тетя Дуся вымела бумажку вместе с остальным мусором. Потом всем отделом неделю вспоминали злополучные коды, потому что спросить по телефону у ведущего было никак нельзя – коды были секретные.

Так что сейчас, прежде чем выбросить мятый листочек, Надежда разгладила его, взглянула… и оторопела.

Это был неоплаченный телефонный счет.

– Оплатить до двадцатого, – прочитала Надежда Николаевна, – а сегодня у нас что?

Она бросила взгляд на настенный календарь и схватилась за голову.

– Боже, сегодня уже двадцать пятое! Последний срок уплаты!

Она представила, как им за неуплату отключат телефон и что по этому поводу скажет муж.

И будет, между прочим, совершенно прав. Потому что потом придется долго дозваниваться до оператора, долго и унизительно доказывать, что квитанция оплачена, а может быть, придется еще и ехать на телефонный узел, выстаивать там жуткую очередь и еще выслушивать нелицеприятное о себе мнение от девушки в окошке. Нет, муж будет совершенно прав в своем недовольстве.

Следя за подозрительной соседкой, она и впрямь запустила собственное хозяйство…

Но сейчас, к счастью, все еще можно исправить!

Надежда Николаевна оделась, всунула ноги в удобные ботинки, схватила сумку и понеслась в сберкассу… точнее, в ближайшее отделение Сбербанка.

Выбежав из дома, она по привычке огляделась. Улица была пуста, только на углу, метрах в пятидесяти от их подъезда, стояла темная машина. За ее лобовым стеклом Надежда смутно разглядела два мужских силуэта, но не придала этому значения и припустила к Сбербанку.

Как назло, там оказалось много народу. Надежда выбрала окошечко, к которому очередь была поменьше, и встала за сгорбленной старушкой интеллигентного вида.

Очередь шла довольно быстро. Наконец старушка подошла к окошечку и протянула кассирше стопку квитанций.

– Бабушка, что вы мне дали? – возмутилась кассирша. – Это же совершенно не то! Это аптечный рецепт, это квитанция на химчистку, это – почтовое извещение…

– Извини, доченька, – забормотала старушка. – Это я не из того кармашка достала… сейчас я правильные квитанции дам…

Она снова полезла в свою сумку и вытащила оттуда новую стопку бумажек.

«И почему так получается? – тоскливо думала Надежда, невольно прислушиваясь к разговору. – Какую бы очередь я ни выбрала, она непременно окажется самой долгой? Наверняка, если бы я встала к другому окошечку, у той кассирши завис бы компьютер…»

Старушка тем временем нашла нужные бумажки и подала их кассирше, жалобно пробормотав:

– Ну, это вроде те, что надо?

Кассирша взглянула на них и скривилась:

– У вас же тут ничего не заполнено! Вот здесь нужно вписать номер телефона, здесь – дату…

– Леночка, ты же мне всегда помогала заполнить… – лепетала несчастная старуха. – Я очки взяла для дали, а тут нужны для близи… помоги мне, Леночка…

– Какая я вам Леночка? – фыркнула кассирша. – Я Александра! – В подтверждение своих слов она показала на бейджик с именем.

– Разве ты не Леночка? – Старушка подслеповато уставилась на нее. – А так похожа! Я потому к тебе и встала…

– Мало ли что похожа! – недовольно ворчала кассирша. – Сестры мы двоюродные…

У Надежды мелькнула какая-то мысль, но она ее отодвинула на задний план и обратилась к старушке:

– Давайте ваши квитанции, я вам помогу заполнить!

Через пять минут с платежами было покончено. Надежда возвращалась домой, пытаясь вспомнить что-то важное, что пришло ей в голову в сберкассе.

Улица была пустынна, только по другой ее стороне в ту же сторону, что Надежда, шел высокий мужчина.

Надежда взглянула на него боковым зрением, и его фигура, походка, осанка показались ей знакомыми. Тогда она пригляделась внимательнее и узнала того нахального красавца, который приходил к ее соседке. Кажется, он ее бывший муж, и его зовут Вадим…

Ну да, ведь соседка вернулась, нашла его записку и, наверное, позвонила ему, вот он и идет к ней, чтобы попытаться… Попытаться что? Склеить их разбитые отношения? Восстановить несуществующую семью?

Впрочем, все это Надежду нисколько не касается. Она отныне не интересуется чужими делами, не вмешивается в них, живет исключительно своей собственной жизнью!

Она даже замедлила шаги, чтобы не сталкиваться с Вадимом перед подъездом. Пусть сам звонит по домофону жене, пусть она сама решает, пускать его в дом или не пускать, пусть они сами разбираются в своих отношениях!

Вадим первым дошел до перекрестка, взглянул на светофор и ступил на мостовую. Надежда невольно следила за ним. Вот он дошел до середины перехода, взглянул направо…

Надежда моргнула, на секунду опустила веки…

И вдруг раздался шум автомобильного мотора, скрежет покрышек, послышался удар и резкий, страшный крик, тут же захлебнувшийся в странном хлюпающем звуке…

Надежда широко открыла глаза.

Там, где только что стоял высокий молодой мужчина, теперь лежала какая-то бесформенная куча, а от нее на страшной скорости удалялся темный автомобиль.

Ахнув, Надежда бросилась вперед, к месту происшествия.

Улица, которая только что была совершенно пустой, внезапно заполнилась людьми, вокруг лежавшего на мостовой человека образовался плотный взволнованный круг.

Люди жадны до кровавых, щекочущих нервы зрелищ. В средние века они превращали в зрелища публичные казни еретиков и преступников, теперь, когда нравы общества несколько смягчились и казни не устраивают на площадях, бессердечные зеваки превращают в развлечение чью-то случайную смерть.

Надежда кое-как протиснулась, не в самую середину круга, в середине стояли насмерть, но туда, где через плечи и спины людей можно было что-то увидеть.

Она разглядела широко открытые голубые глаза, темные, удивленно поднятые брови, лужу алой крови на мостовой… Даже мертвый, Вадим был неприлично, избыточно красив какой-то не мужской, рекламной, глянцевой красотой.

А что он мертв – Надежда поняла сразу каким-то шестым или даже седьмым чувством.

Впрочем, ее догадку тотчас же подтвердил кто-то из зевак – всегда в такой толпе найдется кто-то, кто лучше всех информирован, все знает и ни в чем не сомневается.

– «Скорую» вызвали, – говорил крупный, бровастый мужчина лет пятидесяти. – Но зачем ему «скорая»? Он мгновенно умер! Перелом основания черепа, я вам это точно скажу! Это он даже не успел охнуть, как уже того… умер…

«Как раз охнуть-то он успел», – подумала Надежда, вспомнив страшный крик, который издал Вадим перед смертью.

– Вы врач? – с уважением осведомилась невысокая женщина в синем плаще.

– Я, может, и не врач, но тут врачом и не надо быть, тут все симптомы как на ладони! – с апломбом ответил бровастый. – Вы только на лицо его посмотрите! Вы на глаза его обратите внимание! Тут не «скорую», тут милицию надо вызывать! Вывернула машина неизвестно откуда, сбила его и даже не остановилась!

– Это что же творится? – ужаснулась женщина в синем. – Это среди белого дня прямо на пешеходном переходе могут сбить – и ничего им не будет!

– Конечно, ничего! – донесся голос из толпы. – Мало того что на переходе, так еще и на зеленый свет!

– Номер кто-нибудь запомнил? – подал голос еще кто-то из зевак. – Непременно надо было номер запомнить!

– Где же его запомнишь? – вещал знаток симптомов. – Она же пронеслась как молния, только ее и видели!

И тут Надежда вспомнила темную машину, которую заметила, когда только вышла из дома, направляясь в сберкассу. Вспомнила два мужских силуэта в этой машине. Они не разговаривали, они ничего не делали – они ждали.

И вот дождались…

Надежда ничуть не сомневалась, что именно эта машина только что сбила Вадима.

Подъехала милицейская машина, из нее вышли двое озабоченных ментов. Один был пониже ростом, коренастый, с хорошо просматривающимся животиком, второй, наоборот, – высокий, худой и унылый. Менты огляделись по сторонам и дружно вздохнули. Высокий подошел к трупу, поглядел на него в печали, затем достал блокнот, снова огляделся и проговорил скандальным надтреснутым голосом:

– Граждане, кто свидетель? Подходите, будем записывать ваши координаты!

Толпа рассосалась так же мгновенно, как перед тем мгновенно возникла. Надежда и сама не заметила, как вошла в свой подъезд, вызвала лифт, поднялась на свой этаж.

Тут она на секунду задержалась.

Может быть, позвонить в дверь соседки и сказать, что только что убили Вадима? Ведь он как-никак ее муж, пусть даже бывший…

Но она тут же отбросила эту мысль.

Хватит лезть в чужие дела.

Если Вадим – ее муж, то ее обязательно найдут, сообщат о его смерти. А она, Надежда, не будет ни во что вмешиваться. В древности гонцов, которые приносили дурные новости, часто казнили. Сейчас до таких крайностей, конечно, не доходят, но все равно – кому хочется приносить плохие вести? Благодарности уж точно не дождешься.

И Надежда Николаевна, покосившись на соседскую дверь, удалилась в собственную квартиру.

Она снова, который уже раз за последние дни, дала себе слово заниматься своими собственными делами и держаться подальше от всяких опасных, криминальных происшествий.

Наутро выяснилось, что глажки накопилось несметное количество. Вроде бы и гладила понемножку – то рубашку, то простыню, а вот белье уже вываливается с полки. Надежда стиснула зубы и решительно разложила гладильную доску. Гладить она не любила, потому что занятие это скучное и однообразное, и всем хозяйкам известно, что долго гладить можно только под телевизор. Но телевизор Надежда тоже не слишком уважала, поэтому и оттягивала большую глажку. Она взглянула на кипу белья, и руки сами нашли пульт. Передавали новости, дело шло к концу.

«Хоть про погоду послушаю! – вздохнула Надежда. – Когда весна-то наступит?»

Однако перед погодой шли еще новости криминальные и обзор происшествий.

– Вчера в результате дорожно-транспортного происшествия на проспекте Постышева был сбит машиной гражданин Напольный Вадим Викторович.

Надежда отреагировала не сразу, потому что никак не могла привыкнуть к новому своему адресу. На вопрос, кто же такой был Постышев, муж в свое время пожал плечами и ответил, что, кажется, какой-то нарком, про которого известно было только то, что перед войной он разрешил новогодние праздники – елку, игрушки и подарки.

«Это же наша улица, Постышева! – вскинулась сейчас Надежда. – Значит, Вериного мужа фамилия Напольный… Впрочем, какая теперь разница!»

– Пострадавший скончался на месте. Автомобиль с места происшествия скрылся, однако по описаниям свидетелей удалось выяснить, что это был черный «БМВ».

«Точно, черная была машина, и стекла темные…»

– Автомобиль нашли, он оказался в угоне. Милиция просит лиц, что-либо знающих о происшествии, позвонить по телефону…

Дальше показали цифры. Надежда совершенно машинально записала номер, но потом спохватилась – зачем она это делает? Что она может сказать милиции? Сказать, что видела убитого в тот же день? Ага, как бы самой под подозрение не попасть. Все же она решила номер пока не выбрасывать – это всегда успеется.

А вот интересно, соседка в курсе, что ее бывшего мужа машина сбила буквально под ее окнами?

Надежда в деталях вспомнила подслушанный вчера разговор. То есть только часть разговора. «Он пришел и хочет меня видеть, – говорила соседка кому-то по телефону, – что мне делать?» Затем продиктовала номер Вадима и бросила трубку. Это же надо так разозлиться на бывшего мужа, чтобы навести на него убийц! Видно, здорово он ей насолил. Но кто же такие те люди, которым она звонила? Те самые двое, которых слышала Надежда, когда сидела в кладовке, больше некому…

По телевизору давно уже шла реклама, Надежда расстроилась, что пропустила погоду. Машинально доглаживая белье, она решала в уме сложную задачу – сказать или не сказать соседке, что она видела вчера ее мужа и говорила с ним и что это она подсунула его записку под дверь. И что она видела, как он погиб под колесами. Высказать все это вроде бы просто так, притвориться, что называется, шлангом и посмотреть, что из этого выйдет.

Все же, несмотря на свой авантюризм, Надежда Николаевна была женщиной здравомыслящей. И этот самый здравый смысл подсказал ей, что не стоит ничего говорить, а лучше понаблюдать и послушать, а уж потом делать выводы.

События не заставили себя долго ждать. Надежда услышала шум лифта, а потом кто-то завозился у соседской двери, той самой, Раисиной.

Надежда неслышно подошла к своей двери и выглянула в глазок. Так и есть, вот она, та самая девица, о которой в последнее время Надежда думает слишком много. Рано утром успела куда-то умотать, а теперь возвращается. Стало быть, новостей по телевизору она не видела и про смерть бывшего мужа не знает. Если, конечно, эти двое ей не сообщили.

Соседка возилась с дверным замком, и даже со спины вид у нее был растерянный и обескураженный. Услышав звук открываемой двери, она обернулась и встретилась с Надеждой глазами.

– Добрый день, – проговорила Надежда настороженно. – У вас какие-то проблемы?

– Да… – жалобно отозвалась соседка. – С ключом что-то… никак не поворачивается в замке. Я уже полчаса с ним бьюсь, и никакого результата… хоть МЧС вызывай…

– МЧС потребует паспорт с пропиской, – процедила Надежда вредным голосом. – А вы же здесь, как я понимаю, официально не прописаны?

– Вот именно! – вздохнула женщина, и в голосе ее прозвучало самое настоящее отчаяние.

Хотя Надежда относилась к своей новой соседке с подозрением, она не могла остаться равнодушной к ее плачевному положению.

– Попробуем обойтись без МЧС, – проговорила она сочувственно. – У меня тоже как-то была такая же история, замок заело, но хорошо, муж сразу сообразил – купил в соседнем хозяйственном магазине специальную смазку для замков, она так и называется – «жидкий ключ». Отлично помогло, и никакого МЧС не понадобилось! С тех пор я всегда держу «жидкий ключ» в хозяйстве. Подождите немного, я сейчас принесу…

– Большое спасибо! – оживилась соседка. – Я вам так признательна…

Надежда невольно устыдилась: вроде бы неплохая женщина, симпатичная и воспитанная, а она про нее столько всего навыдумывала! Но с другой стороны, эта вчерашняя история…

– Меня зовут Надежда Николаевна, – сообщила она. – Живем ведь рядом, давно пора познакомиться!

– Да, конечно, – согласилась соседка. – А я… Вера…

Надежде показалось, что перед тем как назвать свое имя, женщина замялась, но, возможно, это был отголосок прежнего недоверия. Она сама чуть было не ляпнула: «А я знаю, что вы Вера, и фамилию тоже…»

– Какие у нас имена подходящие, – проговорила она с приветливой улыбкой. – Вера, Надежда… только Любови еще не хватает!

Надежда прикрыла свою дверь и сунулась в кладовку в поисках «жидкого ключа».

Она была уверена, что бутылочка со смазкой стоит на самом видном месте, но, как всегда, того, что нужно, и не оказывается под рукой. Под ногами у нее вертелся Бейсик, который по вредной кошачьей привычке старался всюду влезть, всем помешать, обязательно что-нибудь сбросить или опрокинуть, подставить хвост или лапу, чтобы потом заорать дурным мявом, раскинуться на полу в позе умирающего льва, а когда хозяйка не поверит, уйти на шкаф и смотреть оттуда вниз печальными глазами.

– Бейсик, да подожди ты, мне сейчас не до тебя! – отмахнулась от него Надежда.

Кот возмущенно фыркнул, распушил усы и с оскорбленным видом вышел из кладовки.

Надежда вспомнила, что входная дверь квартиры открыта, и испугалась, что кот опять выскочит на лестницу. Она бросилась к двери, убедилась, что Бейсик находится в пределах досягаемости, и, выглянув за дверь, окликнула соседку:

– Верочка, зайдите в квартиру, посидите, пока я ищу…

Та поблагодарила и воспользовалась приглашением.

Едва Вера вошла в прихожую, Бейсик подошел к ней и принялся тереться об ее ноги.

– Гоните его, – проговорила Надежда Николаевна. – Он такой приставучий!

– Зачем же? – Вера наклонилась, почесала кота за ухом и улыбнулась. – Он очень симпатичный и ласковый… обожаю рыжих котов!

– Да? – растерянно протянула Надежда.

Она вспомнила, как раньше Вера шарахалась даже не от кота, а от Надежды, как она говорила про аллергию на кошачью шерсть… Нет, определенно, она стала совершенно другим человеком!

Решив обдумать все эти странности на досуге, Надежда снова углубилась в кладовку и на этот раз почти сразу нашла «жидкий ключ». Он стоял на самом виду, на полке, которую Надежда перерыла уже два или три раза.

– Да вот же он! – проговорила Надежда и с победным видом вышла из кладовки, сжимая в руке заветный флакончик.

Вера стояла в прихожей, разглядывая большой настенный постер.

Этот постер подарил Сан Санычу, Надеждиному мужу, коллега, недавно приезжавший к ним в фирму из Владимира. На календаре был изображен очень красивый старинный собор.

И тут словно какой-то чертик потянул Надежду за язык.

– Красивый собор, правда? – проговорила она, переглянувшись с Бейсиком. – Вы ведь его хорошо знаете! Вы ведь из Плескова? По-моему, это собор Покрова Богородицы в Плескове…

Надежда внутренне напряглась, ожидая, что Вера поправит ее, станет возражать, и готова была признать свою ошибку, но та вместо этого как-то растерянно улыбнулась и проговорила:

– Да, я потому и любуюсь… Я в Плескове жила совсем близко к этому собору, видела его каждый день.

– Вот как… – протянула Надежда.

Странности в поведении соседки накапливались с каждой минутой.

Но Надежда снова решила обдумать их позднее, а пока вышла на площадку и пару раз брызнула в замочную скважину соседней квартиры из заветного флакончика.

Вера снова вставила ключ в скважину – и замок моментально открылся.

«Жидкий ключ» подтвердил свое красноречивое название и блестящую репутацию.

Соседка горячо поблагодарила Надежду и удалилась в квартиру.

«Вообще-то воспитанный человек в такой ситуации пригласил бы меня выпить чашку чаю, – подумала Надежда. – Я бы, конечно, отказалась, поскольку у меня утюг не выключен и вообще дел невпроворот, но она и не подумала меня пригласить. Впрочем, у всех людей в наше время разные представления о приличиях».

Войдя в свою квартиру, она первым делом устремилась к постеру с собором. На лицевой стороне ничего не было написано, и тогда Надежда сняла постер со стены и прочитала отпечатанный на обороте текст.

«Владимир. Успенский кафедральный собор. Выдающийся памятник древнерусской архитектуры XII века».

Вот как! А соседка сказала, что жила в Плескове рядом с этим самым собором…

Надежда Николаевна водрузила постер на место, потом выключила утюг и собрала в аккуратную стопку выглаженное белье. После чего прошла на кухню и заварила себе большую чашку кофе. И положила в кофе солидную порцию сливок и тростникового сахара. И сделала бутерброд. С колбасой и сыром.

– Это не та женщина! – сказала Надежда коту, который оставил обиды и явился на кухню.

Бейсик не ответил – он старался прожечь взглядом дырку в бутерброде с колбасой.

Действительно, если только допустить, что соседка не та, то все странности аккуратно укладываются в эту гипотезу.

Значит, ту, первую, девушку, настоящую Веру Мельникову, убили тогда, когда паршивец Бейсик втравил в это дело Надежду. Допустим, убили случайно. Потому что она была тем двоим типам для чего-то очень нужна. И тогда они нашли другую, похожую на Веру девушку и поселили ее в той же квартире. Таким образом, объясняется, во-первых, плащ. Никаких передовых технологий ремонта одежды, плащ действительно другой, купленный в магазине. И нужен он для того, чтобы все поверили, что девушка – та самая. Волосы покрасили в нужный цвет, прическу такую же сделали… Фигуры похожи, походка…

Тут у Надежды мелькнула какая-то мысль, но быстро удалилась в глубину сознания.

Дальше случай с бывшим мужем, который явился нежданный и незваный. Конечно, для малознакомых соседей девушка, может, и не сильно изменилась. Но муж, даже бывший, уж как-нибудь жену свою узнает.

Стало быть, никак нельзя было допустить их встречи. Прочитав записку, девица в панике звонит своим подельникам (Надежда это слово не очень любила, но в данном случае иначе не скажешь, потому что дела творятся явно криминальные) и сообщает о визите мужа. Те записывают номер его мобильного и говорят, что проблему решат сами. И правда, звонят мужу или еще проще – посылают эсэмэску с приглашением прийти к такому-то часу. И в назначенное время ждут его в машине возле подъезда. Остальное – дело техники. Машина угнанная, если и есть у него в паспорте штамп о разводе, то бывшей жене никто о смерти бывшего же мужа сообщать не обязан. А если и станут ее искать, то в Плескове концов не найти, была да уехала. В неизвестном направлении.

Теперь можно объяснить и внезапную вежливость соседки, и ее хорошее отношение к коту. Просто другая женщина, другой характер…

Бейсик легонько тронул хозяйку когтями за ногу – дай колбасы-то…

– Тебе нельзя, – ответила Надежда, но все же отрезала кусочек.

Кот брезгливо понюхал колбасу, потом поглядел на Надежду с легким удивлением: и как можно такое есть? После чего нехотя лизнул и сделал шаг в сторону.

– Не хочешь – я выброшу, – сказала Надежда ему в спину, – а то мыши заведутся.

Кот немедленно схватил кусок и быстро проглотил не жуя.

– То-то… – протянула Надежда.

Далее мысли ее потекли безрадостно. Ну, уверилась она, что девица все же не та, но что из этого следует?

Да ничего, потому что все равно неясно, для чего все это нужно? Кому понадобилось подставлять другую девицу вместо настоящей Веры? И самое главное: кому понадобилась сама Вера – бедная молодая женщина из провинции, без квартиры и без работы? А вот интересно, за что ее уволили из музея в Плескове? Скорей всего просто по сокращению штатов…

Надежда вздохнула и убрала пустую чашку в раковину. Она понятия не имела, что теперь предпринять. В полной прострации она походила по квартире, машинально перекладывая вещи, выдвинула ящик кухонного стола, где хранились всякие мелочи – открывалки, ножницы, две свечи, на случай если внезапно отключат электричество, пакетики семян… Надо разобрать ящик, подумала Надежда, и тут в руку ей сама впрыгнула бумажка.

Билет. Не на трамвай, не на балет, не в кино и не в цирк. Билет в музей. Угу, тот самый билет, что приклеился к домашнему тапку. Билет валялся на полу в той квартире и случайно попал к Надежде.

«Музей чертей» – было написано на билете, адрес: Чертогонский переулок, дом восемь. «Музей работает с десяти до восемнадцати, выходной – воскресенье».

И цена – пятьдесят рублей.

– Так-так… – протянула Надежда, внимательно разглядывая билет. Она просмотрела его на свет и даже понюхала, за что получила ехидный взгляд кота – что, мол, ты там можешь унюхать, с твоим-то обонянием?

– Но-но, – обиделась Надежда, – ты у нас тоже не собака-ищейка.

Билет явно имеет отношение к Вере Мельниковой, не Раиса же в музей ходила. И не бабушка. А если детей водили, то тогда было бы два билета… К тому же льготных. И вообще бабушка у Михайловых очень аккуратная, квартиру содержала в чистоте и, уж наверно, перед тем как сдавать, вымыла все там и подмела. Билет остался от новой хозяйки.

Потому что Вера работала у себя в Плескове в музее. И тут тоже музей. Зачем-то она в него ходила… А может, не она, а кто-то из тех двоих мужчин…

– Так, сегодня у нас какой день? – спросила Надежда у кота.

И, не дождавшись ответа, сообразила, что вторник. Стало быть, музей открыт. И нет ничего плохого в том, что она съездит туда и посмотрит, что это за музей. Что такое, в самом деле, всю жизнь в Петербурге прожила, а понятия не имеет, что в городе есть Музей чертей. Стыдобища, честное слово…

Успокоив таким образом свой внутренний голос, который твердил ей, что следует выбросить билет и заняться собственными делами, Надежда мигом собралась и ушла, наказав коту быть умницей и не хулиганить, а иначе по приходе спросится с него по всей строгости.

Через некоторое время Надежда Николаевна села в подходящую маршрутку. Проехав Исаакиевскую площадь, она попросила водителя остановиться возле Чертогонского переулка.

– Какой такой Чертогонский? – переспросил смуглый джигит. – Моя не знай такой переулок! Скажешь, когда надо, мамаша!

За мамашу Надежда обиделась. Обычно в общественном транспорте ее называли дамой, в крайнем случае женщиной. А от этого вот дождалась… Ну, что с него взять, он по-русски плохо понимает… Надежда искательно оглядела пассажиров, и тут же сухонькая сгорбленная старушка в вязаном оранжевом беретике сообщила, что Чертогонский переулок будет сразу за Главным почтамтом.

Надежда Николаевна вышла из маршрутки, перешла дорогу и свернула в злополучный переулок. Вдруг навстречу ей из темной подворотни выскочил небритый мужик в растянутых на коленях тренировочных штанах и застиранной майке. Вытаращив на Надежду дикие, желтые, как у мартовского кота, глаза, он прохрипел:

– Не ходи туда, женщина! Я тебе исключительно как родной сестре говорю – не ходи!

– Это вы мне? – удивленно проговорила Надежда, опасливо отступая. Вокруг, как назло, не было ни души.

– А кому же? – Мужик еще придвинулся, обдав Надежду запахом застарелого перегара и сырого мяса. – Тебе, тебе, женщина! Как своей родной сестре говорю – не ходи!

– Да куда же мне не надо ходить?

– Сама знаешь куда! – Мужик перешел на интимный, доверительный шепот: – Знаешь-знаешь, по глазам вижу!..

Тут из-за спины мужика появилась приземистая, коротко стриженная женщина в зеленой бесформенной куртке с воротником из чего-то кудлатого, розового и синтетического. Ловко ухватив мужика за локти, как опытный спецназовец хватает правонарушителя, она оттащила его обратно в подворотню, при этом сурово выговаривая:

– Опять, козел нестриженый, с катушек сошел? Опять приключений на свою больную голову ищешь? Давно в Скворечнике не был? Так это я тебе быстро организую! Мне перевозку психическую вызвать – это плевое дело, меня там уже прямо как родную знают! Мне там уже годовой абонемент оформить предлагали!

– Зачем перевозку, Зинуля? – испуганно заныл мужик. – Зачем в Скворечник? Что я в этом Скворечнике не видал? Я, Зинуля, просто захотел этим… воздухом свободы подышать! Весна же, Зинуля! Весна без конца и без этого… без края!

– На своей законной жилплощади дыши! – доругивалась женщина, утаскивая мужчину в глубину подворотни, как тигрица утаскивает в логово растерзанную, но все еще сопротивляющуюся антилопу. Напоследок она заметила Надежду и крикнула ей:

– А ты что здесь стоишь, любуешься? Своего мужика заведи, тогда и любуйся! А на чужих рот не разевай, а то получишь внеочередной билет к стоматологу!

Надежда Николаевна в растерянности проводила взглядом колоритную парочку. Она, конечно, знала, что Скворечником в городе называют расположенную в Удельной психиатрическую больницу имени Скворцова-Степанова, но все равно от промелькнувшей перед ней семейной сцены у нее осталось странное и тягостное ощущение, а в ушах все еще звучал хриплый голос желтоглазого мужика: «Не ходи туда, женщина!»

Она пожала плечами и двинулась вперед, читая номера домов.

В конце концов, не будет же она обращать внимание на бред желтоглазого сумасшедшего!

Тут как раз она увидела нужный номер дома – крутобокую восьмерку.

Правда, на этом доме красовалась солидная вывеска с несколько странным названием учреждения: «ВНИИПНЯ».

Но чуть ниже была прикреплена глянцевая картонка, на которой от руки было написано: «Музей чертей».

Надежда Николаевна толкнула тяжелую дверь и вошла в просторный внушительный вестибюль с мраморными полами и уходящим в глубину лесом колонн.

То есть сразу войти в вестибюль ей не удалось: перед ней оказалась рамка металлоискателя, как в аэропорту или серьезном государственном учреждении. Сбоку от рамки скучал рослый охранник в черной униформе, с огромной кобурой на боку.

– Вы куда, гражданка? – осведомился охранник, оглядев Надежду с ног до головы подозрительным взглядом.

– Вообще-то я в Музей чертей, – сообщила она, несколько оробев от такого серьезного приема.

– Проходите через рамку!

Надежда прошла через контур металлоискателя. Раздался тревожный звонок.

– Металлические предметы есть? – сурово спросил охранник.

Надежда открыла сумку и предъявила связку ключей, мобильник, пилочку для ногтей, случайно завалявшийся сувенирный магнит на холодильник с видом Эйфелевой башни и уж совсем непонятно откуда взявшуюся открывалку для пива.

Охранник оглядел все это богатство, солидно кивнул и разрешил Надежде пройти внутрь.

– Музей – он вон там. – Он указал ей на расположенную справа от входа ведущую вниз лестницу.

– А скажите, – не удержалась Надежда Николаевна, – что такое «ВНИИПНЯ» и почему здесь на входе такая серьезная проверка? Неужели в Музее чертей имеются такие уж бесценные экспонаты?

– Музей тут ни при чем, – солидно ответил охранник. – ВНИИПНЯ – это Всероссийский научно-исследовательский институт паранормальных явлений. Ну, дамочка, – он доверительно понизил голос, – чтобы вам было понятнее, изучают тут всякую чертовщину. Призраков, к примеру, барабашек… пол-тер-гейст, по-научному… в общем, разное мракобесие и колдовство.

– Да что вы говорите! – удивилась Надежда Николаевна. – А охрана-то зачем?

– А затем, что есть такое мнение, что все эти колдовские штучки можно использовать в оборонных и разведывательных целях! – важно произнес охранник. – А что это вы, гражданочка, интересуетесь? – В его глазах вспыхнул подозрительный блеск.

– Да я ничего… – стушевалась Надежда. – Я вообще-то в музей направлялась…

– Ну так и идите в музей! – Охранник достал из кобуры банан, ловко очистил его и откусил половину.

Надежда спустилась по плавно изогнутой мраморной лестнице и оказалась перед дверью, на которой пылающими черно-красными буквами было выведено: «Музей чертей».

Такое название не показалось Надежде Николаевне слишком необычным и экзотическим: давным-давно, в советские еще времена, она по профсоюзной путевке ездила в Литву и там, в Каунасе, посетила музей с точно таким же названием. Должно быть, тогда этот музей проходил по разряду антирелигиозной пропаганды, но туристы охотно посещали его, чтобы взглянуть на самые разнообразные изображения нечистой силы. Были там черти, кованные из чугуна, отлитые из бронзы, вырезанные из полудрагоценных камней и из обычного дерева, выдутые из цветного стекла. Были кружки и тарелки с изображением нагло ухмыляющейся рогатой физиономии, да всего Надежда и не упомнила. На память о посещении музея она купила маленького чугунного чертика с ехидно высунутым языком. Потом, правда, чертик исчез в неизвестном направлении – так на то он и черт.

Сегодня Надежда надеялась увидеть что-то похожее на тот каунасский музей.

Она открыла дверь и оказалась в небольшой, скудно освещенной комнате с низким сводчатым потолком. Прямо перед ней за деревянной стойкой сидела приземистая, чрезвычайно расплывшаяся особа, удивительно напоминающая огромную жабу. Большой рот был сложен в подобие улыбки, на обвислых, покрытых неестественным румянцем щеках красовалось несколько внушительных бородавок, крашенные в какой-то немыслимый зеленоватый цвет волосы собраны на макушке в игривый пучок, прихваченный зеленым бантом.

Судя по разложенным на стойке рекламным буклетам и кассовому аппарату, жабовидная особа была кассиршей.

На стене, за спиной кассирши, висела потемневшая от времени старинная гравюра, изображавшая трудовые будни ада. Веселые расторопные черти подбрасывали дрова под огромный кипящий котел, из которого торчали руки, ноги и головы грешников. Грешники тоже выглядели вполне жизнерадостно. Чуть в сторонке, как шеф-повар на кухне ресторана, стоял, наблюдая за процессом, крупный вальяжный черт с круто изогнутыми козлиными рогами.

– В музей пожаловали? – осведомилась кассирша. – Приобретайте билетик. Льготы имеются?

– Нет у меня никаких льгот! – возмущенно ответила Надежда, которая восприняла этот вопрос как намек на возраст.

– Чудненько! – Жабий рот кассирши разошелся еще шире, как сумка-авоська перед овощным прилавком. – Ежели льгот не имеется, тогда с вас пятьдесят рублей.

Надежда полезла за кошельком, а кассирша, которой хотелось поговорить, продолжала:

– Такой у нас музей интересный, а народ совершенно не ходит! Не тянется к культуре, не хочет расти в духовном отношении! А у нас такие экспонаты имеются… Луций Ферапонтович, можно вас пригласить? У нас посетитель!

Откуда-то сбоку донесся сухой быстрый топоток, напоминающий цоканье козьих копыт на каменистой горной тропинке, и рядом с кассовой стойкой образовался худенький сгорбленный старичок в сильно потертом костюмчике с малиновой бархатной жилеткой и галстуком-бабочкой немыслимого тропического цвета. Еще старичок был оснащен аккуратной козлиной бородкой и розовой лысиной, с двух сторон которой завивались кокетливые серебристо-черные локоны. Старичок опирался на черную тросточку с набалдашником в виде серебряной кошачьей головы с зелеными выразительными глазами.

Собственные глаза старичка прятались за круглыми темными стеклами очков.

– Позвольте показать вам нашу экспозицию! – проблеял старичок, галантно шаркнув ножкой, и, открыв перед Надеждой Николаевной дверь, провел ее в полутемный сводчатый коридор.

По стенам коридора были развешаны чучела крокодилов, сов и летучих мышей.

– Бр-р! – Надежда Николаевна передернула плечами. – Это что – уже часть вашей экспозиции? Какое отношение к чертям имеют эти бедные животные?

– Никакого! Абсолютно никакого! – заверил ее экскурсовод своим блеющим голоском. – Просто в соседнем доме раньше располагалась мастерская таксидермиста…

– Чучельника?

– Совершенно верно, чучельника. Так вот, несколько лет назад таксидермист вышел на пенсию, мастерская закрылась, а эти невостребованные чучела он подарил нам. На добрую, так сказать, память, презент соседям. Ну, мы их и развесили здесь, так сказать, для создания настроения…

– Да уж, настроение они создают! – признала Надежда Николаевна, опасливо покосившись на крупного крокодила, который, казалось, смотрел на нее с аппетитом.

Ей стало как-то неуютно, и она прибавила шагу, чтобы не отставать от экскурсовода.

– Простите, – проговорила она, догнав его, – я не запомнила ваше имя-отчество…

– Луций Ферапонтович, – охотно повторил старичок.

– Редкое какое имя… да и отчество!

– У нас в семействе эти имена традиционные. Луцием меня назвали в честь деда, он тоже был Луций Ферапонтович, а батюшка мой, как вы понимаете, звался Ферапонтом Луциевичем… ну и так далее, так далее, до десятого колена… конечно, может быть, и дальше, но до десятого я вам гарантирую!

С этими словами экскурсовод отдернул черную бархатную портьеру, пропуская Надежду Николаевну в большое круглое помещение, слабо освещенное несколькими свечами, расставленными вдоль стен в закопченных канделябрах.

Дуновение воздуха от качнувшейся портьеры поколебало пламя свечей, и по комнате пробежали живые таинственные тени, придав и без того мрачному помещению совершенно устрашающий вид.

Из темных углов на Надежду уставились горящие глаза невиданных демонов и чудовищ.

Надежда Николаевна всегда считала себя женщиной решительной, трезвой и здравомыслящей, в бытность инженером она не боялась начальника режимного отдела Прохора Виевича Упыренко и даже известную на весь институт вахтершу Зою Никитичну по кличке Зоя Космодемьянская, перед которой робел даже главный инженер Семен Аполлонович Плотва. Но сейчас, в этом темном сводчатом помещении, она испытала какой-то непонятный, мистический страх.

Надежда негромко вскрикнула и схватилась за плечо своего провожатого. При этом у нее возникло странное и неприятное ощущение, что под потертым пиджаком старичка нет обычной человеческой плоти, а только сухие хрупкие кости.

Луций Ферапонтович протянул руку, щелкнул выключателем, и комната озарилась ярким электрическим светом.

– Прошу меня извинить, – произнес он с едва скрытым удовольствием, – забыл, какое впечатление производит эта комната на неподготовленного человека.

При этом губы его тронула легкая усмешка, и Надежда Николаевна поняла, что этот драматический эффект был частью заранее обдуманного представления.

– Итак, позвольте познакомить вас с нашей экспозицией! – заговорил экскурсовод хорошо поставленным голосом. Он встал в третью позицию, изящно отставил свою тросточку и произнес: – Для начала хочу обратить ваше внимание на то, что хотя наш музей и называется Музеем чертей, такое легкомысленное и несерьезное название не должно вводить вас в заблуждение. Наш музей не относится к тем сомнительным учреждениям, которые предлагают на потребу невзыскательной публике вульгарные поделки, кустарные изделия и дешевую сувенирную продукцию.

Нет, в нашей экспозиции представлены только подлинные объекты и артефакты, имеющие непосредственное отношение к многовековым контактам человечества с тем, не побоюсь этого слова, высшим существом, которому мы обязаны многими тайными знаниями…

– Вы имеете в виду?.. – начала Надежда, но экскурсовод поднес палец к губам, призывая ее к молчанию:

– Тсс! Он не любит, когда его называют по имени! Но если вас интересуют обычные, банальные черти – то вот, пожалуйста, для вас имеется соответствующая продукция. – И он показал стеллаж, заставленный знакомыми Надежде чугунными, деревянными и керамическими чертиками. Чертики были забавные и нисколько не страшные – один из них показывал язык, другой, казалось, специально для Надежды состроил уморительную гримасу. – Но я вижу, что вы пришли сюда не за этим! – с пафосом проговорил Луций Ферапонтович. – По вашему лицу я вижу, что вы пришли сюда в поисках подлинного знания!

С этими словами он подвел Надежду Николаевну к первой от двери витрине.

В этой витрине под толстым стеклом лежал серый камень с отчетливым отпечатком раздвоенного копыта.

– Здесь вы видите самый древний из наших экспонатов. Это так называемое Чертово копыто из деревни Ведьмин Бор Нижегородской губернии. Отпечаток на камне датируется пятым тысячелетием до нашей эры. Местные жители поклонялись ему испокон веков, а до распространения христианства приносили ему даже человеческие жертвы… По неподтвержденным, но вполне заслуживающим доверия сведениям, еще в шестидесятые годы девятнадцатого века в жертву Чертову копыту был принесен мелкий чиновник губернской управы, проводивший перепись населения… Больше того, скажу вам по секрету, – экскурсовод понизил голос и огляделся по сторонам, как будто опасался, что его подслушают, – всего пятнадцать лет назад при очень подозрительных обстоятельствах исчез бухгалтер сельсовета Опупеев…

– Надо же! – Надежда удивленно разглядывала камень. – А с виду – обычное козье копытце…

– Что вы. – Экскурсовод тонко улыбнулся. – Этот отпечаток изучали сотрудники Зоологического института и однозначно заявили, что он не подходит ни одному представителю отряда парнокопытных. Ни ныне живущему, ни вымершему…

– Что вы говорите! – Надежда взглянула на камень с еще большим уважением.

– А вот здесь вы можете увидеть первый по времени артефакт, самое раннее рукотворное изображение, так сказать, нашего главного героя. – Старичок перешел к следующей витрине и показал Надежде небольшую фигурку, с большим искусством вырезанную из плотной желтоватой кости. Фигурка представляла собой сгорбленное существо на двух кривых ножках с копытцами, с рогатой головой и козлиной бородкой. Надежда Николаевна невольно взглянула на экскурсовода и отметила его несомненное сходство с артефактом.

– Это так называемый неолитический Вельзевул, – пояснил ей Луций Ферапонтович. – Фигурка вырезана из бивня мамонта и датируется серединой второго тысячелетия до нашей эры. Служила объектом поклонения первобытных племен, кочевавших в верховьях реки Подкаменной Балбески…

– Выходит, этой фигурке больше трех тысяч лет! – с невольным уважением проговорила Надежда Николаевна. – И такая удивительно тонкая работа!

– Вы правы, – подтвердил старичок. – Особенно восхищает поразительное сходство с оригиналом!

– С оригиналом? – удивленно переспросила Надежда. – Но кто же его видел, оригинал-то?

– Кое-кто видел! – проговорил экскурсовод с таинственным и значительным видом.

Они перешли к следующей витрине, и Луций Ферапонтович продолжил свою лекцию:

– В этой части экспозиции представлены подлинные инструменты, так сказать, специалистов по прямому контакту с, извиняюсь, нечистой силой: парадный бубен эскимосского шамана, его ритуальное облачение и головной убор…

Надежда внимательно осмотрела потертый кожаный бубен, увешанный медными побрякушками и монетами, среди которых она заметила вполне современную монетку в десять центов, а также сложную конструкцию из конского волоса и птичьих перьев, которая вполне могла служить головным убором.

– В этой же витрине вы видите рабочее помело с автоматической коробкой передач и прочие аксессуары профессиональной ведьмы второй половины двадцатого века. По совместительству она исполняла обязанности учителя истории и завуча средней школы в одном из небольших городов Ленинградской области.

Кстати, дважды удостаивалась благодарности РОНО и почетной грамоты Министерства образования.

Надежда с интересом взглянула на аккуратную метлу с отчетливым чернильным штампом на черенке «Школа № 44». Рядом с метлой располагались тщательно начищенная медная ступка с пестиком и стеклянная банка с притертой крышкой, наполненная, несомненно, мышиными хвостами.

– Кстати, хочу обратить ваше внимание на тот интересный факт, что в этой благородной профессии очень распространены трудовые династии. Так, родная дочь этой ведьмы в полной мере унаследовала материнский талант. Правда, по совместительству она не педагог, а сотрудник районной налоговой инспекции, но ведьма из нее получилась ничуть не хуже, чем из матери.

– Ее оборудование тоже представлено в вашем музее? – поинтересовалась Надежда.

– Ну что вы! – Экскурсовод снисходительно улыбнулся. – Она же еще активно практикует, так что все ее рабочие инструменты пока в деле. Но мы провели с ней предварительные переговоры, и она обещала передать нам все свое оборудование, как только прекратит частную практику и выйдет на заслуженный отдых.

– За вознаграждение, конечно? – уточнила Надежда.

– Вовсе нет! – В голосе экскурсовода прозвучала обида. – Для настоящего профессионала большая честь передать свои инструменты или личные вещи в наш музей! Ведь это – свидетельство действительного профессионального признания!

– И что – в наши дни еще много специалистов этого, так сказать, профиля?

– Еще как! – удовлетворенно подтвердил Луций Ферапонтович. – Вы не представляете, сколько вокруг вас практикующих ведьм!

– Да, – задумчиво проговорила Надежда Николаевна, что-то про себя подсчитывая. – Только в нашем подъезде я, пожалуй, знаю трех… или даже четырех…

– Но те, о ком мы сейчас говорим, – это не настоящие профессионалы, это, так сказать, ведьмы средней руки. Вы же понимаете, что в каждой профессии, в каждом виде спорта, в каждом искусстве есть неудачники, как сейчас говорят, лузеры, есть серенькие середнячки и есть звезды. Так вот, только звезды, только те, кому удалось вступить в прямой, непосредственный контакт с нашим… главным героем, – только они удостаиваются чести попасть в экспозицию нашего музея! Вот, например, здесь вы видите личные вещи мадам де Монтеспан, фаворитки французского короля Людовика Четырнадцатого… – Экскурсовод показал на очередную витрину, в которой лежали черные кружевные перчатки и полумаска из черных перьев. – Вот уж была звезда так звезда! Не меньше сорока раз проводила настоящую черную мессу! С Самим была, можно сказать, на короткой ноге… неоднократно удостаивалась аудиенции… Сколько невинных душ загубила – страшное дело!

– Да что вы говорите? – ужаснулась Надежда. – Кажется, я о ней читала и кино смотрела, про Анжелику…

– А вот тут вещички одного еще более известного господина… Джузеппе Бальзамо – слышали о таком?

– Вроде бы знакомое имя, – задумалась Надежда Николаевна. – Хотя не могу вспомнить…

– Более известен под именем графа Калиостро. Он же – граф Сен-Жермен… были и еще имена, всех не упомнишь!

– Что, он тоже… крупный специалист?

– Да, один из самых выдающихся! – с уважением проговорил Луций Ферапонтович.

– А я думала, он был шарлатан и самозванец…

– Как можно! Звезда, настоящая звезда первой величины! Правда, кончил плохо, да в этой профессии такое нередко случается. Профессиональный риск, знаете ли!

Надежда с интересом осмотрела витрину с вещами графа Калиостро – здесь были красивая фарфоровая табакерка, черепаховый лорнет, пара лайковых перчаток и массивный золотой перстень-печатка с масонским символом.

– А это что – тоже экспонат?

На этот раз Надежда разглядывала вольготно свернувшегося на отдельном возвышении, как на постаменте, огромного угольно-черного кота с пылающими изумрудно-зелеными глазами. Кот был совершенно неподвижен, даже глаза его не мигали, и Надежда Николаевна долго не могла решить – живой он или искусно изготовленное чучело, еще один образчик искусства таксидермиста.

– Нет, что вы! – Луций Ферапонтович снисходительно улыбнулся. – Это не экспонат, это скорее наш сотрудник, один из старейших работников музея! Он здесь служит с самого основания! Бегемот, поздоровайся с посетительницей!

– Ну да, конечно, Бегемот… – пробормотала Надежда. – Я нисколько не сомневалась…

Кот мягко спрыгнул со своего постамента и подошел к Надежде. Он хотел было потереться о ее ногу, но внезапно фыркнул, распушил усы и попятился.

– Что ты, Бегемотик? – забеспокоился экскурсовод. – Что тебе не понравилось?

– Да это он, наверное, почувствовал запах Бейсика… – проговорила Надежда.

– Бейсика? – с интересом переспросил Луций Ферапонтович. – Кто такой Бейсик?

– Ну да, это так моего кота зовут.

– А он, случайно, не черный? Люблю, знаете ли, черных котов! Таких, знаете, крупных, пушистых…

– Случайно рыжий. Я как раз рыжих предпочитаю. Но тоже крупный и пушистый. Так вы серьезно говорите, что Бегемот – ваш сотрудник? И какие же у него служебные обязанности?

– Самые разнообразные! Ну, во-первых, само собой, как и положено порядочному коту, присматривает за мышами и крысами. Помещение у нас подвальное, дом старый, дореволюционный, так что сами понимаете – грызунов много, а некоторые экспонаты хрупкие, непрочные, так что если бы не Бегемот…

– А я думала, что ваш музей находится… так сказать, под особой охраной!

– Ну что вы! У Самого столько забот – где ему за грызунами присматривать! Да и не по чину это… но Бегемот – он не только по части грызунов. У нас тут как-то серьезная история случилась, ночью в музей проник злоумышленник…

– Как?! – удивилась Надежда. – К вам же просто так не попадешь, у вас такая охрана серьезная, даже металлоискатель стоит, как в аэропорту! Муха, и та не пролетит…

– Тем не менее злоумышленник сумел как-то пробраться. Может быть, прошел днем, под видом обычного посетителя, и спрятался где-нибудь в укромном месте, а ночью вылез и попытался похитить кое-что из экспонатов…

– Кому же могли понадобиться ваши экспонаты? – Надежда удивленно огляделась по сторонам. – Вроде у вас в экспозиции нет драгоценностей и произведений искусства!

– А вот тут вы не правы. Во-первых, для человека понимающего все наши экспонаты представляют огромную ценность. Во-вторых, все они представляют большой исторический интерес. И в-третьих, некоторые имеют и художественную ценность… но я не закончил историю неудавшегося ограбления!

Луций Ферапонтович наклонился, ласково почесал кота за ухом, тот умильно мурлыкнул и высокомерно взглянул на Надежду своими изумрудными глазами.

– Так вот, когда мы погасили свет, заперли дверь и ушли из музея, злоумышленник выбрался из укрытия и хотел уже приступить к своему черному делу, но не успел ничего похитить, потому что в дело вмешался Бегемот.

– Но он же кот, а не сторожевая собака!

– Тем не менее! Он спрыгнул со шкафа прямо на голову грабителя и вцепился в него когтями. Тот совершенно обезумел от неожиданности, попытался убежать, но он ослеп от боли, потерял ориентацию в пространстве и метался по музею, натыкаясь на стены и шкафы, пока на шум не прибежали охранники из ВНИИПНЯ, которые и задержали злоумышленника… Вот такой у нас героический Бегемот! Он любой сторожевой собаке сто очков вперед даст!

Кот мурлыкнул, выгнул спину верблюдом и посмотрел на Надежду с законной гордостью.

А Надежда Николаевна с опаской посмотрела на его когтистые лапы. Она хорошо знала, какие острые и длинные когти у Бейсика, и ничуть не сомневалась, что Бегемот вооружен еще лучше.

– Ну и кем же оказался этот незадачливый злоумышленник? – спохватилась Надежда. – Случайный грабитель, который хотел поживиться здесь чем-нибудь ценным, или любитель нечистой силы, позарившийся на какой-нибудь магический артефакт?

– К сожалению, это осталось неизвестным, – ответил со вздохом Луций Ферапонтович. – Злоумышленник пропал, и его не удалось допросить…

– Как пропал? – удивилась Надежда Николаевна. – Вы же сказали, что его поймали охранники?

– Да поймать-то поймали, – неохотно признался экскурсовод. – Да пока думали, что с ним делать, он как-то улизнул…

– Что ж ты за ним не уследил? – сказала Надежда Бегемоту, который внимательно слушал разговор.

Кот недовольно фыркнул и величественно удалился, подняв хвост, как боевое знамя.

– Да, кстати, – напомнила Надежда Николаевна экскурсоводу, – вы говорили, что у вас есть экспонаты, представляющие большую художественную ценность.

– А как же! – оживился Луций Ферапонтович. – Как раз к ним-то я вас и веду!

Он прошел в глубину зала и подвел Надежду к стене, увешанной старинными гравюрами в потемневших от времени рамах.

Приглядевшись к этим гравюрам, Надежда невольно попятилась, такие мрачные и страшные сцены были на них изображены.

На первой гравюре два свирепых солдата в средневековых доспехах тащили по грязи растрепанную босую женщину в разодранном платье. Женщина рыдала и отбивалась, но рейтары были неумолимы. На заднем плане виднелись мужчины, женщины и дети, которые, переговариваясь, показывали пальцами на несчастную.

На следующей гравюре эта же женщина стояла перед несколькими пожилыми монахами, с суровым видом взирающими на нее. Один из них стоял, что-то гневно говоря подсудимой. На столе перед монахами лежала большая книга в кожаном переплете.

– Как вы понимаете, – пояснил Луций Ферапонтович, – здесь изображен арест женщины, подозреваемой в колдовстве, и суд над ней. На столе перед судьями-инквизиторами лежит знаменитая книга «Молот ведьм» – подробная средневековая инструкция о том, как вести следствие по таким процессам…

– Да, слышала кое-что об этой книге.

– Можете представить, она издавалась сотни раз на всех европейских языках, даже в наше время! Ну, сейчас, конечно, как курьез, литературная диковинка, характеризующая средневековые нравы, а не как руководство к действию. А когда-то это была настольная книга каждого инквизитора! Кстати, в нашей экспозиции есть хорошо сохранившееся издание шестнадцатого века. Большая редкость!

Они перешли к следующим гравюрам.

На ней те же суровые монахи наблюдали с берега за тонущей женщиной. Из воды торчали только открытый в немом крике рот и вытянутая в умоляющем жесте рука, но никто из присутствующих не спешил на помощь несчастной.

– Это так называемый суд Божий, – пояснил экскурсовод. – Женщину, подозреваемую в сношениях с самим Сатаной, бросали в воду и смотрели, что произойдет. Если она тонула – значит, невиновна, все обвинения с нее снимались, и ее хоронили на кладбище, в освященной земле, как порядочную христианку. Если же ей удавалось выплыть – считали, что дело не обошлось без колдовства, что ей помог сам Дьявол и что для подсудимой остался один путь – на костер… Бывали и другие варианты испытаний – например, обвиняемой давали выпить яду… если умерла – значит, невиновна, а если уцелела, ее ждал костер…

– Ужас какой! – поразилась Надежда. – Выходит, у несчастной женщины не было никаких шансов – так или иначе, ее ждала смерть или в воде, или от яда, или в пламени…

– Именно так! – подтвердил Луций Ферапонтович с непонятным энтузиазмом. – А вот здесь мы видим последний, завершающий акт трагедии…

На последней гравюре те же инквизиторы с довольным и торжествующим видом стояли перед огромным костром, в пламени которого корчилась несчастная женщина. Перед самым костром стоял священник в длинной сутане, с высоко поднятым распятием и открытой Библией в свободной руке. На заднем плане виднелись многочисленные зрители, любовавшиеся казнью.

– И находились же желающие смотреть на такое ужасное зрелище!

– Еще как находились! – подтвердил экскурсовод. – Жизнь в те времена была скучной, однообразной, ни театра, ни кино не было, а тут все какое-то развлечение, так что посмотреть на казнь нередко собирались тысячи людей, все жители города, а иногда и из других городов приходили любопытные! Предприимчивые горожане торговали хорошими местами, откуда мучения жертвы были особенно хорошо видны. Здесь же торговали разносчики всяких лакомств и мелких товаров, водоносы, промышляли фокусники, балаганные шуты и карманные воры, здесь же назначали встречи влюбленные… в общем, публичная казнь была настоящим событием в жизни города.

– Какая дикость! – ужаснулась Надежда. – Смотреть на человеческие мучения и получать от этого удовольствие…

– Вы правы. И искусство палача заключалось в том, чтобы заставить жертву мучиться как можно дольше. Правда, иногда палача удавалось подкупить. Если у жертвы или ее родственников были деньги, палачу тайком передавали некоторую сумму, и он подбрасывал в костер ядовитые травы, чтобы осужденная умерла быстро, без мучений. Или незаметно передавал ей яд…

– Значит, и тогда была коррупция! – вздохнула Надежда. – А я-то думала, что это болезнь только нового времени.

– Увы, это зло было всегда. Все семь смертных грехов сопровождали человека с первых дней истории…

– Вы сказали, что это завершающий акт трагедии, – напомнила Надежда экскурсоводу. – Но вот здесь же есть еще одна картинка…

Действительно, на той же стене, где висела гравюра с изображением казни, находилась еще одна картина – именно не гравюра, а небольшая живописная картина, сильно поврежденная временем. Картина явно нуждалась в реставрации, она была темной, закопченной, но все равно от нее исходило ощущение какой-то мистической жути.

– Да, вы правы! – подтвердил Луций Ферапонтович. – Все вовсе не заканчивается казнью. Как считали в средние века, да и не только, после смерти грешников – и грешниц – ожидают новые муки, еще более страшные. Поэтому инквизиторы говорили, что действуют исключительно из человеколюбия, земными мучениями пытаются освободить их от куда более страшных и, что самое главное, вечных страданий. Пламенем костра пытаются очистить их души, чтобы они пришли в иной мир без груза своих грехов…

– Вы хотите сказать, что здесь изображен ад? – спросила Надежда, поближе подойдя к картине.

– Совершенно верно! – Экскурсовод потер руки. – Хотя эта картина не входит в цикл гравюр, который мы с вами только что осмотрели, и попала к нам в музей случайно, мы решили, что она хорошо впишется в нашу экспозицию и логично завершит описание трагической судьбы нашей, так сказать, героини…

Надежда внимательно вгляделась в этот экспонат.

Действительно, здесь был изображен ад.

Но в отличие от той картинки, которая висела над рабочим местом кассирши, в этой картине не было ничего смешного или пародийного. Сквозь копоть, сквозь напластования времен на Надежду смотрели немыслимые, кошмарные чудовища, словно порожденные тяжелым, кошмарным сном. Свиная голова с огромными окровавленными клыками передвигалась на коротких кривых ножках, преследуя бородатого карлика с тремя ногами, громадное насекомое разевало львиную пасть, пытаясь проглотить двухголовую женщину, жуткий пузырь без рук и ног пожирал создание из одной ноги и огромного розового уха. В центре картины ворочалось в грязи нечто невообразимое – клубок извивающихся червей с одним вылупленным кровавым глазом, злобно взирающим на окружающую нечисть. Все эти чудовища терзали, пожирали, мучили друг друга, и картина словно сочилась страданием, ненавистью и злобой…

– Ужасная картина! – проговорила Надежда вполголоса и невольно передернулась как от озноба.

– Не столько картина ужасна, – возразил экскурсовод, – сколько ужасны сам ад и населяющие его твари. Но эти ужасные твари – лишь мелкие прислужники того, кто…

– Луций Ферапонтович! – послышался вдруг из коридора приглушенный женский голос.

Надежда Николаевна оглянулась и увидела в коридоре кассиршу музея, ту самую, похожую на раскормленную жабу особу. Кассирша делала руками какие-то странные знаки и подмигивала экскурсоводу поочередно обоими глазами.

– Что случилось, Марфа Матвеевна? – осведомился престарелый экскурсовод.

– Кровопийца пришел! – прошипела кассирша трагическим шепотом.

– Анатолий Васильевич?

– Он, он, злодей! Сейчас сюда заявится… только на вас вся надежда, только вы с ним можете сладить!

– Как, разве сегодня вторник? – Экскурсовод заморгал, зашевелил губами, будто что-то подсчитывая.

– Вторник, вторник! – закивала кассирша.

– Прошу извинить! – Луций Ферапонтович галантно поклонился Надежде. – Дела, знаете ли! Но я надеюсь управиться быстро, так что вы не уходите, мы с вами еще не закончили осмотр экспозиции, можно сказать, впереди самое интересное…

– А кого это ваша кассирша называет кровопийцей? – заинтересовалась Надежда Николаевна.

Ей казалось, что, учитывая специфику музея, это должен быть какой-то особенный персонаж.

– Да вы не относитесь к этому всерьез! – усмехнулся экскурсовод. – Это у Марфы Матвеевны с ним какие-то сложные отношения, а так это самый обычный человек, начальник административно-хозяйственного отдела ВНИИПНЯ господин Беневоленский… между прочим, милейший, очень воспитанный человек…

В это самое время в дверях зала появился высокий седой мужчина лет пятидесяти, в аккуратно отглаженном сером костюме и дорогих итальянских ботинках. На лице его было выражение брезгливого удивления, как будто он никак не мог понять, как это его сюда занесло.

Луций Ферапонтович бросился ему навстречу и воскликнул с наигранной радостью:

– Никак, Анатолий Васильевич почтил нас своим вниманием! Чем обязаны?

– Прекрасно знаете чем! – отозвался вошедший. – У нас с вами аренда по какой срок оформлена?

– Как – по какой? – заволновался экскурсовод. – Вы же знаете, по какой… по апрель две тысячи пятнадцатого…

– Вот только не надо меня за нос водить! Никакого не пятнадцатого, а пятого…

– Что вы, Анатолий Васильевич! – Экскурсовод замахал руками в притворном ужасе. – Как это может быть, что пятого? Это никак не может быть! Я ведь точно знаю, что пятнадцатого!

– Говорю вам, что пятого! – кипятился Беневоленский. – А это значит, что она давно уже закончилась и вы должны…

– Никак такого не может быть! – не сдавался упорный Луций Ферапонтович. – Вы, наверное, плохо посмотрели, вы, наверное, просто единичку не разглядели…

– Да нечего из меня дурака делать! – рассердился начальник. – Давайте вместе посмотрим, какая там единичка!

– Давайте, давайте! – отчего-то обрадовался экскурсовод и достал из кармана круглые часы на цепочке. – Давайте посмотрим!

– Что вы мне показываете? – нахмурился Анатолий Васильевич. – Зачем мне ваши часы?

– А вот вы взгляните, который час? – странным, вкрадчивым голосом проговорил Луций Ферапонтович и поднес часы к самым глазам начальника. Тот удивленно взглянул на старинный циферблат и словно приклеился к нему взглядом.

Экскурсовод начал медленно, ритмично раскачивать часы, негромко приговаривая:

– Раз-два, голова! Три-четыре, это гири! Пять-шесть, можно сесть! Семь-восемь, очень просим!

Кассирша, незаметно появившаяся за спиной Беневоленского, подставила ему стул с кривыми капризными ножками, Анатолий Васильевич опустился на него, не отводя взгляда от качающихся часов.

Луций Ферапонтович проговорил ласковым, ненатуральным голосом:

– И незачем так волноваться! Вы же знаете, что дважды два – четыре и аренда у нас с вами бессрочная. А если у вас будут какие-то проблемы, всегда можете ко мне приходить. У меня всегда найдется для вас время. Но только по вторникам. А сейчас вы можете проснуться. Девять-десять, тесто месят!

Беневоленский захлопал глазами, встал со стула, взглянул на свои собственные часы и ахнул:

– Ой, засиделся я с вами, а меня уже давно директор ждет! Ну ладно, значит, договорились – во вторник я к вам зайду, и мы наконец решим все наши проблемы!

– Непременно! – напутствовал его Луций Ферапонтович. – Только не забудьте – во вторник!

«Ну и жук этот Луций! – восхищенно подумала Надежда Николаевна, наблюдая из укромного уголка все эти манипуляции. – Как он ловко провел начальство!»

Но тут же она представила, как Луций Ферапонтович, мягко улыбаясь, раскачивает свои часы перед ее носом. Загипнотизирует и внушит что-нибудь нехорошее. Или заставит забыть, к примеру, кота Бейсика. И вручит черного котенка, сам же говорил, что любит только черных котов. Нет, от этого экскурсовода нужно держаться подальше!

И Надежда Николаевна решительно шагнула к выходу. Ей удалось уйти незамеченной, пока Луций Ферапонтович переговаривался о чем-то тихонько с кассиршей.

Надежда направилась к перекрестку, чтобы поймать маршрутку, настроение ее было так себе. Конечно, интересно было послушать экскурсовода, она узнала для себя много нового, повысила, так сказать, свой культурный уровень, но по интересующему ее делу ничего не выяснила. Каким образом этот музей связан с ее соседкой по квартире? Точнее, с той, бывшей соседкой, Верой Анатольевной Мельниковой. Анатольевной… а как звали того типа из начальства, которому экскурсовод так удачно задурил голову с помощью гипноза?

У Надежды Николаевны всегда была хорошая память на лица и имена, так что сейчас она без труда вспомнила, что того типа кассирша называла Анатолием Васильевичем. Что ж, это может быть простым совпадением, Анатолий – имя распространенное…

Надежда тяжко вздохнула и остановилась на перекрестке. Маршрутка пролетела мимо, потому что она забыла поднять руку, и Надежда еще больше расстроилась – на нее редко находит такая забывчивость. Задул сильный ветер, и соринка попала в левый глаз. Надежда Николаевна отвернулась, чтобы достать платок, как вдруг рядом с ней остановилась большая темная машина и густой бас проговорил с сильным кавказским акцентом:

– Дама, садись в машина, я тэбя довэзу, куда надо!

– Никуда мне не надо! – выпалила Надежда, отскочив от края тротуара. – Езжай своей дорогой!..

– И дэнег нэ возьму! – не унимался водитель.

– Тем более… езжай мимо, а то милицию позову! Я к незнакомым мужчинам не сажусь!

– Надюха, ты меня не узнала, что ли? – Кавказский акцент куда-то подевался, а голос показался Надежде удивительно знакомым. Она удивленно повернулась к водителю, вгляделась в него… и радостно выпалила:

– Шурик, это ты, что ли?!

За рулем машины сидел, давясь от смеха, Шурик Дьяков, давний, еще институтский приятель Надежды.

Шурик был у них в институте старостой потока и пользовался всеобщей любовью и уважением. Он был маленький, крепенький и основательный, как боровичок, и отличался удивительно хорошим и надежным характером, нисколько не комплексуя по поводу своего маленького роста. Он всем помогал, всех опекал, всюду успевал без суеты и лишнего шума, все делал вовремя. Все его любили – и студенты, и преподаватели, и даже старая грымза Невидалова, которая преподавала физику, ходила на занятия с палкой, за что и получила у студентов кличку Лямбда Пополам.

Когда на втором курсе Ленка Самохвалова из тринадцатой группы, одинокая иногородняя девчонка, заболела тяжелым воспалением легких, Шурик тут же выяснил, в какой больнице она лежит, и каждый день носил ей фрукты и калорийную еду. Кстати, сам он тоже был иногородний, жил очень бедно и на передачи для Ленки зарабатывал, разгружая по ночам вагоны.

Когда на четвертом курсе Людка Крапивина родила, а ее парень, Олег Шувалов с кафедры электронных цепей, сделал вид, что не имеет к этому событию никакого отношения, тот же Шурик сначала пытался внушить Шувалову зачатки порядочности, а когда понял, что это безнадежно, собрал среди однокурсников денег, купил все необходимое для ребенка, встретил Людмилу из роддома и привез в отдельную комнату в общежитии, которую чудом сумел для нее выбить.

Причем, что характерно, у Шурика ни к Ленке, ни к Людмиле не было никакого, что называется, личного интереса – он как влюбился на первом курсе в Ирку Звягинцеву с параллельного потока, так и сохранял ей преданность до самого диплома.

А там уж они поженились. Ирка была выше Шурика на голову, но, что характерно, никогда не смотрела на него свысока.

А таких случаев, как с Ленкой и Людой, на его счету были десятки. Все в институте знали, что на Шурика можно положиться. В общем, он был просто очень хорошим человеком.

Сам он был родом из старинного города Плескова, после окончания института с молодой женой вернулся домой, и с тех пор Надежда его не видела.

С тех пор прошло… страшно подумать, сколько лет, но Надежда узнала Шурика моментально. Он почти не изменился – то же круглое добродушное лицо, та же широкая приветливая улыбка, только в волосах пробились серебристые нити седины.

– Здорово я тебя разыграл? – веселился Шурик, разглядывая Надежду. – А ты купилась, купилась!

– Ничего я не купилась, – фыркнула Надежда. – Я уже не в том возрасте, чтобы ко мне приставали на улице…

– Да брось, Надюха, ты отлично выглядишь! Если бы не моя Ирка, я бы за тобой непременно приударил!

– Ну, ты скажешь тоже… – Надежда невольно зарделась от удовольствия, хотя и понимала, что все неправда. – А ты-то какими судьбами здесь оказался?

– Да по делам приехал… бизнес, знаешь… А что мы – так и будем с тобой на улице разговаривать? Поедем, посидим где-нибудь, у меня есть пара часов…

– А поедем! – согласилась Надежда. – Что в самом деле – сто лет не виделись!

Через пятнадцать минут они уже сидели в уютном итальянском ресторанчике на Петроградской стороне, оформленном под деревенскую тратторию где-нибудь в Тоскане или Ломбардии. Расторопная розовощекая официантка приняла заказ, поставила на стол корзинку свежего, только что испеченного домашнего хлеба и глиняный кувшин молодого вина и удалилась. Шурик наполнил бокалы и проговорил со своей такой знакомой улыбкой:

– Ну, за встречу, Надюха!

Надежда отпила глоток вина и почувствовала аромат весеннего сада, аромат молодости, услышала пение птиц, почувствовала, что в жизни будет еще много хорошего. Она взглянула сквозь бокал на свет. Золотистая жидкость придавала всему живой солнечный оттенок. Жизнь показалась ей куда лучше, чем час назад.

– Ну, и как ты живешь? – проговорил Шурик, внимательно разглядывая ее. – Чем занимаешься? Как на семейном фронте?

– На семейном фронте у меня порядок. Дочка, правда, живет с семьей на Крайнем Севере, видимся редко. Муж у меня очень хороший… я вообще-то второй раз замужем, но это не важно. Кот опять же замечательный… а с работы я ушла – сначала сократили, а потом муж сказал, что оно и к лучшему, зарабатывает он вполне достаточно, так что я сейчас самая обычная домохозяйка…

При этих словах она почувствовала что-то вроде неловкости или даже вины, но Шурик, как всегда, оказался на высоте.

– Так это же здорово! – воскликнул он с совершенно искренней радостью. – Я так считаю, что дом, семья – это самое лучшее занятие для женщины, и в этом нет ничего зазорного! Слушай, а приезжай с мужем к нам в Плесков! Ты давно у нас была?

– Давно! – честно призналась Надежда. – Еще в школе.

Их возили на экскурсию в десятом классе, и она вспомнила зеленые берега реки Плесны, старинные церкви с золотыми куполами, уютные домики с цветущими палисадниками… вспомнила, как там, на берегу Плесны, целовалась с одноклассником… Как же его звали? Сережа… или Виталик…

– У нас здорово! А я вас устрою со всеми возможными удобствами. У меня же там свой пансионат, есть отдельные домики для тех, кто любит тишину и уединение, есть большое здание для более активных, ресторан, боулинг… Нет, вы просто обязательно должны к нам приехать! Наши многие уже у меня побывали. Плесков – это один из самых красивых городов страны, и ехать-то к нам из Питера всего ничего, каких-нибудь три-четыре часа…

– В самом деле, надо как-нибудь выбраться… Правда, Саша очень много работает…

– Сейчас все много работают, но надо же когда-то и отдыхать! – Шурик загорелся этой идеей, глаза его блестели. – Обязательно приезжайте! У нас так красиво, особенно весной, когда цветут яблоневые сады… А какие у нас церкви! Когда звонят колокола и звон плывет над городом – такое чувство, что живешь в раю! А какой у нас прекрасный музей! Такого собрания древнерусской живописи больше нигде не найдешь…

– Ну, Шурик, ты просто настоящий профессионал! – рассмеялась Надежда. – Расхваливаешь свой город, так что скоро от туристов отбою не будет…

– Это ты брось, Надя. – Дьяков стал серьезным. – Я свой родной город без всякой рекламы всегда хвалить буду, я там родился и всю сознательную жизнь прожил, учиться только уезжал, так и то каждого лета дождаться не мог.

– Да знаю я, знаю, – сказала Надежда, – пошутила я. А отдыхать мы к тебе обязательно с мужем соберемся. Странно, столько лет не виделись мы с тобой, а вот случайно встретились. А я как раз про ваш город недавно от одной знакомой слышала – что-то там у вас в музее произошло… вот не помню…

Надежда бросила камень наугад – вдруг да попадет. И она не ошиблась.

– Ой, да у нас такая история была совсем недавно! – оживился Шурик. – Весь город всполошился!

– Ну-ка, ну-ка… – насторожилась Надежда Николаевна, – давай-ка поподробнее…

– Ой, Надя, верно про тебя рассказывали, что ты сама не своя до всяких преступлений! – заметил Шурик. – Хлебом тебя не корми, только дай ввязаться во всякий криминал! Ничего ты не боишься – ни бандитов, ни милиции, ни уголовных авторитетов.

– Ну и кто же это тебе, интересно, такого наговорил? – ощетинилась Надежда.

– Моей Ирке Танька Коноплева рассказала, она к нам летом с мужем приезжала.

– А она-то откуда знает?

– Ага, не отпираешься, – захохотал Шурик и налил Надежде еще вина, – ладно, выпей, а мне уж хватит. Раз уж просишь, расскажу. – Он устроился поудобнее и продолжил: – История криминальная была, но, к счастью, все обошлось. Какие-то мерзавцы украли из нашего музея одну из лучших икон – «Спас нерукотворного образа», московская школа, пятнадцатый век… наверняка гастролеры, потому что ни у кого из наших горожан не поднялась бы рука на такую святыню. Но к счастью, закончилось все благополучно, икона нашлась…

– Нашлась? – переспросила Надежда.

– Ну да… Я случайно знаю все подробности дела, потому что Костя Винтиков, майор, который занимался этой кражей, – мой, можно сказать, родственник, Иркин двоюродный брат. Так что у меня информация, можно сказать, из первых рук…

Как задним числом установило следствие, злоумышленники проникли в музей поздно ночью. Как им это удалось, осталось неизвестным. Сигнализация была на всех дверях и окнах, но она почему-то не сработала. Пробравшись в зал, где хранилась бесценная икона, грабители сняли ее со стены.

Вынести ее из музея ночью они не смогли или не решились и спрятали до утра в кладовке, где музейная уборщица тетя Глаша держала свои ведра, щетки и прочий нехитрый инвентарь. Видимо, преступники рассчитывали прийти в музей на следующий день, в толпе посетителей, и каким-то образом вынести украденную икону за пределы здания, а там уже и из города…

Но планам злоумышленников помешала случайность.

На следующий день тетя Глаша поругалась со своим сожителем Василием и явилась на работу рано утром, причем в самом отвратительном настроении. Заглянув в свою кладовку, она увидела завернутую в холстину доску и тут же набросилась на проходившего мимо заместителя директора музея Аристарха Неплюева.

Неплюев уже обнаружил исчезновение бесценной иконы, принял двойную дозу валидола и теперь шел к директору, чтобы сообщить ему о катастрофе и обсудить первоочередные меры. Он нисколько не сомневался, что всю вину взвалят на него, и теперь решал ужасную проблему – посадят ли его пожизненно или все же суд ограничится двадцатью годами строгого режима.

– Опять ко мне в кладовку всякую дрянь сваливают! – кричала тетя Глаша закаленным в скандалах голосом. – У меня тут не помойка! Лень вам свое старье до мусорки дотащить, бросаете, где ни попадя! А я старый человек и вся насквозь больная! И я не какая-нибудь, чтобы за вами прибираться! У меня есть свои обязанности, а что сверх – за то должны сверхурочные платить!

– Отвяжись, тетя Глаша! Не до тебя! – отмахнулся от уборщицы Неплюев, который был на грани обморока и совершенно не желал разбираться в проблемах уборщицы.

– Что значит – отвяжись? – визжала тетя Глаша, вцепившись в лацканы Аристарха. – Что значит – не до меня? Я, между прочим, тута тридцать лет работаю! Когда тебя еще в помине не было! А если я простой, неученый человек – так это еще не значит, что можно меня… мной… пренебрю… пренебря… пренебрегать!

Выговорив красивое и умное слово, тетя Глаша победно уставилась на несчастного Аристарха.

У Неплюева резко заболела голова. Он понял, что уборщица от него просто так не отстанет и что лучше потратить на нее две минуты, чем терпеть ее истошные вопли.

Он зажмурился, шагнул в кладовку и проговорил голосом христианского мученика, которого столкнули в ров со львами:

– Ну, что у вас тут?

– А вот, барахло какое-то! – Тетя Глаша сунула ему в руки доску. – Доска какая-то растресканная да размалеванная! Сами ее на помойку выносите, а я старый человек, мне свои ноги жалко!

Неплюев открыл глаза – и тут же закрыл их, думая, что у него зрительная галлюцинация.

В его руках была та самая икона пятнадцатого века «Спас нерукотворного образа», из-за исчезновения которой он был уже не только на грани нервного срыва, но и на грани гипертонического криза. Икона, из-за которой он считал свою научную и административную карьеру безнадежно загубленной, больше того – ожидал, что в ближайшие сутки будет арестован как подозреваемый в хищении.

Убедившись, что это действительно икона, а не галлюцинация, Аристарх обнял тетю Глашу и закружил ее по кладовке в ритме вальса «На сопках Маньчжурии».

Тетя Глаша решила, что Неплюев неожиданно свихнулся, но на всякий случай попросила у него прибавки.

– Вот такая история случилась в нашем музее, – закончил Шурик свой рассказ. – И закончилась, к счастью, благополучно. Злоумышленников, правда, не поймали, но бесценная икона благополучно вернулась на свое законное место…

– Чушь какая! – В волнении Надежда перестала выбирать выражения. – Ты меня за дуру полную держишь, что ли? Икону украли, запрятали к уборщице в кладовку, ясно же, что кто-то из сотрудников виноват! Сигнализацию опять же отключили! Всех перешерстить, кто последний уходил, охрану потрясти…

– Да сделали все это, сделали, – отмахнулся Шурик, – вроде у всех сотрудников алиби. А сигнализация, конечно, там была плохонькая, не как в кино показывают – лучи лазерные, датчики движения и все такое прочее. Директора музея за это, конечно, взгрели. Для посетителей вход закрыт вечером, а на служебном входе такая тетка сидит – поперек себя шире, она как встанет в проходе – никаким образом ее не обойти, лучше всякого прибора работает. Но как раз в тот день чего-то там ковырялись сантехники в подвале, вполне мог кто-то из них сигнализацию отключить и икону со стены снять. А вот вынести из музея никак не могли – тетка что рентген, насквозь просвечивает. Поэтому злоумышленник до утра спрятал икону…

– Не в подвале, а в чулане у уборщицы, потому что туда сотруднику незаметно зайти легче! – подхватила Надежда. – Кто-то пришел бы рано утром, икону вытащил и вроде как выскочил – ой, утюг дома забыла выключить… Ее и пропустили бы… Икона большая? – деловито спросила Надежда.

– Не, вот такая примерно. – Шурик показал руками.

– Ну, сейчас дамские сумки большие, она запросто поместилась бы! А тут уборщица раньше времени приперлась…

– Ага, она и к сроку-то никогда не являлась, вечно у нее то колено ломит, то голова, то поясница.

– Благодарность должны ей выдать и денежную премию, – поддакнула Надежда.

– Ну, насчет премии не знаю, а зарплату ей действительно прибавили, – смеясь, сказал на это Шурик. – А почему ты считаешь, что обязательно женщина в этом деле замешана? Там, конечно, среди сотрудников женщин больше…

– Да так, – уклонилась Надежда, хотя она совершенно точно знала, кто должен был вынести икону на утро после кражи.

Вера Мельникова, тут и думать нечего. Как уж ее бандиты на это уговорили – скорее всего согласилась она от полной безысходности. Муж бросил, квартиру пришлось продать, денег нет, родных тоже никого не осталось, поддержать некому… Хоть в петлю лезь… Вот она и сделала свой выбор. Да только ничего не вышло, случай помешал, уборщица не вовремя на работу явилась… Тогда Вера и уволилась из музея, от греха подальше. Или начальство музейное что-то заподозрило и велело ей увольняться, чтобы скандала не было.

– Надя ты что задумалась? – напомнил о себе Шурик.

– Извини! – встрепенулась Надежда. – Хорошо так посидели, но мне пора…

– Я тоже опаздываю! Вот возьми мою визитку. Значит, летом жду твоего звонка, лучше заранее номер зарезервировать. Или по е-мейлу информацию скинь.

На прощание они расцеловались. Шурик был настолько любезен, что довез Надежду почти до самого дома, правда, ему было по дороге.

Таксист высадил ее возле высоких металлических ворот.

Она расплатилась, подошла к воротам, остановилась. Наверху раздалось негромкое механическое жужжание, камера внешнего наблюдения развернулась и уставилась на нее, как всевидящее око. Око Бога. Нет, не большого, настоящего Бога, Бога с большой буквы, а маленького местного механического божка, решающего, кого пропустить, а кого отправить прочь от этих ворот.

– Вы к кому? – спросил ее сухой, равнодушный голос того самого механического божка.

Она назвала свою фамилию. Божок на минуту задумался, и в воротах открылась маленькая калитка.

Она вошла внутрь.

Территория клиники была уже тщательно убрана. Нигде не осталось следов снега, даже весенняя оптимистическая грязь почти просохла, открыв черную землю, исполосованную расчесами граблей. Некоторые пациенты покрепче уже выбрались на улицу, ловили лучи весеннего солнца запрокинутыми лицами.

Она шла по дорожке к дверям клиники, оглядываясь по сторонам, невольно замечая этих полулюдей. Пустые, бессмысленные лица, равнодушные глаза людей, потерявшихся в этом мире, утративших смысл и цель своего существования. Были здесь и другие – лихорадочно возбужденные, взволнованные каким-то бессмысленным, болезненным волнением. Те, кто не потерялся в мире, а попал на темную, неправильную тропинку, ведущую в пропасть, в темный лес беспросветного кошмара. Но тех людей не выпускали на воздух, по крайней мере без присмотра дюжих санитаров.

Навстречу ей шел высокий молодой парень с выбритой наголо головой, с низким лбом и оттопыренной нижней губой, на которой сиротливо блестела розовая капелька слюны. Поравнявшись с ней, он широко открыл рот, показав большой темный язык, и замычал, словно пытаясь в этом мычании выразить какую-то мучительную, трагическую, невероятно важную для него мысль.

Она невольно шарахнулась, испуганно завертела головой. Из-за широкого плеча парня показалась невысокая крепенькая санитарка, улыбнулась ей:

– Не бойся, он безобидный! – И тут же взяла своего питомца за локоть, повела куда-то в сторону, тихим, ласковым голосом уговаривая: – Ну что ты, миленький, волнуешься? Все хорошо! Все ладно! Никто тебя не обидит!

Она проводила санитарку взглядом и подумала: может быть, именно о ней говорил тот человек?

На пороге клиники ее уже поджидала приятная молодая женщина в голубом форменном халате. Улыбнулась ей, повернулась и повела по коридору первого этажа.

Она шла за медсестрой, глядя в ее беззащитный затылок в трогательных завитках светлых волос, и думала: может быть, он говорил именно о ней?

Наконец медсестра остановилась перед белой дверью палаты, открыла ее своим ключом, отошла в сторону.

Она сама нажала на дверную ручку, вошла в палату.

В светлой, пронизанной весенним солнцем комнате было прохладно. В легком воздухе танцевали пылинки. Возле окна в кресле на колесах сидела худая женщина с усталым, растерянным лицом.

Мама.

Она подошла к ней, наклонилась, коснулась щеки легким нетребовательным поцелуем, поправила выбившуюся прядь невесомых светлых волос.

– Здравствуй, мама!

Худая женщина медленно, неуверенно подняла голову, удивленно посмотрела на нее и проговорила с едва заметным напряжением:

– Здравствуйте, девушка! Мы с вами знакомы?

– Да, мама, мы с тобой знакомы, – ответила она с бесконечной усталостью.

– Да, правда! – На мамином лице проступило смутное узнавание, как проступают сквозь редеющий туман очертания пейзажа. Мамины губы даже сложились в легкую извиняющуюся улыбку. – Да, я вас знаю, девушка! Вы ко мне уже приходили и приносили мандарины. Вы мне принесли еще мандаринов?

– Да, мама, я принесла тебе мандаринов! – Она достала из сумки пакет с фруктами, положила его на тумбочку, один мандарин очистила и начала по дольке вкладывать в мамин рот. Мама ела робко, неуверенно, испуганно. Каждая долька казалась ей последней. Золотистый сок сбегал по губе на подбородок.

Она заботливо вытирала сок бумажной салфеткой и давала маме следующую дольку.

На какое-то время мамины глаза ожили, в них засветилось детское наивное удовольствие, но это продлилось недолго, удовольствие угасло, и вместе с ним угас интерес, губы сомкнулись.

Она выбросила недоеденную дольку, взялась за ручки, покатила кресло к двери палаты, для проформы спросив:

– Хочешь, мама, мы погуляем?

Но мама ничего не ответила, она смотрела куда-то внутрь себя. Или наоборот – куда-то далеко, так далеко, что никто, кроме нее самой, не мог этого видеть.

Она почувствовала необыкновенную нежность к этой измученной, но все еще красивой женщине.

Сколько она помнила себя, мама всегда была где-то далеко.

Нет, сначала она была близко, ближе всех.

Ее красивое, ласковое лицо, нежные руки заполняли и заменяли собой весь остальной мир. Собственно, мир состоял из двух неравных частей – мама и все остальное. Причем мама была гораздо больше и важнее всего остального.

Она помнила нежный мамин голос, нежный запах, запах молока и детства.

Потом – позже, когда она начала больше различать, больше понимать, чувствовать и слышать, – запомнилась песенка, которую перед сном пела ей мама: «Все ребята дома спят, у них много есть котят, а у нашего кота были красны ворота…»

Потом случилось то ужасное, о чем не хотелось ни говорить, ни думать. Она закрыла это в себе, как закрывают старый чердак с ненужными, бесполезными вещами, ненужными воспоминаниями, закрывают, чтобы больше туда не заглядывать…

Однажды мама пришла домой из магазина, и маленькая ее дочка испугалась, глядя на мать. Мама была не ее, в этих глазах, прежде таких спокойных и ласковых, не было больше любви, в них была тревога, тревога и страх. И руки ее не были больше мамиными мягкими и нежными руками, теперь они находились в непрерывном, бессмысленном движении, то взлетали вверх, как будто мама пыталась разговаривать с Богом, то бессильно повисали вдоль тела, то хватали что-то, вертели, катали, дергали нитки…

Она никогда не видела маму в таком состоянии, но это все же была ее мама, поэтому она подошла к ней, прижалась крепко. Мама приласкала ее машинально, безразлично, не сознавая, что делает, она ни на что не реагировала, ведя бесконечный разговор с кем-то, кто находился в глубине ее души.

Дома не было никого взрослых, они вообще жили с мамой только вдвоем, им хорошо было вместе.

«Нам никто не нужен», – шептала ей часто мама, и она соглашалась – конечно, а зачем еще кто-то в их маленькой квартирке, им и так здесь хорошо и уютно. Мама работала дома – правила рукописи, исправляла орфографические и стилистические ошибки, это называлось – корректор, и отлучалась редко, и часто они ездили на мамину работу вдвоем. Но она всегда была очень спокойным и послушным ребенком, ее можно было оставить одну, она никогда не капризничала.

Но сейчас мамино поведение ее пугало. Мама все бегала по квартире, громко разговаривала сама с собой, заламывала руки, глаза ее странно блестели, как от температуры, губы потрескались и покрылись черной коркой.

– Мама, ты заболела? – спросила она растерянно, но мама не услышала вопроса.

Часа через два такого мелькания и беготни мама вдруг взглянула осмыслено, прижала к себе дочку крепко-крепко, а потом побежала на кухню готовить ужин.

И через двадцать минут из кухни раздался крик, звон разбитого стекла и шипение газовой горелки, огонь которой задул сквозняк из распахнутого окна.

Она побежала на кухню и не нашла там мамы. Только рама хлопала да газ шипел.

Она была очень послушной и рассудительной девочкой, помнила наставления мамы – все газовые горелки должны быть завернуты, окна закрыты.

С плитой ей удалось справиться, но она не смогла заставить себя подойти к раскрытому окну. А потом раздались дикие звонки в дверь, и у пятилетнего ребенка хватило сил и сообразительности, чтобы отпереть все замки.

Потом она узнала, что мама выбросилась из окна. Но разбилась не насмерть, а только повредила позвоночник, так что не смогла больше ходить. Но разум ее был поврежден еще раньше, так что, когда маму немного подлечили, ее положили в психиатрическую больницу. Но об этом она узнала не скоро.

Ее взяли к себе родственники, дядя Гера и тетя Лера. Они очень старались заменить маму – но это у них получалось плохо. Как можно заменить целый мир?

Она спрашивала их о маме, но ей отвечали, что она уехала далеко и надолго и вернется неизвестно когда…

– Но непременно вернется? – спрашивала растерянная маленькая девочка.

Они переглядывались и отвечали:

– Да, она непременно вернется.

Они отвечали, но перед этим обязательно переглядывались, и девочка замечала эти взгляды и научилась различать в них ложь. Ложь и предательство.

Зная об этом, она научилась задавать вопросы не прямо в лоб, а обиняком, она надеялась, что взрослые, застигнутые врасплох, когда-нибудь, рано или поздно, обязательно проговорятся.

Она была послушной и покладистой девочкой, училась хорошо, не требовала дорогих вещей и модной одежды, внешне была всем довольна. Тетя Лера была скуповата, и дядя Гера, бывало, тайком совал ей шоколадки и жвачку, а иногда шел с женой на открытую конфронтацию, требуя, чтобы она покупала племяннице новую одежду, а не только опустошала ближайший секонд-хэнд.

Она вежливо благодарила за каждую вещь, старательно помогала тетке по дому, никогда не отказывалась сбегать в магазин или помыть посуду, но никогда не было у них простой человеческой близости. Никогда не подходила она просто приласкаться, никогда не бежала к двери, когда ключ дяди Геры скрежетал в замке.

Друзей у нее не было, ребят отталкивало слишком серьезное отношение ее ко всему. Она редко улыбалась и вообще была молчалива. Относились в классе к ней неплохо, но не выделяли, из девчонок никто не набивался в подружки. Учителя ее не обижали – она была дисциплинированна и хорошо училась. В школе знали, что она сирота и живет у родственников. Какие-то полагались ей бесплатные завтраки и еще что-то. И как-то в третьем классе Лариска Самохвалова подошла к ней и громко спросила:

– Тебя что – в капусте нашли?

Почему в капусте, удивилась она тогда, родили, как всех… Она на любой вопрос реагировала серьезно и спокойно.

– Моя бабушка говорит, что нормальных детей приносит аист, а подкидышей находят в гнилой капусте! – заявила Лариска. – Раз у тебя нет родителей, значит – ты подкидыш!

Класс молчал, ожидая развития событий. И тут к ним подошел толстый Димка Петряков и молча ударил Лариску по голове портфелем. Портфель был тяжелый – кроме тетрадей и учебников, там лежала еще физкультурная форма и четыре булочки, которые Димка ел на уроках. Лариска села на пол и заорала, и вбежавшая учительница потащила ее в медпункт.

Наутро в школу вместо Лариски явилась ее мамаша, сообщила, что у ее дочери подозрение на сотрясение мозга, и устроила жуткий скандал. Всех вызвали в кабинет директора – и ее, и Димку, и учительницу, и даже медсестру, которая, по словам мамаши, проявила преступную халатность и не определила, что ребенок тяжело пострадал. Директриса орала, как пожарная сирена, медсестра только пожимала плечами. Она, как обычно, отмалчивалась. Димка же Петряков сказал, что никакого сотрясения у Лариски быть никак не может, потому что она полная дура и сотрясать у нее нечего. Услышав такое от девятилетнего ребенка, взрослые онемели, даже директриса замолчала.

Но все же вызвала в школу дядю Геру. Тот вернулся страшно злой и орал вечером на тетку, чтобы прекратила разводить нищету и немедленно отказалась от бесплатных завтраков и еще от чего-то там, что полагается сироте, и что он достаточно зарабатывает, чтобы девочку прокормить и одеть, а милостыни от государства им не надо.

Она слушала крики за стенкой и думала, как однажды в дверь позвонит мама и заберет ее отсюда, они поедут на поезде далеко-далеко, к теплому ласковому морю, где желтый песок и белые яхты плывут по синей глади, где много солнца и разноцветных ракушек. Она будет убегать от волн, неторопливо накатывающих на берег, а мама будет смотреть на нее издали и улыбаться.

Тетя Лера и дядя Гера никогда не ездили к морю, они проводили отпуск на даче. Тетка выращивала огурцы и картошку, а дядя Гера – георгины. Осенью вдоль всех дорожек расцветали огромные алые шары, отчего-то дядя предпочитал всего один сорт.

Годам к четырнадцати она ясно поняла, что мама умерла. Не может человек отсутствовать так долго. Куда можно уехать почти на десять лет? В другую, далекую страну? Тогда отчего мама не присылает о себе никакой весточки?

Она стала нервной и вспыльчивой, грубила тетке и учителям. Ребята теперь сторонились ее, потому что она задиралась по любому пустяку и говорила всем гадости. Терпел ее выкрутасы только Димка Петряков. После того случая в третьем классе он пытался с ней подружиться. Он угощал ее булочками и конфетами на переменах, он давал ей читать книжки про Хоббита и Гарри Поттера, он пытался носить ее портфель и приглашал домой, чтобы поиграть на компьютере. Булочки она с негодованием отвергала, книжки брала и возвращала обратно молча, портфель не отдавала и смотрела с удивлением, домой к Димке не ходила. Все же чуть-чуть она отличала его от других одноклассников – иногда кивнет при встрече, иногда расчешет Димке вечно растрепанные волосы.

Но в последние годы она сама стала неопрятной, ходила с немытыми волосами, в драных джинсах и стоптанных ботинках, на все насмешки и замечания только огрызалась.

Однажды, когда они крепко поругались с тетей Лерой из-за неубранной ее комнаты и брошенной как попало несвежей одежды, она крикнула в запале, что не просила брать ее в семью, что после смерти матери они могли сдать ее в детский дом или в интернат и не пришлось бы тогда тратиться на ее содержание.

Тетка посмотрела на нее с непонятным выражением.

– Твоя мать жива, – сказала она.

– И где же она, где? – издевательски рассмеялась она. – Бросьте меня обманывать, я уже большая девочка!

Тетка помолчала, что-то обдумывая про себя, потом решилась:

– Хорошо, едем к ней!

Они долго ехали куда-то за город, сначала на маршрутке, потом на метро, а потом на рейсовом автобусе. Потом долго шли какими-то пустырями, заросшими лебедой и репейниками, потом вышли к высокому бетонному забору и остановились возле проходной.

«Городская психиатрическая больница № 4» – было написано на табличке.

Из окошечка выглянул мужик с красным носом и заругался на тетю Леру – не вовремя явились, не пущу без пропуска. Тетка протянула ему что-то в кулаке.

Мужик замолчал, как будто его заткнули, как прохудившийся кран, и открыл вертушку.

Они еще шли между больничными корпусами, потом свернули в липовую аллею и открыли дверь старого, обшарпанного здания. Нянька мыла пол в длинном коридоре, с ней повторилась та же история – сначала крик, потом мятая купюра перекочевала из кулака в кулак, и их пропустили. На посту дежурной медсестры все прошло еще быстрее – с купюрой, но без крика.

Тетя Лера привела ее в палату и показала незнакомую худую женщину, сидевшую в инвалидном кресле.

– Это твоя мама, – сказала тетя. – Ты уже большая девочка, ты должна понять. Мама болеет. Это неизлечимо.

Она смотрела на эту чужую женщину и не могла понять, как это возможно. Как этот совершенно посторонний человек с пустыми, равнодушными глазами может быть мамой? Женщина смотрела прямо перед собой, она даже не повернула головы в сторону пришедших. Тусклые, некрасиво отросшие волосы безжизненно свисали на лицо, кожа была бледная, землистого оттенка, как у людей, нечасто бывающих на свежем воздухе.

И вдруг губы незнакомой женщины шевельнулись, и она тихо, почти неслышно запела:

– А у нашего кота были красны ворота… шубка синенька на нем, а мы песенку споем…

– Мама! – крикнула она, падая на колени рядом с креслом, и в груди ее как будто разорвался ком из колючей проволоки. Было больно, казалось, что кровь хлещет из ран, но она ощутила небывалое облегчение.

За много лет она впервые вздохнула глубоко, чего не могла сделать с тех самых пор, когда пятилетним ребенком, вбежав в кухню, увидела распахнутое окно и погасшую газовую горелку.

Отмахнувшись от воспоминаний, она выкатила инвалидное кресло в коридор, прокатила до большого светлого холла. Навстречу им попалась совсем молоденькая девушка, почти девочка, с белыми, коротко остриженными волосами и бессмысленным, пустым взглядом.

При виде этой девушки мама вдруг забеспокоилась, глаза ее заблестели, она протянула вперед тонкие, почти прозрачные руки и проговорила нежным, воркующим голосом:

– Доча… доченька…

Она почувствовала укол в сердце и поскорее выкатила кресло прочь, подальше от этой белобрысой девчонки, которая сумела разбудить в матери какие-то смутные воспоминания, которых сама она разбудить не могла, при всех стараниях.

Тогда, десять лет назад, когда тетя Лера привезла ее к маме, она резко изменилась. Она встрепенулась и ожила, она почувствовала прилив сил, прилив энергии, теперь ей было для кого жить. Она развила бешеную деятельность, не спорила больше с тетей Лерой, соглашалась на любую работу по дому, чтобы выклянчить у тетки какие-то деньги. Деньги нужны были для мамы.

Она ходила теперь в больницу каждую неделю, приносила матери фрукты и сладости, сама аккуратно подстригла ей волосы, мыла ее, причесывала и даже красила глаза. Мама принимала ее заботы благосклонно, но никак не хотела признать, что к ней приходит родная дочка, и каждый раз встречала ее одним и тем же вопросом: «Мы знакомы?»

Лечащий мамин врач сказал ей, что болезнь у мамы развивалась, надо полагать, еще до падения из окна и что она не связана с травмой.

– Но отчего? – спрашивала она. – Отчего это случилось? Что послужило толчком?

– Кто же знает? Это, милая моя, не грипп, – вздыхал доктор, – в трамвае не подхватишь…

В свое время он уже допрашивал дядю Геру, который являлся маминым двоюродным братом и самым близким родственником, не считая, разумеется, дочки. Допрашивал на предмет наследственности – не было ли в роду душевнобольных или сильно пьющих. Дядька на все вопросы пожимал плечами – он с сестрой не слишком дружил, разница в возрасте была большая, а дочку ее взял после несчастья к себе, потому что был от природы неплохим, сердобольным человеком, опять же своих детей у них с женой не было.

Тетя Лера, как уже говорилось, была скуповата и карманных денег племяннице выдавала крайне мало. Она развила бешеную деятельность. У нее всегда хорошо шли языки – английский, в их школе дополнительно еще давали французский, тетка скрепя сердце согласилась оплачивать факультатив. Она подрядилась делать домашние задания Лариске Самохваловой, которая была туповата, и еще двум парням из класса. Она приносила продукты старушке соседке и забирала себе мелочь – на мороженое, считала бабушка. Она выгуливала бульдога из квартиры напротив, потому что хозяева приходили поздно и пес невыносимо скучал в одиночестве.

Вернувшийся из командировки дядя Гера застал ее как-то рано утром моющей окна на лестнице. Она честно объяснила, зачем ей деньги. Дядька погладил ее по голове и дал пятьсот рублей, только просил больше не связываться с окнами – ни к чему это, еще вывалишься…

Вечером дядя Гера с тетей Лерой поругались. Она не прислушивалась – в последнее время родственники часто скандалили, ей это было неинтересно. Однако результатом этой ссоры было то, что тетка теперь деньги на маму давала если не охотно, то без обычного нытья.

А потом случилась новая перемена в ее судьбе. Однажды, вернувшись из школы, она увидела у порога два чемодана, и дядя Гера метался по квартире, красный и потный.

– Вот! – В прихожую выглянула тетка – растрепанная, в халате с оторванными пуговицами и почему-то в шерстяных носках, хотя дело было летом. – Вот! Погляди на него, погляди!

Далее выяснилось, что дядя Гера не зря в последнее время так много ездил в командировки. В далеком южном городе у него оказалась молодая любовница, которая забеременела и должна родить через три месяца. По этому поводу дядька, которому было без малого пятьдесят, срочно разводился с женой и переезжал к любовнице. Очень удачно, как раз там открылся филиал их фирмы и дяде Гере предложили там пост замдиректора. Он рассказал это племяннице, отводя глаза, – не потому, что стыдился, как поняла она позже, просто уже все для себя решил и выбросил прежнюю жизнь из головы.

– Ты старый дурак! – орала тетка. – Ты что – всерьез думаешь, что эта… – в сердцах вырвалось у нее неприличное слово, – что она носит твоего ребенка? Да вас обмануть – раз плюнуть!

– Что ж ты в свое время не обманула? – рыкнул дядька, ему не понравилось, что любовницу обозвали неприличным словом.

Тетка ахнула и попятилась, как будто получила удар под дых. Что-то там у нее было не в порядке по женской линии, оттого и не было детей. Шатаясь, она скрылась в комнате, а дядя Гера поманил племянницу на кухню.

– Видишь, как вышло… – вздохнул он, – жизнь, она штука сложная…

Она промолчала – ей ли не знать…

– Ты… пригляди за ней, – дядька снова отвел глаза, – ну, чтобы она чего не сделала…

Вот уж за это точно можно не беспокоиться, не такой тетка человек! Однако она не стала ничего говорить, а только кивнула.

Дядька приободрился и сказал важное. Оказывается, в свое время ему удалось сохранить ту маленькую квартирку, где жили они с мамой до того, как случился этот кошмар. Квартиру не отняли, потому что мама не умерла. Дядя Гера оплачивал коммунальные услуги и сдавал квартиру время от времени приличным людям, чтобы соседи не жаловались и не привлекали внимание милиции. Деньги дядя Гера тетке запрещал тратить, а велел класть на счет, чтобы племяннице было на что жить первое время после школы – вдруг с ними что…

На прощание дядька прослезился, обнял ее крепко и навсегда ушел из ее жизни.

После его ухода тетя Лера стала стремительно стареть. Из относительно бодрой женщины средних лет она быстро превратилась в злобную, вечно всем недовольную фурию. Теперь она либо цеплялась к племяннице по каждому пустяку, либо громко стенала и жаловалась на судьбу. Потом начинала плакать, пару раз пришлось даже вызывать «скорую», потому что она не смогла тетку успокоить.

Если честно, ее мало трогали теткины страдания. Ну, бросил муж, так жива ведь, здорова, все он ей оставил – квартиру, дачу, деньги… Так говорила старушка соседка – та самая, которой она время от времени покупала продукты. Бабуля была житейски мудрая, но тетка не хотела слушать ее доводов.

А она по-прежнему каждую свободную минутку бежала к маме в больницу, чем тетка тоже была недовольна.

Теперь, каждый раз собираясь, она слышала ревнивый, обиженный голос тети Леры.

Стоя в дверях, наблюдая за сборами, тетка не уставала повторять:

– Что ты к ней все ходишь и ходишь? Она все равно тебя не узнает! Она безнадежна…

Сквозь эти слова проступал другой, скрытый смысл: «Та больная женщина ничего для тебя не сделала, а я истратила на тебя всю свою жизнь, все свои силы, все свое сердце. Почему же ей, а не мне ты отдаешь свою любовь?»

Что она могла ответить? Что больная женщина спела ей глупую детскую песенку, что она прижалась к ней щекой и почувствовала нежный запах молока и детства? И что тетке сейчас кажется, что она отдала племяннице всю душу, а на самом деле все было не так… Впрочем, ей некогда было выяснять отношения с тетей Лерой, да и не хотелось.

Она выкатила кресло в длинный коридор и пошла медленнее. Мама что-то тихо забормотала. Она наклонилась к ней, прислушалась и с трудом разобрала слова:

– Все ребята дома спят, у них много есть котят, а у нашего кота были красны ворота…

Она поправила плед и покатила кресло дальше.

После окончания школы тетка уговаривала ее пойти работать – живем, мол, трудно, денег теперь мало, тебе пенсию за мать после восемнадцати перестанут платить. Тут-то и всплыл вопрос о квартире и деньгах, которые дядька положил в свое время на срочный вклад.

Тетя Лера стояла насмерть. Нет никаких денег, все ушло на ее содержание. «Думаешь, легко было тебя прокормить?» «Ага, – отвечала она, – помню талоны на завтраки и то, как по всей лестнице ты старье собирала, чтобы меня в это обрядить…»

В конце концов она просто оттолкнула тетку и разворошила все ящики письменного стола, отыскав в них сберкнижку и документы на квартиру. Тетка орала, что она – неблагодарная дрянь, вся в свою гнилую породу, тогда она покидала в сумку кое-какие вещи и захлопнула за собой дверь не прощаясь.

Несмотря на то что тетка успела наложить лапу на деньги, их хватило на то, чтобы выплатить отступного жильцам, немедленно съехавшим из ее квартиры, и сделать самый насущный ремонт.

Она без труда поступила на вечерний филфак университета и с помощью Димки Петрякова устроилась на работу секретарем в коммерческую фирму. Фирма была небольшая, но люди все приличные, сотрудницы ее не шпыняли, и начальник не лез с непристойными предложениями.

Первое время Димка часто звонил и приглашал ее то в клуб, то в ресторан, то на концерт. Она вежливо отговаривалась занятостью, пока он не понял, что к чему, и не прекратил звонки. На встречи одноклассников она не ходила.

Так проходил год за годом. Она училась, потом поменяла работу. С деньгами стало полегче, хватало на одежду и на ее немногочисленные капризы, но непременно раз в неделю, а то и чаще она приезжала в больницу к матери.

Но однажды, совсем недавно, когда она пришла навестить мать, ее не оказалось в прежней палате. Она забеспокоилась, побежала к главному врачу, но по дороге в больничном коридоре ее остановил незнакомый человек. Тот самый человек.

– Не надо никуда спешить, – сказал он ей вполголоса. – Не надо задавать никаких вопросов. И не надо ни о чем беспокоиться. Ваша мама жива и здорова… то есть, конечно, не совсем здорова, но, во всяком случае, с ней ничего не случилось.

– Где она?

– Постойте! – Тот человек предостерегающе поднял руку. – Всему свое время. Я сказал, что с ней ничего не случилось. Пока. А вот что с ней будет дальше – зависит только от вас.

– Что вам нужно? – вскрикнула она, отшатнувшись. – Чего вы от меня хотите? Кто вы такой?

– Кто я – это совершенно не важно. Больше того – вам это знать совершенно ни к чему. А вот чего я хочу… Для начала я хочу, чтобы вы успокоились. А то на нас скоро будут оглядываться. Когда вы успокоитесь – я продолжу.

– Я спокойна, – проговорила она, взяв себя в руки. – Я готова вас выслушать.

И тогда он рассказал, что она должна сделать.

Это показалось ей бредом, полной бессмыслицей.

– Вы так шутите? – спросила она.

– Я что – похож на человека, который умеет шутить? – В его голосе прозвучал металл, и металл блеснул во взгляде холодных, непроницаемых серых глаз.

– Нет, не похожи, – признала она.

– То-то. Значит, если вы хотите, чтобы с вашей мамой все было в порядке, – вы сделаете то, что я вам сказал. Сделаете, в точности следуя моей инструкции. И никому ни о чем не будете рассказывать. Ни одной живой душе. Это понятно?

– Понятно, – ответила она хриплым, чужим голосом.

– Значит, мы договорились?

– Нет еще. Прежде чем я что-то сделаю, я должна убедиться, что моя мама действительно в порядке.

Он минуту помолчал, а потом кивнул:

– Хорошо. Вы в этом убедитесь.

И тогда он привез ее в эту клинику на Васильевском острове. Привел ее в светлую, просторную одноместную палату, где в инвалидном кресле на колесах сидела худая усталая женщина. Худая и усталая от бесконечной, изнурительной борьбы с тем, что случилось больше двадцати лет назад, но так и не кончилось для нее.

Мама.

– Вы видите, что с ней все в порядке? – спросил тот человек. – Больше того, вы видите, что она теперь в гораздо лучших условиях, чем в прежней больнице. Это хорошая частная клиника. Хорошая и дорогая. Вы согласны сделать то, о чем я вас прошу?

– Да, я согласна. – Она кивнула. А что ей еще оставалось?

– Очень хорошо, – проговорил тот человек.– Я рад, что мы пришли к согласию. Но прежде чем мы расстанемся, я хочу уточнить еще одну вещь. Вы меня внимательно слушаете?

– Очень внимательно. – Она снова кивнула.

– Как я вам уже сказал, это хорошая частная клиника. И здесь у нас есть свой человек. Очень надежный человек.

Она завертела головой, но тот человек легко прикоснулся к ее руке и улыбнулся одними губами.

– Не пытайтесь его найти, не пытайтесь угадать, это все равно не получится. Это может быть любой врач, или медсестра, или санитар. В конце концов, даже уборщица. Вам не нужно знать, кто он… или она. Вам нужно только знать, что он здесь, близко, рядом с вашей матерью. И если вы что-то сделаете не так, как мы с вами договорились, если вы хоть немного отступите от моей инструкции… тем более если вы захотите кому-то рассказать о нашей встрече, о нашей договоренности – все будет кончено очень быстро. Один ошибочный укол, одна перепутанная таблетка… может быть, даже подушка, случайно упавшая на лицо… Человеческая жизнь – очень хрупкий сосуд, разбить его совершенно ничего не стоит… Вы меня поняли?

– Поняла. – Она опять кивнула и сглотнула слюну, наполнившую рот.

Слюна показалась ей удивительно горькой.

Она развернула кресло и покатила его обратно к маминой палате.

Прогулка все равно не получилась.

Навстречу им попался симпатичный молодой врач с аккуратной щеточкой светлых усов.

Она проводила его долгим, внимательным взглядом. Если бы кто-то посторонний увидел этот взгляд, он мог бы подумать, что в нем простой женский интерес.

На самом деле она лишь пыталась понять, понять или догадаться – не это ли тот самый, кому поручено в случае чего сделать неправильный укол, дать маме неправильную таблетку?

Впрочем, тот человек был совершенно прав – это бесполезное занятие, она никогда не догадается, кто это: любой врач, любая медсестра, любой санитар.

Даже вот эта уборщица, которая сейчас идет навстречу с красным пластмассовым ведром в руке.

Она закатила кресло обратно в палату, подкатила его к окну.

Мама что-то негромко проговорила.

Она наклонилась, прислушалась.

– Шубка синенька на нем, а мы песенку споем… а мы песенку споем с моей доченькой вдвоем…

Весь вечер Надежда была так задумчива и рассеянна, что муж забеспокоился и даже велел ей показать горло – весенняя погода очень коварная, пригреет солнышко – сразу жарко, а ветерком обдует – и пожалуйте болеть…

Горло оказалось в полном порядке, нос дышал исправно, нигде не кололо и не ломило, так что Надежде было велено пить витамины и зеленый чай.

От этого чая, который, как известно, тонизирует и придает бодрости, Надежда так приободрилась, что долго не смогла заснуть. Лежа в темноте под легкое посапывание мужа, она размышляла. Выходило, что все ее старания, беготня и подслушивания прошли даром, то есть, выражаясь гадательным языком, в результате выпал пиковый валет, что означает фальшивые хлопоты.

Зачем Вера ходила в музей? Что ей там было нужно? И потом, что теперь думать о Вере, если ее нет на свете? Нужно выяснить, куда ходит эта новая соседка, которая выдает себя за Веру. В самом деле, должна же она что-то делать. Не просто так она живет в чужой квартире и рискует разоблачением. Мало ли как события развернутся… Участковый зайдет проверить, попросит паспорт предъявить, а он-то не ее. Вдруг фотография не похожа…

Надежда решила переходить к активным действиям и для этого проследить, куда ходит соседка.

Приняв такое судьбоносное решение, Надежда Николаевна наконец заснула. И спала так крепко, что даже не слышала, как муж тихонько встал и ушел на работу.

Надо отдать должное старой инженерской привычке – Надежда собралась быстро, как солдат на марше. Пять минут ушло на душ, три минуты на то, чтобы выпить чашку кофе, и за оставшиеся две Надежда успела еще кое-что набросать на лицо.

Кот сидел у пустой миски.

– Ни за что не поверю, – холодно сказала Надежда, – не поверю, что Саша не покормил тебя перед уходом.

Кот понял, что номер не пройдет, и ушел спать на диван.

Надежда красила губы перед зеркалом в прихожей, когда послышался скрип соседской двери. Она удовлетворенно улыбнулась сама себе и надела пальто.

Выждав три минуты, она вышла из квартиры. Лифт как раз шел вниз.

Выйдя из подъезда, она успела заметить все тот же бежевый плащ, мелькнувший за углом.

«Если я его уже видеть не могу, то как же он ей надоел…» – подумала Надежда, призывно замахала руками, и рядом с ней тут же остановилась видавшая виды бежевая машина.

– Куда едем, тетя? – осведомился водитель, широкоплечий небритый парень лет тридцати с начинающим желтеть синяком под левым глазом.

Надежда хотела обидеться на тетю, но передумала за недостатком времени, только поглядела очень выразительно.

Как ни странно, парень понял ее взгляд и поправился:

– Дама, куда вам нужно?

Надежда скоренько плюхнулась на переднее сиденье и выпалила:

– Вон за той синей машиной!

Как раз было видно, что соседка тоже поймала машину.

– За синим «фольксвагеном»? – уточнил водитель. – Ремень пристегнем, дама!

Надежда пристегнулась, и преследование началось.

Первые пять минут водитель молчал, но наконец не выдержал и спросил, с любопытством скосив глаза на пассажирку:

– Это за кем же мы следим, дама?

– За невесткой! – брякнула Надежда Николаевна первое, что пришло в голову.

– Гуляет? – коротко осведомился шофер.

– Имею подозрение! – так же лаконично ответила Надежда.

– И чего этим бабам надо?! – возмущенно проговорил водитель. – Вот и моя тоже бегала на сторону. Я как узнал – сразу ей в воспитательных целях морду лица обработал, но не помогло.

– Это она тебе синяк-то засветила? – полюбопытствовала Надежда.

– Она, стерва, – согласился парень, – а потом все равно ушла, зараза. И чего ей, спрашивается, не хватало?

С этими словами он всем телом повернулся к пассажирке, словно ожидал от нее немедленного и разумного ответа на свой риторический вопрос.

– Вы за дорогой следите! – напомнила ему Надежда. – И машину не упустите!

– Это, дама, вы можете нисколько не беспокоиться, машина ваша никуда не денется, и тем более дорога от меня никуда не уйдет. Вот жена ушла…

За этим увлекательным разговором они чуть не пропустили момент, когда синий «фольксваген» остановился и Надеждина соседка продолжила путь пешком.

Надежда Николаевна торопливо расплатилась с таксистом, выскочила из машины и бросилась вперед. Женская фигура в светлом плаще как раз свернула за угол.

Надежда последовала за ней, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

– Так-так… – сказала самой себе Надежда.

Место, где она оказалась, было ей хорошо знакомо: это был тот самый Чертогонский переулок, где находился Музей чертей.

Фигура в светлом плаще стремительно поднялась по гранитным ступеням и скрылась за дверью ВНИИПНЯ. Надежда Николаевна выждала несколько секунд, поднялась следом за соседкой и вошла в знакомый вестибюль.

Молодая женщина разговаривала с охранником. Надежда юркнула за колонну и прислушалась к этому разговору.

– Я к Анатолию Васильевичу Беневоленскому, – сообщила девушка. – Вам должны были звонить.

– К Анатолию Васильевичу? – проговорил охранник подобострастно. – А как же! Звонили, было дело. Значит, можете проходить. Вам на третий этаж и там налево по коридору…

Едва девушка прошла к лифту, Надежда выскользнула из-за колонны и приблизилась к охраннику.

– А вы куда? – осведомился тот, окинув Надежду подозрительным взглядом.

Она ничего не успела ответить, как вдруг с другой стороны от поста появилась чрезвычайно возбужденная женщина средних лет в брючном костюме бутылочного цвета, с каким-то странным значком на лацкане пиджака.

– Вы, наверное, из Новоструйска? – выпалила она, оглядев Надежду Николаевну. – Мы вас давно ждем! Скорее, скорее, мы уже и так опаздываем…

– Да я вообще-то… – Надежда хотела возразить, но бутылочная дама не стала ее слушать.

– Это к нам, на семинар контактеров! – сообщила она охраннику и, не дожидаясь ответа, схватила Надежду за руку и потащила ее за собой, приговаривая: – Скорее, там уже начались выступления! Главное, не опоздать на Расторгуеву…

– Эй, а как же насчет пропуска… – растерянно проговорил охранник, но бутылочная дама отмахнулась:

– Обратитесь к Сигизмунду Максимовичу, он занимается оргвопросами, он вам все объяснит!

Через минуту она втащила Надежду в кабину лифта и повернулась к ней с горящими глазами:

– Ну, и как все было?

– Да как вам сказать, – неуверенно протянула Надежда, не зная, о чем ее, собственно, спрашивают.

– Ладно, вы правы, не надо ничего говорить раньше времени! – Бутылочная дама что-то вытащила из кармана и принялась прикалывать к Надеждиному джемперу.

Пальто Надежда сняла и перекинула через руку – в лифте было невыносимо жарко.

– Держите интригу до последнего! Это правильно! Это профессионально! – кричала дама.

Надежда Николаевна скосила глаза и увидела, что дама приколола ей точно такой же значок, как тот, что был у нее самой на лацкане. Значок представлял собой маленькую летающую тарелочку, из иллюминатора которой выглядывал веселый зеленый человечек. Вокруг тарелочки извивалась надпись: «Четвертый всероссийский семинар контактеров».

«Знать бы еще, кто такие эти контактеры!» – озабоченно подумала Надежда.

Развить эту мысль она не успела, потому что лифт остановился, двери разъехались и бутылочная дама потащила ее по коридору, возбужденно бормоча:

– Скорее! Только бы Расторгуева не начала свое выступление! Только бы его не пропустить!

Через полминуты они влетели в небольшой конференц-зал. Почти все места в нем были заняты возбужденными мужчинами и женщинами с такими же, как у Надежды, значками. Бутылочная дама наклонилась к одной из присутствующих и громко прошептала:

– Подвиньтесь! Это та самая женщина из Новоструйска! Ну, вы знаете…

Дама со жгучим любопытством взглянула на Надежду и передвинулась, освободив той место. Бутылочная особа усадила Надежду и устремилась в президиум.

Надежда отдышалась и подняла глаза на сцену.

Там очередной докладчик говорил тягучим, гнусавым, неразборчивым голосом, каким обычно отличаются преподаватели начальной военной подготовки:

– Ну, значит, лег я на веранде, поскольку лето, тепло… только было заснул, как меня разбудил яркий свет. Прямо, можно сказать, ослепительный. Я глаза открыл, а надо мной стоят два больших зеленых человека с длинными руками. Один из них зажал мне рот, чтобы я не кричал, а другой говорит: «Тебе, Константин, выпала большая честь встретиться с представителями нашей цивилизации…»

Вдруг во втором ряду поднялась невысокая женщина с короткой стрижкой и громко произнесла:

– Стыдись, Константин! Ты накануне столько выпил, что не только инопланетян – черта с рогами мог увидеть! Тем более мешал пиво с водкой и портвейном!

– Клевета! – воскликнул оратор, однако в голосе его была какая-то неуверенность. – Я с девяностого года портвейн вообще не употребляю! Вы позволите продолжить?

В зале поднялся негромкий возмущенный гул, прерываемый отдельными призывами к тишине. Наконец все затихло.

Оратор воспользовался паузой и снова заговорил:

– Они надели на меня маску вроде кислородной, я вдохнул, почувствовал запах вроде одеколона «Цветы запоздалые» и потерял сознание, а когда пришел в себя – оказался в Новосибирске, на скамейке перед гостиницей «Дружба»…

– Стыдись, Константин! – снова прервала его женщина из второго ряда. – Мы-то с тобой знаем, как ты попал в Новосибирск! Мы с тобой это отлично знаем!

– Извините, женщина, – подал голос внушительного вида господин из президиума, – кто вы такая, чтобы опровергать свидетельство господина Сыроедова?

– Я его законная жена! – выпалила возмущенная женщина. – А он той ночью скрылся от семьи и уехал в Новосибирск, чтобы не платить алименты!

– Клевета! – повторил оратор. – При чем тут какие-то ничтожные алименты, если мне выпала высокая честь встретиться с представителями внеземной цивилизации…

– Знаю я, что тебе выпало! Видела я этих представителей, особенно ту рыжую дрянь…

– Это не дрянь, а представительница дружественного населения Кассиопеи…

– Ладно, господин Сыроедов, свои семейные отношения будете выяснять в другом месте, – недовольно проговорил господин из президиума. – А сейчас давайте поприветствуем всем нам хорошо известную госпожу Расторгуеву из Кишинева.

Зал дружно зааплодировал. Тем временем к представительному господину подобралась бутылочная дама и что-то прошептала на ухо, найдя взглядом Надежду.

Господин проследил за ее взглядом, дождался, когда затихли аплодисменты и добавил:

– А после выступления госпожи Расторгуевой мы выслушаем нашу коллегу из Новоструйска, которая расскажет нам о своей уникальной встрече…

«Ой, это же он про меня! – в ужасе подумала Надежда. – Надо как-то отсюда сбежать…»

Тем временем на сцену поднялась высокая костлявая женщина, чем-то напоминающая пожилую лошадь.

Она откашлялась, оглядела зал и начала:

– Я уже докладывала уважаемому собранию о двух прежних плодотворных контактах с инопланетянами. Но на этом дело не закончилось…

Докладчица обвела зал взглядом.

– В прошлом месяце я возвращалась домой с работы, когда около подъезда ко мне обратилась незнакомая женщина, которая вела за руку маленького зеленого человечка в вязаной шапочке с надписью «Сочи-2014». Остановив меня, женщина сообщила, что они люди не местные, сама она с третьей планеты звезды альфа Центавра, а ее спутник – из созвездия Ориона. У их звездолетов сломались аварийные двигатели, и, для того чтобы вернуться на свои родные планеты, им необходимо срочно приобрести запасные части к фотонным ускорителям, для чего им требуется сумма сто сорок рублей двадцать копеек. Мой долг, как представителя дружественной земной цивилизации, – помочь их возвращению, конкретно – предоставить необходимую сумму, которая впоследствии будет, разумеется, возвращена мне через Организацию Объединенных Наций. Разумеется, я не могла остаться равнодушной к просьбе братьев по разуму и оказала им посильную помощь. Но как вы знаете, мое материальное положение не очень хорошее, и я хотела бы вернуть потраченные на эту гуманитарную акцию деньги. Так как мне сложно обращаться в ООН и другие международные структуры по причине незнания иностранных языков, я прошу нашу организацию возместить мне расходы…

Надежда тихонько встала со своего места, пригнулась и двинулась к выходу из зала.

– Куда же вы? – зашептала ей вслед соседка. – Мы все так хотели послушать ваше сообщение! Мы так много слышали о Новоструйском феномене! Куда же вы?

– За запасными частями к своему фотонному звездолету! – ответила Надежда.

Она выскользнула в коридор, тихонько прикрыла за собой дверь и огляделась.

Вокруг было безлюдно и тихо, только в дальнем конце коридора раздавалось негромкое журчание воды. Надежда пошла в том направлении, по пути разглядывая вывески на дверях.

Судя по их солидному и представительному виду, на этом этаже размещалось руководство института – директор, его заместители, главный бухгалтер и прочие начальники.

Правда, по пути ей попалась скромная полуоткрытая дверь, за которой оказалась обычная кладовка, где институтская уборщица держала свой инвентарь.

Из своего богатого жизненного опыта Надежда Николаевна знала, что униформа уборщицы – это самая лучшая маскировка, почти шапка-невидимка. Уборщиц никто не замечает, они запросто могут проникнуть в самые тайные уголки и самые секретные помещения.

Один раз в институте, где работала Надежда Николаевна, случилось грандиозное ЧП. Из кабинета главного инженера пропал сверхсекретный документ, над которым он работал. Спецслужба, поднятая на ноги, проверила всех сотрудников, имеющих к этому документу хотя бы косвенное отношение, но у всех оказалось алиби. Уже начали готовить дело о шпионаже. Руководители института готовились распрощаться с должностями, хотя возможны были и более радикальные меры. Но в самый последний момент опытный начальник отдела догадался спросить уборщицу, которая в тот день прибирала кабинет:

– Вы, случайно, здесь не видели такой голубой листок с печатями?

– Да валялся тут на полу… – спокойно ответила уборщица.

– На полу? – в ужасе переспросил главный инженер. – Как он попал на пол?

– А я знаю? Может, сквозняком сдуло… я его в мусор замела!

Мусорный контейнер проверили, документ благополучно отыскали, и все сотрудники сохранили свои места.

Итак, понимая, что ей понадобится маскировка, Надежда зашла в кладовку, нашла там синий сатиновый халат, надела его и, вооружившись шваброй и тряпкой, продолжила свой путь, теперь уже ничуть не опасаясь встречных. Свое пальто и сумку Надежда, немного поколебавшись, спрятала в кладовке в самый дальний угол. Конечно, это был легкомысленный поступок, но Надежду Николаевну как будто кто-то подталкивал под руку. Волосы ее шевелились, и в корнях волос начинался знакомый зуд. Так всегда бывало, когда она близка была к разрешению криминальной загадки. Следовало поторопиться, и Надежда выскочила из кладовки, для довершения образа повязав голову темным старушечьим платком, найденным в кармане халата.

Вскоре она оказалась в просторном холле, где был устроен самый настоящий зимний сад. В центре сада был даже небольшой фонтан, это его журчание слышала Надежда.

Впрочем, здесь было кое-что гораздо более важное, чем фонтан и фикусы с олеандрами.

На скамейке под пальмой сидела та самая молодая женщина, которая выдавала себя за Веру Мельникову. Рядом с ней находился рослый представительный мужчина в дорогом костюме.

Надежда его вспомнила – это он приходил в Музей чертей, чтобы поговорить об аренде. Это был заместитель директора института по административно-хозяйственной части Анатолий Васильевич Беневоленский.

Надежда прислонила швабру к стене, вооружилась тряпкой и принялась старательно вытирать листья пальм и фикусов, постепенно приближаясь к скамейке.

Дома ей часто приходилось заниматься такой работой, и она отлично с ней справлялась.

Вскоре она уже смогла расслышать разговор. Двое на скамейке разговаривали тихонько и рассматривали какие-то бумаги – надо думать, фотографии.

– Поверь, Верочка, я очень рад тебя видеть! – говорил Беневоленский, заглядывая в лицо молодой женщины.

– Слабо верится, – ответила та, отвернувшись. – За все эти годы ты ни разу даже не вспомнил о моем существовании. Если бы ты действительно хотел меня увидеть, ты мог бы приехать. До Плескова всего несколько часов пути!

– Пойми, Верочка, мы с твоей матерью так тяжело расстались…

– Да уж, ты с ней обошелся по-свински… Впрочем, что сейчас ворошить прошлое! Прошло столько лет…

«Все верно, – сообразила Надежда, – это дочка Беневоленского… то есть, конечно, не она, а настоящая Вера Мельникова. Я так и думала, он – Анатолий, она – Анатольевна, это про него рассказывала Таисья Михайловна. Мужик-то и правда подлец, та история некрасивая. А ему как с гуся вода – вон какой лощеный. Выглядит как огурчик, в начальники пристроился…»

– Все не так просто! – тихо проговорил Беневоленский. – Твоя мать… она поступила тогда очень подло… она сломала мою карьеру, из-за нее я так и не стал доцентом…

– Что?! – Молодая женщина побледнела, всем телом повернулась к мужчине. – Как ты можешь такое говорить о моей матери? Твоя драгоценная карьера, ха-ха! Ни о чем другом ты не можешь думать! Как тебя, бедного, обидели! Доцентом ты не стал! Ты сломал мамину жизнь, разбил ее сердце… она после той истории так и не оправилась, а ты можешь думать только о своей карьере…

«Хорошо излагает! – невольно восхитилась Надежда. – Выразительно так, со слезой, с настоящим чувством… вряд ли настоящая Вера смогла бы лучше…»

– Прости меня… – Анатолий Васильевич взял девушку за руку, проникновенно заглянул ей в глаза. – Прости, я, конечно, очень виноват, но тогда все было очень непросто, взаимные обиды и обвинения нарастали как снежный ком, ты понимаешь…

– Не понимаю и не хочу понимать! – Девушка резко, раздраженно вырвала руку. – Я знаю только одно – что для мамы это было страшным ударом!

«Вот интересно, – Надежда Николаевна мелкими шажками придвигалась к заветной скамейке, – чего она добивается? Что ей от него нужно? Прошло-то уж лет двадцать пять с тех пор, к чему теперь эти упреки? Поздно пить боржоми!»

– А ты? – Беневоленский попытался сменить тему. – Как ты жила? Ты замужем? У тебя есть дети?

– Нет, я не замужем, – хмуро ответила женщина. – И никогда не была. У меня не было для этого ни времени, ни возможностей. Я ухаживала за мамой… я ведь сказала тебе – она после той истории тяжело болела. Больному человеку нужно очень много внимания, много времени и денег, так что мне было не до замужества.

«Ой, врет! – подумала Надежда. – Была она замужем. Правда, замужество было недолгим и таким же неудачным, как у матери, но это еще не причина, чтобы объявить его несостоявшимся… То есть – тьфу! Это Вера была замужем, а эта… кто ее знает? Но ведь она выдает себя за Веру… Совсем они меня запутали!»

– Но ты всегда могла обратиться ко мне! – выпалил Беневоленский. – Неужели ты думаешь, что я бы вам не помог? Я сделал бы для вас все возможное…

– А неужели ты думаешь, – перебила его девушка, – неужели ты думаешь, что мать приняла бы твою помощь? После того, что между вами случилось, после той ужасной, отвратительной истории об этом не могло быть и речи… да она скорее умерла бы с голоду, чем приняла от тебя хоть копейку!

– Я понимаю… – Анатолий Васильевич тяжело вздохнул. – Она не смогла меня простить…

– Нет, ты ничего не понимаешь! – Девушка повысила голос, глаза ее пылали. – Ты просто не можешь представить, что я пережила, что я перечувствовала за все эти годы! – Она закрыла лицо руками и продолжила тихо, взволнованно, прерывающимся голосом: – Ты не можешь представить, что это такое – день за днем ухаживать за тяжело больным человеком! И самое ужасное – не физический труд, а необходимость постоянно наблюдать за ее страданиями, принимать на себя ее бесконечные обиды, сносить ее раздражение, ее, в конце концов, несправедливость… ведь ей не на ком было выместить свою боль, кроме меня, поскольку я была близко, рядом, под рукой… а как ужасно было наблюдать за ее постепенным угасанием… нет, ты этого никак не можешь понять!

В голосе ее было такое глубокое, такое неподдельное чувство, что Надежда Николаевна растерялась. Она знала, что девушка врет или по крайней мере чего-то недоговаривает, но ее слова звучали так искренне, так горько, так выстраданно… нет, она, несомненно, пережила то, о чем рассказывает!

Внезапно девушка замолчала, уставилась в стену перед собой. Потом снова заговорила:

– Ты можешь спросить, зачем же тогда я сюда приехала, зачем обратилась к тебе?

– Я ничего такого не говорил! – перебил ее Анатолий Васильевич. – Я рад, что ты пришла… очень рад… ты же знаешь, я все готов для тебя сделать…

Девушка его не слушала, она продолжала говорить, сбиваясь от волнения:

– После маминой смерти я как будто проснулась после тяжелого, кошмарного сна. Попробовала начать жизнь сначала, с чистого листа, но тут, как назло, меня уволили с работы. У нас было большое сокращение, и я первой попала под него, поскольку до того часто брала больничный по уходу за мамой…

Она сделала паузу, видимо, заново переживая тот тяжелый момент, и продолжила тихим, усталым голосом:

– В первый момент я впала в отчаяние. Другую работу мне не найти, у нас в Плескове вообще очень плохо с работой, а уж по моей специальности и вообще ничего нет. Я хотела уже плюнуть на специальность, на высшее образование, попробовала найти какую-нибудь простую работу – продавщицей в магазине, приемщицей в ателье, телефонным диспетчером. Но потом подумала – может быть, это знак для меня, знак свыше… ведь я хотела начать жить сначала, а там, в Плескове, все напоминало мне о прежней жизни, о маме…

Она снова замолчала, опустив голову, а потом проговорила быстро, как будто бросилась в холодную воду:

– Вот я и решила приехать сюда. Здесь уж точно все будет другим, новым. Новая жизнь, новые люди, новая работа… может быть, я смогу наконец забыть прошлое и начать все сначала… может быть, в этой жизни мне больше повезет… Прости, что говорила с тобой резко, не так просто мне забыть все то страшное, что случилось…

– Кстати, где ты поселилась? – спросил Беневоленский, чтобы опять сменить тему.

– Я сняла квартиру. Мне помогла с этим одна старая знакомая по Плескову, скорее даже, дальняя родственница. Но вот с работой… я сунулась в несколько мест, но со мной и разговаривать не стали. Тогда я подумала о тебе… Ведь ты мне можешь помочь? Ты ведь здесь большой начальник, у тебя есть возможности!

– Ну, большой не большой, но с работой помочь, наверное, смогу. – Анатолий Васильевич всем телом повернулся к девушке. – Какая у тебя специальность?

– Я музейный работник. Работала хранителем музейных фондов, экскурсоводом…

– Вот как… – Беневоленский задумался. – Даже не знаю, что тебе предложить… у нас же все-таки не музей, а научно-исследовательский институт…

– Но я видела там, внизу, вывеску музея, – проговорила девушка с надеждой в голосе. – Какой-то странный музей, но все же у них должны быть фонды и экскурсии…

– А знаешь, ты права! – оживился Анатолий Васильевич. – Этот Музей чертей – то, что нужно. Они у нас находятся на птичьих правах, с арендой постоянные проблемы, так что они не смогут мне отказать… я с ними сегодня же поговорю!

– Но у них может не быть вакансий…

– А, ерунда! – отмахнулся мужчина. – Я им сделаю предложение, от которого они не смогут отказаться. Как миленькие найдут для тебя вакансию. Значит, говоришь, ты хочешь работать хранителем музейных фондов?

– Ну да, или экскурсоводом…

– Считай, ты у них уже работаешь.

– Замечательно! – Девушка слабо улыбнулась. – Сегодня такой день… давай начнем все заново и забудем прошлое!

– Ты права, дочурка! – оживился мужчина. – Кто старое помянет – тому глаз вон! А скажи, Верочка, – продолжил Анатолий Васильевич, – почему ты не пришла тогда, три дня назад? Ты позвонила мне, мы договорились о встрече, я тебя ждал…

«Вот оно что! Это Вера тогда с ним договаривалась, а потом не пришла… Причина у нее уважительная была – личная смерть, как говорил один мой знакомый режиссер… „У вас, – говорит, – для опоздания на репетицию может быть только одна уважительная причина – личная смерть!“ Актеры его боялись и всегда приходили вовремя…»

В волнении Надежда Николаевна слишком сильно дернула за лист, и огромный фикус качнулся. Она в панике прижала его к груди и тут же чихнула от пыли. Видно, настоящая уборщица была нерадива, и пыль стирала с растений редко. Чихать Надежда научилась от кота тихо, поэтому ее никто не услышал.

– Так что случилось, Вера? – повторил Беневоленский. – Я к тому спрашиваю, что ты серьезно решила насчет работы? Видишь ли, если я договорюсь, а ты не придешь…

Девушка что-то ему ответила, но на этот раз она говорила так тихо, что Надежда Николаевна не расслышала ни слова. Она передвинулась поближе к скамейке, при этом едва не опрокинула тяжелую кадку с проклятым развесистым фикусом. Ну не стоится ему на месте!

Анатолий Васильевич обернулся, заметил Надежду и недовольно проговорил:

– Что вы здесь крутитесь? Что вы мельтешите? Что вы здесь вынюхиваете?

– Это я-то кручусь?! – возмущенно воскликнула Надежда, демонстративно отерев несуществующий пот тыльной стороной ладони. – Это я-то мельтешу? Да я тут одна только и работаю, а вы все только мусорите и грязь разносите! Да если бы не я, вы бы грязью заросли! Вас тут много, а я одна!

Когда Надежда работала в научно-исследовательском институте, ей нередко приходилось слышать подобные выражения из уст институтской уборщицы тети Дуси. Тетя Дуся была о себе очень высокого мнения, инженеров же и научных сотрудников ни в грош не ставила и считала их людьми второго сорта.

Для этого было несколько вполне серьезных причин.

Во-первых, уборщица относилась к так называемой рабочей сетке, то есть по тем временам имела по сравнению с инженерами массу льгот и привилегий.

Вторая причина была еще основательнее.

Надеждин институт располагался рядом со Смольным, где находилось городское начальство, и тетя Дуся по совместительству работала уборщицей в коридорах власти. Там ей регулярно удавалось приобретать хорошие конфеты и другие дефициты, которые она потом перепродавала с наценкой коллегам Надежды. Из-за этих дефицитов инженеры перед ней заискивали, а тетя Дуся раздувалась от самомнения.

И вот теперь Надежда вспомнила ее лексикон. То есть слова сами всплыли в памяти, очевидно, она очень хорошо вошла в роль. Голос ее стал визгливым, по тембру напоминавшим циркулярную пилу, рот некрасиво скривился.

Беневоленский невольно отступил перед такой отповедью, а скорей всего просто решил не связываться со скандальной бабой. Девушка вообще отвернулась, и Надежда Николаевна удовлетворенно подумала, что она ее не узнает.

Эти двое встали и ушли. Поле боя осталось за Надеждой. Она тоже направилась к той кладовке, где оставила пальто и сумку, никого не встретив по пути.

В кладовке она быстро переоделась, а когда хотела выйти, дверь открылась и на пороге показалась настоящая уборщица – скромная женщина средних лет.

– Вы что тут делаете? – с подозрением спросила она.

– Я… туалет искала… – ляпнула Надежда первое, что пришло ей в голову.

Как видно, уборщица нагляделась в институте всякого – и ненормальных контактеров, и одержимых сотрудников, поэтому она только пожала плечами и посторонилась.

Надежда припустила к выходу. Пролетев охранника, она с облегчением закрыла за собой дверь ВНИИПНЯ.

Стало быть, эта девица хочет устроиться в музей вместо Веры. А зачем Вере нужно было устраиваться в Музей чертей? Для чего она отыскала своего отца и сделала первый шаг к примирению? Уж не от того, что осталась совсем одна – без родных, без помощи и поддержки. Ясно же, что если не хотел он с дочерью знаться столько лет, то и сейчас с него ничего не получишь – как говорится, где сядешь, там и слезешь. Только в музей устроиться по его протекции можно. Потому что это ему ничего не стоит – словечко молвил, и дело в шляпе, взяли Верочку сотрудником. И уж не потому она так в этот музей стремилась, что работа нужна. Уж какая там работа – посетителей единицы, денег – кот наплакал. Был у Веры свой интерес. Не иначе как экспонат хотела она украсть. То есть не она, а те, кто ее нанял. Только вот какой экспонат? Это же не Эрмитаж, не Русский музей! Что там такого ценного в музее этом? Не отпечаток же чертова копыта на камне? И не метла средневековой ведьмы? Какого нормального человека может заинтересовать лысая метелка?

Надежда в задумчивости с размаху влетела в лужу и осознала себя бегущей по улице. Погода была прекрасная, ярко сияло солнце, вдоль проезжей части текли веселые ручейки.

– Женщина, вам не мокро? – спросил встречный мужичок с хитрованскими глазами. – А то, может, вас вытащить?

Надежда почувствовала, что в сапогах хлюпает вода, посмотрела на мужичка волком и самостоятельно выскочила из лужи.

Она поцеловала мать в холодный равнодушный лоб и быстро, не оборачиваясь, покинула палату. Ей казалось, что она спиной чувствует безразличный взгляд матери.

Прошла по коридору, мельком оглядывая попадающихся навстречу врачей, медсестер, санитарок, задавая себе один и тот же глупый, бессмысленный вопрос: кто, кто из них работает на того человека? Кто сделает маме укол, кто даст ей таблетку, если что-то пойдет не так, если она выйдет из повиновения или просто ошибется? Кто приведет в исполнение смертный приговор?

Она понимала, как хрупка человеческая жизнь, как мало нужно, чтобы ее оборвать.

Ей показалось, что попавшийся навстречу молодой врач как-то странно, подозрительно на нее посмотрел. Может быть, это он?

Но потом она встретила медсестру со слишком внимательными, злыми глазами. Может быть, она?

Или вот этот санитар, который катит пустое инвалидное кресло и смотрит на всех встречных враждебным, неприязненным взглядом неудачника, который в своих неудачах обвиняет всех окружающих, но только не себя.

Тому человеку ничего не стоило бы его подкупить – дать малую толику денег и убедить, уговорить, польстить, подействовать на его бесчисленные комплексы… Тот человек, когда хочет, бывает убедительным, очень убедительным.

Бесполезно гадать! Наверняка это окажется самый милый, самый приветливый, самый обаятельный человек, на которого никогда не подумаешь…

Она вышла за ворота, дошла до перекрестка, подняла руку.

Почти сразу рядом с ней остановилась машина. Она открыла дверцу, села на переднее сиденье, назвала адрес.

– Я знаю, куда вас везти, – раздался слева знакомый, вкрадчивый, гипнотический голос.

Она резко обернулась и увидела на водительском месте того человека. Хотела открыть дверцу, выскочить… но дверца машины была заблокирована, а тот человек положил ей на плечо руку и с едва заметной насмешкой проговорил:

– Ну куда же вы? Выскакивать из машины на ходу очень опасно… и главное, бесполезно. Мы ведь с вами уже говорили об этом. Впрочем, я вас понимаю – вы не ожидали меня сейчас увидеть, занервничали… ну, теперь-то вы, наверное, успокоились?

– Да, – ответила она, опустив глаза.

– Вот и хорошо! Ну, как вы нашли свою маму? Надеюсь, она в добром здравии… насколько это возможно?

– Вы это знаете не хуже меня. Ведь у вас там есть свои люди, которые все вам докладывают…

– Свой человек! – поправил он. – Совершенно верно, у меня есть там свой человек. Очень надежный. Но согласитесь, здесь вашей маме лучше, чем в прежней больнице?

Она не ответила, и тогда он сам повторил:

– Конечно, ей здесь намного лучше! А что это значит?

Она все еще молчала, мрачно глядя перед собой, и он снова ответил за нее:

– Это значит, что я сдержал свое слово. Выполнил свое обещание. И теперь настала ваша очередь.

Она повернулась к нему, проговорила неуверенно:

– Я сделала то, что вы просили. Устроилась в тот музей. Завтра приступаю к работе.

– Это только начало! – Тот человек засмеялся, и смех у него был легкий, звонкий, как у человека с чистой совестью. – Это только начало. Вся ваша работа впереди.

Он открыл бардачок машины, достал оттуда небольшой прямоугольный пакет, положил ей на колени.

– Распакуйте, – проговорил требовательно.

Она развернула цветную бумагу и увидела черную блестящую коробочку с логотипом знаменитой косметической фирмы.

– Что это? – спросила удивленно. – Пудреница?

Он снова легко, открыто улыбнулся:

– Вещи и люди далеко не всегда на самом деле оказываются тем, чем кажутся на первый взгляд. Например, мой человек в больнице… но мы об этом уже говорили.

– Вот именно! – резко оборвала она. – Хватит мне напоминать об этом, я и так все помню!

– Я не сомневаюсь. Так вот, то же самое касается этой пудреницы. То есть только на первый взгляд это пудреница, а в действительности – фотоаппарат. Очень хороший, профессиональный аппарат с очень большой разрешающей способностью.

– Вот как? – Она недоверчиво оглядела черную коробочку. С виду пудреница как пудреница.

– Откройте ее!

Она нажала кнопочку замка, откинула крышку, увидела зеркальце и розовую пластинку пудры.

– Теперь наведите крышку на любой предмет, посмотрите в зеркало и снова нажмите кнопку замка!

Она сделала все, как он велел, – направила крышку пудреницы на приближающийся трамвай, взглянула в зеркальце и сквозь собственное отражение увидела этот самый трамвай в черной рамочке кадра. Нажала кнопочку… раздался едва слышный щелчок – и теперь она видела в зеркале только свое собственное отражение.

– Отлично, – проговорил ее сосед. – Вы все поняли и сделали снимок. Все, по-моему, очень просто.

– Просто, – подтвердила она, не понимая, к чему он клонит.

– Теперь, когда вы будете на своей новой работе, в этом самом чертовом музее, – он чуть заметно улыбнулся собственной шутке, – вы должны будете найти там картину…

– Какую картину? – спросила она настороженно. – Там довольно много картин.

– Одну вполне определенную картину. Картину, на которой изображен ад. Я думаю, вы не ошибетесь.

– Допустим…

– Так вот, вам нужно найти эту картину и несколько раз ее сфотографировать этим фотоаппаратом. – Он кивнул на пудреницу. – Несколько раз, с разного расстояния, при разном освещении. Надеюсь, это понятно?

– Понятно. – Она кивнула. – И это все?

– Нет, конечно. – Он чуть заметно поморщился. – Это еще не все, но это важная часть вашего задания. Еще вы должны тщательно обмерить картину. Рассмотрите ее внимательно, сделайте допуск на раму. Но размеры должны быть максимально точными, вы поняли? И имейте в виду – вы должны все сделать так, чтобы никто из ваших сотрудников ничего не заметил и не заподозрил. Это вам тоже понятно?

– Понятно. – Она снова кивнула. – Так, может быть, проще сфотографировать ту картину на мобильный телефон? А то мои фокусы с пудреницей могут показаться подозрительными…

– Давайте без самодеятельности! – резко оборвал ее мужчина. – Вы будете делать все именно так, как я сказал.

Он помолчал минуту и добавил более мягким, снисходительным голосом:

– Мобильный телефон не даст такого качества кадра, как этот аппарат. А нам нужны очень хорошие снимки! Кроме того, если вас застукают около картины с мобильником – тут уж все будет ясно. Вас раскроют, со всеми вытекающими последствиями как для нас, так и для вашей мамы. А пудреница… у кого она вызовет подозрения? Вы молодая, интересная женщина, все поймут, что вы занимаетесь своей внешностью, это так естественно!

– Я все поняла, – проговорила она тихо.

– Очень хорошо! Я уверен, что вы все сделаете правильно. А мы как раз приехали к вашему дому…

Луций Ферапонтович сидел в задней комнате музея и занимался любимым делом – приводил в порядок один из ценнейших экспонатов, бронзовую чернильницу, принадлежавшую знаменитому средневековому колдуну и чернокнижнику Льву бен Бецалелю, тому самому, который сделал из глины и оживил при помощи могущественных заклинаний искусственного человека Голема.

Чернильница была сделана в виде угрожающе изогнувшегося бронзового кота. Она сохранилась неплохо, нужно было только очистить ее от копоти и вставить в глазницы кота выпавшие зеленые камешки. Луций Ферапонтович осторожно нанес капельку клея, подхватил камешек пинцетом и только было хотел вставить его на надлежащее место, как вдруг дверь кабинета приоткрылась и туда заглянула музейная кассирша Марфа Матвеевна. Жабьи глаза ее были выпучены, щеки тряслись, как недоваренный холодец. Она хотела что-то сказать, но от волнения слова застревали в ее гортани, не находя выхода.

Луций Ферапонтович от неожиданности выронил камешек, повернулся к кассирше и недовольно проговорил:

– Марфа Матвеевна, ну как так можно! Врываетесь не вовремя, мешаете работать… я же вас неоднократно просил, чтобы без этого! Чтобы не врываться ко мне в кабинет! Особенно не постучавшись! Вот превращу вас окончательно в жабу или другое некрасивое земноводное, будете тогда знать!

Марфа Матвеевна испуганно икнула, еще сильнее выпучила глаза и наконец смогла выговорить:

– Луций Ферапонтович, дорогой, не гневайтесь! Он опять пришел, кровопийца!

Старичок положил пинцет, неторопливо взглянул на часы и удивленно поднял брови:

– Сегодня же четверг! Что это он не вовремя?

– То-то и оно! – простонала кассирша. – Вы бы вышли, поговорили с ним! У вас это получается!

– Поговорим! – Он поднялся из-за стола, поправил галстук и вышел из кабинета.

В музейном зале стоял Анатолий Васильевич Беневоленский собственной персоной.

– Приветствую вас! – проговорил Луций Ферапонтович. – Чем обязаны вашему визиту? Насколько я помню, мы с вами договаривались на вторник, а сегодня…

– Я знаю, что сегодня четверг! – прервал его Беневоленский. – Но я не по поводу аренды. Я по другому поводу. Мне нужно трудоустроить одну девушку. Она ваша коллега, музейный работник, с большим, между прочим, опытом.

– Но у нас нет вакансий… – начал было Луций Ферапонтович.

– Изыщите! – перебил его Анатолий Васильевич. – Постарайтесь! Я считаю, что вы должны пойти мне навстречу после всего, что я для вас сделал.

Луций Ферапонтович хотел что-то возразить, но Беневоленский уже отступил к двери и позвал:

– Вера Анатольевна, заходите!

Дверь открылась, и вошла симпатичная молодая женщина с несколько растерянным видом.

– Вот, разрешите вам представить вашу новую сотрудницу – Вера Анатольевна Мельникова! – Скороговоркой проговорив эти слова, Беневоленский быстро ретировался.

– Ну что ж. – Проводив начальника взглядом, Луций Ферапонтович потер руки. – Значит, вы будете у нас работать. Извините, Верочка, я не расслышал – где вы раньше работали?

– А я еще и не говорила. – Девушка приветливо улыбнулась. – Я раньше работала в Плескове, в городском музее, в отделе древнерусской живописи…

– Иконами, значит, занимались… – проговорил старик с каким-то странным выражением. – Ну, как вы понимаете, у нас в музее совсем другие экспонаты. Из другого, так сказать, лагеря…

– Я понимаю. – Девушка с неподдельным интересом огляделась по сторонам. – Но музей – он и есть музей. Из Плескова я уехала по семейным обстоятельствам, а здесь не смогла найти работу… хорошо вот, Анатолий Васильевич помог…

– Кому хорошо, а кому не очень… – негромко произнес старый экскурсовод. – Впрочем, я думаю, мы с вами сработаемся. А чем конкретно вы у себя в Плескове занимались? Какими иконами?

– Андрея Рублева, – выпалила девушка, назвав единственное имя иконописца, которое всплыло в ее памяти.

– Ага, значит, новгородская школа, тринадцатый век… – задумчиво протянул Луций Ферапонтович.

– Ну да, – испуганно подтвердила девушка.

– Ах нет, я слегка ошибся! Это не тринадцатый, а четырнадцатый век, суздальская школа…

– Да-да, конечно… – Девушка заметно порозовела. – Конечно, четырнадцатый…

– Ах, что же я говорю! – Экскурсовод всплеснул руками. – Вот что значит возраст, склероз! Видно, мне уже пора на пенсию! Это же московская школа, пятнадцатый век!

Девушка опустила глаза и что-то виновато забормотала.

– Странные вещи происходят иногда с памятью, – продолжил Луций Ферапонтович. – Как сказал Франческо Петрарка, «земную жизнь пройдя до половины…»

– «… я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…» – подхватила девушка. – Только это, извините, сказал не Петрарка, а Данте Алигьери… – И она продолжила: – «Каков он был, о, как произнесу, тот дикий лес, дремучий и грозящий, чей давний ужас в памяти несу!»

– Ага! – Луций Ферапонтович взглянул на нее с новым интересом. – Перевод Лозинского, если я не ошибаюсь…

– Не ошибаетесь, – подтвердила девушка.

– Ну что ж, Вера Анатольевна, думаю, мы с вами действительно сработаемся!

– Я очень на это надеюсь… а вы не могли бы мне рассказать о своем музее, о его истории… если мне предстоит здесь работать, хотелось бы как можно больше о нем узнать.

– Похвально, похвально! – Экскурсовод потер руки. – Ну что ж… думаю, вы знаете, что особняк, в котором мы находимся, принадлежал до революции известному меценату барону фон дер Везелю…

– Нет, к сожалению, я этого не знала…

– Ну что ж, теперь знаете. Барон был не только меценатом, покровителем искусств, он также был известен как масон, в этом особняке часто проходили заседания масонской ложи, а также кое-какие менее известные мероприятия…

– Какие именно? – заинтересовалась девушка.

– Весьма специфического свойства. – Луций Ферапонтович понизил голос: – Всевозможные тайные ритуалы, обряды посвящения или инициации и даже, извините, самые настоящие черные мессы. В связи с этими мероприятиями барон фон дер Везель начал собирать коллекцию всевозможных редкостей и диковин, имеющих отношение к магии, колдовству и особенно к Князю Тьмы…

– К дьяволу? – уточнила любознательная девушка.

– Тсс! – Старый экскурсовод прижал палец к губам и испуганно огляделся. – Зачем же вы так? Ни к чему произносить его имя без особой надобности! Он этого очень не любит!

– Вот как? Ну извините…

– С этой его коллекции, – продолжил Луций Ферапонтович, – и начался, собственно, наш музей. В годы революции он удивительным образом сохранился и даже приумножился – не иначе как Сам хранил его от всех неприятностей…

– А что случилось с владельцем особняка?

– Барон сумел вовремя покинуть Россию, перебрался в южную Францию, где попытался восстановить масонскую ложу, но безуспешно: французы – люди прижимистые и не особенно охотно жертвуют деньги на такие сомнительные проекты…

– А что было с музеем?

– После революции в этом особняке некоторое время размещался клуб реввоенморов…

– Кого? – удивленно переспросила девушка.

– Революционных военных моряков, проще говоря – матросов. Знаете, это такие здоровенные, в бескозырках, широченных брюках и все перепоясанные пулеметными лентами…

– Ну да, видела на картинках…

– Вот-вот! Военморы были публикой очень специфической, колдовством и магией увлекались до крайности и с самим Князем Тьмы пытались наладить дипломатические контакты, так что музей при них процветал и обогатился новыми, чрезвычайно интересными экспонатами. Однако тут, как назло, случился Кронштадтский мятеж, большую часть реввоенморов перестреляли и клуб их закрыли, а затем передали его профсоюзу водопроводчиков и ассенизаторов. Эти были попроще, к черной и белой магии не склонны, хотя имели некоторое косвенное отношение к нечистой силе. При них музей едва не ликвидировали, но, видно, опять Сам уберег – все экспонаты перенесли в этот подвал, где они благополучно сохранились. Вход в подвал замуровали и благополучно забыли о нем на несколько десятков лет.

Вспомнили о нем уже в семидесятые годы прошлого века, когда в особняке разместили ВНИИПНЯ. Первый директор института поднял все строительные чертежи, исторические планы здания и обнаружил на них этот самый подвал. Стенку разобрали, подвал расчистили и обнаружили в нем удивительно хорошо сохранившуюся музейную экспозицию. Тогда-то директор института решил восстановить музей, поскольку он имеет прямое отношение к тематике, которой занимается институт, – к паранормальным явлениям.

Сначала музей был восстановлен как отдел института, здесь сотрудники ВНИИПНЯ изучали труды предшественников и пытались как-то применить их к своим разработкам.

– Как же это?

– Одно время активно обсуждалась идея создания эскадрильи ведьм в составе военно-воздушных сил. Понятно, что на основе помела не построишь полноценный бомбардировщик или истребитель, но самолет-разведчик вполне можно. Однако этот проект не получил развития из-за человеческого фактора…

– В каком смысле?

– В самом прямом. Ведь личный состав эскадрильи должен был строиться по обычным правилам военной части – там должны быть офицеры и рядовые, командный состав. А ведьмы – они и есть ведьмы, у них с дисциплиной очень плохо, а уж заставить их подчиняться друг другу – это вообще невозможно. Они все перессорились, каждая претендовала на высшую должность и доказывала, что она круче остальных… в общем, этот проект провалился. – Луций Ферапонтович перевел дыхание и продолжил: – После неудачи с авиацией, попытались создать при штабах дивизий особые подразделения боевой магии. Ну, знаете, представляли себе это дело так – выходят на поле боя боевые маги и превращают личный состав вражеской армии в крыс или лягушек. Или просто заставляют окаменеть перед самым боем. Удобно, конечно. Но тут снова возникли кадровые проблемы. Ведь большинство боевых заклинаний написано на древних, по большей части мертвых языках – вавилонском, шумерском, на языке Атлантиды. Специалистов, конечно, нашли, но они все, как вы понимаете, люди пожилые, невоеннообязанные, так что могли работать только экспертами и инструкторами, а личный состав магических подразделений набирали из перспективной молодежи.

Ну, молодежь, конечно, бойкая, с хорошей боевой и физической подготовкой, но вот способности к языкам, особенно к мертвым, подкачали. То есть они, конечно, могли заучить пару-тройку заклинаний, но в ходе испытаний выяснилось, что вавилонские заклинания с воронежским или, допустим, нижегородским произношением совершенно не работают. То есть не дают никакого эффекта.

После такой неудачи командование сухопутных войск вслед за авиацией утратило интерес к оборонным возможностям магии. Но зато на горизонте появились представители военной разведки. Их особенно интересовали два направления: оборотни и невидимость…

– Шапка-невидимка? – удивленно осведомилась девушка. – Я всегда считала, что это выдумки, бабушкины сказки…

– Разумеется, выдумки! – кивнул экскурсовод. – Вы совершенно правы, никаких шапок-невидимок не существует в природе. Ну, сами посудите, как шапка может сделать кого-то невидимым? Разумеется, это суеверие! Вот кольцо Альберта Великого – это вполне реальный артефакт, если надеть его на средний палец левой руки и трижды повернуть по часовой стрелке, действительно можно на какое-то время стать невидимым. Так вот, представители разведки интересовались применением этого кольца и возможностью изготовления его аналогов в промышленных масштабах. Само собой, невидимый агент получает огромные преимущества, он может проникнуть на любой охраняемый объект противника, на командный пункт или в штаб. Но тут возникли серьезные технические проблемы. Подлинное кольцо Альберта Великого – вещь очень старая, его давно не ремонтировали, поэтому оно часто выходит из строя, со всеми вытекающими отсюда проблемами. Оснащенный этим кольцом агент может стать видимым в самый неподходящий момент, что и имело место во время серьезных штабных учений потенциального противника. Попытки же сделать действующие аналоги кольца не увенчались успехом. Видимо, какие-то секреты Альберт Великий унес с собой в могилу. Вроде бы все делали в соответствии с его дневниками, но кольца действовали очень нестабильно и непредсказуемо: то делали невидимым не самого агента, а его одежду, и он появлялся на секретных учениях, извините, в голом виде. То невидимой становилась только какая-то часть испытателя, например голова. А вы сами подумайте: всадник без головы – это еще куда ни шло, прапорщик-сверхсрочник без головы – это вообще нормально, можно даже представить себе танкиста без головы, но разведчик без головы – это уже ни в какие ворота…

– А что вы говорили про оборотней? – напомнила девушка.

– Ну да, как же! – Луций Ферапонтович улыбнулся. – Это был второй перспективный проект, который заинтересовал разведку. Они решили, что коли уж не получается сделать агента невидимым, то, возможно, удастся добиться временного превращения агента в какое-нибудь животное, и в этом виде он сможет беспрепятственно проникнуть на охраняемые объекты противника. Причем рассматривались как стандартные варианты – превращение в волка или крупную собаку, так и возможности превращения в более мелких животных – кошек, хомяков, крыс или мышей. Это направление считалось более перспективным, так как мелкому животному легче преодолеть любую охранную систему или контрольно-пропускной пункт.

– Ну и как, получилось из этого что-нибудь? – с интересом спросила девушка.

– К сожалению, нет. Здесь сработали неожиданные психологические моменты: превратившись в животных, агенты забывали о поставленной перед ними задаче и вели себя соответственно своему новому облику. Так, агент, обернувшийся собакой, присоединился к стае бездомных собак, стал вожаком этой стаи и так увлекся этой ролью, что не захотел проходить обратное превращение. Агент, превращенный в кота, увлекся охотой на птиц и забыл о поставленной перед ним задаче. А несколько молодых агентов, которых после ряда неудачных попыток сумели превратить в крыс и мышей, вместо секретного командного пункта потенциального противника отправились в ближайший сырный магазин, где и попросили политического убежища…

– Да, большая неудача! – усмехнулась девушка.

– Еще какая! – подтвердил Луций Ферапонтович. – Несколько ответственных сотрудников лишились своих постов и званий, кое-кого перевели на Крайний Север. На продолжении научных исследований поставили крест.

Но тут как раз началась перестройка, и директор ВНИИПНЯ решил сдать подвальное помещение вместе со всеми экспонатами одному предприимчивому сотруднику. Так здесь появился наш музей. Первое время интерес публики был очень велик, и музей вполне окупался, но потом интерес несколько угас, и нам, возможно, пришлось бы закрыться, если бы не поддержка спонсора…

– Спонсора? – переспросила девушка. – А кто ваш спонсор?

– К сожалению, не могу вам сказать, поскольку сам о нем ничего не знаю. Он пожелал остаться неизвестным и только ежемесячно переводит некоторую сумму. Деньги не такие уж большие, но все же они покрывают наши текущие расходы, позволяют поддерживать экспонаты в приличном состоянии и выплачивать зарплату сотрудникам… А вы, деточка, давно не виделись со своим батюшкой?

– Откуда вы знаете? – Он очень удачно усыпил внимание девушки, и теперь она не смогла остаться равнодушной.

– Ну, во-первых, ваше отчество… – улыбнулся Луций Ферапонтович, – а во-вторых, хотя скорее это во-первых, вы очень на него похожи…

– Вы думаете? – слабо улыбнулась девушка, и глаза ее при этом странно блеснули.

– Я вижу… – мягко сказал Луций Ферапонтович, – кровь распознается легко…

– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то об этом знал… – пробормотала новая сотрудница, – он… отец будет недоволен… вы понимаете?

– Понимаю, конечно, – старик кивнул, – он просто хочет, чтобы вы были близко… Не беспокойтесь…

После ее ухода Луций Ферапонтович задумался. Несмотря ни на что, девушка ему понравилась. Конечно, она ничего не понимает в музейном деле, но все же кое-какое образование имеет. Однако он чувствовал, что девушка имеет внутри какую-то тайну.

«Старый дурак! – подумала девушка, выйдя из музея. – Он, видите ли, чувствует кровь! Бред какой!»

С самого утра Надежде хотелось картофельных оладий. Еще не окончательно проснувшись, она видела перед глазами, как румяные оладьи с хрустящей корочкой сами собой соскакивают со сковородки, укладываются на тарелку и поливаются сметаной. А лучше не сметаной, а соусом из брынзы, зелени, чеснока и той же сметаны. Но утром муж встал позже и выпил только чашку кофе с бутербродом, несмотря на ворчание Надежды, что так питаться вредно. Затем навалились дела, потом позвонила подруга Алка и долго ругалась, что Надежда пропала и они совсем не видятся. Не успела Надежда повесить трубку, как прорвалась мама и велела ей срочно включать телевизор, потому что там показывают чрезвычайно интересную передачу. Про отношение Надежды к телевизору матери было прекрасно известно, тем не менее она продолжала ее заставлять его смотреть с упорством, достойным лучшего применения.

Минут сорок ушло на препирательства с матерью. Затем Бейсик устроил безобразие в ванной – опрокинул бутылку с шампунем и размазал все лапами по плитке, да еще и наследил в коридоре. Хулиган скрылся под ванной, а Надежда замучилась ползать по полу и отмывать мыльную пену. Наконец, отмывшись сама, она поняла, что сейчас самое время покушать оладий. Она мигом потерла две огромные картофелины, смешала все с яйцом и мукой и бросила на горячую сковородку аккуратные комочки, сама же решила передохнуть в гостиной на диване.

Немедленно явился кот, нестерпимо воняющий душистым шампунем, и уселся вылизываться тут же. Надежда лениво ему попеняла, затем еще раз мысленно перебрала события последних дней, пытаясь найти им какое-то логичное объяснение. Ей это почти удалось, но тут в ее мыслительный процесс вмешался какой-то неприятный и раздражающий внешний сигнал. Она попыталась отгородиться от этого сигнала и додумать до конца свою мысль, но к ней по дивану придвинулся Бейсик, взглянул ей в глаза и требовательно, громко мяукнул.

– Бейсик, ну что тебе нужно? – недовольно проговорила Надежда. – Ты же видишь – я думаю…

Но Бейсик не унимался. Надежда с сожалением отпустила неоперившуюся мысль… и только тогда поняла, что именно ей мешало несколько последних минут.

Это был запах. Отвратительный, ужасный запах.

Надежда принюхалась, ахнула и понеслась на кухню.

Кухня была наполнена дымом и чадом, как сожженная Москва во время нашествия Наполеона. Надежда закашлялась и, отгоняя дым руками, пробилась к плите, на которой что-то дымилось.

Это были картофельные оладьи, о которых она совершенно забыла, увлекшись разгадыванием криминальной загадки. То есть теперь очень трудно было представить, что это когда-то могло быть оладьями. Ни картофельными, ни кабачковыми, ни дрожжевыми, ни самыми обычными, из блинной муки.

Надежда схватила сковороду с черными обуглившимися кусочками и вытряхнула ее содержимое в мусорное ведро. После этого она распахнула окно и оглянулась. Бейсик сидел на пороге кухни и смотрел на хозяйку с крайним неодобрением.

– Еще ты тут будешь меня воспитывать! – раздраженно проговорила Надежда. – А сам-то ты куда смотрел?

Кот возмущенно фыркнул.

В переводе на человеческий язык это значило: «Да если бы не я, ты и сейчас ничего бы не заметила!»

– И ничего подобного! – ответила Надежда.

Она понимала, что не права и несправедлива к коту, но не могла оставить за ним последнее слово.

Концентрация дыма на кухне была такой густой, что находиться здесь не представлялось возможным, и Надежда вернулась в комнату.

Она хотела было додумать до конца свою ускользнувшую мысль, но в голову ничего не шло, кроме сгоревших оладий и рокового вопроса – для какого беса она вообще завелась с ними. А если уж захотела оладушек, то стой над плитой и следи…

Нет, что-то с ней творится в последнее время. Весна, что ли, так действует, авитаминоз…

Нет, весна тут ни при чем, тут же самокритично подумала Надежда, просто мысли ее заняты другим, оттого и рассеянность. А весна действует только на котов.

Тут Надежда осознала, что в комнате нет Бейсика. Вроде бы только что был здесь, а теперь нету. Ну, мало ли, куда подевался, тут же одернула она себя, но сердце неприятно кольнуло.

– Бейсик! – позвала она. – Ты где?

Она тут же поняла, что поведение ее глупо, всем известно, что коты никогда не приходят на зов. Они являются пред светлые очи хозяев, только когда им что-нибудь нужно. Бейсик не был исключением.

Надежда помнит, как однажды на даче она минут сорок звала кота, бегала вокруг участка, стучала ложкой о миску и шуршала сухим кормом. Когда она уже охрипла и без сил плюхнулась на крыльцо, оказалось, что кот спокойно отдыхал в двух шагах от дома в тенечке под кустом черной смородины. И в ответ на ее возмущенный вопль посмотрел надменно: «Что я, болонка, что ли, чтобы на каждый зов бежать. Ты бы еще кис-кис-кис говорила…»

Так что хоть оборись, кот не придет, нужно самой искать. Надежду охватило тревожное предчувствие.

Она мигом обежала квартиру, затем устремилась на кухню… и сердце ее тут же зашлось от увиденной картины.

Дым на кухне уже рассеялся, и она отчетливо увидела кота, который сидел на окне. В кухне оставались только его задняя, как ее еще называют, филейная часть и рыжий пушистый хвост. Хвост был более пушистым, чем обычно, что говорило об охватившем кота возбуждении. О том же самом говорил нервно подергивающийся кончик хвоста.

Передняя же часть Бейсика находилась снаружи, на металлическом козырьке, который еще называют отливом. Он был мокрый от капели и ужасно СКОЛЬЗКИЙ!

Надежда прижала руки к груди, потому что внезапно стало трудно дышать, и на подгибающихся ногах двинулась к окну.

Она хотела было позвать Бейсика, но боялась издать хоть звук, боялась, что кот от неожиданности соскользнет с подоконника и упадет с высоты пятого этажа…

На ее глазах разворачивалась самая страшная трагедия, которую только может вообразить настоящий котовладелец.

Надежда слышала от разных дальних и ближних знакомых о котах, которые в погоне за птичкой, из врожденной страсти к приключениям или просто по глупости падали с четвертого, пятого или бог знает какого еще этажа. Заканчивалось это по-разному – какой-то кот отделывался испугом, какой-то становился калекой, а какой-то и вовсе погибал.

Если такое случится с Бейсиком – Надежда этого просто не переживет, а уж как это воспримет муж… об этом лучше вообще не думать!

Надежда медленно, почти не дыша приблизилась к окну.

Теперь ее отделял от Бейсика какой-нибудь шаг, и она смогла разглядеть всю картину во всей ее ужасной достоверности.

Кот наполовину высунулся из окна и неотрывно смотрел на соседский балкон. Там, на перилах балкона, сидела маленькая симпатичная птичка – то ли синичка, то ли малиновка или вообще какой-нибудь щегол, Надежда Николаевна плохо разбиралась в птичках, но точно знала, что это не воробей. И еще одно она могла сказать уверенно – птичка была наглая, она смотрела на Бейсика свысока и высвистывала ему что-то нахальное и оскорбительное.

Бедный кот весь трепетал от возмущения, он даже приоткрыл пасть, его нижняя челюсть мелко дрожала, и он негромко урчал, как, наверное, урчит лев, готовясь напасть на антилопу.

– Бейсик, остановись! – воскликнула Надежда и шагнула к окну, чтобы схватить кота…

Но опоздала на какую-то долю секунды: кот рыжей молнией метнулся вперед и поразительно грациозным прыжком перелетел на соседний балкон.

Наглая птичка, естественно, успела упорхнуть и теперь чирикала свои оскорбления с безопасного дерева. Кот разочарованно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, куда его занесла страсть к приключениям и как отсюда выбраться. Надежда держалась за сердце и думала, что вызывать в первую очередь – «скорую помощь» для себя или МЧС для Бейсика.

Немного переведя дыхание и вернув способность к здравому размышлению, она решила, что «скорую» вызывать незачем, достаточно накапать себе двадцать капель корвалола. Но сейчас и на это нет времени, нужно спасать кота.

Она глотнула воды прямо из чайника, руки дрожали, она боялась, что просто разобьет стакан.

От холодной воды полегчало, голова немного прояснилась, и она поняла, что вызывать МЧС тоже не стоит. Хотя бы потому, что, пока спасатели приедут, кот не станет сидеть на балконных перилах как пришитый, а может еще что-нибудь учудить.

Надежда отдышалась и высунулась в окно, чтобы оценить ситуацию и понять, как с ней справиться.

Бейсик сидел на перилах балкона, на том месте, где только недавно восседала нахальная птичка, но вид у него был довольно растерянный. Теперь это был не тот опасный хищник, каким он чувствовал себя несколько минут назад, а толстый, избалованный, откормленный деликатесами домашний любимец.

Казалось, он думал: «Батюшки, и как же это меня сюда занесло?»

Увидев в окне хозяйку, он переступил лапами и жалобно мяукнул.

В переводе на человеческий это значило: «Спаси меня! Я больше никогда не буду делать таких глупостей! Я буду послушным и воспитанным котом!»

Основная неприятность заключалась в том, что попасть на балкон можно было из соседнего подъезда. Надежда понятия не имела, кто живет в той квартире и дома ли сейчас жильцы. И потом, пока она будет бегать туда-сюда, кот просто соскользнет с узких неудобных перил.

Надежда прикинула расстояние до балкона. Между окном ее кухни и перилами было еще одно окно, то есть без крыльев добраться туда было невозможно, а крыльев у нее не было. Вот если бы она могла попасть в соседнюю квартиру, в ту самую, где жила таинственная молодая женщина, – оттуда до балкона с Бейсиком было буквально рукой подать…

Раздумывать было некогда, в любую секунду кот мог сорваться и полететь вниз, а тогда… нет лучше об этом не думать.

Теряя на ходу тапки, Надежда вылетела из квартиры и принялась безостановочно звонить в соседнюю дверь.

Ей показалось, что прошло невероятно много времени. Наконец дверь открылась, и на пороге появилась та самая загадочная особа, о которой Надежда в последнее время так много думала. Вид у нее был заспанный и удивленный.

– Здравствуйте, – проговорила она, оглядев Надежду. – Что-то случилось?

– Случилось! – выпалила Надежда, пытаясь отдышаться.

– Надеюсь, не пожар? – спросила молодая женщина.

– Хуже!

– Хуже?! Что может быть хуже пожара?

– Кот! – Надежда наконец смогла отдышаться и достаточно членораздельно проговорила: – Мой кот выпрыгнул из окна!

– Ужас какой! – всполошилась соседка. – Надеюсь, он не разбился? Но чем я могу вам помочь? Я не ветеринар…

– Он еще не упал! – воскликнула Надежда. – Он перепрыгнул на балкон, и из вашего окна до него, кажется, можно дотянуться!

– Так что же мы стоим?! – воскликнула девушка и бросилась в глубину квартиры.

Через несколько секунд они с Надеждой плечо к плечу стояли перед окном кухни.

Отсюда действительно было гораздо ближе до соседского балкона, но все же не так близко, чтобы можно было просто взять кота на руки. Бейсик сидел на перилах с жалким и виноватым видом. Ему было холодно и очень страшно. Увидев хозяйку, он тоненько мяукнул, отчего у Надежды защемило сердце. Соседка открыла окно, Надежда высунулась в него, вытянула руки – но все же не смогла дотянуться до несчастного кота.

– Бейсик, – пропыхтела она, – прыгай, я тебя поймаю!

«Ни за что! – мяукнул кот. – Только не это!»

– Подождите, может быть, я попробую… – проговорила молодая женщина. Она отодвинула Надежду, заняла ее место и попыталась дотянуться до Бейсика.

Она была выше Надежды, и ей не хватало совсем немного, буквально десяти сантиметров.

– Котик… – приговаривала она, – не бойся, прыгни…

«Нашли дурака!» – рявкнул кот.

– Постойте-ка… – Соседка куда-то убежала и тут же вернулась с широким кожаным ремнем. Застегнув этот ремень на своей талии, она снова высунулась в окно, сказав Надежде: – Держите меня за ремень!

Надежда вцепилась в ремень что было сил и уперлась в подоконник. Соседка вылезла в окно еще дальше. Теперь она висела над пропастью, и только ремень, который держала Надежда, не давал ей свалиться с пятого этажа. Зато она смогла дотянуться до Бейсика.

Тут кот, очевидно, перетрусив, попятился и отступил по перилам балкона.

– Киса, киса… – забормотала девушка, вытягивая руки как можно дальше и пытаясь схватить кота. – Куда же ты? Я же хочу тебе помочь! Иди ко мне, котик!

Но Бейсик не испытывал к ней доверия. Она была совершенно незнакомым человеком, а от незнакомых людей кот не ждал ничего хорошего. К тому же он умирал от страха и выяснил попутно, что у него боязнь высоты, так что прислушаться к доводам рассудка был не в состоянии.

Кот еще немного отступил и завыл низким угрожающим голосом – так он пытался предупредить незнакомку, что с ним шутки плохи и лучше не пытаться его схватить.

– Что… же… делать?! – пропыхтела соседка.

Она находилась в ужасном положении – висела на высоте пятого этажа, удерживаемая только ремнем, и пыталась спасти чужого кота, который не испытывал к ней доверия.

– Может быть, мы поменяемся местами? – проговорила Надежда, силы которой тоже были на исходе.

– Ничего… не… получится… – выдохнула молодая женщина. – Вы до него не достанете…

И тут Надежда вспомнила, что в кармане ее домашней кофты завалялось немножко сухого корма. Она собиралась подкупить этим кормом кота, чтобы он не рассказал мужу о сгоревших картофельных оладьях, но с тех пор оладьи стали неактуальны…

Надежда перехватила ремень левой рукой, а правую запустила в карман и нашарила там горсточку корма. Это был дорогой деликатесный корм со специальными ароматическими добавками, особенно притягательными для котов. Кроме того, для того чтобы он стал еще привлекательнее, кусочки корма были выполнены в форме маленьких симпатичных рыбок. Бейсик этот корм просто обожал, увидев его (а тем более почувствовав его восхитительный запах), он буквально терял человеческий (то есть, конечно, кошачий) облик.

Возникает естественный вопрос: почему муж Надежды Сан Саныч, который просто обожал кота и покупал ему все самое лучшее, не кормил его постоянно таким замечательным кормом.

Объяснялось это просто: Сан Саныч был сторонником здорового образа жизни (по крайней мере для котов) и считал, что постоянно питаться деликатесами вредно. Как если бы человек перешел на диету, состоящую исключительно из конфет и пирожных. По этой причине деликатесный корм перепадал Бейсику не слишком часто, и Надежда могла использовать его в воспитательных целях.

Итак, нашарив в кармане горсточку замечательного корма, она исхитрилась передать этот корм своей молодой соседке. Та протянула корм на ладони как можно ближе к коту.

Бейсик почувствовал пленительный запах и взволновался. Его глаза загорелись изумрудным блеском, как разрешающий огонь светофора, усы распушились и затрепетали. Не в силах противиться соблазну, он осторожно, медленно двинулся по перилам к источнику запаха. Надеждина соседка немного отодвинула руку с кормом, и кот как зачарованный сделал еще один маленький шажок вперед…

Девушка напряглась и приготовилась.

Кот дотянулся до ее ладони, ухватил зубами маленькую рыбку, жадно заурчал и с хрустом разгрыз ее. На его разбойничьей морде появилось выражение неземного блаженства. Он уже собрался схватить следующий кусочек корма, но в это время девушка ловко схватила его за шкирку и крикнула Надежде:

– Тяните!

Надежда, собрав все силы, потянула за ремень.

В это мгновение раздались два оглушительных вопля, слившихся в один: Бейсик завопил от возмущения, а героическая девушка – от боли: кот, осознав, что его перехитрили и лишают свободы (а возможно, просто от испуга или от неожиданности) вцепился в ее руку всеми кривыми ятаганами своих когтей.

Тем не менее Надежда сумела-таки втащить в окно исцарапанную девушку вместе с возмущенным, упирающимся и вопящим котом.

Через секунду она уже прижимала Бейсика к груди и выговаривала ему с той нежностью, с какой перепуганная мать отчитывает своего хулиганистого отпрыска, который чудом избежал серьезной опасности:

– Бейсик, какой же ты хулиган! Как ты меня перепугал! Разве можно так себя вести?

Кот прижимался к ней с непривычной лаской: он тоже очень переволновался, перенес страшный стресс и теперь нуждался в утешении. Надежда нашарила в кармане остатки корма и выдала их коту вместо успокоительного. Бейсик слопал корм в один прием и, благосклонно взглянув на хозяйку, выразительно мурлыкнул. Правда, в переводе на человеческий это значило: «Нет ли у тебя еще такого вкусненького?»

– Хватит, – ответила Надежда. – Хорошенького понемножку!

Тут она наконец вспомнила о своей молодой соседке, которой обязана спасением кота, и повернулась к ней.

Девушка стояла возле стола и неловко зажимала полотенцем кровоточащие царапины на руке.

– Я вам так благодарна! – проговорила Надежда искренне. – Если бы что-то случилось с котом – я просто не представляю, что бы со мной было. А мой муж… вот он бы этого буквально не пережил, он в нем души не чает!

Тут Надежда разглядела ужасные царапины, которые оставил на руке девушки спасенный кот, и переполошилась:

– Какой ужас! Нужно идти в травму!

– Да нет, ничего страшного. – Девушка вымученно улыбнулась. – Царапины неглубокие, это только с виду они так кошмарно выглядят…

– Ну хоть позвольте, я вам помогу, одной рукой это неудобно… – Надежда ссадила кота на стул, смоталась к себе в квартиру, где вооружилась ватными палочками, йодом и пластырем и принялась обрабатывать боевые раны соседки.

Кот наблюдал за ее действиями крайне недовольно: он считал, что хозяйка должна заниматься только им, утешать и лелеять его после перенесенного стресса. Однако не только не пытался сбежать или осмотреться в чужой квартире, он и со стула-то слезть боялся.

– Я вам действительно очень благодарна, – проговорила Надежда, заклеивая пластырем последнюю царапину. – Вы так рисковали из-за моего кота… Кстати, можете называть меня просто Надя. Совместное спасение котов чрезвычайно сближает…

– А меня – Соня… – проговорила девушка.

В следующую секунду она прикусила губу и испуганно взглянула на Надежду.

– То есть… – проговорила она неуверенно, – я хотела сказать… вы понимаете…

– Я поняла, что вы хотели сказать, – мягко проговорила Надежда Николаевна. – Естественно, я давно поняла, что вы – вовсе не Вера. У меня были на ваш счет кое-какие подозрения, но после того, что вы сделали сегодня, я поняла главное – вы хороший человек. И если захотите мне что-то рассказать – расскажете сами, а нет – я не буду настаивать… в конце концов, это вам решать…

– Я не могу… – проговорила Соня, опустив глаза. – Все так сложно… и опасно.

– Я же говорю – не хочешь, можешь ничего не говорить. – Надежда не заметила, как перешла с соседкой на ты. – А сейчас, мне кажется, нам с тобой нужно выпить чаю или кофе, чтобы снять стресс. Пойдем ко мне!

Кот, о котором совершенно забыли, громко мяукнул, намекая, что ему тоже нужно немедленно снять стресс. И что чаю или кофе он, конечно, не пьет, а вот от еще одной горсточки вкусного корма он бы, пожалуй, не отказался. Надежда прихватила кота под мышку, другой рукой подталкивала Соню, чтобы та не передумала.

– Сейчас! – Девушка на минуту скрылась в комнате, чтобы выйти оттуда в сереньком свитерочке взамен домашней майки, заляпанной грязью с подоконника.

За эту минуту Надежда успела оглядеться в прихожей и заметить раскрытую сумку. Из сумки торчал уголок плотного конверта. Надежда перехватила кота поудобнее и осторожно потянула конверт. Адреса на нем не было – конверт был плотный и потертый.

– Угу, – сказала себе Надежда, вспомнив, что при встрече с Беневоленским, девушка показывала ему какие-то фотографии.

Без долгих размышлений Надежда сунула конверт под свою домашнюю кофту и прижала той же рукой, что и кота. «Я верну!» – сказала она негодующей совести.

Нет худа без добра: в распахнутое окно кухни выдуло все неприятные запахи.

Надежда отстранила гостью от приготовления кофе: с ее исполосованной рукой это было бы очень сложно. Она усадила ее на стул и сунула на колени кота, который держался индифферентно и не делал попыток удрать. Через некоторое время кухня наполнилась чудесным ароматом свежезаваренного кофе, а еще через несколько минут напиток был готов и разлит по чашкам.

Надежда вздохнула, потому что знала уже, что за этим последует – две ложки сахару, солидная порция сливок и сдобное печенье, которое она покупала для мужа, потому что он очень его любил. Но странное дело – муж вроде бы ел печенье по одной штучке, да и то не каждый вечер, а оно кончалось очень быстро и с завидным постоянством.

«Наплевать на все, у меня стресс! – упрямо подумала Надежда. – Если кофе не выпью, вообще заболею!»

И еще больше кофе было нужно ее молодой соседке – та была очень бледна, к чему, несомненно, приложил лапу Бейсик.

Немного придя в себя, Надежда пристально взглянула на Соню.

Конечно, она пообещала не приставать к ней с расспросами, однако это было сильнее ее.

– А ты знаешь, – проговорила она, поставив чашку, – ты знаешь, что Вадим, Верин муж, погиб?

– Знаю… – Девушка опустила глаза и принялась пальцем рисовать на столе какие-то узоры. Вдруг она вскинула глаза на Надежду и выпалила срывающимся, дрожащим голосом: – Конечно, знаю! И понимаю, что это не несчастный случай!

– Разумеется, – подтвердила Надежда. – Если бы ты не позвонила, не сказала, что он приходил, Вадим был бы жив…

Надежда поняла, что сказала лишнее, но Соня не спросила ее, откуда Надежда знает про этот звонок.

– Я знаю! – повторила она, и лицо ее скривилось от внутренней боли. – Но что я могла сделать? Если бы он пришел… конечно, он понял бы, что я вовсе не Вера, и тогда… – Она замолчала, глядя прямо перед собой широко распахнутыми глазами, потом добавила тихим, измученным голосом: – Я боюсь… я очень боюсь, и вовсе не за себя… – Она снова замолчала, закрыв лицо руками, а потом едва слышно проговорила: – Зачем он пришел? Он сам виноват… кто его тянул сюда?

Надежда устыдилась: она обещала не приставать к Соне с расспросами – и тут же нарушила это обещание. Она видела, как девушка мучается, какую боль причиняют ей эти расспросы, но не могла оставить ее в покое. И задала еще один вопрос, может быть, самый мучительный:

– Ты знаешь, что случилось с Верой?

Соня дернулась, как будто ее ударили. Она уставилась на Надежду со страхом. Видно было, что она боится этого вопроса, точнее, боится услышать ответ на него.

– Нет, – прошептала она наконец. – Они мне не сказали… они мне ничего не сказали…

Надежда поняла, что девушка говорит ей правду – и не совсем правду.

Она действительно не знала, что случилось с Верой, но в душу ей закрадывались самые страшные подозрения.

– Они убили ее, – проговорила Надежда безжалостно.

– Я подозревала… – прошептала Соня и тут же подозрительно взглянула на Надежду: – А откуда вы это знаете? И если вы это знали, почему…

Соня не закончила фразу, но Надежда поняла, что она хотела сказать: «Если вы знали об убийстве, почему ничего не сделали? Почему никому о нем не сказали?»

Теперь настал ее черед оправдываться.

– Я не видела убийство своими глазами. Но я все слышала. Какие-то сомнения у меня оставались, а потом… потом появилась ты, и я подумала, что ты – это она, что мне все послышалось, померещилось, что я все неправильно поняла… но потом начали накапливаться разные нестыковки, несовпадения, и я постепенно убедилась, что ты – это не она…

Соня вцепилась в стол, как будто боялась упасть, и выкрикнула:

– Я больше ничего не могу сказать! Ничего! Не требуйте от меня невозможного! Не мучайте меня!

– Тихо-тихо, – Надежда пошла на попятную, – не кричи, кота вон нервируешь… Успокойся…

Соня вскочила на ноги, и кот, устроившийся подремать, стек с ее колен, как варенье из таза.

– Отстаньте от меня! Вы ничего не понимаете! – Соня топнула ногой и вихрем вылетела из кухни.

– Куда ты? – слабо возразила Надежда. – Постой…

Ответом ей был звук хлопнувшей двери.

– Вот так вот… – сказала она коту, который делал безуспешные попытки собрать лапы в кучку и подняться с пола, – э, да ты совсем раскис…

Бейсик смотрел грустно.

– Можно мне сегодня пораньше уйти? – спросила Соня у Луция Ферапонтовича.

– У вас, деточка, кто-то болен? – Старик поднял голову от старинного манускрипта.

«Да, мама», – хотела ответить она, но вспомнила, что у Веры Мельниковой, под чьим именем она работает в музее, мать умерла. И больше никаких родственников у нее здесь нет.

– Нет, с чего вы взяли? – не слишком вежливо спросила она в ответ.

– У вас вид печальный и озабоченный, – улыбнулся старик, – так бывает, когда у близкого человека большие неприятности. Знаете, с одной стороны, все время перебираете в уме варианты помощи, а с другой – понимаете, что помочь в общем-то мало чем можно.

«Как верно!» – невольно подумала она, вспомнив свою мать, сидящую сейчас в инвалидном кресле с отрешенным выражением лица.

– Нет, у меня никто не болен, – сказала она и сама уловила фальшь в своем голосе, – единственный близкий мне человек – отец, но он, слава Богу, здоров…

Луций Ферапонтович низко наклонил голову. Однако нужно со стариком быть осторожнее, он очень проницателен! И все время торчит в музее, ей никак не выкроить несколько минут, чтобы сфотографировать картину.

Объект она уже нашла – та небольшая картина, на которой изображены жуткие чудовища. Однако не худо бы выяснить, что это за картина и почему ею интересуется тот человек.

Сегодня она не пойдет в больницу, ей нужно в другое место.

Соня вошла в газетный зал библиотеки.

В зале царила особая благоговейная тишина, какая бывает только в библиотеках и музеях. Эту тишину изредка нарушало только негромкое шуршание старинных, высохших от времени листов. Впрочем, подлинные старинные газеты выдавали только по особому разрешению наиболее доверенным и авторитетным читателям, остальные просматривали на экранах компьютеров отсканированные страницы.

Соня подошла к пожилой даме, восседавшей в центре зала за конторкой. Дама была одета и причесана по моде пятидесятых годов прошлого века – строгий темно-синий костюм, белая блузка с отложным воротником, седые волосы закручены в аккуратный узел. Вспоминались персонажи старых советских черно-белых фильмов – «Сельская учительница», «Первоклассница» и тому подобных.

С некоторой робостью Соня подошла к даме и сказала, что хочет просмотреть номера «Санкт-Петербургских ведомостей» за первые годы двадцатого века.

Ей казалось, что она говорит очень тихо, но библиотечная дама взглянула на нее строго, поднесла палец к губам и едва слышно, одними губами произнесла:

– Соблюдайте тишину, девушка! Вы не на дискотеке!

Соня шепотом извинилась. Библиотекарша смягчилась и почти беззвучно разрешила ей:

– Садитесь за стол номер четырнадцать…

Соня прошла к указанному столу, включила монитор, разложила перед собой листы для записей. При этом она зашуршала бумагой, и на нее недовольно покосился сосед, интеллигентный старичок.

Соня виновато улыбнулась ему и уставилась на монитор.

Перед ней на экране появились газетные листы, покрытые мелким старомодным шрифтом, на фоне которого выделялись жирные, кричащие заголовки: «В семье конторщика Обуховского завода родилась девочка с поросячьим хвостом». «Молодой император Китая Пу И прибыл с визитом в Хабаровск. Жители города поражены умом и прекрасными манерами императора». «На всероссийской выставке в Нижнем Новгороде все желающие могут за небольшую сумму прокатиться на воздушном шаре системы Монгольфьер». «Одинокая собака в бассейне реки Ориноко неплохо пишет масляными красками и недавно нарисовала очень похожий портрет хозяина». «Эксцентричный миллионер Звероватов купил на аукционе в Париже картину молодого художника Матисса, чье имя окружено постоянными скандалами. Интеллигентная публика удивлена странными вкусами купца».

Она поняла, что простой просмотр заголовков займет у нее слишком много времени. К счастью, компьютерная система предоставляла возможности поиска по ключевому слову.

Соня ввела в окошечко имя «Барон фон дер Везель» и запустила процедуру поиска.

Вскоре перед ней появились статьи и заметки, посвященные известному меценату.

«Барон фон дер Везель пожертвовал десять тысяч рублей на строительство храма Покрова Богородицы в городе Плескове». «Государь император почтил своим высочайшим присутствием благотворительный бал во дворце барона фон дер Везеля». «Барон фон дер Везель пригласил знаменитого архитектора Тэна для работ по реконструкции своего особняка». «Барон фон дер Везель пожертвовал для благотворительного аукциона принадлежащую ему римскую копию греческой статуи „Ликующий Дионис“». «Известный меценат и филантроп барон фон дер Везель учредил стипендию для одаренных неимущих воспитанников училища рисования, ваяния и живописи». «Знаменитый меценат барон Везель заявил, что не имеет никакого отношения к масонской ложе „Северная звезда“, и все разговоры о его причастности к этой ложе не что иное, как клевета».

Дальше было еще десятка полтора заголовков, в которых упоминалось имя барона, но ни один из них не имел отношения к интересующей Соню картине.

Тогда она попробовала изменить параметры поиска.

Она напечатала в окошечке поисковой программы: «Картина с изображением ада».

На этот раз ей выдали всего две статьи.

Первая ее явно не устраивала.

«В Московском художественном театре, – писал неизвестный обозреватель, – прошла премьера пьесы знаменитого писателя Максима Горького „На дне“. Эта крайне неприличная пьеса представляет собой не что иное, как картину самого настоящего ада. Все ее действие происходит в московской ночлежке, расположенной возле печально известного Хитрова рынка, а героями спектакля являются босяки, пьяницы, воры, проститутки и прочие подонки общества. Приличные люди с трудом досидели до первого антракта и с возмущением покинули театр. Возникает законный вопрос – как власти позволили показывать в известном театре такую безнравственную пьесу…»

Зато вторая заметка показалась Соне куда более интересной и имеющей непосредственное отношение к теме поиска.

«На аукционе в голландском городе Амстердаме пожелавшее остаться неизвестным лицо за фантастическую сумму сто пятьдесят тысяч гульденов приобрело картину знаменитого художника Антонисена ван Акена, более известного как Иероним Босх. Приобретенная картина называется „Райский сад“. В России картину эту никто не видел. Но несмотря на столь приятное название, знатоки не сомневаются, что она представляет собою картину ада, где самые немыслимые чудовища, порожденные больной фантазией художника, мучают и терзают души грешников. Как говорят, пожелавший остаться неизвестным покупатель – это известный меценат из Петербурга, барон, проявляющий интерес ко всему потустороннему, и картину Босха он приобрел для своего петербургского особняка».

– Вот оно! – воскликнула Соня.

На нее шикнул тот самый, сидевший за соседним столом интеллигентный старичок, недовольно покосились остальные читатели. Библиотекарша привстала за своей конторкой и опалила нарушительницу тишины грозным взглядом.

Соня шепотом извинилась перед соседями и внимательно перечитала заметку.

Вот оно что! Меценат из Петербурга – это, несомненно, барон фон дер Везель, владелец особняка, в котором расположен ВНИИПНЯ. Значит, около ста лет назад он приобрел на аукционе в Голландии картину Босха. Если даже тогда она была куплена за сто пятьдесят тысяч гульденов, то сейчас наверняка стоит миллионы!

Значит, в Музее чертей, где Соня теперь работает, на видном месте и практически без всякой охраны висит бесценная картина середины пятнадцатого века!

Она прикрыла глаза и вспомнила картину, которая висела на стене рядом с гравюрами, изображающими судьбу ведьмы.

Свиная голова с огромными окровавленными клыками, бородатый трехногий карлик, громадное насекомое с львиной пастью, жуткий бесформенный пузырь без рук и ног, создание из одной ноги и огромного розового уха, клубок извивающихся червей с вылупленным, кровавым глазом…

Картина с первого взгляда произвела на нее мрачное, гнетущее впечатление, изображенные на ней чудовища могли появиться только в извращенном воображении больного человека… впрочем, Иероним Босх, как ни один другой художник, любил изображать на своих полотнах такие ужасы и кошмары, от которых у нормального человека волосы встают дыбом.

И эту отвратительную картину хочет получить тот человек.

Для этой цели он нанял ее предшественницу Веру Мельникову. Она должна была воспользоваться родством с замдиректора института Анатолием Беневоленским и устроиться на работу в музей. А потом ее убили, если верить той странной женщине, соседке Надежде. И тогда тот человек нашел ее, Соню. И заставил выдать себя за Веру, чтобы устроиться в музей. И может заставить сделать все, что угодно, потому что у него в руках жизнь ее мамы.

Потому что если речь идет о картине выдающегося мастера стоимостью несколько миллионов евро, преступники не остановятся ни перед чем.

Больше ничего полезного Соня в архиве не нашла. Она выключила компьютер, вполголоса поблагодарила строгую библиотекаршу и отправилась восвояси.

После поспешного бегства Сони из ее квартиры Надежда Николаевна не теряла времени даром. Она убрала пустые чашки и высыпала на стол фотографии из конверта, выкраденного ею из сумки соседки.

«Нехорошо! – Кот оживился и с трудом вспрыгнул на стул. – Сама меня лупишь газетой за то, что кусок ветчины со стола сопру, а сама воруешь чужие вещи!»

– Ты еще будешь! – вскипела Надежда. – Знаю, конечно, что нельзя так делать, а ей можно? Замешалась в какую-то некрасивую историю, знает же, что сплошной криминал вокруг. И двоих уже убили! И если на то пошло, украла я вовсе не ее фотографии, а Верины, а ей они теперь уже без надобности.

И правда, хоть и очень сердита была Верина мать Валентина на своего мужа, все же какие-то снимки из их совместной жизни для дочери сохранила. А Вера прихватила их из дома, чтобы, надо думать, предъявить отцу. Всего-то несколько снимков.

Надежда склонилась ниже. Вот большая фотография, цветная, на ней много народу позирует на фоне здания. Что там написано? Так, физико-механический институт, а это, стало быть, выпуск. Все молодые люди, веселые – ну как же, дипломы небось получили.

Надежда внимательно исследовала снимок и нашла там молодого Анатолия Беневоленского. Красивый парень, не наврала Таисья Михайловна. Он и сейчас-то ничего себе, а уж в молодости и вовсе красавцем был. Волосы светлые волной, взгляд прямой, открытый, улыбка широкая. Стоит в обнимку с девушкой. Надо думать, это Валентина. И вправду невидная девушка, незаметная, не слишком они друг другу подходят. А вот поди ж ты, взял ее замуж, прожили сколько-то…

Следующий снимок был любительским, черно-белым. Папа с маленькой дочкой на озере. Ей годика три-четыре, плавает на мелкоте с кругом. А он стоит чуть в стороне и манит ее к себе, улыбаясь. Обычное дело – в отпуске или в выходной поехали люди за город, мама и щелкнула своих. На остальных снимках была Вера – маленькая, с плюшевым медведем в обнимку, с ранцем и букетом цветов – первоклассница, снова летом, с подружкой…

Надежда еще раз положила перед собой снимок отца с дочерью. Здесь, на черно-белой фотографии, черты Беневоленского проступили яснее, и она с изумлением поняла, что он ей кого-то напоминает. Вроде бы только что видела она такой же точно разрез глаз и высокие скулы, прямой нос.

Соня! Он похож на Соню, поняла Надежда. Вот именно, сегодня она разглядела девушку внимательно. Раньше сталкивались только на площадке – она была сильно накрашена, да еще волосы светлые на лицо опускала. А сегодня Надежда видела чистое лицо – свежее, без косметики и… и молодое. Вере было года тридцать два, такое впечатление вынесла Надежда из разговора с Таисьей Михайловной, а эта гораздо моложе, двадцать пять, не больше.

Это не странно, а странно то, что Соня похожа на Беневоленского. Впрочем, и тут ничего странного нет – нашли похожую девушку. А как ее нашли и кто? И почему она так похожа? Таисья говорила, что в молодости Анатолий тот еще был ходок, из-за того и жена с ним развелась, была там некрасивая история со студенткой. Так, может, зайти с другого конца и попробовать выяснить, кто такая эта Соня? Чья она дочка?

Надежда еще раз рассмотрела групповую фотографию и нашла на обороте штамп фотографа. Фамилия ей ничего не говорила, но вот дата – 1980 год. Стало быть, тогда они институт и закончили.

– Все просто, – сказала Надежда коту, – нужно ехать в институт и расспросить там. В архиве должны быть сведения. А то ишь, Соня эта: «Отстаньте от меня, я не могу, не могу…» Видно же, что попала девчонка в беду. А мы не можем ее так бросить, потому что она нам жизнь спасла, верно, Бейсик?

Кот ничего не ответил, он крепко спал, вздыхая во сне.

Надежда подошла к ступеням института. Возле храма науки было людно: здесь толкались и сновали, как молекулы под микроскопом, нарядные симпатичные студентки и бледные отличницы, заморенные «ботаники» и спортивные румяные ребята, стильные хипстеры и расслабленные растоманы – в общем, представители всевозможных типов и разновидностей современной учащейся молодежи.

Протиснувшись между ними, Надежда Николаевна вошла в холл, поймала пробегавшую мимо девушку и спросила у нее, где находится деканат технологического факультета. Вот отчего-то ей казалось, что Беневоленский с будущей женой учились именно на этом факультете – оттого ли, что после Валентина устроилась на завод, а где еще требуются технологи? Или просто так, но Надежда решила начать с технологического.

– Это на третьем этаже, налево от сачкодрома… – ответила студентка и понеслась своим путем.

– Налево от чего? – машинально спросила Надежда, но тут же вспомнила, что в ее студенческие времена в ее родном институте сачкодромом называли огромный холл на втором этаже главного здания, где студенты проводили перерывы между занятиями, а часто и сами занятия. В этом холле они обсуждали самые животрепещущие проблемы современности (например, где достать фирменные джинсы, модные сапоги или пластинки любимых рок-групп), в этом холле они обменивались конспектами и последними новостями, заводили романы и договаривались о вечеринках, в общем – сачковали.

Выходит, в этом институте тоже был свой сачкодром, и за прошедшие десятилетия обычаи студентов мало изменились. По крайней мере, как и прежде, они любят сачковать.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице на третий этаж, Надежда действительно увидела заполненный студентами просторный холл. Все было здесь как во времена ее молодости, только студенты были лучше одеты и выглядели гораздо свободнее.

Обойдя сачкодром по периметру, она свернула налево и оказалась в тихом полутемном коридоре, куда выходили двери кабинетов руководства и деканатов.

Найдя дверь с табличкой «Деканат технологического факультета», Надежда толкнула ее и вошла внутрь, выставив перед собой букет цветов и коробку с тортом.

В приемной, за большим, заваленным бумагами столом восседала крупная женщина с решительным лицом и коротко стриженными черными волосами, густыми и жесткими, как конская грива.

Надежда снова вспомнила свои студенческие годы: эта строгая женщина напомнила ей секретаря деканата Марину Пантелеймоновну, которую боялись и уважали не только все студенты, но и все преподаватели и даже сам декан. Марина Пантелеймоновна была строга, но справедлива, она знала в лицо каждого студента факультета, знала его проблемы и в каких-то случаях могла пойти навстречу. Правда, она шла навстречу только тем, кто сумел завоевать ее доверие.

Судя по всему, женщина за столом тоже была секретарем деканата и наверняка знала все о студентах и преподавателях факультета. Так что если кто и мог помочь Надежде в ее расследовании, так это она. Вопрос только, захочет ли она помогать.

Перед строгой женщиной, по другую сторону стола, сидел, понурившись, тщедушный парень с длинными руками, торчащими из рукавов потрепанной джинсовой куртки. Он жалобно всхлипывал и говорил, обращаясь к решительной женщине:

– Но, Наталья Филаретовна, я вам клянусь, что это больше не повторится! Я ликвидирую… я их непременно ликвидирую! Вы меня только допустите до сессии…

– Сырников, ты мне своими обещаниями уже надоел! – усталым голосом отвечала женщина. – Ты мне перед каждой сессией обещаешь ликвидировать все хвосты, и я тебе до сих пор шла навстречу! Не столько даже ради тебя, сколько ради твоей матери! Мне ее жалко! Но у тебя хвосты только отрастают! И нечего всхлипывать, нечего бить на жалость! Я тебе давно не верю! Вот скажи, Сырников, только честно, сколько у тебя на данный момент хвостов?

Сырников всхлипнул и оглянулся, словно проверяя то место, откуда обычно растет хвост.

– По-моему, их шесть! – ответил он после недолгого раздумья. – Или семь…

– По-твоему! – фыркнула дама. – Ты, Сырников, хоть считать-то умеешь? Я и то помню, что у тебя их восемь!

– Ну, это если считать статистику и основы мерчендайзинга… – тоскливо протянул уязвленный Сырников.

– А почему, интересно, их не надо считать? Их что – исключили из учебной программы?

– Статистику я уже сегодня сдам, я договорился с Тиграном Львовичем, а мерчендайзинг никто из наших не сдал…

– Договорился? – недоверчиво переспросила женщина. – А подготовиться ты не забыл? Ладно, Сырников, ты тут не один, меня люди ждут. – Она покосилась на Надежду. – Давай, иди к Тиграну Львовичу. Если сдашь статистику – приходи, поговорим, а если нет – все, имей в виду, мое терпение кончилось!

– Я сдам, Наталья Филаретовна, я непременно сдам! – Сырников вскочил и выпорхнул из кабинета.

Секретарь проводила его грустным взглядом, вздохнула и повернулась к Надежде:

– Ну, что у вас? Сын, дочь, племянник?

– Вообще-то у меня дочь, – честно призналась Надежда. Она хотела продолжить, но строгая дама перебила ее:

– Почему сама не пришла? Боится? До какого же возраста она будет прятаться за мамину спину? Сколько у нее хвостов? И зачем все это? – Она показала взглядом на цветы и торт.

– Вообще-то моя дочь, слава Богу, уже отучилась, – вклинилась наконец Надежда. – А я к вам совсем по другому вопросу. Одна моя приятельница – очень, кстати, милая женщина – заканчивала в свое время ваш институт. Она живет в Канаде, уехала туда с третьим мужем, но там с ним развелась и вышла за четвертого…

– Живут же люди! – вздохнула Наталья Филаретовна. – Надо же – четвертый муж! А только, извините, при чем тут я? Чего вы от меня-то хотите?

– Сейчас я все вам объясню! – заторопилась Надежда. – Ей там, в Канаде, предложили хорошую работу, почти по специальности. Торговым представителем крупной фирмы, выпускающей электронные устройства и приспособления. Только для этого ей понадобилась копия диплома. Свой она потеряла…

– А, копия диплома! – протянула секретарь деканата. – Это совсем другое дело! Не представляете, до чего надоели хвостисты! Идут и идут, с утра до вечера…

Дверь кабинета неожиданно приоткрылась, в нее заглянул чернокожий парень.

– Наталья Филаретовна, – заныл он без всякого акцента. – Вы мне обещали…

– Брысь! – прикрикнула на него секретарь. – Ты что, не видишь, Мугаба, что я занята?

– Но, Наталья Филаретовна, вы же мне обещали… вы же знаете, какие у меня проблемы…

– Если у тебя проблемы с престолонаследием, это еще не значит, что надо запускать учебу! Я занята! Придешь ко мне завтра после четырех! А лучше – после пяти!

Дверь захлопнулась, и она снова повернулась к Надежде:

– Представляете, принц из небольшой африканской страны… учится у нас на четвертом курсе…

– Настоящий принц?

– Настоящий, а что с того? Учится плохо, два раза брал академку, а тем временем король, его отец, умер, и у него на родине переворот. Его подсидел другой принц, следующий по очереди. Ему надо ехать домой, разбираться, восстанавливать свои законные права, а он не хочет…

– Что – не хочет быть королем? – удивилась Надежда.

– Да понимаете, влюбился в девушку с другого факультета, собирается жениться, поэтому решил все же закончить институт и остаться в России, найти работу по специальности…

– Бывают же такие истории! – восхитилась Надежда. – Прямо приключенческий роман!

– Роман-то роман, но с хвостами разбираться надо. Иначе, хоть он и принц, мы его отчислим…

– А что его невеста? Может быть, она его убедит вернуться на родину и занять отцовский престол?

– Невеста у него, между прочим, очень хорошая девушка, мастер спорта по художественной гимнастике и учится очень хорошо, повышенную стипендию получает. В Африку тоже не хочет, но замуж за него выйти согласна. Может быть, хоть она его приучит к дисциплине… – Наталья Филаретовна вздохнула и предложила Надежде: – Давайте, что ли, выпьем чаю, раз уж вы с тортом. Имею я, в конце концов, право на перерыв?

Она встала и поставила чайник.

Надежда распаковала торт и проговорила извиняющимся тоном:

– Этот торт называется «Веселый фитнес». Мне сказали, что он низкокалорийный.

– Разве бывают низкокалорийные торты? – с сомнением вздохнула Наталья Филаретовна. – А, ладно, пропадай моя фигура!

Она поставила на маленький приставной столик две чашки и две тарелки, разлила чай. Надежда отрезала два больших куска торта и уселась напротив новой знакомой. Та подперла подбородок кулаком, уставилась на Надежду и сказала:

– Ну, рассказывайте!

– Что рассказывать? – удивилась Надежда. Она рассчитывала, что будет слушать, а не рассказывать.

– Как – что? – Глаза Натальи Филаретовны округлились от любопытства. – Про свою подругу рассказывайте! Как это ей удалось четыре раза замужем побывать?

– Ах про это… – Надежда поняла, что ей придется отработать информацию, и принялась на ходу импровизировать. Собственно, она ничего не выдумывала, а рассказывала новой знакомой историю жизни своей дальней родственницы Зои Кораблевой.

– Вообще-то она женщина интересная. Первый раз замуж вышла сразу после института…

– А в каком году она его закончила? – поинтересовалась Наталья Филаретовна.

– В восьмидесятом, – ответила Надежда Николаевна, вспомнив дату на снимке.

– Тогда я здесь уже работала… – задумчиво проговорила ее собеседница. – Как, говорите, ее фамилия?

– Мельникова, – честно ответила Надежда. – Мельникова Валентина.

Она решила, что ради дела можно наврать про четырех мужей, Валентине уже ничего не повредит.

– В общем, вышла она замуж, дочку родила, но как-то у нее с мужем не сложилось…

На лице Натальи Филаретовны проступили следы глубокого раздумья.

– Мельникова, говорите? А ведь я ее помню…

– Да что вы? Вот уж память у вас профессиональная! – польстила Надежда.

– И мужа ее помню, Толю Беневоленского… – протянула Наталья Филаретовна, – хорошо помню.

– Точно! – якобы вспомнила Надежда. – Верочка-то у нее Анатольевна! Я-то с ней, конечно, уже потом познакомилась, когда она третий раз замуж вышла!

– Да-да… – Наталья Филаретовна мрачнела на глазах. – Беневоленский, значит…

– Еще тортику? – засуетилась Надежда.

– Давай! – Наталья Филаретовна махнула рукой. – Такое дело только сладким заесть можно!

– Да что случилось-то? – нажимала Надежда. – Вроде бы закончили они институт, работать начали, ребенок родился…

– Ага, только он из института не ушел, преподавать остался и кандидатскую писать…

– Знаю, – уверенно сказала Надежда, – защитился потом…

– Ты слушай и не перебивай, – по-свойски заявила Наталья Филаретовна, – значит, работала у нас тут одна сволочь и карьеристка…

Дальше пошел уже знакомый Надежде рассказ, как эта карьеристка подсидела Беневоленского, выследила его с любовницей и привела туда законную жену. И как они все встретились и разодрались, в результате чего девчонка выпала из окна. Но не убилась, потому что там был козырек или тент или еще что-то…

«Да знаю я все про это…» – думала Надежда и спросила, что было потом.

– Скандал был в институте страшный! – вздохнула Наталья Филаретовна. – Уж эта сволочь его раздула, это она умела. Везде побывала – и у ректора, и в партийной организации. Тогда перестройка только начиналась, партия еще в силе была. Беневоленского уволили, а девчонку эту, Лену Северцеву, из института исключили, на комсомольском собрании прорабатывали, как только не называли! Ну, шутка ли сказать, такой скандал – голая студентка из окна выпала! Это же сраму не оберешься! Декан тогда был другой, пожилой уже, так его прямо затаскали, потом болеть начал и на пенсию сразу вышел.

– А его-то за что? – удивилась Надежда.

– Как это – за что? За то, что воспитательную работу не обеспечил! Это же какой моральный облик у его студентов?

– Ну зачем же так обобщать… – подлила масла в огонь Надежда, – что, у всех, что ли, такой моральный облик? Ну, нашлась одна, так в семье, как говорится, не без урода…

– Да и эта Северцева тихая такая была девушка, училась хорошо! – Наталья Филаретовна в сердцах отхватила себе еще кусок торта. – Ни в чем не была замечена, сессию досрочно сдавала, с дисциплиной – полный порядок. Одевалась скромно, и всегда она с книжкой. Я-то ее мало знала, потому что только с двоечниками и хвостистами общаюсь. Эти вечно тут толкутся, все они у меня на примете. А тогда помню, декан все удивлялся – в тихом, говорит, омуте такие черти водятся. А я потом порасспрашивала девчонок из ее группы. Так-то близко она ни с кем не дружила, на дискотеки не ходила, на вечеринки всякие тоже. Занудная немножко была, если честно, но невредная. Они заметили только, что несколько месяцев назад прямо расцвела Лена. Глаза сияют, не ходит, а летает… Они, конечно, прижали ее к стенке: «Кто у тебя завелся?» «У меня, – отвечает, – большая любовь. Одна и на всю жизнь». Ну, кто поумнее догадались, конечно, что с Беневоленским она крутит. Потому как смотрела она на него уж такими глазами… А про него все знали, что бабник. Но Лене говорить про это постеснялись – уж очень она была им увлечена. Да и не поверила бы все равно…

– Ну и гусь этот Беневоленский! – с чувством сказала Надежда. – Испортил девчонке жизнь! И жене тоже нервов помотал… А сам отделался легким испугом!

– Да, несладко этой Лене пришлось… – пробормотала Наталья Филаретовна, – забрала она документы, а потом одна наша препша ее встретила, уже через полгода. Полная такая, ноги отекшие, еле идет. Она и проводила ее до дома. Тут соседка выскакивает – что да как? Лена домой пошла, а соседка эта и говорит, что после того случая Лена в больницу попала, реактивный психоз. Ну, подлечили, конечно, выписали, а она, оказывается, беременная. Вот сейчас ребенка ждет. А про ту историю она совершенно забыла – вот хоть спрашивай, хоть пытай. Не помнит ничего, и про отца своего ребенка не помнит. Родители у нее умерли, живет одна, устроилась корректором в издательство… «Любознай», что ли. Вот такая история…

– Да уж…

И только Надежда подумала, как бы ей поскорее уйти, потому что она выяснила все, что хотела, в кабинет ввалилась толпа студентов, они осадили Наталью Филаретовну, закричали, заговорили, так что выбраться под шумок не составило труда.

Возвращаясь домой, Надежда Николаевна обдумывала разговор с Натальей Филаретовной. Больше всего ее заинтересовало то, что Лена Северцева, после того как ее отчислили из института, устроилась на работу в издательство «Любознай».

Несколько лет назад сама Надежда имела дело с этим издательством, а именно редактировала на дому брошюры о компьютерах и современных средствах связи.

Издательство это было небольшое, оно не занималось художественной литературой, не печатало огромными тиражами детективы и дамские романы, не издавало бестселлеры и скандальные мемуары звезд политики и шоу-бизнеса. Его экологической нишей было издание небольших научно-популярных или познавательных книг и брошюр по самым разным вопросам науки, техники и просто повседневной жизни. Например, среди изданных «Любознаем» книг была брошюра о том, как своими силами починить телевизор, прочистить засорившуюся раковину, и даже о том, как правильно уложить чемодан. Такие книги издавались небольшими тиражами, но все же находили своего читателя, поэтому издательство существовало на книжном рынке больше двадцати лет.

Поскольку издательство было маленькое и небогатое, в его постоянном штате было всего несколько человек, а большую часть работы для него выполняли редакторы-надомники, которых временно привлекали по договору на одну-две книги. Среди этих временных сотрудников какое-то время была и Надежда, которую нашла ее старая сослуживица Ольга Скворушкина, занимавшая в издательстве важный пост ответственного редактора.

– Вот кто мне нужен! – проговорила Надежда, вспомнив Ольгу.

Эти слова она произнесла вслух, а поскольку она в это время находилась в маршрутке, на нее удивленно покосилась женщина средних лет, обвешанная сумками и пакетами, которая сидела напротив.

Надежда сделала непроницаемое лицо и до самого своего дома просидела молча.

Кот встретил ее обиженным мявом. Надежда не обратила на него внимания и устремилась к кухонному подоконнику, где у нее зимовали герани. Герань была Надеждиной гордостью, у нее было не меньше десятка растений разных цветов и оттенков. С приближением весны растения начали набирать силу, радуя хозяйку.

В ее дальнейших планах герань должна была сыграть особую роль.

Надежда осмотрела все горшки и выбрала один из них – не самый любимый цветок, но один из лучших, ведь никогда нельзя делать подарки по принципу «На тебе, Боже, что нам негоже».

Она тщательно упаковала цветок и снова покинула квартиру.

Кот проводил ее возмущенным и удивленным взглядом. Он совершенно не понимал, что в последнее время творится с хозяйкой – она абсолютно забросила домашние дела и вечно где-то пропадала!

Издательство «Любознай» располагалось на втором этаже небольшого офисного центра в районе проспекта Просвещения, который жители северной части города для краткости и выразительности называют Просветом.

На первом этаже центра размещались небольшое кафе, парфюмерный магазинчик и багетная мастерская, на втором – отделение турфирмы и издательство.

Поднявшись на второй этаж, Надежда, обнимая обеими руками горшок с геранью, чуть не носом нажала звонок.

Дверь открылась, и на пороге появилась Ольга Скворушкина собственной персоной.

Увидев горшок с геранью и выглядывающую из-за него Надежду, Ольга попятилась и воскликнула:

– Ой, Надя! А я как раз сегодня тебя вспоминала!

– По какому поводу? – деловито уточнила Надежда.

– Да собралась азалию пересаживать, так вот хотела посоветоваться…

Сколько Надежда ее помнила, Ольга увлекалась комнатными цветами. На этой почве они в свое время и подружились.

– А что это у тебя? – Ольга с интересом уставилась на герань.

– Да вот хотела с тобой поделиться, а то у меня уже места не осталось, все подоконники цветами заняты! А это очень хороший сорт, цветет пышно, и оттенок замечательный – ярко-розовый…

– Вот спасибо! – обрадовалась Скворушкина. – Ты же знаешь, как я люблю герань…

Она подхватила горшок и поставила его на подоконник, где у нее был настоящий зимний сад. Пристроив растение, она спохватилась:

– Пойдем в кафе, посидим… у нас на первом этаже очень хорошо кофе варят…

Через пять минут они сидели в полупустом кафе и пили капуччино. От сладкого Надежда решительно отказалась, вспомнив съеденные два куска торта.

– Ну, как живешь? – спросила Ольга, разглядывая подругу. – Выглядишь неплохо…

– Спасибо! – Надежда улыбнулась. – Да так все хорошо, только по работе скучаю. У вас для меня ничего нету?

– С деньгами плохо? – Ольга быстро внимательно взглянула на нее, отметила приличную одежду, хорошую косметику.

– Да нет, денег хватает, Саша сейчас очень прилично зарабатывает. Но голова простаивает. Я же все-таки инженер, привыкла чем-то голову загружать… Так как у вас сейчас с работой?

– Да у нас сейчас вообще полный провал! – пригорюнилась Ольга. – Тиражи упали ниже некуда, книжные магазины ничего не берут, хоть вообще закрывайся! Последняя книжка, которая хорошо разошлась, – как грамотно покупать билеты на самолет. Как получить скидку, как правильно бронировать, как получать льготные мили… а после этого выпустили пособие по составлению деловых писем, резюме и прочих бумаг – так оно почти совсем не разошлось…

– Вроде такая тема хорошая, – подала реплику Надежда. – Всех должна интересовать… в наше время каждому человеку время от времени приходится писать деловые письма.

– Да мы тоже так думали, – согласилась Ольга. – Напечатали даже тираж побольше обычного, а книга не пошла… может, все дело в том, что очень много ошибок и опечаток… можешь себе представить – слово «резюме» написано через «и».

– Что ж вы так? – удивилась Надежда. – Куда смотрели? Если уж в книге про то, как правильно писать, будут ошибки…

– Недоглядели! – вздохнула Ольга. – Понадеялись на нового корректора… вроде женщина со стажем, резюме, кстати, очень хорошее, а работать совершенно не умеет. Вообще сейчас найти грамотного корректора очень сложно! Ты, кстати, не хотела бы поработать корректором? – Ольга просительно взглянула на подругу. – Я помню, у тебя с грамотностью всегда было хорошо!

– Нет, ни в коем случае! – Надежда отшатнулась. – Ты же знаешь, я могу работать только на дому. Потом, я хочу загрузить голову, а не глаза! Работа корректора требует постоянного внимания, и глаза устают… вот отредактировать что-нибудь техническое – это я с удовольствием! А ведь раньше у вас не было проблем с корректором…

– Ну да, раньше у нас работала Марья Андреевна, корректор старой закалки, мы ее пять лет назад переманили из Госиздата. Вот у нее за все время работы ни одной ошибки не было!

– И что она – на пенсию вышла?

– Да нет, замуж.

– Замуж? – удивленно переспросила Надежда. – А сколько же ей было лет?

– Шестьдесят восемь.

Надежда потеряла дар речи.

– А что ты думаешь? – Ольга придвинулась к ней. – Зашла наша Марья Андреевна в книжный магазин, знаешь, около площади Восстания, оказался рядом с ней приличный пожилой иностранец, что-то ее спросил по-французски. А у нашей Маши не только с русским языком хорошо, она и по-французски прилично говорит. Бабушка ее в детстве научила. В общем, слово за слово, разговорились они с этим дядечкой, он ее в ресторан пригласил, взял у нее телефон и адрес, а через месяц прислал приглашение в Бельгию. Оказалось, что он бельгиец.

– Как Эркюль Пуаро! – вставила Надежда реплику.

– Угу. Маша взяла отпуск за свой счет и поехала. «А что, – говорит, – дети давно выросли, внуки тоже, правнуков нет пока, так хоть на старости лет Европу посмотрю». В общем, уехала она в Бельгию, а через две недели приходит от нее телеграмма – не вернусь, выхожу замуж… Мы все прямо обалдели, ничего не можем понять. То ли в телеграмме ошибка, то ли наша Маша на старости лет с катушек съехала… а потом она приехала на несколько дней, дела кое-какие в порядок привести, и зашла к нам. Ну, мы ее не узнали – настоящая дама! Костюм обалденный, цвета перезрелого шиповника, туфли, и можешь себе представить – шляпка!

– Не могу, – честно призналась Надежда.

– Вот и я не смогла бы, если бы своими глазами не увидела! Но самое главное, помолодела наша Маша лет на двадцать. Лицо довольное, глаза прямо светятся… ну, мы к ней, конечно, пристали – как да что. Она нам все подробно рассказала…

Ольга перевела дыхание и продолжила:

– Оказалось, что ее Гастон – это так бельгийца зовут – какая-то важная шишка, то ли министр, то ли что-то в этом роде. И к тому же из очень старинной семьи. У него и квартира огромная в Брюсселе, и замок неподалеку, и яхта имеется – в общем, полный джентльменский набор. А самое главное – влюбился он в нашу Машу до полной потери пульса. Когда он ее стал звать замуж, она сперва заартачилась. Как же так, да мы не в том возрасте, да это так неожиданно… а он ей на это – как раз в нашем возрасте нужно все делать быстро и решительно, потому что времени на раздумья просто не осталось. И вообще мы в нашем возрасте заслужили свою порцию счастья и должны оставшиеся годы прожить в любви и согласии. А также любви все возрасты покорны, и прочие арии из классических опер… в общем, уговорил нашу Машу.

– И что – настоящая свадьба была? – спросила потрясенная Надежда.

– Именно, что настоящая! Мы думали, они скромненько расписались в мэрии – так ничего подобного! Венчались в самом главном соборе, и даже сама королева на свадьбу пришла, поскольку очень этого Гастона уважает. На банкет, правда, не осталась – у нее встреча с испанским принцем была назначена.

– С ума сойти! – выдохнула Надежда.

– Вот именно! А после свадьбы молодые отправились на его яхте на Канарские острова…

– Просто сериал из жизни миллионеров!

Ольга пригорюнилась и добавила:

– Я с тех пор регулярно в тот книжный магазин захожу, но результата ноль. Видно, туда только один раз бельгийский министр случайно завернул…

– А до этой Марьи Андреевны у вас кто корректором работал? – спросила Надежда, вспомнив о цели своего визита. – Ты же говоришь, она у вас только пять лет отработала?

– До нее? – Ольга задумалась. – Ах ну да, до нее работал Сигизмунд Болеславович, милый старичок. До перестройки он работал в «Ленинградской правде», там за пропущенную ошибку можно было и срок получить, так что он был очень внимательный, каждый знак проверял, каждую букву.

– А что же с ним случилось? Неужели женился?

– Да нет, что ты! – Ольга улыбнулась. – Какое там! Глаза испортил, почти ослеп. Так что пришлось ему уйти на пенсию. У корректоров это вообще часто бывает. Очень не хотел уходить, пенсия маленькая, но что поделаешь…

– А до него?

– Ну, до него у нас одна девушка работала, точнее – молодая женщина. Лена Северцева. Тоже, кстати, очень грамотная, но маленько не в себе, со странностями.

– В каком смысле – не в себе? – насторожилась Надежда.

– В самом прямом. Иногда вдруг замрет, как статуя, и смотрит прямо перед собой, как будто привидение увидела. Или сама с собой разговаривает, сама с собой о чем-то спорит…

Ольга погрузилась в воспоминания.

– Дочка у нее была, очень славная девчушка. Лена иногда ее на работу приводила, оставить не с кем было… такая хорошая девочка – сядет в уголке и играет. Мы ей ненужные корректуры давали, так она из них складывала кораблики, самолетики, кукол…

– Что, эта Лена с мужем развелась?

– Да нет, она замужем и не была никогда. Вроде бы, кто-то говорил, она была студенткой и влюбилась в преподавателя. Он ее бросил, и кажется, даже не знал, что она беременная. В институте страшный скандал был, ее исключили… вот тогда она к нам и устроилась. Только недолго она у нас проработала…

Ольга замолчала, полностью уйдя в воспоминания.

– А с ней что случилось? – напомнила о себе Надежда.

– Вот именно, случилось… – Ольга тяжело вздохнула. – Пыталась она покончить с собой. Выбросилась в окно…

– Насмерть?! – испуганно спросила Надежда.

– Нет, выжила… да только лучше бы насмерть!

– Что ты такое говоришь!

– Я знаю, что говорю! – жестко ответила Ольга. – Жива-то она осталась, только повредила позвоночник и с тех пор прикована к инвалидному креслу. И голова у нее совсем отказала, никого с тех пор не узнает, ничего не понимает. Как говорят, в настоящий овощ превратилась. Так что, согласись, такая жизнь хуже смерти…

– И где она сейчас?

– Тогда ее поместили в четвертую психоневрологическую больницу. Это которая за городом, неподалеку от Лахты. Но с тех пор много лет прошло, так что не знаю, жива ли она.

– А что с ее дочкой?

– Про дочку ничего не знаю, – неохотно призналась Ольга. – Вроде бы взяли ее к себе какие-то дальние родственники. Я хотела ее проведать, узнать, как да что, да закрутилась тогда… понимаю, конечно, что свинство, но ты вспомни, какая тогда жизнь была! Самые трудные годы. Все думали только о том, как самим выжить!

– А когда это все случилось?

– Да примерно двадцать лет назад… помнишь, как тогда трудно жили? А что это мы вдруг ударились в воспоминания? Значит, корректором ты не хочешь работать?

– Нет, ни в коем случае! Вот если бы у вас была надомная редактура какого-нибудь технического пособия, я бы взялась…

Подруги еще немного поговорили, и Надежда отправилась восвояси.

«Вот, значит, как… – думала Надежда в метро, – теперь ясно, отчего Беневоленский поверил, что Соня – его дочь. Она и есть его дочь. Лена Северцева родила ее, а он никогда об этом не узнает. Потому что не от кого, Соня сама не в курсе. А кто-то про это знал. И втянул Соню в некрасивую историю, использовал ее втемную…»

Надежда спохватилась, что время позднее, а у нее дома, кроме голодного кота, нет ничего. Сосисок, что ли, у метро купить?

На эскалаторе ее настиг звонок мужа, он сообщал, что задерживается – важные переговоры продолжаются.

«Ой, как хорошо!» – едва не сказала Надежда, но вовремя опомнилась.

Завтра с утра она поедет в больницу и выяснит там все, что можно про Елену Северцеву. Что-то подсказывало ей, что Елена жива и Соню просто шантажируют здоровьем ее матери.

* * *

– Кто психическую больницу спрашивал? – Водитель рейсового автобуса затормозил и открыл переднюю дверь.

Надежда поблагодарила его и вышла из автобуса.

Впереди, всего в каких-нибудь двадцати метрах, виднелся глухой бетонный забор больницы.

Она пошла вдоль забора к воротам. Вдруг совсем рядом с ней раздался шепелявый голос:

– Тетенька, постой!

Обернувшись, она увидела в заборе круглую дыру, в которую выглядывала небритая и какая-то перекошенная физиономия.

– Тетенька, постой! – пробасило это существо.

– Это вы мне? – притормозила Надежда Николаевна.

– Тебе, тебе, тетенька! – Человек за забором смешно задвигал бровями, носом и даже щеками. Теперь его лицо напоминало подвижную резиновую маску.

«Какая я ему тетенька, – подумала Надежда. – Ему всяко больше сорока! Тоже мне племянничек нашелся!»

Вслух она ничего не сказала, только вопросительно уставилась на небритую физиономию.

– Тетенька, купи Вите водочки! – проговорил незнакомец. – Витя водочку очень любит!

– Это ты, что ли, Витя? – осведомилась Надежда.

– Да, тетенька, это мы будем!

– Так тебе же нельзя, – проговорила Надежда неодобрительно. – И потом, где я буду тебе водку искать?

– Тетенька, тут рядом сельпо! Десять минут всего… там и водочка есть, и конфеты карамельные…

Вдруг за забором послышалась какая-то возня, небритый тип ойкнул и исчез, на том же месте появилась другая физиономия – гораздо шире и грубее. Новый персонаж громко рыгнул и проговорил хриплым разбойным голосом:

– Ты, тетка, ему ничего не покупай. Он псих, ему водки нельзя. Ты лучше Коле водки купи…

Надежда не стала дослушивать, она прибавила шагу и скоро остановилась перед воротами, на которых красовалась ржавая вывеска: «Психоневрологическая больница номер четыре».

Чуть ниже красной краской было приписано: «Впуск посетителей с… до…».

Сами часы впуска посетителей были старательно стерты.

Рядом с вывеской имелась кнопка звонка. Надежда надавила на нее и приготовилась ждать.

Впрочем, ждать ей пришлось недолго.

В воротах открылась калиточка, из нее выглянула крупная красномордая тетка в ватнике, уставилась на Надежду и проговорила с плохо скрытым раздражением:

– Ну чего ты звонишь? Чего звонишь? Видишь же, что на воротах написано? Впуска сейчас нету…

– Как раз я не вижу, что здесь написано, – возразила Надежда. – То есть вижу, что ничего не написано.

– Слепая, что ли? – огрызнулась тетка. – Раз видишь, что не написано, значит, нету впуска!

– А если у меня пропуск имеется? – спросила догадливая Надежда, понизив голос.

– Пропуск? – Глаза тетки осмысленно заблестели, она тоже понизила голос: – Какой такой пропуск?

– А вот какой. – Надежда протянула привратнице руку с зажатой в ней купюрой.

Купюра быстро перешла из руки в руку, тетка на глазах подобрела и проговорила вполне человеческим голосом:

– Ну, раз пропуск имеется – проходи. Только смотри, там Дружок во дворе, так ты с ним поосторожнее…

Надежда прошла в калитку, миновала притулившуюся к воротам сторожку и двинулась по асфальтированной дорожке к приземистому двухэтажному зданию из светлого силикатного кирпича.

Однако не успела она пройти и двадцати метров, как из-за угла сторожки выбежал неспешной походкой крупный рыжий пес. Обежав Надежду по широкой дуге, он встал у нее на пути и зарычал, обнажив крупные желтоватые клыки.

– Это, выходит, ты – Дружок? – осведомилась Надежда.

Пес утвердительно рыкнул.

– Очень приятно познакомиться! И чего же ты, Дружок, от меня хочешь?

Дружок не ответил, но сделал шаг вперед и облизнулся.

– Может, разойдемся по-хорошему? – предложила Надежда. – Ты пойдешь по своим делам, я – по своим…

Дружок снова зарычал, давая понять, что такое предложение его совершенно не устраивает. При этом в его глазах появилось характерное выражение, почти такое же, какое только что было у тетки-привратницы.

– Вот оно что! – догадалась Надежда Николаевна. – Ты тоже хочешь что-то от меня получить? Надо же, как здесь все запущено! Даже собаки, и те берут взятки!

Она порылась в сумке. Конечно, трудно было ожидать, что там найдется кусок сырого мяса или мозговая косточка, но на самом дне сумки обнаружился маленький пакетик с сухим кошачьим кормом. Тем самым деликатесным кормом, при помощи которого она совсем недавно сумела поймать выбравшегося из окна Бейсика. Это был Надеждин неприкосновенный запас, который она держала на случай непредвиденного конфликта с котом.

Конечно, корм был не собачий, а кошачий, но Дружок был пес неизбалованный. Он с хрустом сжевал горсточку корма и вежливо отступил в сторону, открывая перед Надеждой путь к больничному зданию. Он исходил из того здравого убеждения, что взятку положено отработать.

Надежда поднялась по ступеням и вошла в приемный покой.

Напротив входа за стойкой сидела худощавая женщина средних лет в белом медицинском халате, с тем выражением на лице, которое великий русский писатель Достоевский назвал административным восторгом, то есть упоением самой мелкой, самой незначительной властью.

– Вы, женщина, по какому вопросу? – осведомилась эта администраторша, окинув Надежду пренебрежительным взглядом.

– Я только хотела узнать о состоянии одной вашей пациентки, – проговорила Надежда без робости, но и без излишнего нахальства.

– Справок не даем! – отчеканила женщина за стойкой.

– А для чего же тогда вы здесь сидите?

– Для того чтобы следить за порядком! – отчеканила женщина в белом.

– А что – ваших пациентов вообще не разрешается посещать?

– Только в часы приема и только при наличии надлежащего пропуска!

Надежда поняла намек и положила на стойку купюру:

– Такой пропуск подойдет?

– Ваш пропуск просрочен! – отчеканила администраторша, но тем не менее деньги со стойки непостижимым образом исчезли.

– А вот этот? – Надежда с тяжелым вздохом положила на стойку еще одну купюру, подумав, что расследование влетает ей в копеечку.

– Этот еще куда ни шло! – Вторая купюра присоединилась к первой, но лицо женщины не стало более приветливым.

– Так как насчет вашей пациентки? – начала Надежда вторую попытку.

– Фамилия?

– Северцева. Елена Северцева.

– Как? – переспросила дежурная, отчего-то помрачнев.

– Северцева, – повторила Надежда.

Женщина за стойкой открыла лежащую перед ней учетную книгу и принялась ее листать.

«Надо же, – подумала Надежда. – Даже компьютера у них нет! Просто каменный век!»

Тем временем строгая женщина дошла до конца книги и подняла взгляд на Надежду. В этом взгляде проступило какое-то новое, неприязненное и как бы даже испуганное выражение.

– Нет такой.

– То есть как – нет? – опешила Надежда. – Должна быть…

– Вы по-русски не понимаете? – процедила дежурная. – Я вам говорю – нет, значит, нет! И покиньте помещение!

– Но я… но мне… – растерянно забормотала Надежда. – Но ведь я предъявила…

– Мало ли, что предъявили! – Лицо дежурной перекосилось. – Я вам ясно говорю – такой пациентки у нас нет! Немедленно покиньте помещение, или я вызову охрану!

Надежда развернулась и, понурившись, двинулась к выходу.

«Только зря потратила время и деньги, – думала она. – Да, в общем, этого следовало ожидать. С чего я взяла, что Северцева все еще жива и все еще находится в этой больнице? Ведь та трагическая история, про которую рассказывала Ольга Скворушкина, случилась много лет назад! За это время она запросто могла умереть, или ее давным-давно перевели в какое-то другое место…»

Эти соображения были вполне логичны, и только одно мешало Надежде полностью с ними согласиться: ее смущало то странное выражение, которое появилось на лице дежурной, едва она услышала фамилию Северцева.

Явно эта фамилия была ей знакома.

Надежда Николаевна была женщиной решительной. И несмотря на хорошее воспитание, если ее как следует разозлить, могла за себя постоять. И даже могла устроить скандал и наорать на противную тетку.

Проблема заключалась в том, что в данном случае Надежда не чувствовала себя правой. В самом деле – кто она Северцевой? Ни подруга, ни родственница. Дойдет до начальства, что она скажет? И как бы не навредить человеку, поднимая шум…

Надежда вышла на крыльцо и хотела уже направиться к воротам, как вдруг дверь за ее спиной скрипнула, и ее окликнул негромкий скрипучий голос:

– Женщина, постой!

Надежда удивленно оглянулась.

За ее спиной стояла тщедушная седая старушка в вылинявшем байковом халате.

– Постой, женщина! – повторила она.

– Вы мне? – спросила Надежда.

– Тебе, тебе! – проскрипела старушка. – Это ведь ты кикимору дежурную про Северцеву спрашивала?

– Я, – призналась Надежда, отметив, что выражение «кикимора дежурная» как нельзя больше подходит для мрачной женщины за стойкой. – А что, вы про нее что-то знаете?

– Знаю, знаю, – закивала старушка. – Я тут все знаю, все вижу! Они думают, Карапузова ничего не замечает, а я все замечаю! Мимо Карапузовой муха не пролетит!

– Это вы – Карапузова? – уточнила Надежда.

– Я, я! – закивала старушка.

– А вы здесь, собственно, в каком качестве?

– Качество у меня самое хорошее! – обиженно проскрипела старуха. – Ты на возраст не смотри, я еще молодым могу показать…

– Я хотела спросить, что вы здесь делаете. Состоите в штате больницы, или… – Надежда оглядела старуху и поняла, что та вряд ли принадлежит к больничному персоналу, скорее, к пациентам. А значит, разговор с ней вряд ли будет полезным.

– Что делаю? – Старуха пригорюнилась. – Горе мыкаю! Муку терплю мученическую! Как Нинка, зараза, меня сюда оприходовала, так и началась моя мука! Вот уже пятый год терплю, и конца этому не предвидится!..

– Нинка? – машинально переспросила Надежда. – Кто такая Нинка?

– Невестка моя! Мымра полоротая, каракатица безмозглая, крокодилица кривоногая, дрянь подзаборная! На жилплощадь мою позарилась и задумала от меня избавиться. Что ни вечер – «Скорую психическую» вызывала, будто я ненормальная. Сама она ненормальная! Вызывала да вызывала, пока сюда не упекла. И здесь денег врачам дала, чтобы меня за ненормальную признали… а я еще всех их нормальнее буду! Я их на чистую воду выведу! Будут знать Карапузову!

Надежда решила, что к ней действительно привязалась психически больная, и не знала, как от нее отвязаться. Видимо, эта мысль отчетливо проступила на ее лице, потому что старуха Карапузова насторожилась и проговорила своим скрипучим голосом:

– Ты, женщина, не подумала ли чего? Может, думаешь, Карапузова и вправду ненормальная? Да я сорок лет во вневедомственной охране отслужила, там ненормальных не держали! Так что ты не сомневайся, я тебе про Северцеву все как есть расскажу! Мимо меня муха не пролетит, таракан не проползет!

– Ну, и что же вы про нее знаете? – осторожно осведомилась Надежда Николаевна, все еще не решив, как ей относиться к старухе и можно ли ей доверять.

– Э нет! – протянула та, и на лице ее проступила детская хитрость. – Ты кикиморе дежурной за просто так прорву денег дала, а меня хочешь продинамить? Задарма все выведать? Нет уж, сейчас такое время – даром только кошки родятся, а все остальное денег стоит! Тем более тут такое дело непростое…

Надежда на мгновение задумалась. Она потратила сегодня уже много денег и времени и решила потратить еще немного, чтобы продвинуться в своем расследовании.

– Ладно, так и быть. – С этими словами она достала очередную купюру и передала ее старухе. Та спрятала деньги, придвинулась к Надежде и заговорила:

– Значит, так… Северцева эта здесь очень давно находилась, гораздо раньше меня. Только я-то нормальная, а она совсем не в себе была – вообще как тыква или, к примеру, как капуста белокочанная, никого не признавала, ни с кем не разговаривала, только все смотрела да губами шевелила. Дочка к ней часто приходила, так она даже с ней слова не скажет, глаз на нее не поднимет…

– Дочка? – переспросила Надежда.

– Ну да, дочка! – подтвердила старуха. – Молодая, красивая. Чуть не каждый месяц приходила…

– Ну а что же потом? – поторопила ее Надежда.

– Ты меня не торопи, ты слушай! Потом, недели две назад, приехали за ней какие-то… один, по всему видно, главный, а при нем еще двое, кто такие – не скажу, только здешние все перед ними на цыпочках бегали. Не иначе, заплатили им эти приезжие большие деньги. Приехали и забрали эту Северцеву… Вот скажи, кому она понадобилась? Тут нормальные люди никому не нужны, а эта смесь овощная вдруг всем интересна сделалась! Ты вот тоже приехала, вопросы спрашиваешь…

– И это все? – разочарованно протянула Надежда. – Не много же вы мне за мои деньги рассказали! Приехали неизвестно кто, увезли ее неизвестно куда… Что ее здесь нет, это я уже и без вас знаю, а ничего нового вы мне не рассказали!

– Ты это, погоди! – перебила ее старуха. – Я же тебе еще не все рассказала! Карапузова сорок лет во вневедомственной охране, мимо меня ни муха, ни таракан! Когда ее увозили, я к самой машине подошла и весь разговор слышала…

– Какой разговор? – поторопила ее Надежда.

– Шофер, значит, спрашивает: «Куда сейчас, на Петроградскую?» А этот, который главный, отвечает ему: «С какого, – говорит, – перепугу на Петроградскую? На Васильевский, в клинику Воскресенского!» Так что с Карапузовой шутки плохи…

– В клинику Воскресенского? – переспросила Надежда. – Вы уверены? Ничего не напутали?

– Я сорок лет во вневедомственной охране! – завела старуха прежнюю песню. – И никогда такого не было, чтобы путать! Мимо меня ни таракан, ни другое животное…

В это время дверь больницы распахнулась, на пороге появилась дежурная и подозрительно уставилась на Надежду и ее собеседницу.

– Вы что это здесь делаете? – осведомилась она.

Карапузова спешно придала своему лицу выражение крайнего идиотизма, выпучила глаза и даже вывалила язык. Дежурная пристально оглядела ее, но наконец отвернулась и обратилась к Надежде:

– Я вам, кажется, ясно сказала, что пациентки Северцевой у нас нет и чтобы вы немедленно покинули территорию больницы. А вы здесь ходите, что-то вынюхиваете, больных беспокоите… я буду вынуждена вызвать охрану!

– Ну-ну, охрану… – усмехнулась Надежда, – может, еще главврача? Так я ему расскажу про универсальные пропуска, которые у вас тут в ходу!

– Думаете, он не знает? – вызверилась в ответ тетка.

– Вымогательство в крупных размерах, статья двести тридцать восемь, дробь пять! – выпалила Надежда.

Она понятия не имела, какая там статья, но уж очень хотелось приструнить наглую тетку.

– Ничего не знаю! Ничего у тебя не брала! – заорала тетка, но в глазах ее блеснул страх.

– Думаете, главврач поверит? – усмехнулась Надежда. – Ладно, я ухожу! – И она бодрым шагом направилась к воротам. Все же ей кое-что удалось разузнать, если, конечно, можно верить Карапузовой…

Добравшись до дома, она первым делом включила компьютер и набрала в окошке поисковой системы запрос «частная клиника Воскресенского».

Через секунду перед ней появилась информация:

«Частная клиника имени профессора Воскресенского – это высокий уровень медицинской помощи и прекрасные условия пребывания. Если вы хотите обеспечить своему больному родственнику достойные условия и квалифицированный уход, клиника имени Воскресенского – это именно то, что вам нужно. Мы гарантируем вам деликатный подход и полную конфиденциальность. Наш персонал заботлив, внимателен и тактичен. В клинике имени Воскресенского ваш родственник будет чувствовать себя как дома!»

Здесь же Надежда нашла адрес и телефоны клиники.

Карапузова ничего не перепутала – клиника действительно располагалась на Семнадцатой линии Васильевского острова.

Надежда вышла из маршрутки и направилась к воротам клиники.

Уже здесь, за оградой, она увидела огромные отличия от четвертой психиатрической больницы. Ограда была свежеокрашена, над воротами виднелись камеры видеонаблюдения, а главное – рядом с воротами имелась охраняемая автостоянка, на которой стояло десятка полтора вполне приличных машин – конечно, не «бентли» и «ягуары», но новенькие «тойоты», «опели» и «ниссаны».

Как раз в этот момент на стоянку въехал бордовый «фольксваген», из него вышел высокий подтянутый мужчина в черном элегантном пальто, с портфелем в руке и направился к воротам клиники. Когда он поравнялся с Надеждой, в кармане у него зазвонил мобильный телефон. Мужчина поднес его к уху и проговорил:

– Доктор Сергиенко. Да, я вас слушаю… А, ну введите пока полтора кубика… Нет, это только на второй день… Хорошо, завтра утром я его осмотрю…

Он еще немного послушал, убрал телефон и вошел в калитку рядом с воротами.

У Надежды появилась плодотворная дебютная идея. Она выждала минуту и следом за врачом подошла к калитке.

Над ее головой раздалось негромкое гудение, и строгий механический голос осведомился:

– Вы к кому?

– К доктору Сергиенко, – ответила Надежда честным голосом. – Он мне лично назначил.

– Пожалуйста! – В камере что-то щелкнуло, и калитка перед Надеждой предупредительно открылась.

Она вошла на территорию клиники.

Здесь отличия от четвертой больницы были еще заметнее.

Впереди, в центре просторного участка, стоял красивый трехэтажный особнячок дореволюционной постройки, нарядный и недавно отреставрированный. Территория клиники была уже аккуратно убрана, черная земля расчищена граблями от прошлогодних листьев. Кое-где прогуливались пациенты – бледные, отчужденные, они ловили первые лучи весеннего солнца. Кто-то был неестественно спокоен и отстранен от мира, кто-то, наоборот, лихорадочно, болезненно возбужден. Среди них тут и там можно было заметить рослых, плечистых санитаров и служащих клиники, которые внимательно, но не назойливо присматривали за своими подопечными.

Стараясь ни с кем не сталкиваться, Надежда подошла к дверям особнячка.

У самого порога с ней едва не столкнулся высокий парень с выбритой наголо головой и низким лбом. Уставившись на Надежду круглыми удивленными глазами, он мучительно, нечленораздельно замычал, как будто пытаясь ей что-то сказать, о чем-то предупредить. Постепенно в этом мычании прозвучало как будто что-то осмысленное. Надежда расслышала что-то вроде «не ходи туда», но она не была в этом уверена. Она отшатнулась от бритоголового, обошла его и проскользнула в дверь особняка, чувствуя спиной его напряженный взгляд.

Навстречу ей шли, о чем-то разговаривая, два врача, один из них был тот самый доктор Сергиенко, вслед за которым она проникла в клинику. Надежда прижалась к стене, пропуская врачей. Впрочем, они были заняты своим разговором и не обратили на нее никакого внимания.

– Может быть, попробовать шоковую терапию? – спрашивал Сергиенко своего спутника. – Она иногда дает хорошие результаты! Особенно в сочетании с сильнодействующими транквилизаторами…

– Да ты что! – Второй врач замахал руками. – Ты знаешь, чей он родственник? Тебе самому проведут такую шоковую терапию, что не обрадуешься!

Надежда медленно шла по коридору первого этажа. Она не знала, где искать Елену Северцеву, и боялась кого-то о ней спрашивать, боялась, что ее разоблачат и выпроводят из клиники, – здешние порядки явно были гораздо строже, чем в четвертой больнице, и маленькой взяткой здесь не отделаешься.

Из палаты, мимо которой она проходила, вышел представительный пожилой мужчина в белом халате и белоснежной шапочке на пышных седых волосах, за которым, как выводок цыплят за курицей, следовала группа врачей разного возраста.

– Вы видели, коллеги, какие впечатляющие результаты дает наша новая методика лечения диссоциативной шизофрении с применением психотропных средств нового поколения, снижающих дофаминовую активность. Особенно эффективна эта методика в сочетании с активной психотерапией и ролевыми играми. Особенно заметный результат дает игра в дочки-матери. В этой игре пациенты могут преодолеть свои глубоко укоренившиеся комплексы, в частности эдипов комплекс… – Профессор откашлялся и продолжил: – В следующем случае я хочу показать вам больного с необычным течением шизофреноподобного психоза. Пациент считает себя единой европейской валютой и очень боится понижения своего курса по отношению к японской иене… Коллега, а вы откуда?

Надежда вздрогнула, поняв, что эти слова относятся к ней.

– Из Плескова, – ответила она машинально.

– Вот как? Так вы, наверное, из клиники профессора Дроздовского… Прекрасный специалист! Выдающийся психиатр! Вы мне потом обязательно расскажете о его успехах в лечении параноидальных и шизоидных состояний при помощи алтайского горлового пения! Жаль, что вы опоздали и не видели предыдущего пациента, это было очень интересно и познавательно… Алла Ефимовна, дайте, пожалуйста, коллеге из Плескова халат!

Из толпы врачей выдвинулась озабоченная женщина средних лет и чуть ли не силой надела на Надежду белый крахмальный халат. При этом она взволнованно зашептала:

– Олег Иванович обратил на вас внимание! Это такая честь! Никуда не уходите после завершения лекции!

– Да-да, конечно… – пробормотала Надежда, застегивая халат.

В нем она чувствовала себя гораздо увереннее.

Профессор вошел в следующую палату, его свита втянулась за ним, Надежда замешкалась на пороге и в последний момент скользнула в сторону, завернув за угол.

Тут она столкнулась с молоденькой медсестрой в кокетливом голубом халатике.

Придав своему лицу строгое и озабоченное выражение, Надежда Николаевна обратилась к девушке:

– Сестра, где у нас находится пациентка Северцева? Олег Иванович хотел показать ее коллегам…

– Северцева? – Медсестра на мгновение задумалась. – Она в двенадцатой палате, слева по коридору.

Надежда поблагодарила сестричку и прибавила шагу.

– Только у нее сейчас посетитель! – крикнула девушка ей вслед. – И вообще, вы же знаете, она не контактна…

Поравнявшись с дверью двенадцатой палаты, Надежда приоткрыла ее и заглянула внутрь.

В палате никого не было.

Она плотно закрыла дверь и медленно пошла вперед.

Вскоре коридор закончился, перейдя в просторный холл, там и тут заставленный крупными комнатными растениями в кадках. Здесь было много пациентов – кто-то смотрел телевизор, кто-то просто сидел в кресле с отрешенным видом, кто-то прогуливался, жестикулируя или разговаривая с самим собой.

И тут в дальнем конце холла Надежда увидела Соню.

Девушка медленно катила перед собой инвалидное кресло, в котором сидела худая женщина средних лет с усталым, безразличным, опустошенным лицом, хранящим следы былой красоты. Лицо самой Сони было озарено светом любви и заботы. Она нежным, трогательным жестом прикоснулась к волосам женщины в кресле, заботливо поправила светлую прядь.

Надежда спряталась за огромный фикус, чтобы оттуда наблюдать за соседкой. Вдруг ее кто-то схватил за рукав.

Обернувшись, она увидела мужчину лет сорока с коротко стриженными, тронутыми сединой волосами.

– Доктор, у вас хорошее лицо, – проговорил он взволнованно. – Вы мне поможете. Я уверен, вы не работаете на них.

– Что? – испуганно переспросила Надежда. – На кого?

– На них! – взволнованно повторил пациент. – Вы же видите – они повсюду! Они проникают в каждый дом под видом кактусов, фикусов, азалий… Вот этот фикус – тоже наверняка из них! – Мужчина оттащил Надежду от растения и с ненавистью взглянул на него. – Смотрите, как он внимательно слушает! Развесил свои листья… теперь вы мне верите? Они повсюду!

– Верю, верю, – ответила Надежда, чтобы не раздражать собеседника. – Но чем я могу вам помочь?

– Вы должны помочь мне вырваться отсюда! – зашептал мужчина, оглядываясь по сторонам. – Я проникну на фабрику гербицидов, устрою там взрыв, гербициды распылятся по всему миру, и с их нашествием будет покончено…

– Вы только не волнуйтесь… – проговорила Надежда, осторожно высвобождая руку.

– Как же мне не волноваться, когда я вижу, как они захватывают дом за домом, город за городом! Под видом комнатных растений нашу планету захватывают кровожадные инопланетяне! Каждая вторая женщина работает на них! Моя жена своими руками принесла в дом целый ящик бегоний, а когда я облил захватчиков раствором гербицидов, отправила меня сюда, в сумасшедший дом!..

– Опять ты за свое, Фунтиков! – К мужчине подошла санитарка, взяла его за локоть и повела прочь. – Пора сделать укольчик, а то у тебя уже фикусы кровавые в глазах…

Надежда облегченно вздохнула и повернулась в ту сторону, где только что видела Соню с женщиной в инвалидном кресле… но тех уже и след простыл.

– Как неудачно… – пробормотала Надежда и пошла обратно, в сторону двенадцатой палаты.

Ее путь лежал мимо двери с женским силуэтом.

Надежда уже миновала эту дверь, как вдруг она приоткрылась и сильные руки втащили Надежду в туалет.

Надежда попыталась вырваться, попыталась закричать… но чья-то ладонь зажала ей рот. Надежде ничего не оставалось, как на время прекратить сопротивление.

– Что вы здесь делаете? – зашипел ей в ухо чей-то голос. – Что вы вынюхиваете? Что вы лезете в чужие дела? Что, своих собственных вам не хватает?

Надежда снова безуспешно попыталась заговорить. Рука, зажимавшая ей рот, сдвинулась, хватка немного ослабела. Резко обернувшись, Надежда увидела перед собой Соню. Ее глаза пылали, лицо покрывали красные пятна лихорадочного румянца.

– Это ты… – пробормотала Надежда растерянно.

– Да, это я! – гневным шепотом отозвалась Соня. – А вот вы какого черта сюда притащились?

– Я хотела помочь… узнать… – бормотала Надежда.

– А вас об этом кто-нибудь просил? – прошипела девушка, буквально испепеляя Надежду взглядом. – Что вы всюду суетесь! Из-за вас ее могут убить!..

– Кого? – тупо переспросила Надежда.

– Маму!

И тут с глаз Надежды словно спала пелена. Она увидела всю картину происходящего при ярком свете истины. Ну или почти всю.

– Значит, они тебя шантажируют, угрожая расправиться с матерью! – проговорила она тоном не вопроса, а утверждения.

– Да, да! – злым шепотом выкрикнула Соня и прислушалась к шагам за дверью. – Зачем, зачем вы сюда пришли? Вас увидят, и все будет кончено! У него здесь свой человек!

Надежда вспомнила безумца, который только что приставал к ней в холле. Он тоже боялся каких-то их…

– Не сходи с ума, – проговорила она как можно спокойнее. – Это заразно. Постарайся успокоиться и толково объяснить мне, что происходит, чего от тебя хотят…

Соня все еще шумно, тяжело дышала, глаза ее горели, она никак не могла взять себя в руки.

– Здесь нет никого, кроме нас! – резко проговорила Надежда. – Никто не прячется ни в раковине, ни в сливном бачке! Не сходи с ума! Если ты свихнешься – кто тогда поможет твоей матери?

То ли слова Надежды, то ли сама ее решительная интонация подействовали на девушку. Она задышала ровнее, опустила руки и проговорила усталым, тихим голосом:

– Наверное, вы правы. Я действительно схожу с ума, схожу с ума от беспокойства за маму. Дело в том, что у него здесь есть свой человек, но я не знаю, кто это. Думаю на каждого, и от этого совершенно теряю рассудок… давайте уйдем отсюда, уйдем в какое-нибудь другое место. Здесь все буквально дышит безумием.

– Да, ты права, – проговорила Надежда, оглядевшись. – Туалет в сумасшедшем доме, пусть даже в элитном сумасшедшем доме, – не самое приятное место для разговора по душам. Кроме того, мне кажется, что тебе не помешает большая чашка крепкого кофе. По-моему, ты едва на ногах держишься!

Через полчаса Надежда и Соня сидели в небольшом кафе на Среднем проспекте. Перед Соней стояла чашка двойного эспрессо, Надежда взяла капуччино с толстой шапкой сливок и мощным волевым усилием отказалась от десерта тирамису. Соню же она буквально силой заставила взять горячий калорийный бутерброд с ветчиной и сыром, и, судя по тому, как Соня набросилась на несчастный бутерброд, она не ела как минимум со вчерашнего дня.

– Итак, что ты знаешь о том человеке, который тебя шантажирует? – спросила Надежда, когда Соня сделала большой глоток кофе и отставила пустую тарелку.

Прежде чем ответить, Соня втянула голову в плечи и оглянулась.

За стойкой барменша, высокая девушка с розовыми волосами, разговаривала по мобильному телефону.

Соня посмотрела на нее испуганно.

– Ты уже каждого куста пугаешься! – проговорила Надежда. – Это настоящая мания преследования! Никто не знал, что мы пойдем в это кафе! Возьми себя в руки!..

– Я постараюсь… – хрипло ответила Соня. – Я о нем ничего не знаю. Совершенно ничего.

– Ну, так просто не может быть. Ведь как-то ты с ним общаешься? Он же не человек-невидимка? Расскажи для начала, как и когда все началось!

И Соня рассказала, как неделю назад приехала навестить мать в загородную психиатрическую больницу и не нашла ее там. И как ее остановил в больничном коридоре совершенно незнакомый человек и объяснил, что мама переведена в частную клинику на Васильевском острове и что она должна кое-что сделать, если хочет, чтобы мама осталась жива.

– У него в этой клинике есть свой человек! – прошептала Соня, перегнувшись через стол. – И если я что-нибудь сделаю не так или расскажу кому-то – ее убьют! – Она сжала руки и простонала: – А сейчас я все это рассказываю вам! Теперь мамина жизнь висит на волоске!

– Перестань! – резко оборвала ее Надежда. – Он нарочно тебя напугал, сказал, что у него есть свой человек, но не назвал его. Это хитрый психологический ход – ведь неизвестность всегда страшнее, чем известное зло. Теперь ты будешь думать на каждого, перестанешь спать, будешь вздрагивать от каждого звука… у тебя разовьется настоящая мания преследования! Вот, ты уже на посторонних людей смотришь в ужасе! – Она перехватила подозрительный взгляд, который Соня бросила на барменшу.

– Но что же мне делать? – простонала девушка. – Что делать?

– Думать. Думать и не психовать. Скажи, чего он от тебя хочет? Что ты должна для него сделать?

Соня молчала, не в силах ни на что решиться.

– Говори! – подтолкнула ее Надежда Николаевна. – Один ум хорошо, а два лучше. Хуже уже все равно не будет. Тем более что про музей я и так знаю.

– Вы правы, – вздохнула девушка. – Хуже не будет…

И она рассказала, что сначала тот человек велел ей позвонить Анатолию Васильевичу Беневоленскому и сказать, что она – его дочь. Затем он приказал ей договориться с Беневоленским о встрече и попросить, чтобы тот устроил ее на работу в музей…

– В какой-то странный музей… – добавила Соня.

– Музей чертей… – машинально проговорила Надежда Николаевна.

– Так вы и это знаете? – Соня удивленно взглянула на свою собеседницу.

– Это-то я знаю, – ответила Надежда. – Не знаю только, зачем ему этот музей. Вроде бы там нет ничего особенно ценного…

– А вот как раз это я вам могу сказать! – оживилась девушка и рассказала Надежде, как она узнала о картине Иеронима Босха, которую до революции купил в Амстердаме бывший хозяин особняка барон фон дер Везель.

– Так что ему нужна эта картина, – продолжила она. – И он в последнюю встречу велел мне ее несколько раз сфотографировать специальным аппаратом, замерить…

– Все ясно! – воскликнула Надежда. – Он хочет изготовить копию этой картины и заменить подлинник. А подлинник выкрасть из музея – твоими руками, разумеется.

– Я все сделаю, только бы он оставил маму в покое! – слабым, безвольным голосом проговорила Соня. – В конце концов, кому нужна эта картина? Да в этот музей вообще никто не ходит!

– Не спеши принимать решение! – прервала ее Надежда. – Ты думаешь, что, получив картину, он оставит вас с матерью в покое?

– По крайней мере он так обещал!..

– Вряд ли стоит верить его обещаниям! – Надежда внимательно взглянула на Соню. – Ведь ты – свидетель. Если обнаружат, что картину подменили…

– Я к тому времени уволюсь… Я же числюсь в музее под другим именем…

– Вот именно. Но вычислить тебя довольно легко. Я же сумела… Ты от матери никуда не денешься… Нажмут на Беневоленского – что за дочка, какая дочка, откуда она взялась? Ох, Соня, боюсь, что тебя ожидает судьба твоей сестры…

– Сестры? – удивленно переспросила Соня. – Какой сестры? У меня нет ни сестер, ни братьев!

– Была у тебя сестра… – вздохнула Надежда, – ты только не волнуйся, а слушай, разговор будет долгим…

Они разговаривали так долго, что барменша с розовыми волосами стала неодобрительно коситься.

– Я его ненавижу! – сказала наконец Соня.

– Кого – того типа, который тебя шантажирует матерью? Понятное дело, – вздохнула Надежда.

– Да не его, то есть его тоже! – Соня говорила почти спокойно. – Я ненавижу Беневоленского! Он испортил жизнь моей матери, своей жене, кстати, тоже, сделал меня и Веру считай сиротами – а сам прекрасно устроился!

– Согласна, но сейчас тебе нужно думать не об этом, – заметила Надежда, – тебе нужно думать, как вывести мать из-под удара. А для этого нужно вычислить твоего неизвестного злодея. И я, кажется, знаю, как это сделать. Ты когда получаешь от него копию картины?

– Сегодня вечером. – Соня взглянула на часы.

– Тогда нужно спешить. Значит, завтра я иду в бухгалтерию клиники. Клиника частная, дорогая, пребывание пациентов дорого оплачивается. В бухгалтерии наверняка должен быть полный учет – на сколько дней, а самое главное – кто платит, паспортные данные и реквизиты. Это тебе не ларек на рынке, где денежки из рук в руки передают, – тут строгий учет и контроль. А ты завтра сделаешь вот что…

На этот раз Надежда уверенно подошла к воротам клиники.

– Вы к кому? – осведомился голос из динамика.

– К Олегу Ивановичу, – ответила она не раздумывая. – Я – ассистент профессора Дроздовского из Плескова, Олег Иванович хотел со мной поговорить.

– Проходите, пожалуйста. – В механическом голосе прозвучало несомненное уважение.

Надежда вошла в открывшуюся перед ней калитку, быстро прошла по дорожке к нарядному особняку, поднялась на крыльцо. Навстречу ей шагнула молодая женщина в голубом халате.

– Это вы из Плескова? Куда же вы вчера ушли? Олег Иванович хотел с вами поговорить о новых перспективных методиках лечения параноидальных и шизоидных состояний…

– Да-да, при помощи алтайского горлового пения, – добавила Надежда, вспомнив вчерашний разговор. – Видите ли, мне позвонили из Плескова… понадобилась срочная консультация, поэтому я была вынуждена уйти. Но сегодня я готова побеседовать с профессором.

– Только вам придется подождать: Олег Иванович сейчас осматривает нового больного. Там очень сложный случай – пациент считает себя наследным принцем африканской страны, которого младший брат лишил престола…

Надежда вспомнила африканского студента, который заглядывал в деканат, когда она разговаривала с Натальей Филаретовной, и подумала, что случай действительно очень сложный и профессор вряд ли скоро освободится.

– Ничего, – проговорила она. – Я подожду.

– Можете пройти в зимний сад, – предложила женщина. – Это прямо по коридору.

Надежда пошла в указанном направлении, однако, как только сотрудница клиники скрылась из виду, свернула в административное крыло здания.

Достав из сумки белый халат, она надела его и почувствовала себя более уверенно.

Миновав несколько кабинетов, она наконец увидела дверь с табличкой «Главный бухгалтер Сверчок Антонина Никодимовна». Надежда взглянула на часы. На них было двадцать пять минут двенадцатого, до условленного времени оставалось пять минут. Она глубоко вдохнула, придала себе озабоченный и деловой вид и толкнула дверь.

В просторной комнате за компьютером сидела женщина средних лет. Это была плотная, приземистая крашеная блондинка с выражением застарелого переутомления на круглом лице.

– Вы ко мне? – спросила она Надежду.

– Разумеется. – Надежда подошла к столу и быстро, неразборчиво заговорила: – Я хотела уточнить насчет пациента Фунтикова. Насчет пациента Фунтикова, у которого мания преследования комнатными растениями. Можем мы провести с ним курс групповой терапии или не можем? Если у него мания преследования, ему очень нужен этот курс, так можем мы его провести или все-таки не можем? Поскольку у него мания преследования, ему было бы очень полезно провести…

– Вы все-таки не ко мне, – с заметным облегчением произнесла хозяйка кабинета. – Это бухгалтерия, а у вас вопрос по медицинской части, это вам, наверное, к Олегу Ивановичу…

– Нет, я все-таки к вам! – возразила Надежда. – Лечение пациента Фунтикова оплачивает его супруга, поэтому мне нужно у вас уточнить, можем мы провести с ним групповую терапию или нам для этого требуется дополнительное разрешение… как раз Олег Иванович велел мне у вас уточнить. Он мне так и сказал – спросите Антонину Никодимовну… ведь вы – Антонина Никодимовна?

– Да, я Антонина Никодимовна, но я не понимаю…

Надежда скосила глаза на часы. Стрелка подошла к половине двенадцатого. И в эту самую секунду на столе главбуха зазвонил телефон.

Надежда облегченно вздохнула: Соня вовремя приступила к своей части плана.

Антонина Никодимовна сняла трубку и строго проговорила:

– Бухгалтерия!

Из трубки донесся торопливый, взволнованный голос. Слов Надежда разобрать не могла, но узнала Сонину интонацию.

– Да, – проговорила бухгалтер, немного послушав. – У нас очень хорошие условия, но по этому поводу вам следует позвонить дежурному администратору… а по поводу оплаты можно со мной… ну да… ну да… точные расценки? С учетом НДС? Пожалуйста, я вам могу сообщить… Какие еще льготы? У нас частная клиника! У нас нет никаких льгот! На основании постановления ноль сорок два дробь четырнадцать? Что еще за постановление? Одну минуточку…

С телефонной трубкой в руке она встала из-за стола и подошла к стеллажу, на котором стояли папки с документами. Достав со стеллажа одну из папок, она раскрыла ее и проговорила в трубку:

– Не знаю, нет здесь такого постановления! Да что вы такое говорите? Я главный бухгалтер с большим стажем!.. Какую проверку? Какую комиссию? При чем тут прокуратура?

Лицо ее побагровело, она снова принялась листать бумаги.

Надежда скользнула к ее столу и склонилась над компьютером. Покосившись на бухгалтершу, навела курсор на заголовок «Список пациентов». Через секунду на экране выстроился длинный перечень фамилий. Надежда нашла фамилию Северцева, подвела к ней курсор и щелкнула кнопкой.

Перед ней появилась компьютерная страничка с личными данными Сониной матери.

Возраст… диагноз… дата поступления в клинику…

Надежда искала источник финансирования, она хотела узнать, кто оплачивает лечение Елены, но как раз эта позиция была закрыта паролем. Надежда оглядела стол бухгалтерши.

Слева от компьютера стояла рамочка с фотографией очаровательного светло-рыжего щенка кокер-спаниеля, который среди цветов гонялся за бабочкой. Подпись под снимком гласила: «Гарик на даче».

Из своего не слишком богатого опыта взаимодействия с компьютерами Надежда знала, что пароли постоянно забываются, и поэтому обычные, непродвинутые пользователи применяют в качестве пароля самые легко запоминающиеся слова, чаще всего – клички любимых собак и кошек. Сама она всегда и всюду использовала пароль «Бейсик».

Надежда набрала на клавиатуре «Гарик» и нажала ввод.

И на экране появилось сообщение – пароль принят.

Экран мигнул, и Надежда увидела следующий текст: «Пребывание в клинике пациентки Северцевой оплачивает господин С. А. Танаев».

Адрес щедрого господина Танаева не был указан, но зато был номер банковского счета. Надежда покосилась на Антонину Никодимовну и торопливо записала реквизиты таинственного Танаева, хотя совершенно не представляла, что ей с ними делать. Она уже хотела вернуться на прежнюю страницу, как вдруг прочла в нижней части экрана: «Пребывание оплачено по…»

Дата стояла завтрашняя.

Надежда замерла.

Что же это значит? Что Сонина мать находится в клинике последний день. Завтра ее переведут обратно в четвертую больницу? Или…

– Что это вы здесь делаете? – прогремел у нее за спиной возмущенный голос бухгалтерши.

Надежда вернулась на прежнюю страницу и только после этого обернулась и проговорила:

– Ну, вы же были заняты, а мне очень срочно нужно было посмотреть, оплачена ли групповая терапия пациента Фунтикова…

– Кто вам позволил копаться в моем компьютере? – негодовала Антонина Никодимовна.

– Все равно я там ничего не нашла! – отрезала Надежда, отступая к двери. – У вас в компьютере полный беспорядок! Не понимаю, как вы можете заниматься бухгалтерским учетом! У вас наверняка и в бухгалтерии черт знает что творится!

Главбух от такой наглости просто онемела. Она побагровела, потом стала фиолетовой, как небо перед грозой, и только было собралась достойно ответить Надежде, но та уже вылетела в коридор и захлопнула за собой дверь.

Сегодня Соня пришла на работу раньше, чем обычно, но Луций Ферапонтович уже был на своем рабочем месте. Как обычно, он реставрировал какой-то экспонат в ожидании случайного посетителя.

Старик поздоровался с девушкой, вежливо справился о ее здоровье.

Показалось ей, или он действительно как-то странно на нее взглянул?

Она спрятала в ящик своего стола большую сумку, с которой пришла сегодня в музей.

Соня прошла по залам музея и как бы невзначай остановилась перед картиной, которую ей сегодня предстояло подменить.

Она рассчитывала сделать это с утра, пока в музее никого не было, но старый экскурсовод, как назло, притащился ни свет ни заря.

Правду говорят, что в старости люди совсем мало спят!

Соня спиной почувствовала чей-то взгляд и резко обернулась.

За спиной никого не было, только старинная гравюра с изображением графа Калиостро. Старый мошенник, казалось, пристально наблюдал за девушкой… В темном углу Соня уловила какое-то движение, и на середину комнаты мягким прыжком вылетел кот Бегемот.

– Фу, напугал как! – Она зябко передернула плечами.

Начинает уже мерещиться всякая ерунда! Нужно взять себя в руки и успокоиться. Ведь от ее сегодняшних действий зависит мамина жизнь…

Она снова взглянула на картину.

Ей нужно улучить момент, когда в зале никого не будет, снять картину со стены, вынуть из рамы и заменить на копию, которая лежит у нее в сумке…

Потом ей нужно еще пронести картину мимо охранника, но пока об этом лучше не думать. Проблемы нужно решать по мере их поступления.

– Вера Анатольевна! – раздался вдруг у нее за спиной голос.

Она вздрогнула и обернулась. Она никак не могла привыкнуть к чужому имени, с трудом заставляла себя отзываться на него. И старик как чувствовал, что ей не нравится это имя, обычно он звал ее деточкой. Но не сегодня.

На пороге комнаты стоял Луций Ферапонтович. Он смотрел на нее все с тем же странным выражением. Неужели старик что-то подозревает? Да нет, этого не может быть! Не читает же он ее мысли…

И еще… еще ей вдруг показалось, что он похож на графа Калиостро со старинной гравюры. Конечно, он значительно старше графа на портрете, но сходство просто удивительное. Особенно сейчас, когда он выглядывает из полутемного дверного проема с этим странным выражением на лице.

Какие глупые мысли приходят ей в голову! В этом виновата таинственная обстановка музея, тут все действует Соне на нервы.

– Вы меня напугали, – проговорила Соня вполголоса.

– Ах, извините… Вера Анатольевна, я хотел вас кое о чем попросить. Не в службу, а в дружбу, принесите мне из запасников карты таро, генуэзскую колоду…

– А где они там лежат? Я еще не ориентируюсь в запасниках музея.

– Ах да, мне непременно нужно вам все показать. Ну как раз эти карты найти очень просто. Вы зайдете в большую кладовую в конце коридора, пройдете в дальний правый угол. Там будет небольшая дверь. Откройте ее вот этим ключом. – Старик протянул девушке массивный старинный ключ с кованой бородкой. – За этой дверью находится еще одна небольшая кладовая. В ней стоит старинный шкаф красного дерева. Карты лежат в этом шкафу, на верхней полке.

– Хорошо, я сейчас принесу… – Девушка удивленно взглянула на то место, где только что стоял Луций Ферапонтович, но того и след простыл, она была в зале совершенно одна. Может быть, ей померещился этот разговор? Да нет, вот же старинный ключ у нее в руке, вполне реальный, немного потемневший от времени…

Соня вышла из зала, прошла по полутемному коридору и вошла в просторную музейную кладовую. Здесь она уже была два или три раза вместе с Луцием Ферапонтовичем. Нашарив на стене выключатель, включила свет.

Тусклый пыльный плафон под потолком озарил кладовую желтоватым нездоровым светом. Здесь были сложены диковины и редкости, не попавшие в экспозицию музея по причине плохого состояния, либо же потому, что показались Луцию недостаточно интересными. На деревянных полках лежали старинные маскарадные костюмы чертей и демонов, поеденная молью меховая шапка якутского шамана с козлиными рогами, высокий черный колпак с прорезями для глаз, в котором вели на костер приговоренную к сожжению ведьму, и другие экспонаты.

Соня прошла в дальний правый угол и действительно увидела там неприметную дверку. Старинный ключ вошел в замочную скважину, легко повернулся. Девушка открыла дверь и вошла внутрь, для чего ей пришлось немного пригнуться.

За дверью была еще одна комната, значительно меньше первой, с низким сводчатым потолком. Соня пошарила рукой по стене и наткнулась на выключатель. Под потолком загорелась голая лампочка на скрученном черном проводе. От нее стало ненамного светлее, но Соня разглядела прямо перед собой старинный шкаф с резными дверцами, а рядом с ним – скелет, как в школьном кабинете анатомии. Безносый череп ухмылялся наглой издевательской улыбкой. По другую сторону от шкафа на стене висела старинная географическая карта. Очертания государств на ней были незнакомыми, но Соня прочла латинские названия – Великая Литвания, Малая Литвания, Московия, Великая Татария…

Опасливо покосившись на скелет, девушка открыла шкаф.

На полках были аккуратно разложены мелкие экспонаты – шкатулки и табакерки, карнавальные маски, вышитые платки и кошельки – все это с искусными изображениями чертей и демонов, черных кошек и ворон. Здесь же были кинжалы и стилеты с узкими трехгранными лезвиями. Среди этих артефактов Соня быстро нашла деревянный ящичек с картами таро, за которым послал ее Луций Ферапонтович.

Достав ящичек, она закрыла шкаф и хотела уже покинуть кладовку, но ее взгляд невольно вернулся к старинной карте.

Нижний край карты чуть заметно колыхнулся, как будто стараясь привлечь ее внимание. Так колышутся шторы и занавески, тронутые сквозняком. Или снова Бегемот куролесит?

Что за черт? Здесь, в этой кладовке, не может быть сквозняков! Если только…

Соня опасливо оглянулась на скелет, словно просила у него совета. Безносая физиономия нагло ухмылялась – мол, какие тебе еще нужны подсказки? Думай собственной головой!

Соня протянула руку, подняла край карты…

Под ней было маленькое окошко.

Покосившись на единственного свидетеля – на ухмыляющийся скелет, – девушка сняла карту со стены и разглядела окно. Запыленное стекло не мыли, должно быть, не одно десятилетие, возможно, еще с тех пор, как в особняке хозяйничали романтические революционные моряки, однако оно кое-как пропускало свет. Соня выглянула в него и с трудом разглядела тротуар и стену дома напротив. Мимо окна прошли мужские ноги в мягких коричневых мокасинах, потом – женские ножки в сапожках на высоком каблуке…

Прижавшись к окну лицом, Соня смогла узнать переулок позади особняка. Ее сердце взволнованно забилось. Оглянувшись на дверь, она дернула ржавый шпингалет… и он, как ни странно, поддался. Окно можно было открыть. На нем не было решетки. Таким образом, ее сегодняшняя задача значительно упрощалась – ей не придется выносить картину из музея, достаточно будет заменить ее на копию и принести сюда, в эту кладовку, а потом договориться с тем человеком, чтобы он снаружи подошел к подвальному окну и принял у нее картину.

Ее работа будет выполнена, и мама спасена…

Как раз в этом Соня не была уверена, но предпочитала до поры не давать воли своим сомнениям. И хоть Надежда Николаевна пыталась ее вчера переубедить, она все же решила не рисковать. Черт, забыла совсем, что нужно ей позвонить! На часах было без трех половина двенадцатого, Соня торопливо набрала номер бухгалтерии.

После разговора она задвинула шпингалет, повесила карту на прежнее место. Прежде чем выйти из кладовки, внимательно огляделась.

Все здесь было как прежде, только скелет, казалось, ухмылялся по-новому – как соучастник, подельник.

– Смотри у меня! – пригрозила ему Соня и покинула кладовку.

На ее пороге она на мгновение задержалась.

В ее плане было одно слабое место: ключ.

Его нужно отдать Луцию Ферапонтовичу.

Соня мгновение поколебалась и оставила дверь кладовки незапертой: в случае чего она скажет старику, что просто забыла ее запереть.

Она нашла Луция в его рабочем кабинете, отдала ему коробку с картами таро. Немного помедлила и положила на стол перед ним старинный ключ. Старик посмотрел на нее с прежним странным выражением – или это ей только показалось?

Соня вернулась в зал, где висела картина, и задумалась.

Почему именно сегодня Луций послал ее в ту кладовку, где она обнаружила окно? Неужели он догадывается о ее планах и хочет помочь их осуществить? Да нет, не может быть, это совершенный бред, полная бессмыслица!

Ладно, об этом она подумает на досуге. Сейчас перед ней стоит более насущная задача – подменить картину, а для этого нужно дождаться, когда все уйдут из музея…

Вдруг так же беззвучно, как прошлый раз, на пороге зала возник старый экскурсовод.

– Вера Анатольевна, – проговорил он озабоченно, – мне нужно отлучиться на час-другой, мне понадобились кое-какие инструменты для реставрации. Вы останетесь в музее одна.

– Как – одна? – удивленно переспросила девушка. – А Марфа Матвеевна?

– Марфа Матвеевна ушла, у нее заболела племянница.

Старик исчез так же незаметно, как появился.

Соня стояла в растерянности посреди зала.

Все складывалось как нельзя лучше – и это вызывало у нее смутное беспокойство. Луций как будто специально подыгрывает ей, создает удобные условия для подмены картины.

Сначала показал комнату с окошком, через которое она сможет передать картину за пределы музея, потом оставляет ее здесь одну, чтобы ей никто не помешал…

Это было странно, это было подозрительно. Кроме того, в глубине души Соне вовсе не хотелось исполнять волю того человека, в глубине души она надеялась, что ей что-нибудь помешает, что она не сумеет подменить картину по не зависящим от нее обстоятельствам.

Теперь такой надежды не оставалось.

Она должна довести дело до конца, ведь в ее руках мамина жизнь…

Соня обошла помещения музея, убедилась, что осталась одна, и вернулась в зал, где висела злополучная картина.

Подойдя к ней, невольно застыла, в очередной раз поразившись кошмарной фантазии художника.

Все эти порождения тьмы, все эти чудовища и жуткие монстры, казалось, смотрели на нее с жадным и злобным любопытством, ждали, что она будет делать.

Соня протянула руки, сняла картину со стены, поскорее повернула к себе изнанкой, чтобы не видеть изображенных на ней чудовищ, не видеть картины адских мучений.

Внезапно, как минувшим утром, ей показалось, что она чувствует спиной чей-то пристальный взгляд.

Соня резко обернулась.

В первое мгновение ей показалось, что на нее пристально, насмешливо смотрит Луций Ферапонтович. На какую-то долю секунды она вообразила, что старик заманил ее в ловушку и теперь вернулся, чтобы поймать с поличным и наказать ее за предательство.

Но уже в следующую секунду девушка поняла, что на нее смотрит не живой человек, а портрет графа Калиостро.

Она перевела дыхание, повернулась спиной к портрету, положила картину лицевой стороной на свободный стол, взяла заранее приготовленную отвертку и отогнула гвоздики, которые крепили подрамник с картиной к раме.

Вынув картину из рамы, спрятала ее в холщовый мешок. На ее место вставила копию, которую накануне получила от того человека. При этом она удивилась тому, как тщательно он подготовил эту копию – дерево подрамника казалось таким же старым, как на настоящей картине, холст был выцветшим и потемневшим от времени, как будто ему было пятьсот лет, как оригиналу.

Соня загнула гвоздики, как прежде, закрепив подрамник с подделкой в раме, и повесила картину на прежнее место.

После этого отступила на шаг.

С виду все было как прежде, копия казалась неотличимой от оригинала. Картина излучала прежнее ощущение ужаса и страдания.

И в этот самый момент ее мобильный телефон зазвонил.

Еще не услышав голос, даже не взглянув на дисплей телефона, Соня поняла, что ей звонит тот человек. Она поднесла телефон к уху и услышала знакомый голос.

– Вы не забыли, что сегодня должны сделать для меня? – проговорил он сухо, без всяких эмоций.

– Я все сделала, – ответила Соня. – Картина у меня.

– Очень хорошо. – Сухой голос по-прежнему не выражал никаких эмоций, в нем не было даже удовлетворения. – Вы передадите мне картину, как условились…

– Нет, – перебила его девушка. – Выносить ее через главный вход слишком опасно…

– Как-нибудь разберетесь! Иначе – вы помните, что может случиться с вашей матерью.

– Я все помню. Но я нашла более удобный и безопасный способ. Вы подойдете в нужное время к задней стороне института, найдете подвальное окно. Я подам из него знак, чтобы вы не ошиблись, а потом передам через окно картину.

– Хорошо, – проговорил мужчина после недолгого раздумья. – Только за картиной приду не я сам. За ней придут мои люди. Когда?

– Как можно скорее! – решительно сказала Соня. – Пока в музее никого нету.

– Через час!

Она хотела еще что-то сказать, но из трубки уже доносились сигналы отбоя. Тогда Соня спрятала мобильник, завернула картину в заранее приготовленный холст и отнесла в кладовку, к тому самому окну. Перед тем как уйти, она еще раз проверила шпингалет, убедилась, что окно открывается.

Едва она успела вернуться в главный зал музея, как там появился Луций Ферапонтович. Он взглянул на девушку тем же странным взглядом, потом пристально посмотрел на картину.

Сердце в груди у Сони тревожно забилось. Неужели он заметил подмену?

– За время моего отсутствия никто не приходил? – спросил старик рассеянно.

– Нет, никого не было.

– Можете пойти перекусить, я тут побуду.

– Нет, у меня есть еще кое-какие дела. И вообще я сегодня на диете, – соврала Соня.

– Вот как? – Луций Ферапонтович снова взглянул на нее с тем же странным выражением и ушел в свой кабинет.

А Соня отправилась к кассе, которая сегодня пустовала по причине болезни племянницы Марфы Матвеевны. Племянница слегла с температурой и прекрасно справилась бы без посещения тетки, если бы не двое близнецов двух с половиной лет. Эти, разумеется, не давали матери прилечь ни на минуту, так что Марфа Матвеевна позвонила, что застрянет в квартире племянницы на целый день, а может, и завтра не придет.

На кассе был телефон, и Соня набрала номер Надежды Николаевны. Она боялась разговаривать по своему мобильнику – вдруг ее вездесущий наниматель сможет подслушать разговор? И хотя Надежда от этой мысли отмахивалась, она и посоветовала воспользоваться телефоном на кассе.

– Договорились на полвторого… – еле слышно проговорила Соня в трубку.

– Вас поняла, – четко ответила Надежда, – начинайте операцию, все остальное беру на себя!

Поскольку находилась она в это время в клинике в ожидании якобы главврача Олега Ивановича, никто из окружающих не удивился, услышав ее слова – мало ли о какой операции идет речь, кругом одни доктора…

Затем Надежда стала рыться в своей сумке и в самом дальнем кармашке нашла клочок бумаги, куда записала в свое время номер телефона сотрудника милиции, который занимается наездом на Вадима Напольного. Телефон этот она записала совершенно машинально и спрятала потом в сумку, чтобы муж не нашел и не стал спрашивать, к чему ей телефон какого-то милиционера и что может его жену с этим милиционером связывать. Как уже говорилось, муж Надежды очень не одобрял ее увлечения всевозможными криминальными загадками.

Чтобы не пользоваться мобильником, а то шустрые менты вычислят ее по номеру, Надежда попросилась позвонить у девушки за стойкой при входе. Та протянула ей переносной телефон.

Этот разговор Надежда провела полушепотом. Она проговорила в трубку несколько фраз и на последующие вопросы отвечать не стала, просто отключилась.

Капитан милиции Русаков положил телефонную трубку и повернулся к своему коллеге Белякову.

– Женщина звонила, – проговорил он усталым голосом человека, который только что закончил разгружать вагон муки и увидел, что его ждет еще один, точно такой же. Только мука на этот раз не пшеничная, а ржаная.

– Молодая? – машинально осведомился Беляков.

– Вряд ли… – машинально же ответил Русаков. – Да при чем тут это? Молодая, старая… Говорит, что знает, кто сбил того человека на улице Постышева. И говорит, что эти люди будут сегодня совершать кражу в районе почтамта, в Чертогонском переулке. Надо ехать. Есть возможность взять их с поличным.

Наезд со смертельным исходом на улице Постышева тяжелым камнем висел на шее у Русакова и Белякова. Даже не камнем, а мельничным жерновом. Как назло, при том наезде присутствовал корреспондент крупной городской газеты, в тот же день в газете появилась статья под хлестким заголовком «Куда смотрит милиция», и непосредственный начальник двух доблестных капитанов взял это дело под свой персональный контроль. И дал им на его расследование одну неделю.

– Это уже третий звонок за два дня, – напомнил коллеге Беляков. – Вчера мы с тобой поехали по звонку. Еще и группу захвата по тревоге подняли. Помнишь, чем все кончилось?

Русаков очень хорошо помнил. Они подкараулили подозреваемого возле подъезда, группа захвата произвела задержание по всем правилам, как говорится, без шума и пыли, но когда его доставили в отделение – выяснилось, что у него стопроцентное алиби: в момент совершения наезда он находился в служебной командировке в стране с красивым названием Кот-д’Ивуар. А сигнал в милицию поступил от его соседки, которая была на него зла из-за кота. Этот кот регулярно проникал на балкон соседки и объедал у нее традесканцию и цветок с длинными перистыми листьями, называемый в народе тещин язык.

– Что, опять хочешь перед ребятами из группы захвата дураком выглядеть? – проговорил Беляков.

– Нет… – вздохнул Русаков, почесав в затылке. – Очень не хочу. Но ехать все равно надо. Других реальных зацепок у нас нет, а шеф от нас не отстанет, ты же его знаешь.

– Ты хоть пробей этот звонок, – посоветовал Беляков напарнику.

– Да ребята из технической службы сейчас каждый звонок на наш номер пробивают.

– Каждый? – Беляков изменился в лице. – А мне же сюда Ленка звонила… вот блин, еще настучат жене! У нее в техотделе приятельница, Люся Спиридонова!

– Думать надо, – мстительно проговорил Русаков. – Зачем ты ей этот номер дал? Звонила бы на мобильный…

– Ага, все звонки на мой мобильный жена проверяет… обложила, понимаешь…

Разговор грозил затянуться и уйти в сторону, но Русаков прервал его волевым методом:

– Как ты хочешь, а ехать надо. Можем на этот раз не вызывать группу захвата. Если это ложный вызов – меньше позора, а если не ложный… как-нибудь сами справимся.

– Может, хоть звонка из техотдела дождемся? – тоскливо проговорил Беляков.

– Некогда! – отрезал его напарник. – На мобильный мне позвонят!

Через полчаса они сидели в машине, припаркованной неподалеку от старинного особняка барона фон дер Везеля и внимательно следили за переулком.

– Зря мы тут время тратим, – уныло проговорил Беляков, доставая из кармана пакетик с орешками. – Пустой номер! Сколько мы тут еще проторчим? У нас там, может, разгул преступности, а мы здесь время впустую тратим…

– Дай орешков, – попросил его напарник.

Капитаны дружно захрустели, и в это время в кармане у Русакова зазвонил мобильный.

– У тебя мобильный звонит, – сообщил Беляков. – Послушай.

– А то я не слышу! – огрызнулся Русаков. Он расстроился – хотел ведь поставить телефон на вибровызов, чтобы звонок не выдал их с напарником в самый решительный момент! Тем не менее он прожевал последний орешек, поднес телефон к уху, внимательно выслушал сообщение и повернулся к Белякову: – Из техотдела звонили.

– Ну? – поторопил его Беляков, которому крайне не понравилось выражение лица напарника.

– Тот звонок был из частной психоневрологической клиники.

– Откуда? – переспросил Беляков.

– Из частной клиники.

– Нет, ты там еще одно слово говорил, – напомнил ему напарник. – Из какой клиники?

– Психоневрологической, – нехотя повторил Русаков.

– Ага! – злорадно выдохнул Беляков. – Значит, проще говоря, из сумасшедшего дома!

– Ну, не совсем… – уныло протянул Русаков. – Частная клиника… это немного другое дело…

– Из частного сумасшедшего дома. – Голос Белякова был полон сарказма. – И по звонку из сумасшедшего дома ты вытащил меня с рабочего места, и мы сидим тут, как два идиота, которым тоже самое место в сумасшедшем доме…

– Погоди! – оборвал его Русаков. – Волдырь!

– Только учти, – продолжал злорадствовать Беляков, – частный нам не светит! У нас на него средств недостаточно! Нас с тобой в случае чего засадят в самую захудалую психушку…

– Да погоди ты! – зашипел на коллегу капитан Русаков. – Говорю тебе – Волдырь!

– Что? – Беляков удивленно уставился на напарника. – Какой еще волдырь?

– Гришка Волдырь! – прошипел Русаков, пригибаясь. – Рецидивист! Он у нас второй год в розыске!

– Гришка Волдырь?! – Беляков проследил за взглядом Русакова и тоже пригнулся. – Точно! Мать честная, он! И с ним еще какая-то морда уголовная!

Действительно, по переулку, воровато оглядываясь по сторонам, шли два очень подозрительных типа. Один из них бережно нес какой-то прямоугольный предмет, завернутый в холстину.

– Группу захвата вызывать поздно, – тоскливо проговорил Русаков.

– Поздно, – согласился его напарник.

– Придется самим брать.

Русаков достал из бардачка табельное оружие, снял с предохранителя и выскользнул из машины. Беляков, чувствуя себя немного не в своей тарелке, последовал за ним.

Двое уголовников шли перед ними, вполголоса переговариваясь.

– Начинаем на счет «три», – прошептал Русаков, прибавляя шагу. – Я беру Волдыря, ты – второго…

Беляков кивнул.

– Раз, два…

Капитан не успел сказать «три», потому что из-за угла выехала на полном ходу черная машина, пронеслась мимо подозрительной парочки, из окна машины высунулась рука в перчатке и выхватила из рук Волдыря загадочный прямоугольный предмет.

– Эй, это что… – начал было говорить Волдырь, но закончить фразу ему не удалось.

– Три! – выкрикнул у него за спиной капитан Русаков.

Вслед за этим два капитана бросились вперед с табельным оружием в руках.

– Руки вверх! Не двигаться! – выкрикнул Русаков.

– Не двигаться! Руки вверх! – поддержал его напарник. Порядок слов был другой, но смысл от этого не менялся, как не меняется сумма от перемены мест слагаемых.

– Вот те хрен! – отозвался Волдырь и кинулся к стоявшей у тротуара машине. Он успел втиснуться на водительское сиденье и повернуть ключ зажигания. Однако машина не завелась. В следующую секунду рядом с ним оказался капитан Русаков с пистолетом в руке.

– Я же сказал – не двигаться! – проговорил он, защелкивая на запястьях Волдыря наручники.

Второго уголовника уже скрутил проворный Беляков.

Еще через час начальник отделения вошел в комнату для допросов.

– Ну что – дают показания? – осведомился он, благожелательно взглянув на своих подчиненных.

– Дадут, товарищ подполковник! – отчеканил Русаков. – Куда денутся? Машина, на которой они приехали, числится в угоне, на Волдыря материалов выше крыши… между прочим, есть улики, указывающие, что ограбление депутата Курносова – тоже их работа. Ну а в том наезде они сознаются, никуда не денутся! Даже если не сознаются – технический отдел поработает с машиной… та машина все еще у нас, наверняка следы какие-то остались…

– А что там с их сообщником? – поинтересовался начальник. – Вы говорили, там еще кто-то был.

– С сообщником хуже, – вздохнул Русаков. – Номер машины был замазан грязью, лицо водителя мы не разглядели… Если только они его назовут… – Капитан кивнул на криминальную парочку, но в голосе его не было энтузиазма.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Волдырь? – сурово осведомился подполковник.

– Хочу… – вздохнул уголовник. – Вот все говорят – немецкие машины хорошие, а по мне – барахло! В самый нужный момент не завелась! «Жигуль», и тот лучше!

В то же самое время с Выборгского шоссе неподалеку от поселка Сертолово свернула на пустынный проселок черная машина с заляпанными грязью номерами. Проехав по проселку около трех километров, машина остановилась и несколько раз мигнула фарами. Тут же из-за поворота дороги выехал золотистый «ягуар» и остановился в нескольких метрах от черной машины. Наступила гулкая, звенящая тишина.

Наконец дверца черной машины открылась, из нее вышел худощавый бесцветный мужчина в темном плаще. Увидишь такого на улице – через минуту не вспомнишь. В руках он держал прямоугольный предмет, завернутый в чистый холст.

Неприметный мужчина подошел к задней дверце «ягуара». Дверца открылась перед ним, и он сел рядом с пассажиром, представительным пожилым мужчиной в старомодном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

– Здравствуйте, господин Магистр! – почтительно приветствовал неприметный мужчина пассажира «ягуара». – Как видите, я выполнил свое обещание. Теперь настала ваша очередь. Надеюсь, вы привезли с собой деньги?

– Это действительно Босх? – сухо осведомился тот, кого назвали Магистром.

– Без сомнения. – Неприметный мужчина развернул холст и продемонстрировал своему собеседнику картину.

Кошмарные создания, порождения тьмы и ужаса, теснились на небольшом холсте. Бородатый карлик на трех ногах, громадное насекомое с львиной пастью, жуткий бесформенный пузырь, клубок извивающихся червей с единственным кровавым глазом…

– Вы видите – это та самая картина, которую вы мне заказывали, – почтительно проговорил неприметный мужчина, выдержав приличную паузу.

– Здесь слишком темно, – проговорил Магистр и, открыв дверцу со своей стороны, выбрался из машины на дорогу.

Светило яркое весеннее солнце, и при этом освещении картина казалась еще более мрачной и нереальной.

Магистр пристально, внимательно разглядывал ее – и на его глазах с картиной начало происходить что-то непонятное.

Под действием яркого солнечного света краски начали выцветать, бледнеть и таять. Кошмарные чудовища словно растворялись в золотистой солнечной дымке, как будто они не выдержали этого света, как и положено порождениям тьмы.

– Взгляни-ка на это, – сухо и неприязненно проговорил Магистр.

Неприметный человек посмотрел через его плечо на картину – и его лицо растерянно вытянулось.

Адские чудовища одно за другим исчезли с поверхности холста, мрачные краски растаяли, и под ними проступила совсем другая картина. Это была репродукция известной картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», с детства знакомой каждому по конфетным фантикам и бесчисленным копиям в кабинетах директоров детских садов и школьных завучей. Особенно хорошо были выписаны медведи на переднем плане.

– Ты что – пошутить со мной решил? – проговорил Магистр звенящим, напряженным голосом. – Ты со мной в игры играешь? Фокусы мне показываешь? Имей в виду – шутить со мной не рекомендуется! Это для здоровья вредно!

– Разве я посмел бы шутить с вами? – негромко, почтительно ответил неприметный мужчина. – Я сам не понимаю… не понимаю, как это могло случиться!

– Боюсь, ты не только этого не понимаешь. Ты не понимаешь, насколько все это серьезно! Я поверил тебе, отложил важные дела…

– Господин Магистр, – неприметный мужчина повысил голос, – я клянусь, что все исправлю… я все сделаю… я знаю, что нужно делать! Вы можете во мне не сомневаться!

Он бросился к своей машине, резко сорвал ее с места, развернулся на проселке и помчался к городу. Выезжая на Выборгское шоссе, левой рукой вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер и, услышав ответ, проскрипел:

– Команда «А»! Выполняй!

Убрав телефон обратно в карман, выжал газ и помчался к городу.

* * *

На проселочной дороге представительный пожилой мужчина взглянул на дорогой швейцарский хронометр.

– Костя, – обратился он к своему водителю, – уже три ноль десять. Почему я ничего не слышу?

– Извините, господин Магистр, – почтительно ответил шофер. – Мои на минуту отстают…

– Купи новые. Я тебе достаточно плачу, чтобы у тебя были точные часы…

В это мгновение со стороны шоссе до них донесся приглушенный грохот.

– Ну все, поехали! – приказал Магистр.

На подъезде к городу черная машина, мчавшаяся с явным превышением скорости, вдруг подпрыгнула, как разыгравшийся жеребенок, вспыхнула багровым пламенем и развалилась на тысячу пылающих кусков.

Надежда вышла из административного крыла клиники и вернулась в коридор, вдоль которого располагались палаты пациентов и кабинеты врачей. Она едва замечала попадающихся на пути людей, потому что обдумывала то, что узнала в бухгалтерии.

Пребывание Елены Северцевой оплачено только по завтрашний день. Значит, послезавтра ее здесь уже не будет. У того, кто оплачивает ее лечение, есть на этот счет вполне определенные планы. И эти планы Надежде очень не нравились.

Однако ей о них стало известно заранее, а это значит – она может им помешать. Только вот как?

– Это вы из Плескова? – окликнул ее мужской голос.

– Да… – ответила она машинально.

Перед ней стоял уже знакомый ей доктор Сергиенко.

– Олег Иванович просил перед вами извиниться и передать, что он освободится через час.

– Ничего страшного, – проговорила Надежда Николаевна с заметным облегчением: она уже представляла себе, как профессор станет расспрашивать ее о лечении душевных болезней при помощи алтайского горлового пения, о чем она, разумеется, не имела ни малейшего представления.

– Вы пока можете выпить кофе, у нас очень приличное кафе в конце коридора, за зимним садом.

– Спасибо, я так и сделаю! – Надежда улыбнулась и пошла вперед. Однако едва Сергиенко скрылся в одном из кабинетов, она замедлила шаги и стала оглядываться.

Справа от нее была дверь ординатуры, за ней – сестринская.

Эта дверь распахнулась, оттуда, оживленно переговариваясь, вышли две молоденькие сестрички. Вслед им раздался голос:

– Не закрывайте дверь, душно!

Надежда задержалась перед открытой дверью сестринской и заметила на ее внутренней стороне разграфленный лист с какими-то записями. Собственно, это был не лист, а табличка с окошечками, в которых были вписаны фамилии.

Это был перечень назначений на сегодняшний день.

Против фамилий пациентов стояли назначенные им процедуры, время и фамилии ответственных сестер.

Надежда пробежала взглядом по списку.

«Куличков – массаж».

«Цаплина – электрофорез».

«Фунтиков – лечебная гимнастика».

«Ползунков – ароматерапия».

«Дятлов – токи СВЧ».

«Северцева – водные процедуры».

Внезапно перед глазами Надежды предстала ужасная картина: беспомощная женщина, мать Сони, полулежит в ванне, над ней склоняется мрачный тип с лицом закоренелого уголовника, сжимает руки на горле женщины и топит ее… Да, кабинет водных процедур – очень подходящее место для убийства!

В голове у Надежды мелькнула спасительная мысль. Она оглянулась, убедилась, что на нее никто не смотрит, и поменяла местами две фамилии в списке.

Теперь он выглядел так:

«Северцева – ароматерапия».

«Ползунков – водные процедуры».

Провернув эту небольшую подмену, она направилась дальше по коридору, в сторону зимнего сада. До времени, на которое были назначены процедуры, оставалось еще больше часа. Она вполне могла выпить кофе, чтобы восстановить силы – сегодня они ей еще понадобятся…

За четверть часа до назначенного времени Надежда Николаевна пробралась в кабинет водных процедур. Это была большая, отделанная кафелем комната, разделенная пластиковыми шторами на несколько частей. В одном отсеке размещалась стеклянная кабинка с душем Шарко, в другом – большая ванна с гидромассажем, в третьем – кабина с парогенератором. Оглядевшись по сторонам, Надежда спряталась в один из металлических шкафчиков для одежды. Здесь было душно, тесно и неудобно, зато через узкие прорези в дверце можно было видеть все помещение.

Автор теории относительности Альберт Эйнштейн утверждал, что время по-разному течет в неподвижном помещении и в летящем с огромной скоростью космическом корабле. Но он никогда не сидел в тесном металлическом шкафу, иначе бы он знал, что в таком шкафу время течет куда медленнее, чем за столиком кафе или на берегу моря. Надежде казалось, что она провела в засаде уже целый час, у нее затекли руки и ноги и невыносимо чесался нос, но когда она взглянула на часы, оказалось, что прошло всего десять минут. Она собрала всю волю в кулак и приготовилась к дальнейшему ожиданию.

И тут двери комнаты открылись, и в нее вкатили кресло, в котором сидел крупный мужчина средних лет с унылым обрюзгшим лицом и потухшим взглядом. Судя по всему, это был пациент Ползунков, которого Надежда поменяла с Северцевой.

Подняв голову, пациент удивленно огляделся и проговорил:

– Ку… ку… куда ме… ме… меня при… при… везли?

– Сиди спокойно, Ползунков! – прикрикнул на него дюжий санитар. – Нечего мекать и кудахтать!

Куда доктор прописал – туда и привезли! Скажи спасибо, что не в морг!

– Но у ме… ме… меня…

– Я сказал – хватить мекать! – рявкнул санитар. Он вкатил кресло с Ползунковым в отсек с ванной, из-за шторы донесся громкий плеск, и все затихло. Санитар вышел и удалился, насвистывая какую-то песенку из мультфильма.

«Даже в дорогой частной клинике санитары – ужасные хамы! – с грустью подумала Надежда. – Здесь могут быть хорошие бытовые условия, современные лекарства и методы лечения, но других людей взять просто неоткуда…»

Из-за пластиковой шторы доносилось возмущенное бормотание Ползункова и плеск воды.

Надежда ждала.

Вдруг дверь комнаты скрипнула, отворилась, и в комнате появился рослый мужчина в белом халате. Надежда припала к прорезям в стенке, вгляделась в вошедшего – и узнала в нем доктора Сергиенко.

Значит, это он – засланный в клинику злодей? А с виду вполне приличный человек! Врач, давал клятву Гиппократа! Да, внешность бывает чрезвычайно обманчивой!

Надежда замерла, превратившись в зрение и слух.

Сергиенко стремительной походкой пересек комнату и отдернул занавеску, проговорив:

– Ну-с, как мы себя чувствуем?

В ответ донеслось возмущенное бормотание.

– Да что же это такое?! – воскликнул доктор. – Ничего нельзя поручить младшему персоналу, непременно все перепутают! У него же водобоязнь! Подождите, Ползунков, сейчас я пришлю за вами санитара, вас отвезут по назначению…

Он вышел из-за занавески и быстрыми шагами покинул комнату.

Надежда хотела выбраться из шкафчика, чтобы догнать Сергиенко: ведь он, наверное, увидев подмену, пошел в кабинет ароматерапии, чтобы там расправиться с Еленой!

Но дверцу шкафчика, как назло, заело.

Пока Надежда с ней возилась, дверь кабинета водных процедур снова открылась, негромко скрипнув.

Надежда замерла и выглянула в прорезь.

В помещение крадущейся походкой проскользнул человек в длинном халате с опущенным капюшоном, закрывающим лицо. Оглядевшись по сторонам, он беззвучно приблизился к пластиковой занавеске, за которой в ванне лежал несчастный Ползунков.

На фоне полупрозрачной шторы Надежда увидела склонившийся над ванной силуэт. Руки неизвестного протянулись вперед, чтобы сомкнуться на горле жертвы…

Это была в точности та картина, которую Надежда представила себе час назад, перед тем как поменяла назначения в сестринской. За одним исключением – в ванне лежала не Елена Северцева, а злополучный, ни в чем не повинный Ползунков.

В голове Надежды одновременно промелькнули две мысли.

Во-первых, доктор Сергиенко не убийца, он приличный человек и, наверное, хороший врач.

И во-вторых, если сейчас убийца утопит Ползункова, его смерть будет на ее, Надежды, совести!

Дверца шкафа все еще не открывалась, и Надежда закричала во всю силу своих легких, чтобы привлечь внимание персонала клиники.

Впрочем, одновременно с ее криком из-за пластиковой занавески раздался еще более громкий вопль:

– Это он! Он! Держите его!

В ту же секунду в кабинет вошел прежний санитар. Первым делом он покосился на шкафчик, из которого доносились крики Надежды, затем – на занавеску. Надежда на всякий случай замолчала, из-за занавески же по-прежнему неслись крики и звуки борьбы. Санитар решил со шкафчиком разобраться позднее и бросился к занавеске.

Впрочем, он не успел еще до нее добежать, как оттуда вылетел человек в халате с капюшоном. Едва не свалив санитара с ног, он убежал прочь, а следом за ним появился голый Ползунков. Лицо его было красным от волнения, он размахивал руками и кричал:

– Держите его! Это он, он!

– Ты куда это собрался, Ползунков? – Санитар схватил больного за локти и силой усадил его в кресло. – Сиди спокойно, если не хочешь по шее получить!

Санитар швырнул несчастному Ползункову халат.

– Но это же он, он! – не унимался пациент. – Его надо поймать! Его надо задержать!

– Ну хоть бекать и мекать перестал! – проговорил санитар.

В этот момент Надежда сумела наконец справиться с дверцей шкафчика и выбраться на свободу. Но в это же время в комнату ворвались еще несколько человек – два санитара, три медсестры и возглавляющий их доктор Сергиенко. Так что в суматохе эффектное появление Надежды из шкафа осталось незамеченным.

– Кто здесь кричал? Что случилось? – строго осведомился доктор.

– Да вот он кричал, – ответил санитар, указав на Ползункова. – Что-то вообразил и разорался…

– Он был здесь! – воскликнул Ползунков, пытаясь встать. – Он хотел меня убить!

– Только не волнуйтесь, Ползунков! – попытался успокоить его доктор. – Сейчас мы сделаем вам укольчик, и все будет хорошо! Надо же, депрессию как рукой сняло…

– Не надо укольчик! Он действительно был здесь! Его надо задержать!

Надежда могла подтвердить слова несчастного пациента, но перед ее глазами предстала фигура в халате с капюшоном.

Здесь у него ничего не вышло, но сейчас он разберется, узнает, куда отвезли Северцеву, и доведет свое черное дело до конца!

Нужно его остановить! Нужно спасти Елену!

И Надежда бросилась прочь – в кабинет ароматерапии, решив, что за Ползункова она заступится позднее. Сейчас, во всяком случае, его жизни ничто не угрожало.

Кабинет ароматерапии располагался выше этажом.

Это была просторная светлая комната, для усиления целебного эффекта заставленная цветущими комнатными растениями в горшках и кадках. Здесь были герань и гибискус, бегонии и розы, азалии и фиалки. Среди всего этого великолепия размещалось несколько кабинок, в которых пациенты проходили сеансы ароматерапии, то есть по-простому – их лечили приятными, успокаивающими или бодрящими запахами, в зависимости от назначения врача.

Из установленных среди цветов динамиков раздавалась негромкая, спокойная музыка, иногда сменяющаяся шумом моря или вздохами ветра в ветвях деревьев.

В глубине помещения дремала над раскрытой книгой пожилая медсестра, перед которой стояли часы, отмеряющие продолжительность процедуры.

Войдя в кабинет, Надежда внимательно огляделась по сторонам. Первым делом она отметила отличное состояние растений. Все они были свежими, с пышной зеленью и яркими, обильными цветами. Ясно было, что ими кто-то постоянно занимается – профессионально и с любовью.

Порадовавшись за цветы, Надежда по очереди заглянула в кабинки. Две из них были пусты, в третьей дремал симпатичный старичок с тем беззаботным выражением на лице, которое бывает только в раннем детстве и в глубокой старости.

В четвертой кабинке полулежала на кушетке Елена Северцева. На ее лице было то же, что всегда, выражение пустоты и безразличия. Ни волшебный аромат цветущих апельсиновых деревьев, ни льющаяся из динамиков чарующая музыка ничуть не трогали ее, не проникали в глубину ее сознания.

Убедившись, что Северцева пока в порядке, Надежда заняла позицию за большой кадкой с цветущим гибискусом.

Едва она успела там спрятаться, как дверь кабинета открылась и вошел пациент клиники Фунтиков – тот самый, который вел непримиримую и неравную борьбу с комнатными растениями.

Надежда отступила еще глубже в свое укрытие – ей вовсе не хотелось, чтобы этот надоедливый псих в такой важный момент привязался к ней с разговорами.

Фунтиков огляделся по сторонам и прямым ходом направился к кабинкам. При этом он совершенно равнодушно проходил мимо горшков с растениями, никак не показывая своего страха или неприязни.

«Странно, – подумала Надежда. – Его как будто подменили! Неужели он исцелился от своего помешательства?»

В следующий момент она заметила еще кое-что странное и тревожное.

Походка Фунтикова была мягкой и пружинистой, как у совершенно здорового человека, и она определенно кого-то ей напоминала…

Фунтиков поравнялся с окном.

Теперь Надежда видела только его темный силуэт на фоне светлого прямоугольника окна…

И она поняла, кого он ей напомнил.

Эти движения, этот наклон головы, этот разворот плеч были точно такими же, как у человека в капюшоне, который только что напал на больного в ванной комнате! Точно такими же, как у убийцы! Только теперь Фунтиков избавился от халата с капюшоном…

Вот оно что!

Они с Соней думали, что тот человек нанял в клинике кого-то из врачей, медсестер или обслуживающего персонала, но он поступил намного хитрее – на него работает один из пациентов! Конечно, на душевнобольного трудно рассчитывать, он может в любой момент слететь с катушек, если только… если только он действительно болен, а не симулирует!

Словно для того чтобы окончательно убедить Надежду в ее страшной догадке, Фунтиков достал из кармана веревку, попробовал ее на прочность и свернул петлей. С этой удавкой в руках он шагнул к той кабинке, где лежала несчастная Елена Северцева.

Надежда ахнула и бросилась следом за ним.

По дороге она схватило первое, что подвернулось ей под руку, – горшок с цветущей розой.

Она рванула дверцу кабинки и увидела, как Фунтиков накинул удавку на шею Северцевой. Еще секунда – и удавка затянется на шее несчастной женщины…

Надежда издала боевой клич и опустила горшок с розой на голову убийцы.

От этого удара керамический горшок разлетелся на куски, однако Фунтиков не упал и не потерял сознание. Он всего лишь очень удивился и повернулся к Надежде.

– Ты еще кто такая? – проговорил он с неприязнью и снова сунул руку в карман. На этот раз он извлек оттуда складной нож.

Надежда услышала чей-то оглушительный крик и не сразу сообразила, что это кричит она сама.

Положение ее было ужасно: один на один с вооруженным сумасшедшим, и неоткуда ждать помощи…

Говорят, в критические моменты перед глазами человека за долю секунды пробегает вся его жизнь. Надежда Николаевна Лебедева благодаря авантюрному складу характера нередко оказывалась на волосок от смерти, но ни разу жизнь не проносилась перед ней кадрами кинохроники. Каждый раз у нее в голове возникала какая-нибудь дурацкая, не соответствующая серьезности момента мысль – то она вспоминала, что не выключила свет в ванной или не покормила кота, то огорчалась, что не успела повесить на кухне новые занавески, то думала, расстроится ли муж, узнав о ее гибели, или только скажет: «Я ее столько раз предупреждал…»

На этот раз у нее в голове всплыла стихотворная строчка: «Как сумасшедший с бритвою в руке».

Надо сказать, строчка была на редкость уместна, хотя в руке у Фунтикова была не бритва, а нож.

У самой же Надежды в руках был только жалкий кустик розы из разбитого горшка. Не переставая кричать, она махнула этим кустиком. Как ни странно, Фунтиков вскрикнул, выронил нож и схватился за лицо. Между его пальцами проступила кровь. Надежда поняла, что произошло, – шипы комнатной розы попали в лицо Фунтикова, как кошачьи когти, и располосовали его щеку.

Надежда получила секундную передышку – но не более того. Сейчас Фунтиков опомнится, поднимет нож и закончит начатое черное дело.

И в это мгновение дверца кабинки распахнулась, и в нее ворвался крупный мужчина средних лет с обрюзгшим лицом. Надежда с трудом узнала пациента Ползункова – его словно подменили. Глаза его пылали, он тяжело дышал и с ходу набросился на Фунтикова, хрипло крича:

– Не уйдешь! На этот раз ты от меня не уйдешь!

Он вцепился в Фунтикова и повалил его на пол.

Между двумя сумасшедшими завязалась ожесточенная борьба, но вскоре Ползунков оказался сверху.

Через секунду следом за Ползунковым в кабинет ароматерапии вломились трое санитаров и доктор Сергиенко. В помещении сделалось тесно, как в аэропорту в час пик.

Санитары навалились на дерущихся мужчин и растащили их.

– Что здесь произошло? – строго проговорил доктор Сергиенко.

– Этот псих на меня напал! – заныл Фунтиков. – Он наверняка работает на них… на инопланетян…

– Хватит придуриваться! – оборвал его Ползунков. – Я все про тебя знаю!

И он рассказал удивительную историю.

Ползунков был не обычным гражданским лицом, он был следователем и вел дело крупного мошенника и вора Форточкина. Форточкина задерживали уже несколько раз, и каждый раз ему удавалось вывернуться – его выпускали то за недостаточностью улик, то благодаря хитрости адвоката. Для Ползункова стало уже делом чести посадить злостного преступника. Наконец Форточкина снова задержали, и на этот раз улики против него были неопровержимы. Следователь уже праздновал победу – как вдруг прямо в зале суда Форточкин сошел с ума.

Ползунков ничуть не сомневался, что мошенник симулирует, но эксперт-психиатр подтвердил его невменяемость. Для того чтобы проверить этот диагноз, Форточкина поместили в психиатрическую клинику, откуда он непонятным образом пропал. Рецидивиста объявили в розыск, но он словно сквозь землю провалился.

Из-за такого провала у следователя Ползункова началась депрессия, которая развилась до такой степени, что он пытался покончить с собой, проглотив двадцать таблеток снотворного. К счастью, он перепутал таблетки – вместо снотворного принял слабительное, но после этой попытки впал в прострацию и был помещен в частную психиатрическую клинику.

И каково же было его удивление, когда здесь, в этой клинике, он увидел виновника всех своих несчастий!

– Вот он – Форточкин! – провозгласил следователь, показав на исцарапанного пациента.

– Я этого человека первый раз вижу! – заныл тот. – Это все происки инопланетян! Я Фунтиков…

– Его вина подтверждается тем, что он пытался меня утопить! – перебил его Ползунков. – Понял, что я его опознал, и хотел избежать разоблачения!

– Вас он не хотел топить, – вмешалась в разговор Надежда Николаевна. – Его целью была эта женщина, Елена Северцева. В водолечебнице ее не оказалось, и он бросился за ней сюда, пытался ее задушить. Смотрите – у него веревка и нож…

– Ничего не понимаю! – растерянно проговорил доктор Сергиенко. – Думаю, надо вызывать милицию!

На этот раз Надежда Николаевна была с ним полностью согласна.

Единственное, что ее смущало, – когда появится милиция, всех присутствующих запишут как свидетелей, а ей это совсем не улыбалось: ей придется объяснять, как она обманом проникла в клинику, как выдала себя за врача из провинции… все это будет выглядеть более чем подозрительно и непременно дойдет до мужа…

Вдруг на сцене появилось новое действующее лицо.

Пожилая медсестра, дежурившая в кабинете ароматерапии, проснулась, подошла к кабинке и строго проговорила:

– Северцева, процедура закончена! А вы все что тут делаете?

После этих слов все присутствующие онемели и уставились на сестру, а Надежда Николаевна, воспользовавшись общей растерянностью, выскользнула из кабинета.

Выйдя на улицу, Надежда достала мобильный телефон и набрала Сонин номер.

– Это вы? – взволнованно проговорила девушка, услышав ее голос. – Как мама? Она жива?

– Все в порядке, – поспешила успокоить ее Надежда Николаевна. – С твоей мамой все в порядке, можешь больше не волноваться. Вопрос решен окончательно.

– Как? – удивленно переспросила Соня.

– Это не телефонный разговор. Если хочешь – давай встретимся. Заходи ко мне, я тебе все расскажу.

– Но я не могу уйти… я на работе…

– Ну хорошо, я приеду в музей.

Через полчаса она уже спускалась по мраморной лестнице к двери Музея чертей.

Войдя в маленькую полутемную прихожую, Надежда повернулась к конторке и машинально проговорила:

– Я хотела бы увидеть вашу сотрудницу, Соню… то есть Веру…

– Мр-р-р! – донеслось из-за конторки.

Надежда удивленно заморгала. В прихожей было полутемно, и из этой полутьмы на нее пристально смотрели два изумрудно-зеленых глаза, явно не похожих на глаза кассирши Марфы Матвеевны. Вглядевшись в полутьму, Надежда поняла, что на прилавке с хозяйским видом восседает огромный черный котяра.

– Здравствуй, Бегемот! – проговорила она приветливо. – Сегодня ты тут за старшего?

Кот еще раз мурлыкнул, мягко спрыгнул с конторки и направился в музейный зал, бросив на Надежду приглашающий взгляд – мол, прошу следовать за мной.

– Как это мило с твоей стороны! – проговорила Надежда и следом за котом вошла в музей.

Здесь на нее прямо с порога налетела Соня и обрушила на Надежду град вопросов:

– Ну, как все получилось? Как мама? Вы сказали, что вопрос решен окончательно – что вы имели в виду?

– Давайте присядем. – Надежда придвинула стул на когтистых львиных лапах, Соня послушно опустилась на резной табурет.

– Вот как все прошло…

И Надежда рассказала девушке о своих приключениях в клинике, о том, как поменяла фамилии в листе назначений, о событиях в водолечебнице и в кабинете ароматерапии и о том, что потенциальным убийцей оказался пациент клиники Фунтиков…

Соня выслушала этот рассказ, раскрыв рот от удивления, и под конец тяжело вздохнула:

– Вы-то замечательно все провернули, а я… я так боялась за маму, что послушно выполнила все, что мне велел тот человек. И теперь чувствую себя очень виноватой перед Луцием Ферапонтовичем. Он обошелся со мной по-человечески, а я… я украла у него картину Босха! Единственную настоящую ценность в этом музее!

– Ну, во-первых, далеко не единственную, – раздался из темноты негромкий мужской голос. – В нашем музее очень много экспонатов, представляющих огромную историческую ценность. Взять хоть неолитического Вельзевула…

Надежда повернулась на этот голос.

Сперва она увидела портрет графа Калиостро, и в голове ее шевельнулась безумная мысль, что это граф разговаривает с ней. Но в следующую секунду она поняла, что в дверном проеме рядом с портретом стоит Луций Ферапонтович. Он был удивительно похож на знаменитого графа, к тому же держал в руке табакерку Калиостро. У ног экскурсовода, подняв хвост трубой, стоял Бегемот.

– Вы все слышали… – виноватым голосом проговорила Соня. – Я даже не знаю, как вымолить у вас прощение…

– Не беспокойтесь. – Старик хитро улыбнулся, открыл табакерку покойного графа и взял из нее щепотку табака. – Эта картина ничего собой не представляет.

– Как – ничего? – возмутилась девушка. – Я же читала… барон фон дер Везель купил ее на аукционе за огромные по тем временам деньги… сейчас она должна стоить миллионы…

– Да что вы, деточка! – перебил ее Луций. – Эту картину намалевал за два дня один никому не известный художник, между прочим, душевнобольной. Я повесил ее сюда специально, для отвода глаз. Видите ли, есть один богатый человек – он любит, чтобы его называли Магистром. Так вот он помешан на всякой чертовщине, ничего, кстати, в ней не понимая. И этот Магистр захотел получить картину Босха. И нанял для этой цели одного мелкого мерзавца. Того самого, который вас шантажировал. Ну, именно тогда я и решил подстраховаться, повесил здесь эту картину. И как видите, это сработало… кстати, того мерзавца вы можете больше не бояться, он получил по заслугам. Взрыв машины на пригородном шоссе – и от него остались одни воспоминания. Не самые приятные.

– А картина Босха? Она пропала?

– Зачем же пропала? – Луций Ферапонтович снова лукаво улыбнулся. – Пойдемте, я вам ее покажу. Вы, Надежда Николаевна, тоже идите с нами, вам будет интересно.

Надежда отчего-то ничуть не удивилась, что старик знает ее имя-отчество.

Луций Ферапонтович развернулся, прошел в прихожую и остановился перед конторкой.

Над ней в таинственной полутьме висела потемневшая от времени картина – расторопные черти подбрасывали дрова под котел, в котором варились жизнерадостные грешники. Чуть в стороне стоял черт с кривыми козлиными рогами.

– Вы хотите сказать, что это… – разочарованно протянула Соня, – что это Босх? Честно говоря…

– Вы были о нем лучшего мнения? – усмехнулся старик. – И правильно, Босх – великий художник, а это всего лишь маскировка…

Он достал из ящика конторки странную прямоугольную лампу, включил ее и направил тусклый голубоватый свет на картину.

В этом призрачном свете трудовые будни ада исчезли, сделались прозрачными, невидимыми, а сквозь них проступила совсем другая картина – солнечный полдень в прекрасном саду, и на переднем плане – нагие мужчина и женщина…

Надежда увидела яблоко в руке женщины и поняла, что перед ней – райский сад, сцена грехопадения Адама и Евы.

Приглядевшись, она поняла, что Босх изобразил первых людей вовсе не такими простыми и наивными, какими рисуют их другие художники. На губах Евы блуждала чуть заметная коварная и развратная улыбка, как будто она прекрасно понимала все последствия своего поступка. На лице Адама проступала грубая страсть, вовсе не на яблоко были устремлены его налитые кровью глаза. В лицах этих двоих можно было прочитать ростки, зачатки всех будущих грехов и преступлений человечества…

Еще внимательнее вглядевшись в картину, Надежда разглядела в цветущем кусте на заднем плане таящегося змея – одновременно прекрасное и ужасное создание с изумрудной чешуей и маленькими кривыми рожками на треугольной голове, с пронзительным, проникающим в душу взглядом рубиновых глаз…

– Как видите, эта картина имеет непосредственное отношение к нашей экспозиции, и я надеюсь, что она надолго останется в музее, – проговорил Луций Ферапонтович, выключая свою удивительную лампу.

– Как все-таки это ужасно, – вздохнула Надежда, – из-за картины погибло столько людей… Допустим, того, как вы сказали, мерзавца мне нисколько не жалко, но вот Вера и ее бывший муж… Тоже несимпатичные личности, но за это не убивают… И все-таки как же он сумел организовать все это?

– А он, видите ли, был таким мелким, незаметным, но сумел проникать всюду. Многое он сумел выяснить из медицинской карты вашей матушки, Соня, той, что хранится в четвертой психиатрической больнице. Там доктор наблюдал ее много лет и все пытался помочь ей, расспрашивал многих и составил четкую картину болезни. Ее вылечили от реактивного психоза, и после родов наступил относительно спокойный период. Мозг просто вытолкнул неприятные воспоминания, она забыла весь кошмар, в который втянул ее ваш отец.

– Не смейте его так называть! – вспыхнула Соня. – Он мне не отец!

– Согласен, ваше право так думать. Так вот, у таких больных может случиться кризис из-за неожиданного события. В данном случае, я думаю, это произошло от встречи. Возможно, ваша мать случайно встретила вашего… встретила Беневоленского. И воспоминания ожили. Возможно, если бы он подошел к ней, заговорил, попытался успокоить, все не обернулось бы трагедией. Но он предпочел не признаться.

– Сволочь! – Соня сжала кулаки.

– А как он вышел на Веру? – спросила Надежда, чтобы закрыть эту тему.

– Ну, это просто… Через Беневоленского, конечно. Вы не представляете, какие пухлые личные дела хранятся в отделах кадров! Там все сказано – про бывших жен, про взрослых детей… Так он нашел Веру. После неудавшейся кражи в музее ей нельзя было оставаться в Плескове. Она переехала в Петербург, но здесь у нее никого и ничего не было – ни жилья, ни работы. Она была в бедственном положении и не смогла отказаться. Но потом, когда ее ввели в курс дела, она поняла, что после кражи картины эти люди, чтобы не оставлять свидетелей, убьют и Беневоленского, и ее саму. Никто за ней не стоит, никто за нее не вступится, никому она не будет нужна… Она занервничала, высказала свои подозрения, вы это слышали, Надежда Николаевна.

«Откуда он знает?» – спросила сама себя Надежда.

Старик хитро улыбнулся, как будто услышал вопрос, и продолжил:

– Один из подручных того человека случайно ее убил. План оказался под угрозой провала, но тогда он вспомнил о том, что у Веры есть сестра. Вспомнил о вас, Соня… ну, все дальнейшее вы уже знаете.

Луций Ферапонтович ненадолго замолчал.

– Ошибка этого мерзавца в том, что он взял себе в помощники уголовников… – продолжил он после небольшой паузы, – хотя на самом деле его ошибка в том, что он посмел поставить себя выше… посмел покуситься на имущество Того, кто владеет этой картиной, да и всем этим музеем…

– Вы имеете в виду вашего спонсора? – догадалась Надежда.

– Вы очень проницательны, Надежда Николаевна. – Старик усмехнулся и снова стал похож на портрет графа Калиостро.

В это время дверь музея распахнулась.

Все присутствующие повернулись и увидели на пороге Анатолия Васильевича Беневоленского.

– Чем обязан? – Луций Ферапонтович взглянул на часы. – Сегодня ведь не вторник!

– Совершенно верно. Но я хотел с вами очень серьезно поговорить… сегодня я просматривал счета…

– Как кстати! – Старик засиял. – Я тоже хотел с вами поговорить. И у меня сегодня по странному совпадению тоже день расчетов. – Он повернулся к Соне и спросил ее: – Как вы считаете, деточка, должен Анатолий Васильевич заплатить по счетам?

– Обязательно, – мрачно кивнула девушка.

– По каким счетам? – раздраженно проговорил Беневоленский. – Это вы мне давно не платите!

– Что вы говорите? – ахнул Луций Ферапонтович. – Не платим? Да не может быть! – Он снова достал из кармана часы на цепочке. – Посмотрите-ка сюда…

– Куда еще? – недовольно пробормотал Беневоленский. – Мне некогда…

– Не беспокойтесь, я вас сильно не задержу. Взгляните только, который час? – Луций Ферапонтович поднес часы к глазам Беневоленского. Тот удивленно взглянул на циферблат, и взгляд его словно остекленел.

Старик снова начал ритмично раскачивать свои часы, негромко приговаривая:

– Раз-два, трын-трава! Три-четыре, харакири! Пять-шесть, просто месть! Семь-восемь, скоро осень!

Взгляд Анатолия Васильевича перемещался вслед за качающимися часами.

Луций Ферапонтович проговорил негромким завораживающим голосом:

– За все, батенька, рано или поздно приходится платить! За грехи молодости, за боль, причиненную близким людям, за сломанные судьбы! И у вас как раз наступило время окончательных расчетов. Завтра, батенька, вы придете в прокуратуру и напишете заявление, где подробно укажете, как присвоили две квартиры, которые институт строил для своих старейших сотрудников, как брали откаты у строительной фирмы «Невстрой» и у клининговой компании «Чистая душа», как отмывали деньги, как укрывали доходы от налогов… Возможно, вам зачтут явку с повинной. Так поняли – завтра, прямо с утра. Там принимают с десяти. А сейчас вы можете проснуться. Девять-десять, там вас взвесят!

Беневоленский захлопал глазами, тряхнул головой и удивленно огляделся.

– Ох, что же я тут время теряю, когда у меня совещание с подрядчиками? Ну, значит, я к вам зайду во вторник!

– Заходите! – проговорил вслед ему Луций Ферапонтович. – Если, конечно, будете свободны.

– Кто же вы такой? – удивленно спросила Надежда Николаевна, едва дверь музея закрылась за Беневоленским.

И тут же устыдилась своего невежливого вопроса, к тому же и так все было ясно.

– Не совсем тот, о ком вы думаете… – рассмеялся старик, – для меня было бы великой честью считать себя близким Ему…

– Неужели вы… – Надежда Николаевна перевела взгляд на портрет графа Калиостро.

– Возможно, – лукаво ответил старик, – раз уж вы улавливаете некоторое сходство… Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

Соня открыла дверь двенадцатой палаты и оторопела – палата была пуста, тумбочка и стол сдвинуты с мест, с кровати сняты простыни. Посредине стояло ведро с водой – уборщица вышла на минутку.

Соня прислонилась к стене, потому что ноги ее буквально подкосились. Все это означало только одно – маму все-таки перевели обратно в ту ужасную четвертую больницу. Ведь она же звонила вчера и просила подождать хотя бы несколько дней, она обязательно достанет денег!

Соня рванулась из палаты и едва не сбила с ног входившую няньку.

– Где больная Северцева? – закричала она. – Куда вы ее дели?

– Не знаю я ничего… – нянька отводила глаза, – у врачей спрашивай, они знают…

Такое поведение няньки заставило Сонино сердце биться еще сильнее. Она побежала по коридору и наткнулась на врача.

– Где моя мама? – Вопрос получился детским, но доктор внимательно к ней пригляделся и, надо думать, узнал.

– Вы по поводу больной Северцевой? – спросил он. – Тут, видите ли, такой случай…

– Она жива? – спросила Соня упавшим голосом, губы отказывались ей повиноваться.

– Жива… – врач помедлил, – но в тяжелом состоянии, она в реанимации…

– Ее убили? – ахнула Соня.

– Ну что вы… это инсульт…

Соня оттолкнула доктора и понеслась по коридору.

– Туда нельзя! – Сестра пыталась оттащить ее от двери реанимации, но подошедший доктор махнул рукой – пустите, можно…

Мама лежала на высокой кровати. Глаза ее были закрыты, и вокруг не было никаких приборов. Лицо худое и бледное, как обычно, но выражение совсем другое – не было на нем прежнего отрешенного равнодушия, теперь лицо было спокойным и умиротворенным.

– Она спит? – Голос у Сони предательски задрожал.

И вдруг мама открыла глаза. Глаза были не пустые, ко всему равнодушные, сейчас они были живые. Они беспокойно двигались на лице, ища кого-то. И остановились на Соне.

– Мама, мамочка! – Соня без сил опустилась на стул, подставленный сестрой.

– Побудьте с ней! – мягко сказал доктор и вышел из комнаты, сопровождаемый сестрой.

Соня взяла худую безвольную мамину руку и поднесла к губам. Слезы текли по ее щекам не переставая.

Сквозь слезы она увидела, что мама чуть заметно улыбается. Мама ничего не говорила, но смотрела так ласково, что все было понятно и без слов…

«Доченька моя, какой же ты выросла красавицей! Как я рада, что ты у меня есть! Ты не беспокойся обо мне, все будет хорошо… Ты вспоминай меня и за все прости… И не горюй сильно, все пройдет…»

Губы мамы зашевелились.

Соня наклонилась ближе и сумела разобрать едва слышные слова:

– Как у нашего кота были красны ворота… а мы песенку споем с моей доченькой вдвоем…

С последними словами мама закрыла глаза. Лицо ее было спокойно, в нем проступила былая красота.

– Кажется все, – вошедший доктор мягко положил руку Соне на плечо, – она умерла.

Он оттеснил Соню от кровати, что-то делал с телом, потом махнул сестре, и та покрыла маму простыней.

Соня машинально выпила что-то пахучее в рюмочке и села в коридоре на диван. На душе было пусто и тихо. Ушла боль, которая появилась в душе после того, как она увидела маму – с равнодушными глазами, в инвалидном кресле. Перед смертью мама узнала ее, говорила с ней ласково, простилась… Теперь Соня чувствовала тихую светлую печаль.

Прибегала сестричка, предлагала еще лекарство, приходил доктор, предлагал укол и отвезти Соню домой. Соня только мотала головой, потом встала и отошла к окну, где прижалась лбом к холодному стеклу. Понемногу прошел дурман от лекарства, голова перестала быть чужой и тяжелой. Соня вышла из клиники и побрела по улице. О том, чтобы сесть в машину или в маршрутку, она не могла и думать. Она шла долго, ноги устали, на улице стало совсем темно. На каком-то перекрестке Соня огляделась, куда же ее занесло? И тут же налетела на кого-то большого, кто загородил от нее свет ближайшего фонаря.

– Вы не ушиблись? – спросил знакомый голос. – Эй, девушка, вы меня слышите?

– Димка! – не веря своим глазам, прошептала Соня. – Димка Петряков!

– Сонька! – ахнул он. – А я тебя не узнал с такими волосами, ты зачем перекрасилась?

Теперь он был вовсе не толстый – просто высокий, широкоплечий и крупный.

– Как ты? – Он тормошил ее. – Что ты здесь делаешь? У тебя все в порядке?

– Димочка! – Соня уткнулась головой ему в грудь. – Как же ты мне нужен!

– Ох, как я ждал этих слов! Уж и надеяться перестал… – вздохнул Димка.

– Долго ждал? – Соня подняла голову.

– С третьего класса, – серьезно ответил он.

© Н. Александрова, 2012

© ООО «Издательство Астрель», 2012

Content

Наталья Александрова
Рыжий кот в темной комнате