Овчинников Всеволод

Стихия гонки (репортажи из разных стран)

Стихия гонки (США)

- Ну как там, в Америке?

Нелегко отвечать на такой вопрос, побывав в Соединенных Штатах впервые в жизни, да к тому же всего несколько недель. Помнится, работая помногу лет в Китае, Японии, Англии, я скептически относился к собратьям по перу, которые наведывались туда менее чем на месяц с намерением писать книги.

Познать страну настолько, чтобы быть в силах объяснить ее, - для этого, разумеется, нужны годы. Но можно ведь просто поделиться ощущениями новичка, впервые оказавшегося в Соединенных Штатах; рассказать о том, что успел увидеть, какие чувства породило увиденное, на какие раздумья натолкнуло.

Америка впечатляет. Вот, пожалуй, самое точное и емкое слово для односложного ответа.

Чем же именно? Как страна небоскребов? Ведь прежде всего их начинаешь искать, едва оказавшись в нью-йоркском аэропорту Кеннеди.

Или как страна автомашин, которых, на взгляд приезжего, тут куда больше, чем людей?

Или, наконец, как страна, где творения человеческих рук дерзко состязаются размахом с величавой природой?

Пожалуй, первое, что испытываешь здесь, - ощущение какой-то чрезмерности во всем окружающем, какого-то смещения привычных масштабов. Стоэтажные небоскребы и тысячелетние стволы секвой; бетонные полосы автодорог с восьмирядным движением и помидорные плантации, которые можно охватить взором только с вертолета; мосты и водопады; мусорные свалки и рекламные щиты - все тут словно охвачено какой-то общей гигантоманией.

Если бы существовала автомобильная "зоология", можно было бы сказать, что Нью-Йорк населен совершенно особой породой машин. Распластанный лимузин, который на другом континенте утверждал бы престиж какого-нибудь посла, здесь выкрашен в желтый цвет и представляет собой всего-навсего такси. Европейские "Фиаты", "Опели", "Пежо", японские "Тойоты" па фоне здешнего автомобильного потока выглядят карликами.

Бесшумные лифты нью-йоркских небоскребов позволяют взглянуть на город с высоты птичьего полета; гигантский человеческий муравейник, рассеченный сходящимися лентами двух рек, теряет свои границы где-то за горизонтом. Его краски - это цвета замшелой сосновой коры и прокопченного кирпича. Окуренный дымами, он кажется чревом топки, в которой переплавляются восемь миллионов людских судеб.

Особенно запоминается панорама Нью-Йорка с воды. Паром позволяет увидеть город, каким он открывается с борта теплохода, пересекшего Атлантику.

Отсюда, где сливаются воедино Гудзон и Ист-Ривер, жадно вытянувшийся к океану язык Манхэттена выглядит как скребница из металлических иголок, положенная щетиной вверх. Каждая иголочка в щетине - небоскреб.

Если приглядишься, отчетливо различаешь в толпе небоскребов два поколения. Те, что постарше, напоминают серовато-бурые термитники. Небоскребы нового поколения, как и их современные обитатели, придирчиво следят за своим весом, будучи не только выше, но и стройнее своих предшественников. Они легко возносят свои сверкающие грани, словно исполинские кристаллы, или айсберги, с которых спилили края.

Силуэт Манхэттена неровными уступами выписывается на фоне неба как фотофиниш стремительной гонки. Рекорд высоты, который много лет принадлежал 102-этажному "Эмпайр стейг билдинг", побит двумя близнецами - зданиями Мирового торгового центра.

Конечно, у каждого человека рождаются свои образы и сравнения. Мне, например, Манхэттен почему-то напомнил тысячекратно увеличенное японское кладбище - клочок земли, где впритык друг к другу стоят каменные столбы различной высоты.

Манхэттен отнюдь не весь состоит из небоскребов. Однако старые, прошлого века дома-особняки с их палисадниками, с подъездами в несколько ступенек все чаще уступают место огромным многоквартирным зданиям. Каждый из таких домов чем-то сходен с отелем.

Внизу - охрана. Без ответа жильца по внутреннему телефону на порог никого не пустят. В лифтах и коридорах стоят телекамеры, из комнаты охраны можно видеть, что там происходит.

Два-три подземных этажа оборудованы под автомобильные стоянки. Когда кто-то из жильцов подъезжает к воротам гаража, ему не нужно выходить и звонить, чтобы железная штора поднялась наверх. Ворота открываются по радио нажатием рычажка в крошечном передатчике, укрепленном в машине. А когда выезжаешь из гаража, на нужный рычажок нажимают колеса.

Мне довелось увидеть осенний Нью-Йорк в душные дни, когда липкая жара обволакивает с первого же шага, который ты делаешь из кондиционированных помещений, и потом испытываешь все время такое ощущение, будто плывешь под водой, спеша вынырнуть на поверхность и схватить глоток свежего воздуха.

Иногда налетающий с океана ветер разгоняет эту густую вязкую мглу. Он, этот ветер, стремительно проносится по каменным ущельям, швыряя в глаза прохожим содержимое опрокинутых мусорных урн. А мусор здесь, в Америке, свой, особенный. Это прежде всего бесчисленные упаковки и расфасовки. Их количество стремительно растет. Если пройти по городу утром, его улицы и тротуары обезображены огромным количеством мусорных корзин.

Погода здесь меняется резко. После влажной духоты - ветер с дождем, туман, когда силуэты небоскребов теряются где-то за облаками. Людям тут приходится обитать в наглухо замурованных жилищах. Окна закрыты, зашторены. Наружу торчат только коробки кондиционеров, потому что далее если бы не было жары, людей донимал бы бензиновый чад тысяч автомобилей. И даже если бы удалось усовершенствовать автомобили так, чтобы они не отравляли воздух, ньюйоркцы все равно не открывали бы окон из-за уличного шума, не стихающего круглые сутки.

Часто приходится слышать, что Нью-Йорк - это не Америка, что он не дает представления о стране. Но вот побывал в других, столь непохожих на него городах, как Вашингтон и Сан-Франциско. Поколесил на рейсовых автобусах по американской глубинке. А вернувшись в Нью-Йорк, утвердился в мнении, что именно город небоскребов останется в памяти символом Соединенных Штатов как предельно образное воплощение присущего этой стране духа прагматизма и конкуренции.

Египетские фараоны мечтали победить время и нашли выражение вечности, незыблемости в геометрических формах пирамид. Создатели готических соборов линиями стрельчатых арок призывали души праведников вознестись на небо.

В скупых, стремительных вертикалях нью-йоркских небоскребов тоже заключена некая жизненная философия. Прямолинейность, практичность, напористость, упрямое стремление вырваться вперед, возвыситься над соперниками - и жестокое пренебрежение к тем, кто отстал, кто оказался в тени, а кто и вовсе обречен на вечный сумрак.

На Нижний Манхэттен, где небоскребы стоят особенно тесной толпой и каждый из них тянется вверх, чтобы увидеть город от реки до реки, я попал в солнечный воскресный день. И был поражен, даже подавлен, мрачностью, пустынностью этих каменных ущелий. Странно было видеть улицы без единого прохожего, без привычного автомобильного потока, даже без застывшего пунктира машин, которыми тут всюду заставлены бровки тротуаров. Только наглухо закрытые двери банков и страховых компаний, зашторенные стальными решетками витрины закусочных, кафе, табачных киосков.

Резкий ветер (тут всегда дуют какие-то пронзительные сквозняки) швырял в лицо обрывки газет и оберток, гонял по асфальту бумажные стаканчики, гремел пустыми жестянками. И это огромное количество мусора возле безлюдных величественных подъездов создавало ощущение, что жизнь замерла здесь уже много недель, если не месяцев назад - как в городе, погубленном радиоактивным облаком из фильма Крамера "На последнем берегу".

В Соединенных Штатах все больше дает о себе знать новый социальный недуг: неконтролируемому росту городов сопутствует неконтролируемый упадок центральных городских районов. Та же причина, что сделала зажатый реками Нью-Йорк городом небоскребов, - дороговизна земли, а значит, и жилья, плюс новые возможности, которые открыла в быту американца автомашина, - пробудила тягу к тому, чтобы работать в городе, а жить в предместьях.

Поначалу в приливах и отливах "дневного населения" видели прежде всего транспортные проблемы - они и поныне продолжают обостряться. По мере того, как растет число личных автомашин, приходит в упадок городской транспорт, которому все труднее сводить концы с концами.

Поставить на улице американского города машину куда труднее, чем у нас найти такси. Вдоль тротуаров установлены счетчики, разрешающие стоянку только на 30 минут. Причем бросить сразу несколько монет, чтобы оставить машину, скажем, на три часа, нельзя. Каждые 30 минут надо снова подходить к счетчику и бросать плату. Если время просрочено, появляется красный сигнал, и циркулирующий вокруг счетчиков полицейский выписывает штраф.

Приходится оставлять машину в подземных гаражах, которые оборудованы под большинством многоэтажных зданий. Здесь все организовано четко: въехал, бросил машину с ключом и незапертыми дверцами, получил на нее талончик, на котором автомат пробивает часы и минуты. Корешок этого талончика тут же пневматической почтой отправляется куда-то вниз. Потом, когда приходишь за машиной, предъявляешь талон, и служащий выкатывает машину наружу.

Каждая стоянка стоит несколько долларов. Если же учесть, что Нью-Йорк, вернее Манхэттен, - это остров и в течение дня приходится не раз ездить по мостам, за что тоже взимается плата, то содержание автомашины в Нью-Йорке обходится, может быть, лишь немногим меньше, чем поездки на такси.

Специалисты пришли к выводу, что решить вопрос о заторах в часы пик, об автостоянках в черте города можно, лишь выманив американца из собственной машины кардинальной реконструкцией общественного транспорта.

Предпринимаются попытки создать новые типы электропоездов, проложить специальные магистрали или предоставить преимущественное право движения для автобусов-экспрессов, удорожить городские автостоянки.

И вот тут-то всплывает и другая сторона проблемы. Муниципалитетам не под силу затраты на серьезную модернизацию общественного транспорта. Ведь с переселением наиболее состоятельных людей в предместья пришли в запустение многие жилые и торгово-увеселительные кварталы, сократились налоговые поступления.

Контраст центра и окраин сохранился, но полюсы поменялись местами. Безрадостные многоэтажные громады с закопченными стенами, с зияющими окнами, с гирляндами сохнущего белья - эти метастазы Гарлема бросаются в глаза на некогда фешенебельных улицах Манхэттена.

"Чтобы жить в Нью-Йорке, надо быть или очень богатым, или уж очень бедным" - этот распространенный афоризм наглядно иллюстрируется статистикой. За шестидесятые и семидесятые годы более миллиона состоятельных ньюйоркцев перебрались в пригородные дома, а на смену им в городской черте осело примерно столько же негров и пуэрториканцев.

Перемены в составе населения еще разительнее в Вашингтоне, который стал на три четверти "цветным". После шести вечера столица США пустеет столь же стремительно, как нью-йоркский Центральный парк (и становится столь же небезопасной для прогулок в одиночку).

Так же обстоит дело в Чикаго, Питтсбурге. К перенапряжению транспортных артерий - своего рода гипертонии - добавилась еще одна болезнь: в сердце города отмирают участки живой ткани.

Диагноз тревожный. Какие же предлагаются методы лечения? Один из них такой: не предпринимать ничего, пока условия жизни в предместьях не ухудшатся настолько, что маятник двинется в обратном направлении. (Эта тенденция уже обозначилась.) Знакомая идея! Консерваторы в токийском муниципалитете в свое время подобным же образом подходили к проблеме не поддающегося регулированию роста японской столицы. Они предлагали дождаться, пока жизнь в городе-гиганте станет невыносимой и сама по себе вызовет стихийный отлив жителей. Японцы сейчас мечтают: иметь бы такие автомагистрали, как в США! А с новыми приобретениями приходят, оказывается, и новые заботы.

Рост города за счет окраин при одновременном "вымирании" центральных районов (именуемый теперь специалистами по проблемам урбанизации как "эффект бублика") был еще много лет назад прозорливо предсказан американским писателем Стейнбеком.

"Когда город начинает раздаваться, расти вширь от окраин, - писал Стейнбек, - центр его, составлявший раньше его славу, бросают, если можно так выразиться, на произвол времени. И вот стены домов начинают темнеть, уже чувствуется здесь запустение; по мере того как арендная плата падает, в эти кварталы переселяются люди менее состоятельные, и на месте процветающих когда-то фирм заводится мелкая торговля. Центральные кварталы все еще слишком добротны, чтобы их обрекли на снос, но в то же время уж очень несовременны - они больше никого не привлекают. Кроме того, людская энергия уже устремилась к новым начинаниям, к строительству крупных торговых центров за городской чертой, к кинотеатрам на открытом воздухе, к новым жилым кварталам с широкими газонами и оштукатуренными зданиями школ, где наши детки утверждаются в своем невежестве. В районе старого порта, тесного, закопченного, с булыжной мостовой, воцаряется безлюдье, нарушаемое по ночам отребьями рода человеческого, смутными тенями, которые только и знают, что искать забвения с помощью сивухи. Почти в каждом знакомом мне городе есть такие затухающие очаги насилия и отчаяния, где ночь вбирает в себя яркость уличных фонарей и где полисмены появляются только попарно, Мне думается, предсказывал Стейнбек, - что, подобно маятнику, который неизбежно качнется в обратную сторону, эти непомерно раздувшиеся города в конце концов лопнут и, исторгнув детищ из своего чрева, снова разбросают их по лесам и полям. Подспорьем моему пророчеству да послужит уже приметная тяга богачей вон из города".

Наивный протест против засилья непомерно расплодившихся автомашин нашел воплощение в велосипедном буме, охватившем Соединенные Штаты. Велосипед стремительно завоевывает популярность. Причем не только у молодежи, но среди всех возрастных групп, и не только как здоровый вид досуга, но и как удобный вид транспорта, который даже становится преобладающим в университетских городках и многих жилых предместьях.

Перспективность новой тенденции оценена с присущей американцам деловой хваткой. Платные камеры хранения для велосипедов уже создаются возле железнодорожных станций, загородных универмагов и кинотеатров, оборудуются в поездах и автобусах. Выпущен разборный велосипед, который умещается в багажнике машины, даже в рюкзаке. Штаты Калифорния, Орегон, Вашингтон в законодательном порядке решили отчислять один процент налога на бензин для строительства тоннелей на перекрестках, а также барьеров, которые защищали бы велосипедистов от автомобильного потока. Туристские фирмы энергично ведут прокладку специальных велосипедных дорог в живописных местах.

Это, разумеется, не означает, что американец вовсе откажется от автомашины и пересядет на велосипед. Но примечательно, что с восьмицилиндровыми моторами мощностью в двести - триста лошадиных сил кое в чем начнет конкурировать двигатель в одну человечью силу...

И все-таки Соединенные Штаты - автомобильная страна, населенная племенем водителей. Мало сказать, что американец сжился с автомобилем. Стихия гонки стала для него привычной формой существования, образом жизни. Такие черты американского характера, как предприимчивость, деловитость, собранность, целеустремленность, обязательность, на мол взгляд, в немалой степени порождены отношением к жизни как к гонке, где дать себе малейшую поблажку - значит отстать.

Мне довелось близко узнать другие народы, которые слывут трудолюбивыми: китайцев, японцев. Но даже на их фоне поражает какая-то неистовая одержимость, с которой американцы работают - то есть делают деньги, особенно в лучшие годы своей жизни. Они, как правило, не откажутся ни от сверхурочных, ни от дополнительного заработка на стороне, если выпадает такая возможность.

Какого бы достатка и положения ни был человек, его время всегда расписано по минутам недели на две вперед. Он запрограммирован на максимальную эффективность, на полную отдачу. Его избавляют от дел второстепенных, не соответствующих его квалификации, зато выжимают до капли все, что входит в его прямые обязанности.

Рабочая сила дорожает. И это чувствуется в системе обслуживания, которая все больше заменяется самообслуживанием. Опыт супермаркетов (универсамов) распространяется и на область общественного питания. Все шире применяется система "возьмите с собой". Всюду, куда трудовой люд приходит в обеденный перерыв, созданы отдельные прилавки, где все дается навынос. Хорошая упаковка, коробки из пенопласта, в которых кофе, чай или суп остаются обжигающе горячими. Можно взять обед с собой и перекусить где-нибудь на лужайке парка или у себя за письменным столом.

Порой думаешь: что делает американца рабом скорости и темпа, что обрекает его на участь человека у конвейера, предсказанную когда-то Чаплином в фильме "Новые времена"?

Тут и неуверенность в завтрашнем дне и боязнь оказаться позади соседа. Ибо дух конкуренции электризует американца не только в труде, но и в быту, подхлестывает его не только как производителя, но и как потребителя.

- Нам все время приходится бежать, причем бежать на цыпочках, вытянув шеи, лишь ради того, чтобы не оказаться ниже уровня "пристойной жизни", - с горечью иронизировал знакомый американский журналист.

Если проехать по Мэдисон-авеню - той самой, где расположены самые дорогие магазины и по которой прогуливают самых породистых собак, - дальше Сотой улицы попадаешь не просто в другой район Нью-Йорка, а как бы в другой мир. И не только потому, что вокруг лишь обветшалые дома, обгоревшие кирпичные стены с зияющими пустыми окнами. Непривычное зрелище - и люди, что сидят на крылечках. Пожалуй, только здесь, в Гарлеме, где живут негры и пуэрториканцы, можно увидеть человека, неторопливо беседующего с соседом. Лишь эти люди, лишенные многих прав, сохранили за собой право никуда не спешить.

Бюджет американской семьи отнюдь не ограничивается текущими повседневными расходами. Нужно думать о взносах за купленный в кредит дом, за мебель, за автомашину. Нужно откладывать на образование детей, на старость, на черный день. А мощный аппарат коммерческой рекламы стремится приобщить к понятию "пристойной жизни" все новые потребности, убеждает людей, что приобретение вещей, которые им навязывают, и есть единственная мера жизненных благ.

Героиня Ильфа и Петрова Эллочка Щукина, как известно, состязалась в элегантности с дочерью американского миллионера. Заставить миллионы людей столь же слепо и бездумно тянуться за некими недосягаемыми в своей изменчивости образцами - такова стратегия идеологов "общества потребления".

Американца настойчиво приучают к тому, что покупать можно и не имея при себе денег. Вслед за чековыми книжками в обиход вошла система кредитных карточек, основанная на применении электронно-вычислительных машин. По выпуклому номеру на такой пластиковой карточке ЭВМ мгновенно осведомляется о наличии денег на счете предъявителя и списывает с него нужную сумму.

Поначалу кредитные карточки ввели в обращение бензозаправочные станции, сейчас ими можно пользоваться и в универмагах, крупных ресторанах.

- Стало быть, в Соединенных Штатах можно выходить из дома вовсе без денег, - пошутил как-то я.

- Ни в коем случае! - замахали руками американцы. - Желательно всегда иметь при себе 20 долларов наличными. Больше носить опасно, но опасно иметь при себе и меньше, чтобы в случае нападения не рассердить грабителей.

Подумалось, что это, пожалуй, тоже одна из форм кредита, который заставил открыть для себя преступный мир.

- Кредит стал у нас в США поистине вопиющей формой закабаления. По сравнению с этим ярмом ростовщические проценты и долговые тюрьмы феодальной Европы - сущие пустяки, - говорил мне в калифорнийском городке Кармел профессор истории. - Казалось бы, кредит всего лишь средство облегчить условия выплаты, чтобы сбыть товары при насыщенном рынке. Но вот пример. Мой коллега недавно покупал автомашину. Долго торговался с владельцем магазина, пока тот не сделал существенную скидку. А когда контракт уже был подписан" мой приятель отказался от обычной рассрочки и заявил, что оплатит покупку сразу. Продавец опешил. И вовсе не от радости редкому случаю получить все сполна. Он был взбешен, что его провели, и если бы мог, вовсе расторг контракт. Дело в том, что по обычным условиям кредита с покупателя ежемесячно взимается от одного до полутора процентов неоплаченной суммы. Вроде бы немного. Но часто забывают, что это - в месяц, стало быть, 12 - 18 процентов в год. Так что автомашина, проданная в рассрочку на четыре года, может фактически обойтись раза в полтора дороже.

Американец крутится, как белка в колесе, чтобы успеть выпутаться из этого растущего клубка долгов, пока не пошли на убыль энергия и силы.

Да и наниматели тоже стремятся поставить человека в такие условия, чтобы именно в лучшие годы, в период расцвета его сил и способностей, он мог целиком "выложиться", как бегун на дистанции.

С таким же расчетом конструируются американские автомашины. Их умышленно предназначают не для долголетней службы, а для того, чтобы после известного срока их было бы выгоднее не ремонтировать, а заменять новыми. Безбрежные пустыри словно пестрой мозаикой покрыты щеголеватыми на вид лимузинами, выброшенными на металлолом.

Смотришь на них, и перед глазами встают неподвижные фигуры пожилых людей на скамейках парков, на террасах дешевых пансионатов. Выплачены долги, выросли, выучились, стали на ноги дети. Тут бы вроде "переключить скорость", жить и работать без натуги и спешки. Но оказывается, что для человека, как и для машины, моральный износ наступает раньше физического, что использовать его вполсилы нерационально, он никому не нужен.

Как много здесь одиноких стариков! Именно одиноких, потому что несравненно чаще увидишь пожилого человека, гуляющего с собакой, чем - как мы привыкли - деда или бабку с внуком или внучкой.

Помню, в Азии мне всюду попадались на глаза толпы американских туристов преклонного возраста - и в японских храмах Киото, и у скалы Сигирия на Цейлоне, и у колонн Баальбека в Ливане. Удивлялся: что их гонит в такую даль? А ведь туристский автобус - это убежище от одиночества, если сбережения позволяют. А если нет, - скамейка на сквере, приют для одиноких.

И когда видишь пестрое автомобильное кладбище, мимо которого стремительно проносятся сверкающие лимузины, думаешь: тому, кто взращен для гонки, нет ничего тяжелее неподвижности, бездействия, отчужденности.

Бесспорно, американцы - люди общительные. Однако попасть в семью не так-то просто. Охотно приглашают в ресторан на ланч. Провести с человеком обеденный перерыв среди рабочего дня значит поддерживать с ним деловые отношения. Но вечером в семью приглашают только с женой, и это уже отношения личные.

Старожилы говорят: чем богаче американец, тем хуже он тебя накормит. Это, может быть, не совсем справедливо, по в какой-то степени верно. Прежде всего, в этой стране существует культ недоедания, тем более явный, чем состоятельнее человек.

Впервые в жизни оказавшись за столом с миллионером, который пригласил меня в ресторан, я был немало удивлен. Открыв меню, мой хозяин стал выписывать оттуда на бумажную салфетку какие-то цифры, складывать их, что-то вычеркивать и снова складывать. Выглядело это так, будто миллионер боялся, что расходы не уложатся в смету. Выяснилось, однако, что в меню были обозначены не цены, а калорийность блюд. И отказываться моему собеседнику пришлось от яблочного пирога, который был. однако, настоятельно порекомендован мне как излюбленный американцами десерт.

Если и довелось мне видеть в США людей, которые ели с отменным аппетитом, без оглядки на какую-то диету, то это были негры и пуэрториканцы, которые завтракали рядом со мной в аптеках и расплачивались талонами пособия по безработице.

Культ недоедания сказывается и в том, как в США принимают гостей. Считается, что о том, как его будут угощать, приглашенный думает в последнюю очередь. Подав гостям напитки и какие-нибудь орешки, хозяйка будет спокойно болтать, а не бегать с вытаращенными глазами на кухню и обратно. И лишь часа через полтора, когда гость из России, нажевавшись миндаля, начинает уже думать, что останется голодным, его приглашают к буфетному столу, где кое-что стоит на блюдах и тарелках, - клади себе сам, что считаешь нужным, и ешь. Поэтому каждый может выбрать что-то в соответствии со своей диетой, а может и вовсе ничего не съесть.

Американца удивит, если, войдя в чужую квартиру и застав хозяев за столом, он получит приглашение разделить с ними трапезу. Когда приходишь к американцу, хозяйка угостит кофе, хозяин предложит выпить виски. Но это отнюдь не значит, что если вы не были специально приглашены на обед, вас будут чем-нибудь угощать или усадят за свой стол. Принято приходить в гости незваным после девяти часов вечера, то есть после того времени, когда люди уже, отужинали.

Америка, не знавшая феодализма, втайне тоскует по гербам и титулам, хоть и кичится нарочитым демократизмом человеческих взаимоотношений. Владелица верхнего этажа в небоскребе, принимая от швейцара машину, которую он только что вывел из подземного гаража, запросто хлопает его по плечу:

- Мы приедем обратно часов в одиннадцать. С нами будет около шести гостей. Если они отстанут, пропусти их, дорогой.

- Хорошо, милочка, непременно, - отвечает тот.

И в подборе выражений, которыми обмениваются обитательница квартиры и швейцар, все пронизано показным сельским панибратством. Однако на радиаторе владелицы "кадиллака" изображена корона. Корона же украшает пачку дорогих сигарет, которые она курит.

Видимо, каждый человек заново открывает Америку. Для меня, как, видимо, и для многих, было открытием убедиться, что Соединенные Штаты вовсе не застроены от побережья до побережья небоскребами и заводскими корпусами (замечу, что у большинства приезжих складывается такое же превратное представление и о Японии по узкой полоске ее тихоокеанского побережья); убедиться, что Америка - это зеленая страна, где еще немало нетронутых просторов, которые сохранили свою первозданную красоту вопреки пестрой рекламной бутафории бензоколонок и мотелей.

С той поры, как изобретена фотография, как вошли в быт кино и телевидение, взорам людей открылись самые дальние дали. Однако эти же новые горизонты, став доступными для всех и каждого, почти лишили путешественника радости неожиданных впечатлений. Обидно, что пресловутые достопримечательности порой предстают взорам как нечто уже примелькавшееся на открытках или на экране.

Бывают, впрочем, и исключения. Сколько бы ни слышал, ни знал заочно о Сан-Франциско, встреча с ним волнует куда больше, чем ожидаешь. Среди обезличенных, стандартно разлинованных американских городов он привлекает уже тем, что имеет свое собственное лицо.

Город американского Дальнего Запада как бы поясняет своим примером, почему понятие живописности выражается у народов Дальнего Востока словами: "Горы и воды". Сан-Франциско вырос у океана, на холмистом полуострове, отделяющем вход в залив.

Тут тоже есть небоскребы, но они не толпятся, не теснят друг друга, а тактично подчеркивают своеобразие рельефа, созданного природой. Улицы тут тоже пересекаются лишь под прямыми углами, но холмы скрадывают однообразие традиционной американской планировки. С каждой их вершины вместе с городской панорамой непременно открывается морская гладь. И это соседство, вернее сказать, присутствие моря в городе дает ему еще одну привлекательную черту: свежий и чистый воздух.

После душной сырости атлантического побережья, после липкой испарины, которой покрываешься в Нью-Йорке или Вашингтоне, здесь дышится удивительно легко. Несмотря на крутые подъемы и спуски, а, может быть, как раз благодаря им, Сан-Франциско остался городом уютным для пешеходов в отличие от соседнего, донельзя автомобилизированного Лос-Анджелеса.

А бережно хранимое наследие прошлого века - кабельные трамваи, которые, как поется в песне о Сан-Франциско, "взбираются почти до звезд"!

Старомодный вагончик, какие были еще во времена конок, упрямо ползет вверх вплоть до гребня холма, где у пассажиров разом захватывает дух - и от нового кругозора, и от кручи, с которой вагончик, весело трезвоня, устремляется вниз, пока вожатый и кондуктор в поте лица орудуют какими-то рычагами.

Вроде бы американцы люди сугубо практического склада. Но как умиляет их такая достопримечательность Сан-Франциско, как кабельные трамваи! Иной иностранец снисходительно усмехнется: типичная, мол, туристская приманка. Неспроста ведь иронизировал над пристрастием своих соотечественников к старым вещам писатель Стейнбек, когда предлагал им оригинальный способ разбогатеть: собрать на свалках всякого хлама и хранить его лет сто, пока какой-нибудь пылесос выпуска 1954 года не обретет такую же антикварную ценность, как бабушкина кофейная мельница.

Но над многочисленными, порой неожиданными, часто парадоксальными проявлениями тяги американцев к чему-то своеобразному, нестандартному, рукотворному стоит задуматься. Утрачивают привлекательность, как бы перерастают в собственную противоположность многие черты, которыми американцы привыкли кичиться.

Несколько схематизируя, можно сказать, что Америка начинает отрицать именно то, что выделяло ее среди других государств, что делало ее Америкой.

Страна, которая положила начало массовому конвейерному выпуску предметов потребления, с тоской оглядывается на ремесленника, на кустаря-одиночку. Самая высокая аттестация товара - сказать, что это ручная работа. В стране, которая давно поставила на индустриальную основу производство и первичную переработку сельскохозяйственных продуктов, стало распространенным поветрием своими руками выращивать овощи возле дома. Житель предместья с гордостью потчует гостя яйцами от собственных кур. Семейные журналы полны советов, как испечь домашний хлеб, закоптить колбасу. Универмаги чутко подхватили девиз "сделай сам", предлагая заготовки для самодельных столов, ларей, табуретов. Вряд ли все это лишь прихоть, как и мода на велосипеды, охватившая страну, которая, по выражению Ильфа и Петрова, выросла у большой автомобильной дороги.

Мир железобетона и консервированных продуктов, мир штампованных вещей все больше гнетет людей, вызывает раздражение, стихийный протест против чрезмерной механизации и стандартизации быта, всех форм человеческого существования.

В Соединенных Штатах сейчас на каждом шагу слышишь разговоры о побочных отрицательных последствиях урбанизации. Но дело не только в том, что крупные города Америки задыхаются в автомобильном и заводском чаду. Человек не хочет и не может мириться с бездушием капиталистической общественной машины, которая превращает людей в стандартно запрограммированные роботы. В американцах зреет протест против попыток штамповать их души, против шаблонного, конвейерного производства не только материальных, но и духовных ценностей.

Соединенные Штаты вырвались вперед в организации производства, в производительности труда, создали обилие материальных благ. Но даже если не касаться вопроса о том, сколь вопиюще неравномерно распределены эти блага, бросается в глаза, что, кроме обездоленных материально, в этой стране неизмеримо больше обездоленных духовно - даже среди людей, считающих себя обеспеченными, преуспевающими.

Жрецы культа наживы и стяжательства внушают человеку, что вещи, которыми он обладает, - единственное мерило жизненных благ, умышленно стимулируют материальное потребление с таким расчетом, чтобы оно оттесняло на задний план духовные запросы. Америка отнюдь не становится просвещеннее в той же пропорции, в какой богатеет и распределяет свои богатства.

В Соединенных Штатах, пожалуй, больше всего поражаешься именно несоответствию огромных материальных возможностей страны с тем, как ничтожно мало используется этот потенциал для того, чтобы обогащать культурную жизнь людей, расширять их кругозор, прививать им новые духовные потребности. Издаются талантливые книги, существуют прекрасные симфонические оркестры и картинные галереи, но слишком уж незначительным, незаметным компонентом входит все это в культурный рацион даже так называемого "среднего класса".

Не устаешь удивляться: почему так много людей предпочитают бульварную газету "Нью-Йорк дейли ньюс" гораздо более содержательной и серьезной "Нью-Йорк таймс"? Почему ремесленные поделки, дискредитирующие жанр детектива, становятся бестселлерами с многомиллионными тиражами?

- А зачем, собственно, нужно навязывать обывателю уровень культурных потребностей, присущий интеллигенту? А если ему действительно больше нравится читать про бейсбол, чем про политику; если он действительно предпочитает порнографию с 42-й улицы романам Достоевского? Ведь свобода выбора в конце концов за ним, - убеждал меня молодой экономист.

Так называемая свобода выбора духовной пищи - наглядный образец того, какую изнанку имеет подобная свобода в капиталистическом обществе. В атмосфере коммерциализма, которая пронизывает печать, радио, телевидение, кино, средства массовой информации становятся орудиями циничной спекуляции на темных сторонах человеческой натуры. Мастера рекламы считают, что людей легче поддеть на крючок, не апеллируя к их добродетелям, а потакая их порокам. То, что выдается за "отражение вкусов большинства", в действительности предопределяет деградацию этих вкусов.

Я спросил журналиста из "Вашингтон пост" - давнего коллегу по работе на Дальнем Востоке, какие перемены в жизни американского общества бросились ему в глаза после многолетнего отсутствия. По его словам, он почувствовал себя вернувшимся не только в какую-то другую страну, но словно бы в какую-то другую эпоху. Шутка ли, если люди вокруг все чаще задаются вопросом: а прогрессивен ли прогресс, а нужен ли он?

Действительно, диалектика американского образа жизни подталкивает к выводу о том, что научные открытия порождают больше проблем, чем решают, что, открывая перед людьми какие-то новые возможности, они в то же время что-то у них отнимают.

Телевизор стал окном в окружающий мир, но сократил общение внутри семьи. Автомобиль делает человека мобильным, но одновременно рубит корни привычек, привязанностей, всего того, что связывало человека с каким-то определенным окружением. Чем доступнее дальние точки работы, отдыха, тем дальше стало до соседа, который живет тут же, по другую сторону забора, тем слабее становятся общинные связи. И именно там, где люди живут тесно, наиболее явственно дает о себе знать отчужденность каждого из них.

- Мы, американцы, хорошо знаем цену вещам, цену деньгам, цену времени. Но наши представления о моральных ценностях весьма однобоки, - говорила мне молодая учительница, оказавшаяся соседкой в рейсовом междугородном автобусе. - В американском подходе к воспитанию детей есть немало положительного. Внушается, что главный недостаток - праздность, главное достоинство трудолюбие и предприимчивость. Американца с малолетства приучают к самостоятельности, к ответственности за свои поступки, к верности слову. Но этого ведь мало: общечеловеческие идеалы слишком заслонены этикой деловых отношений. Против нее, против чрезмерной практичности, расчетливости, а в конечном счете - против слепого стяжательства и восстает сейчас молодежь...

Остроту этой проблемы чувствуешь с первых же дней пребывания в США. Горькие сетования на отчужденность молодежи, на растущую пропасть между поколениями слышатся под любой крышей. Почти в каждой семье, которую мне довелось посетить, разговор о детях задевал больное место, потому что речь тем самым заходила о беглецах из отчего дома.

Хозяева небольшого отеля в Сан-Франциско радушно пригласили меня на воскресенье в свой уютный дом над заливом. В комнате, где меня оставили ночевать, на столике лежала священная индийская книга "Бхагавад-гита", словарь буддийской философии "Дзэн". Да, пояснили родители, этим увлекался сын, здесь была его спальня. Он с детства любил поэзию, много читал. Мать мечтала, что он пойдет в университет, посвятит себя литературе или изобразительному искусству. Отец же видел в сыне наследника, считал, что лучшее образование для делового человека - участие в деле, ставил его в летние каникулы помощником управляющего. Сын решил родительский спор по-своему: уехал куда-то в сельскую глушь, и вот уже несколько лет работает простым ковбоем на ранчо.

- Мы уважаем нашего парня, хоть и не можем его понять, - с горечью говорил хозяин. - Если бы это были лишь причуды молодости, если бы он был шалопаем, клянчил деньги на юношеские забавы, - все было бы проще. Но он не берет ни цента с тех пор, как окончил школу. Твердит, что ему ничего не нужно, что ему легче дышится в степи. Удивляется, ради чего мы с матерью отдаем отелю все время и силы. Прежде у американца был стимул: добиться успеха в жизни. А сейчас под вопросом стоит само понятие - успех...

Разлад поколений, отказ детей унаследовать образ жизни отцов, проявляющийся в самых различных формах - от "эскапизма", которым молодежь бросает вызов "обществу потребления", до участия в антивоенном движении, все это свидетельства обесценивания "ценностей" капиталистического общества; ростки зерен сомнений, раздумий и поисков.

Последний взгляд на Нью-Йорк с моста Трайборо. Уступчатый контур небоскребов, сдвоенный отражением в реке, словно чертит кардиограмму огромного сердца Америки. Кому дано прочесть ее зубцы и изломы?

Многострадальный остров (Ирландия)

Запах сена и запах водорослей. Мычание коров и крики чаек. Узкие, извилистые, непривычно пустынные дороги. Вместо чадящих грузовиков - только повозки с молочными бидонами да гурты скота. Это Ирландия. Западная окраина Европы встречается тут с Атлантикой.

Если не считать моря и неба, в портрете этой страны преобладают две краски: свежесть травы спорит с сединой камня. Даже изгороди из серых камней, разделяющие пастбища, кажутся такими же неподдельно древними, как развалины средневековых крепостей и сторожевых башен.

Ирландская природа поражает тем, что доныне выглядит почти такой же нетронутой и необитаемой, как в те далекие века, когда последователи святого Патрика строили монастыри и воздвигали на взгорьях каменные кельтские кресты. И в этом безлюдье, как и в том, что лишь в отдаленных селениях атлантического побережья сохранил свои последние корни местный язык, отражена трагическая судьба ирландского народа.

Ирландия была для Англии не только близким соседом, но и серьезным соперником. Накануне промышленной революции, когда население Великобритании составляло 13 миллионов человек, в Ирландии оно приближалось к 10 миллионам. Попросту не укладывается в голове, что за неполных два столетия соотношение это могло измениться столь разительно: 56 миллионов в Соединенном Королевстве и 3,5 миллиона в Ирландской Республике. Даже если добавить к ним полтора миллиона жителей Северной Ирландии, получается, что если население Великобритании выросло вчетверо, на Зеленом острове оно за это же время сократилось вдвое.

Пожалуй, лишь народ Конго понес столь тяжелый урон от колониального ига, утверждает прогрессивная публицистка Бэтти Синклер. Если бы не драконовская политика поработителей, население Ирландии, по ее словам, составляло бы ныне около 34 миллионов человек, а может быть, и больше, учитывая высокую рождаемость в этой стране.

Для поездки по Зеленому острову я избрал тот самый маршрут, о котором писал Энгельс в письме Марксу в 1856 году: "Путешествие наше по Ирландии шло таким образом: мы поехали из Дублина в Голуэй на западном берегу, потом 20 миль к северу, в глубь страны, потом в Лимерик, потом вниз по Шаннону, в Тарберт, Трейли, Килларни и назад в Дублин...

Ирландию можно считать первой английской колонией, именно такой, которая в силу своей близости к метрополии управляется все еще по-старому. И здесь прекрасно видно, как так называемая свобода английских граждан основана на угнетении колоний".

Вся история англо-ирландских отношений подтверждает эти слова Энгельса. Каждая строка в восьмивековой летописи завоевания и порабощения Ирландии беззастенчиво отметает те либеральные идеалы, которыми Англия привыкла кичиться как своим вкладом в цивилизацию. Чтобы оправдать эту вопиющую несовместимость, был создан стереотип предубеждения об ирландцах как о людях невежественных и коварных, необузданных и праздных.

И подобно тому, как Ирландия стала первой британской колонией, стереотип этот явился зародышем имперской идеологии. Именно отсюда берет свое начало представление о народах колоний как о существах иного сорта, к которым неприменимы общепринятые моральные нормы; именно из этого стереотипа выросла впоследствии идея о том, что "десять заповедей не имеют силы к востоку от Суэца".

Лондонские либералы ныне брезгливо отмежевываются от южноафриканских расистов. А между тем именно система апартеида была излюбленным орудием завоевателей с первых же веков их господства в Ирландии. Полоса восточного побережья, прилегающая к Дублину, и сейчас заметно отличается от остальной части острова, всем своим обликом напоминая английское графство. Эта доныне зримая географическая граница совпадает с цепью крепостей, которые возводились для защиты первых английских поселений. Тем самым для ирландцев была очерчена запретная зона. Они могли селиться лишь "за оградой".

При Кромвеле было завершено массовое изгнание коренного населения с плодородных земель северо-востока острова, розданных англо-шотландским колонистам. Его политика в отношении ирландцев сводилась к словам: "К чертям в пекло, или в Коннот!" Эта западная провинция с бесплодными каменистыми взгорьями, обращенными к Атлантике, должна была стать для изгнанников либо голодным гетто, либо дорогой еще дальше, на чужбину.

В Лондоне не любят вспоминать, что английские работорговцы (чьи барыши во многом помогли Британии стать владычицей морей и мастерской мира) начали поставлять живой товар плантаторам Нового Света отнюдь не из Африки, а из Ирландии.

Та самая Англия, которую принято считать неизменной поборницей свободы мореплавания, бесцеремонно отрезала Ирландию от экономических связей с внешним миром. Несмотря на обилие удобных портов для торговли с Европой и Америкой, прямой товарообмен с зарубежными странами, и в частности вывоз ирландской шерсти на континент, был запрещен в угоду английским купцам.

Та самая Англия, которая привыкла гордиться незыблемостью гражданских свобод, похваляться терпимостью к инакомыслию, не позволяла жителям завоеванного острова обучать детей родной речи. Ирландский язык сознательно и систематически подавлялся. Вплоть до "эмансипации католиков" в XIX веке ирландец не мог стать ни учителем, ни врачом, ни юристом, ни чиновником. Ему оставалось лишь быть временным арендатором клочка земли, мелким ремесленником или эмигрировать на чужбину.

Эмиграция на века стала для Ирландии кровоточащей раной. Причем поистине массовый характер придал ей Великий голод 1845 - 1847 годов. С тех пор, как из Нового Света на Британские острова был впервые завезен картофель, он стал единственным спасением для многосемейных ирландских крестьян. Ни овес, ни ячмень не могли бы прокормить мелких арендаторов, coгнанных с плодородных земель своих предков на каменистые взгорья западной части острова.

Поэтому картофельный неурожай, изнурявший Ирландию три года подряд, стал для нее поистине национальной трагедией: население острова за несколько лет сократилось вдвое, с 8 до 4 миллионов человек. Последствия Великого голода поныне дают о себе знать. Ирландия представляет собой единственную страну в Европе, население которой с середины XIX века не возросло, а сократилось.

До Великого голода большинство жителей острова говорило на ирландском языке. Вопреки репрессиям родная речь оставалась для них главным средством устного общения. К 1900 году число говорящих на ирландском языке сократилось до 600 тысяч, а ныне составляет менее одной трети этой цифры. Язык, задушенный поработителями, не удается возродить и после обретения независимости. Хотя преподавание его введено в школах, им пользуются в быту лишь в отдаленных селениях атлантического побережья,

Трехцветный государственный флаг Ирландской Республики всегда развевается над главным почтамтом в Дублине. Он напоминает, что там находился штаб апрельского вооруженного восстания 1916 года. Оно было первым из ударов, которые впоследствии привели к распаду Британской империи.

Национально-освободительная борьба принесла в 1921 году политическую независимость для 26 из 32 графств Ирландии. Однако от британского засилья республика до конца не избавилась и по сей день. Лондонец в Дублине не чувствует себя за границей. Он замечает лишь, что красные тумбы королевской почты перекрашены тут в зеленый цвет клевера - ирландской национальной эмблемы. В остальном же все как дома. В магазинах - те же товары. В киосках - те же газеты. По радио звучат голоса знакомых комментаторов. На телеэкране - те же примелькавшиеся рекламы.

Ирландию не зря называют Изумрудным островом. Даже под пасмурным небом весело зеленеют ее сочные травы. Куда ни глянь - стада коров и овец. От горизонта до горизонта раскинулась волнистая равнина, расчерченная живыми изгородями. Редкие рощи, шпили сельских церквей. Но почти не попадается на глаза вспаханная земля. Кругом - сплошные пастбища. В последнее время сельское хозяйство Ирландии переключилось главным образом на производство мяса, молока, шерсти.

Лишь иногда среди лугов вдруг видишь модернистские корпуса завода по производству электронно-вычислительных машин или видеомагнитофонов, принадлежащего какой-нибудь известной американской или японской фирме.

Ирландская экономика веками была обречена на роль колониального придатка Англии. Поставлять дешевую сельскохозяйственную продукцию на британский рынок - таков был ее удел. Поэтому легко понять чувство гордости, с которым ирландцы говорят, что их страна наконец превратилась в индустриально-аграрную. Промышленное производство дает ныне больше половины валового национального продукта.

На фоне упадка традиционных отраслей, таких, как текстильная, обувная, пищевая, возникли комплексы ультрасовременных предприятий, работающих на экспорт. Ирландские труженики доказали свою способность освоить новейшее оборудование и технологию. Сложнее ответить на вопрос: в какой мере эти перемены приблизили республику к достижению экономической самостоятельности?

Когда Ирландия обрела независимость, в ее обрабатывающей промышленности было занято всего пять процентов рабочей силы. Поэтому правительство поначалу стремилось прежде всего защитить местные фирмы от зарубежных конкурентов. Потом Дублин отказался от высоких таможенных барьеров и других протекционистских мер и стал, наоборот, всячески поощрять капиталовложения из-за рубежа. Поворот к политике "открытых дверей" еще резче обозначился с 1973 года, когда страна вступила в "Общий рынок".

Зарубежных инвеститоров привлекают в Ирландии не только налоговые льготы, право вывоза прибылей и сравнительно дешевая, хотя достаточно образованная и квалифицированная рабочая сила. Все более ценным качеством для иностранных монополий становится малонаселенность западной части острова, его бескрайние пустоши, чистые реки и озера.

С начала 70-х годов Ирландию буквально захлестнул поток иностранных капиталов, на две трети американских. Более половины промышленной продукции Ирландии производится ныне транснациональными корпорациями. Однако созданные ими предприятия как бы не имеют корней в ирландской почве. Это - инородные тела, звенья технологических цепочек, тянущихся за пределы страны. Как правило, они не пользуются местным сырьем, не снабжают своими товарами местных потребителей. Они занимаются производством компонентов или сборкой продукции, предназначенной для экспорта.

Вопреки надеждам на политику "открытых дверей" становится все яснее, что замена британского колониального господства на засилье транснациональных корпораций не сулит ирландскому народу ничего хорошего. Профсоюзы страны выступают против такой "псевдоиндустриализации", тем более что она сопровождается ростом безработицы.

Ирландия вступила в "Общий рынок" прежде всего в надежде преодолеть экономическую зависимость от Англии. Однако членство в этой замкнутой группировке все больше ставит под угрозу нейтралитет республики, который ирландцы привыкли считать основой внешней политики страны.

Из десяти нынешних членов "Общего рынка" только одна Ирландия до сих пор не входит в НАТО. Попытки втянуть ее в этот военный блок "с черного хода" стали составной частью более широкого замысла: политизировать Европейское экономическое сообщество, превратить его в так называемый Европейский союз. По мере того как в рамках "Общего рынка" активизируется система политических консультаций, нейтралитет Ирландии все больше подвергается эрозии, в ее позиции все явственнее обозначается крен в сторону НАТО.

Попытки исподволь вовлечь Ирландию в орбиту Североатлантического блока тревожат общественность республики. Ирландский конгресс тред-юнионов выступил против планов политизации ЕЭС и заявил, что выработка "общих позиций по вопросам внешней политики, обороны, производства и закупки вооружений означала бы конец ирландского нейтралитета".

- Еше недавно вопрос о нейтралитете у нас вообще не обсуждался. А теперь все чаще слышатся заявления, что пора, мол, заново дать определение этому понятию применительно к нашей стране, - рассказывал мне председатель движения "За суверенитет Ирландии" Энтони Коклан.

По его словам, натовских стратегов привлекают ирландские глубоководные порты. Пентагон был бы не прочь переоборудовать базы, которыми когда-то пользовался британский флот, для подводных лодок с ракетами "Трайдент-2". Открыто обсуждался вопрос об использовании международного аэропорта Шаннон как опоры воздушного моста для переброски американских войск в Европу в случае войны. Малонаселенные районы западной части острова удобны для проведения крупных совместных маневров.

- Бороться за мир в условиях Ирландии - значит прежде всего выступать против тех, кто ведет подкопы под нейтралитет республики, - говорит Генеральный секретарь Коммунистической партии Ирландии Джеймс Стюарт.

В последнее время инициаторы подобных интриг применяют новый прием: в качестве приманки, чтобы завлечь республику в натовские сети, используется священный для ирландцев лозунг воссоединения страны.

Как известно, в 1921 году британские колонизаторы расчленили Ирландию с таким расчетом, чтобы потомки англо-шотландских поселенцев, составляющие пятую часть ее населения, оказались на севере в положении большинства. Поскольку эта община, численностью в миллион человек, состоит, как правило, из протестантов, а другая, насчитывающая полмиллиона коренных жителей острова, из католиков, противоречия между ними обрели религиозную окраску.

Когда в наши дни заходит речь о воссоединении, Лондон лицемерно кивает на то, что большинство населения в Ольстере, дескать, не хочет этого. А ведь в 1921 году, когда Ирландии был навязан раздел, крокодиловы слезы проливались как раз об участи меньшинства. Британские политики заговорили о правах большинства лишь после того, как отсекли северную часть острова и обеспечили там протестантам двукратное численное превосходство.

Отказ стать членом НАТО Ирландия в свое время мотивировала тем, что не намерена вступать в военный союз с державой, которая удерживает под своим господством часть ирландской территории. И вот теперь республике, ее общественному мнению пытаются навязать циничную сделку: "воссоединение ценой нейтралитета". Лондонский еженедельник "Экономист" намекает, что в рамках Североатлантического блока было бы легче урегулировать ольстерскую проблему. Ему вторит журнал "НАТО ревъю", по мнению которого частью соглашения об объединении Ирландии должна стать ее вступление в НАТО.

Усмотрев в подобной сделке угрозу для себя, всполошились протестантские "ультра". Так называемая демократическая юнионистская партия Яна Пэйсли раздобыла и предала гласности служебный документ британского министра по делам Северной Ирландии. Из него явствует, что Лондон, Дублин и Вашингтон втайне готовят трехстороннее соглашение по урегулированию североирландской проблемы.

Оно, в частности, предусматривает замену британских войск в Ольстере "силами ООН", состоящими преимущественно из американских подразделений, а также полную или частичную передачу Ирландской Республике юрисдикции над шестью отторгнутыми у нее северными графствами в обмен за ее отказ от политики нейтралитета и согласие предоставить свою территорию для ракетных баз США.

- Этот сценарий весьма правдоподобен, - говорит генеральный секретарь Рабочей партии Шон Гарланд. - Дело воссоединения осложняется тем, что расчленена не только Ирландия, (разделен и ее народ. Ведь если англичане уйдут, один миллион недовольных протестантов может создать для Дублина больше хлопот, чем ныне полмиллиона североирландских католиков - для Лондона. Не исключено, что республике пришлось бы в такой ситуации призывать на помощь из-за рубежа какие-нибудь "многосторонние силы". А вашингтонским стратегам только этого и надо. Им на руку порочный круг насилия и террора.

Прогрессивные силы Ирландии - конгресс тред-юнионов, объединяющий 650 тысяч человек на юге и на севере острова, Коммунистическая партия, Рабочая партия осуждают террористические методы борьбы. Они исходят из того, что для объединения страны нужно прежде всего преодолеть разобщенность народа, покончить с межобщинной враждой, добиться объединения рабочих на классовой основе. А для этого, в свою очередь, необходимо положить конец насилию на севере, добиться демократизации общественной жизни в обеих частях страны, дать отпор проискам НАТО и отстоять традиционный нейтралитет Ирландии как краеугольный камень ее внешней политики.

Дороги Индии (Индия)

Если улица в Индии еще не перестала быть базаром, то дорога там еще не перестала быть улицей. Она по-прежнему служит руслом, по которому течет повседневная, будничная жизнь со всем своеобразием ее красок, звуков, запахов. Поэтому путешествие по индийским дорогам позволяет не только ощутить пульс страны, но и дает представление о масштабе и сложности проблем, с которыми она сталкивается.

Тот, кому предстоит дальний путь, поднимается до рассвета. Но так же стремительно, как разгорается в южных широтах заря, пробуждается и дорога. Пастух торопится перегнать стадо коз, не признающих левостороннего движения. Поднятая ими пыль золотится от первых солнечных лучей.

В утренней дымке четко прорисовываются грациозные фигуры женщин с коваными латунными кувшинами на головах. Донести, обычно издалека, два тяжелых кувшина воды, поставленных один на другой, - с этого начинается трудовой день миллионов индийских крестьянок, так вырабатывается поразительная плавность их походки.

Горбатые бычки неторопливо тянут арбы, похожие на колесницы древних завоевателей. Там, где у дороги раскинули свои кроны вековые баньяны, стелется кизячный дым и на всю мощность гремят транзисторные приемники. Ночевавшие в пути водители допивают в придорожных харчевнях заваренный на молоке чай.

Их перегруженные сверх меры грузовики (нередко каждая такая машина воплощает собой частную транспортную фирму) не менее экзотичны, чем индуистские храмы. Кузов, кабина, капот, крылья - все покрыто красочной росписью, украшено амулетами.

Переезжая мосты, дивишься ярким цветникам на берегах рек. Но пестреют там не цветы. Это сохнет на прибрежной гальке выстиранное белье. Каждое сари - прямая полоса красочной материи, похожая на грядку тюльпанов.

С каждым часом все оживленнее, все теснее становится на дороге. Беспрерывно сигналят грузовики и автобусы. Им вторят звонками велосипедисты и велорикши. Кричат погонщики ослов, навьюченных глиняными горшками. Величественно и надменно, как махараджи, вышагивают верблюды.

Сотни людей несут на головах корзины, узлы, охапки хвороста. Их общему хаотическому движению к тому же мешают священные коровы, которые равнодушно лежат или стоят, где им вздумается.

Наблюдаешь эту мешанину грузовиков, повозок, пешеходов, этот пестрый поток, где легковая машина порой вынуждена двигаться со скоростью пары волов, и думаешь о том, что здешние дороги в чем-то олицетворяют образ самой Индии, которой нынче приходится жить сразу в прошлом, настоящем и будущем.

Думаешь о стране, которая обогатила человечество многими достижениями своей древней цивилизации, но потом была обречена колонизаторами на отсталость и нищету.

Думаешь об Индии, стремительно меняющейся и еще дремлющей в неизменности. Об отрадных ростках будущего и цепких корнях прошлого, о молодом сикхе за рулем трактора и простершемся в дорожной пыли паломнике, который меряет своим телом долгий путь к святым местам.

Как раз во время моего пребывания в Индии там демонстрировался фильм "Ганди". Запомнились и сама эта талантливая картина, и толпы людей, штурмовавших кинотеатры, чтобы посмотреть ее.

Поначалу мне казалось, что для натурных съемок режиссеру на сей раз почти не потребовалось ни костюмов, ни декораций. Ведь люди, селения вроде бы выглядят в основном так же, как во времена "соляного похода" Ганди.

Присмотревшись внимательно, убеждаешься, что это не так, хотя приметы нового не всегда лежат на поверхности. Индийский народ не только чтит память своих выдающихся сынов. Он на практике осуществляет их заветы.

Еще Ганди, демонстративно носивший только домотканую хлопчатобумажную ткань, рассматривал экономическую самостоятельность как одно из условий подлинной независимости страны.

После провозглашения республики индийский рынок был огражден от произвола транснациональных корпораций. Разве не примечательно, что в индийском автомобильном потоке почти нет иностранных марок. Грузовики и тракторы, автобусу и легковые машины - все они, как правило, индийского производства.

В Индии вообще не чувствуется засилья иностранных товаров. И эта характерная черта, которая отличает ее от многих других развивающихся стран, сложилась в результате целеустремленной политики.

В Дели отнюдь не считают панацеей от экономической отсталости политику открытых дверей для зарубежных монополий. По существующему закону доля иностранного капитала в индийских фирмах не должна превышать сорока процентов.

Исключения делаются лишь для предприятий, которые работают на экспорт или производят товары, предназначенные заменить импортные. Поощряются также капиталовложения из стран, где Индии приходится закупать нефть.

Среди чудес, которым дивятся приезжающие в Индию туристы, особого восхищения достойна железная колонна в Дели. Этот металлический столб весом в шесть тонн издревле открыт дождям и ветрам. Но ржавчина до сих пор не тронула железа, выплавленного еще полторы тысячи лет назад. Так обессмертили свое мастерство древнеиндийские металлурги!

Став в колониальные времена сырьевым придатком Британской империи, Индия ввозила из "мастерской мира" практически все промышленные изделия. Теперь она обрела способность собственными силами производить большинство оборудования, необходимого для развития отечественной индустрии.

Занимая ныне по своим производственным мощностям двенадцатое место в мире, Индия строит металлургические заводы, производит сверхзвуковые самолеты, запускает искусственные спутники Земли.

Индия может теперь практически самостоятельно развивать даже атомную энергетику. Об этом свидетельствует строительство атомной электростанции близ Мадраса, которая оснащается отечественным оборудованием.

Достаточно присмотреться к колоннам грузовиков на шоссе Дели - Бомбей, чтобы почувствовать: Индия перестала быть лишь поставщиком чая, джута, тканей. Все более существенную часть ее экспорта составляют промышленные изделия.

Мне довелось быть свидетелем того энтузиазма, с которым участники VII Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран приняли решение учредить в Дели общий научно-технический центр.

Индия стала сама оказывать содействие другим странам в создании промышленных объектов и освоении современной технологии. Именно это позволило ей выступить инициатором научно-технического сотрудничества в рамках "Юг - Юг", то есть между освободившимися странами Азии, Африки и Латинской Америки.

Многие молодые государства не только охотно приобретают сделанные в Индии тракторы, дизельные двигатели или станки с программным управлением, но и все чаще предоставляют индийским фирмам подряды на строительство аэропортов и электростанций, нефтепромыслов и угольных шахт.

Индия относится к числу стран, наиболее пострадавших от вздорожания нефти: на ее закупку теперь уходит почти половина доходов от экспорта. Поэтому большие надежды возлагаются на рост отечественной нефтедобычи.

В сельской глубинке черты нового меньше бросаются в глаза. Но и там, где перемены не столь заметны, их результаты каждодневно сказываются на жизни людей. Индия, которая до недавних пор не могла прокормить свое население, в основном обеспечивает себя продовольствием.

Если в 1950 году в стране было выращено немногим более 50 миллионов тонн зерна, то в последние годы сборы превысили 130 миллионов тонн. Правда, после провозглашения независимости население республики почти удвоилось. Так что при впечатляющем увеличении валовых сборов производство зерна на душу населения возросло незначительно.

Из новых примет в индийской деревне очевиднее всего рост орошаемых площадей. То и дело видишь новые каналы, водоподъемники, колодцы. Площади поливного земледелия почти утроились. Все больше дает о себе знать применение сортовых семян, минеральных удобрений, распространение сельскохозяйственных машин.

"Зеленая революция" - как именуют в Индии весь комплекс этих новшеств повысила продуктивность сельского хозяйства, но в то же время послужила толчком для развития капиталистических отношений в деревне.

Лишь примерно одна треть, или 25 миллионов крестьянских хозяйств с наделами не менее двух гектаров, способна приобретать семена высокоурожайных сортов, минеральные удобрения, сельскохозяйственные машины, то есть ощущать плоды "зеленой революции".

Остальные же 50 миллионов хозяйств с малыми наделами и примерно 20 миллионов семей сельскохозяйственных рабочих, то есть безземельных батраков, в основном и составляют ту часть населения Индии, те 300 с лишним миллионов человек, которые, по официальной статистике, живут ниже уровня бедности.

Хочется, однако, подчеркнуть и другой вывод, к которому приходишь даже после мимолетных дорожных встреч. При всех жизненных тяготах, при нужде и лишениях, которые по-прежнему остаются уделом миллионов людей, низкому уровню их экономического благосостояния сопутствует сравнительно высокий уровень политического сознания.

То и дело видишь человека, вслух читающего газету другим. А транзисторные приемники прочно вошли в быт. Даже самые обездоленные индийцы проявляют интерес к внутренним и международным событиям, стремятся участвовать в общественной жизни.

В 1950 году лишь 16 процентов индийцев были грамотными. Теперь доля грамотных приблизилась к 40 процентам. Каждый год в начальных школах и на курсах ликбеза должны научиться читать и писать 10 миллионов детей и взрослых. Впрочем, население Индии ежегодно увеличивается примерно на 14 миллионов человек. Так что решение любой из стоящих перед страной проблем нелегкое дело.

Проезжая индийские города и села, на стенах домов то и дело видишь плакат, как бы имитирующий детский рисунок. На нем изображены отец, мать, сын и дочь, а ниже красуется подпись: "Больше деревьев, а не людей!" Таков лозунг правительственной кампании по ограничению рождаемости.

И все-таки самое отрадное из всего, что видишь в Индии, - это дети. Особенно когда они, умытые, причесанные, одетые в чистую, выглаженную форму, шествуют р школу или после занятий возвращаются домой. В республике сейчас 106 миллионов школьников (в четыре с лишним раза больше, чем в 1950 году).

Да, больше половины населения Индии все еще неграмотны. Но уместно назвать и другую цифру: пять детей из шести охвачены начальным образованием. Хочется верить, что подрастающее поколение увидит свою родину преображенной, достойной своей славной истории.

Путешествуя по Индии, думаешь о том, как трудно было сдвинуть с места, привести в движение эту огромную, как континент, страну, в жизни которой сегодняшний день так тесно переплетается с днем завтрашним и днем вчерашним подобно тому, как на индийской дороге кондиционированный туристский автобус соседствует с парой волов, запряженных в арбу, и пешими переносчиками кирпича.

Думаешь о великом народе, который стремится укрепить свою независимость, повысить благосостояние и культуру и поэтому нуждается в мире, разрядке, равноправном международном сотрудничестве, И в этом его устремления совпадают с интересами дружественного ему советского народа.

Перья Гаруды (Индонезия)

На государственном гербе Индонезии изображена мифическая птица Гаруда. Количество перьев на каждом из ее крыльев (17), на хвосте (8) и на шее (45) символизирует дату провозглашения независимости страны: 17 августа 1945 года. Вступление Советского Союза в войну против милитаристской Японии ускорило ее капитуляцию и помогло индонезийскому народу избавиться не только от японских оккупантов, но и от голландских колонизаторов, чье господство длилось три с половиной века.

Общеизвестно, что Индонезия - самое большое государство Юго-Восточной Азии. Но мы, пожалуй, не всегда отдаем себе отчет, что Индонезия одна из крупнейших мировых держав. Лишь четыре страны - Китай, Индия, СССР и США превосходят ее по населению. Оно составляет 165 миллионов человек и при нынешнем приросте к концу века может превысить 220 миллионов.

13667 островов, на которых расположена Индонезия, простираются на пять с лишним тысяч километров с запада на восток и на две тысячи - с севера на юг. Их общая площадь - около двух миллионов квадратных километров сопоставима с территорией такой обширной страны, как Мексика.

Хотя Индонезию пока причисляют к наиболее бедным государствам Юго-Восточной Азии, она поставляет на мировой рынок примерно столько же товаров, сколько Китай, входит в десятку ведущих экспортеров нефти и занимает первое место в мире по производству и продаже сжиженного газа.

Составляющие Индонезию острова тянутся вдоль экватора. Уроженцу наших широт трудно свыкнуться с мыслью, что вместо весны, лета, осени и зимы там сменяются только дождливый и сухой сезоны. Мне удалось увидеть страну как раз на их стыке. По утрам было ясно. Но потом горизонт затягивали тучи, и день, как правило, заканчивался тропическим ливнем. Я пересек из конца в конец житницу страны - Яву, дивясь возможности одновременно видеть как бы все времена года, весь знакомый по другим странам Азии традиционный сельскохозяйственный календарь.

Куда ни глянь - рисовые поля. Некоторые из них залиты водой и сверкают, как слои слюды на изломе. На других видны согнувшиеся фигуры крестьян. Они высаживают рисовую рассаду. И ряды нежных стебельков штрихуют серебристую гладь, словно узор на шелке. А на соседних участках рис уже стоит стеной, напоминая бархат с высоким ворсом.

Тут же рядом золотятся прямоугольники полей, где вовсю налились колосья. Крестьяне серпами ведут жатву, вымолачивают об камень снопы. У дорог желтеют рогожи, на которых сохнет провеянное зерно. Курятся сизые дымки над выжженным жнивьем. А рядом темнеет свежая пашня. Мальчуган, стоя на бороне, погоняет буйволов, чтобы взрыхлить почву перед поливом. И женщины уже носят на коромыслах пучки рассады для нового урожая.

Воочию видишь бесконечно повторяющийся круговорот крестьянских забот. И вот среди плодородной, преображенной человеческими руками равнины Центральной Явы вдруг возникает темно-серая громада, ощетинившаяся какими-то зубцами, - нечто похожее на динозавра, который уснул среди зелени в душной и влажной жаре.

Храм Боробудур не зря считается одним из чудес света. У каждого человека, наверное, найдется свое сравнение для этого легендарного исторического памятника Индонезии. Мне Боробудур напомнил гигантский сказочный торт. Представьте себе уступчатую пирамиду из пяти квадратных и трех круглых ярусов, которая, словно пузатой бутылкой, увенчана каменной ступой.

Вдоль нижних квадратных террас тянутся 1460 резных барельефов. Если обойти их ярус за ярусом, трехкилометровая полоса каменных картин шаг за шагом откроет взору жития Будды.

Боробудур, название которого можно перевести как "святилище на холме", воплощает собой буддийскую идею о восьми ступенях на пути к просветлению. Его цоколь символизирует мир плотских вожделений, следующие четыре яруса борьбу человека за подавление желаний, а три круглые террасы без барельефов - последние этапы приобщения к нирване. Боробудур своеобразен тем, что не имеет интерьера. Он представляет собой монолит - обложенный камнем холм. Верующие должны поклоняться там божеству не внутри храма, а на его внешней стороне.

Серые камни пышут жаром, словно неостывшая лава. Взбираешься вверх по крутым ступеням, движешься вдоль бесконечных барельефов и думаешь о том, что путь к просветлению воистину нелегок. Но вот наконец и вершина. Вокруг буйствует зелень, на востоке дымится вулкан Мерапи, словно напоминая о силах природы, которые на тысячу лет скрыли это чудо света от человеческих глаз.

Боробудур был построен в VIII - IX веках, став прототипом кампучийского Ангкор-вата. Полтора столетия он считался духовным центром Явы. Но потом из-за упадка буддизма был оставлен людьми. Вулканический пепел засыпал террасы, джунгли обступили храм и поглотили его.

Боробудур был вновь открыт лишь в 1814 году. Но после первой реставрации, проведенной в начале нашего века, оказался под новой угрозой. Видимо, потому, что не были восстановлены какие-то древние пути отвода дождевых потоков, почва холма стала постепенно размываться во время тропических ливней. И уступчатая пирамида Боробудура оказалась как бы повисшей над пустотой.

Почти десять лет Индонезия при содействии ЮНЕСКО занималась спасением Боробудура. Работы велись с применением самой современной техники. Храм пришлось, словно детский домик из кубиков, разобрать на части, чтобы укрепить холм бетоном. Параметры полутора миллионов каменных плит были занесены в память компьютера, чтобы вернуть их потом точно на прежние места.

Повидав это чудо света, приходишь к мысли, что каждый возделанный холм на Яве чем-то сродни Боробудуру. Как и строители древнего храма, индонезийские земледельцы обессмертили себя, создав зеркальные ступени залитых водой террас, в которых дробятся буйные краски тропического заката.

Путешествуя по Яве, прежде всего ощущаешь, как плотно заселена эта земля. Не успеет скрыться из глаз одно селение, как впереди уже маячит другое. Едешь весь день в нескончаемом потоке пешеходов, велорикш, конных двуколок, грузовиков и по обе стороны дороги видишь все ту же картину: черепичные крыши среди банановых рощ, рисовые поля, кокосовые пальмы на межах да темно-синие конусы вулканов на горизонте.

В одном из природных парков Джакарты есть искусственное озеро, на котором в уменьшенном масштабе воспроизведены острова, составляющие Индонезию. Пожалуй, только там можно с полной наглядностью представить себе, как неравномерно заселена эта страна, сколь велики ее пока еще не освоенные просторы.

Из 165 миллионов индонезийцев 95 миллионов живут на Яве. По площади, да и по конфигурации, этот остров можно сравнить с Чехословакией. Обитает же на нем почти вшестеро больше людей, чем в этой европейской стране, которую отнюдь не назовешь малонаселенной.

Ява составляет 7 процентов территории Индонезии. А сосредоточены на ней почти две трети населения, более половины обрабатываемых площадей, главная часть промышленного производства.

Долгое время Индонезия была крупнейшим в мире импортером риса. Но затем уступила это место Южной Корее и приблизилась к самообеспечению зерном. Однако с ростом населения спрос на рис продолжает повышаться. Правительство видит решение проблемы в "трансмиграции", то есть в организованном переселении безземельных крестьян с Явы на Суматру, Калимантан, Сулавеси, а в последнее время и на Западный Ириан. За пять лет планируется переселить около восьмисот тысяч семей, то есть три-четыре миллиона человек. Государство оплачивает переселенцам проезд, выдает денежное пособие, инвентарь, отводит по 2 гектара земли на семью, берет на себя расходы по прокладке дорог, строительству школ, медицинских пунктов.

Если Ява заселена гуще всех островов Индонезии, то Суматра обладает самыми большими богатствами недр. По площади Суматра в три с лишним раза больше Явы, а проживает там около 30 миллионов человек. Большая часть острова все еще покрыта непроходимыми джунглями, где водятся тигры и слоны.

Но именно благодаря недрам Суматры Индонезия является одним из ведущих экспортеров нефти и газа, занимает второе место в мире по экспорту каучука, тропической древесины, пальмового масла и третье - по экспорту олова. На острове расширяется добыча бокситов, построен один из самых крупных в Азии алюминиевых комбинатов. Свыше половины товаров, которые Индонезия вывозит на мировой рынок, поставляется Суматрой.

Из всех стран Юго-Восточной Азии Индонезия в наибольшей степени наделена природными ресурсами, необходимыми для превращения в индустриальную державу. Но, несмотря на эти богатства, доля промышленного производства в валовом национальном продукте республики все еще более низка, чем в соседних государствах.

Благодаря доходам от нефти и газа, а также иностранным займам экономика Индонезии до середины 80-х годов развивалась довольно высокими темпами: ее валовой национальный продукт ежегодно рос на 7 - 8 процентов. За это время были заложены основы черной и цветной металлургии, машиностроения, электроники, автосборочной промышленности.

Однако чрезмерная зависимость от продажи нефти и газа (она обеспечивает 60 процентов поступлений в казну) дала себя знать, когда нефтяной бум пошел на убыль. Из-за падения спроса годовая квота добычи нефти была сокращена для Индонезии до 80 миллионов тонн. А тут еще главная ее покупательница - Япония стала расширять закупки нефти в Китае.

К тому же одновременно упали цены и на другие традиционные товары индонезийского экспорта. Все это больно ударило по Индонезии, поставило под вопрос долгосрочные планы развития.

Словом, положение дел в экономике страны неоднозначно. Наряду с успехами в создании промышленного потенциала в развитии сельского хозяйства выявились и серьезные трудности, порожденные как колониальным прошлым, так и засильем транснациональных корпораций. Именно этим, видимо, была продиктована корректировка индонезийской внешней политики, стремление придать ей более активный и более независимый характер.

В течение двух первых десятилетий после провозглашения независимости Индонезия, как известно, играла заметную роль в мировых делах. Она была одним из инициаторов Бандунгской конференции и основателей движения неприсоединения. Однако после трагических событий 1965 года произошла смена ориентиров. Главной заботой стало создание условий для получения помощи от западных держав. Следствием этого явилось свертывание отношений с социалистическими странами, более пассивная позиция в движении неприсоединения и на международной арене в целом.

Но вот наступил момент, когда в Джакарте, видимо, почувствовали, что прозападная ориентация не сулит выгод, что предпочтительнее более сбалансированный подход к международным делам.

Одним из проявлений нового курса стала инициатива Джакарты торжественно отметить 30-летие Бандунгской конференции. При подготовке и проведении этого мероприятия позиция Индонезии в движении неприсоединения не только активизировалась, но и сместилась влево. По словам делийской газеты "Нэшнл геральд", это можно расценить как заявку на роль лидера неприсоединившихся государств после того, как Индия оставит пост председателя движения.

Индонезийские представители на международных форумах стали чаще высказываться по проблемам обуздания гонки вооружений и другим вопросам, по которым они раньше предпочитали оставаться в тени, дабы не раздражать западных кредиторов. Налицо явное стремление повысить международный престиж республики.

В политических кругах Индонезии все более критически относятся к разговорам о "советской угрозе" Юго-Восточной Азии, все отчетливее сознают, что за подобными домыслами кроется намерение Вашингтона подключить Ассоциацию государств к своим замыслам в азиатско-тихоокеанском регионе, вовлечь эти страны в противоборство с Советским Союзом, превратить их в заложников глобальной ядерной стратегии Соединенных Штатов.

Негативно относится Индонезия и к попыткам заманить членов ассоциации в военный блок под вывеской так называемого "Тихоокеанского сообщества". Она считает нецелесообразным создание в регионе какой-либо новой межправительственной организации, тем более имеющей политическую окраску. Как наименее развитая из стран Юго-Восточной Азии, она сознает, что больше всех проиграет от тихоокеанской экономической интеграции, и потому соглашается лишь на ограниченные формы сотрудничества в отдельных областях, например, в подготовке квалифицированных кадров.

Красующаяся в гербе Индонезии мифическая птица Гаруда держит в своих лапах ленту с надписью: "Единство в многообразии".

Как обширный архипелаг, Индонезия представляет собой сплав многих различных культур и внешних влияний, которые еще далеко не во всем пришли к общему знаменателю. Недаром насчет этой страны существует ироническая пословица: "Если вы понимаете, что там происходит, значит, вы плохо информированы..."

За сорок лет после свержения колониального гнета индонезийский народ изведал успехи и неудачи, имел поводы радоваться и горевать. Сильная, независимая, процветающая Индонезия, активно выступающая на мировой арене в той роли, какую она играла во времена Бандунга, - таковы чаяния народа, населяющего страну тринадцати тысяч островов.

Тридцать лет спустя (Китай)

Самолет летит навстречу ночи, будто спрессовывая ее своей скоростью. В третьем часу начинает светать. Остались позади горные кряжи Монголии. Внизу бескрайняя бурая равнина, прочерченная прямой черной линией.

Догадываюсь, что это железная дорога Цзинин - Эрлянь. Когда-то я ездил на строительство этой магистрали, которая пересекла пустыню Гоби, связав Москву и Пекин прямым железнодорожным сообщением через Улан-Батор.

Кончились безжизненные пески. Теперь равнина внизу похожа на паркет: она разграфлена прямыми полосками полей. Урожай собран. На фоне пашни ярко выделяются золотистые груды кукурузных початков. Блеснула под крылом гладь водохранилища. Самолет совершает посадку в аэропорту Пекина.

С волнением ожидаю встречи с городом, где тридцать с лишним лет назад начиналась моя журналистская судьба; с городом, куда я приехал в первом году первой китайской пятилетки.

Поезд "Москва - Пекин" находился тогда в пути больше дней, чем теперешний "Ил-62" - летных часов. Навсегда запомнилась привокзальная площадь: крики лоточников, звонки велорикш и зубчатая каменная стена с башней ворот Цяньмэнь. Эти величественные ворота отделяют Внутренний город с его дворцами и парками от Внешнего, исстари предназначенный быть торгово-ремесленным посадом китайской столицы.

По пути из аэропорта тщетно ищу глазами привычный контур городской стены. Ее снесли. Только по древним астрономическим приборам на одной из сохраненных башен можно узнать место, где когда-то я прожил несколько лет. Обсаженная акацией, тополем и туей автострада незаметно превращается теперь в главную улицу Пекина - проспект Чананьцзе.

Ворота Цяньмэнь по-прежнему замыкают с юга центральную площадь китайской столицы. Узнаю старое здание городского вокзала (теперь там клуб железнодорожников). А вокруг совершенно неведомый мне Пекин. По контуру снесенной городской стены выстроились шеренги современных жилых домов в 15 20 этажей. Между ними пролегла шестирядная магистраль с лампионами, подземными переходами, станциями метро. В городе действуют уже две линии метрополитена: кольцевая и осевая (которая, как и проспект Чананьцзе, пересекает столицу с востока на запад).

Немного не доехав до центральной площади Тянь-аньмэнь, сворачиваем к знакомой гостинице "Пекин", вернее к ее новому восемнадцатиэтажному корпусу. С балкона моего номера можно взглянуть на город с непривычной высоты. Когда-то в китайской столице не разрешалось возводить здания выше императорского дворца. Город был преимущественно одноэтажным. Глухие стены скрывали от посторонних глаз жизнь его внутренних двориков и даже кроны разросшихся там деревьев. Сверху же вся эта зелень неожиданно открывается взору.

В транспортном потоке на проспекте Чананьцзе по-прежнему много велосипедистов. Но им теперь отведены лишь крайние дорожки у тротуаров. Всей остальной проезжей частью завладели автомашины. Сдвоенные автобусы отечественного производства стали, как и метро, привычными для пекинцев видами городского транспорта, вытеснив некогда вездесущих велорикш.

Итак, изменился ли Пекин с 50-х годов? Разумеется. Но не настолько, чтобы стать неузнаваемым. Районы новостроек выросли в предместьях. Внутренний же город в основном сохранил былой облик. Почти как прежде выглядит торговая улица Ванфуцзин (не считая того, что по ней пустили троллейбус). По широким тротуарам течет нескончаемая человеческая река. И, вглядываясь в нее, убеждаешься, что сказанное о Пекине можно, пожалуй, отнести и к пекинцам.

Облик толпы бесспорно изменился. Но нельзя скапать, чтобы люди в массе стали одеваться иначе. Большинство горожан по-прежнему носит традиционную синюю или серую одежду кадровых работников. Если порой и встречаются яркие свитеры, блузки, джинсы, то обычно на юношах и девушках. Следовать современной моде предпочитает в основном молодежь. Хотя стремление одеваться красиво не только допускается, но и поощряется. Об этом дают понять своим обликом и дикторы телевидения: мужчины - в пиджаках и галстуках, женщины с модными прическами, в нарядных платьях.

Впрочем, и традиционная одежда, вошедшая в обиход со времен гражданской войны, выглядит иначе: на ней не стало заплат. Чувствуется, что людям живется легче. Помню время, когда символами благосостояния, которые передовик труда гордо демонстрировал гостям, были махровое полотенце, эмалированный тазик для умывания и разрисованный цветами термос. Пределом мечтаний горожанина считался велосипед.

Теперь в универмаге можно застать крестьян, приобретающих мотоциклы и телевизоры. А по утрам на улицах часто видишь бегунов в спортивной форме и с шанхайскими транзисторными приемниками в руках. Появились покупатели часов, фотоаппаратов.

Вместе с тягой приобретать заметно возросло и стремление заработать. Домохозяйки содержат платные велосипедные стоянки возле станций метро, кинотеатров, магазинов, торгуют на улицах чаем и семечками. Детвора в парках деловито собирает шишки криптомерии, чтобы сдать их в лесопитомник. Даже престарелые пекинцы, что на рассвете занимаются древней китайской гимнастикой "ушу", нередко выступают теперь в роли платных инструкторов.

Этот коммерческий дух ощущается и в том, что торговая реклама исподволь вытеснила наглядную агитацию, характерную для 50-х годов. Когда я впервые приехал в Китай, на перекрестке возле гостиницы "Пекин" красовался плакат "Отпор Америке, помощь Корее!". Теперь на этом же месте установлен рекламный щит японской фирмы "Сони".

И все же главные перемены - это не многоэтажные здания, не станции метро и не новые товары, вошедшие в быт. Главные перемены написаны на лицах людей. На них не чувствуется скованности, напряжения. Естественные человеческие чувства прорвались наружу. Особенно заметно страстное желание побыстрее вырваться из нужды, прийти к зажиточной жизни.

Похоже, что китайцы переживают нечто похожее на эйфорию выздоровления. "Большой скачок", "культурная революция", бесчинства "банды четырех" - обо всем этом они не могут вспоминать без содрогания. Но кошмар уже ушел в прошлое. Страшные годы позади - от сознания одного этого у людей легчает на душе.

В Пекине, судя по всему, стараются использовать этот психологический настрой. О чем бы ни заходила речь, упоминают декабрь 1978 года. Беседа на любую тему неизбежно начинается с формулы: "После III пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва..."

Ссылки на "дух III пленума" обычно трактуются как поворот от трескучей фразеологии к реальной действительности, от бесчисленных кампаний, которые два десятилетия лихорадили страну, к практической работе по модернизации Китая.

Во времена "большого скачка" был возведен в абсолют революционный энтузиазм и целиком отвергнут принцип материальной заинтересованности - его осуждали как проявление ревизионизма. Ныне же налицо сдвиг в диаметрально противоположную сторону. Теперь абсолютизируется сугубый прагматизм: неважно, мол, какие использовать стимулы, - лишь бы они давали эффект.

Примером этого может служить переход к системе семейного подряда в сельском хозяйстве, в результате чего основной хозяйственной единицей в деревне стал крестьянский двор. Приехав в Китай с делегацией, приглашенной на 35-ю годовщину Общества китайско-советской дружбы, я мог лишь частично познакомиться с данным процессом. Но о некоторых личных впечатлениях и встречах хотелось бы рассказать.

Случилось так, что в маршрут нашей поездки был включен уезд Цюйфу провинции Шаньдун, где когда-то родился Конфуций. А как раз на примере местных крестьян-земляков этого древнекитайского философа я в 50-х годах попробовал рассказать советским читателям обо всех этапах социалистических преобразований в китайской деревне: о разделе помещичьих земель во время аграрной реформы, о создании групп трудовой взаимопомощи, о превращении их в производственные кооперативы, затем - в народные коммуны.

Вновь отыскать героев этих очерков у меня не было времени. Но нам довелось много поездить по проселочным дорогам Шаньдуна, побеседовать о сельских делах с кадровыми работниками уездного и провинциального звена.

По своему населению, которое приближается к 80 миллионам человек, Шаньдун превосходит любое западноевропейское государство, но занимает лишь третье место среди провинций страны. Уже эти цифры говорят о специфике китайской деревни, о масштабности связанных с ней проблем.

Едешь по шаньдунской равнине и думаешь: все здесь воплощает щедрую меру человеческого труда - и каменная кладка величественных ирригационных сооружений и тщание, с которым возделаны поля, похожие размерами на приусадебные участки.

Главное транспортное средство на проселке - ручная тележка. Главное действующее лицо в поле - крестьянин с мотыгой. Чаще увидишь нескольких впрягшихся в борону людей, чем вола в упряжке, а тем более трактор.

Мотивируя переход к системе семейного подряда, мои собеседники прежде всего упирали на то, что рабочая сила сельских районов Китая насчитывает около 500 миллионов человек. А для возделывания пригодных к обработке площадей достаточно примерно 150 миллионов. Чтобы остальные нашли себе дело на месте и не хлынули в города, выдвинут лозунг "Покидать земледелие, не покидая села". Новая система хозяйствования предназначена, в частности, способствовать этому.

В народных коммунах упор всюду делался на производство зерна. Теперь полнее учитываются местные условия. И хотя больше пашни стало использоваться под хлопок и масличные, валовые сборы зерна не снизились, а, наоборот, возросли. Поощряется появление "специализированных дворов" различного профиля. Все больше людей берется за животноводство, рыбоводство, лесоводство, подсобные промыслы.

Производственные задания, пояснил в беседе с нами заместитель председателя провинциального правительства Ли Чжэнь, доводятся теперь сверху до уезда только по ключевым показателям (зерно, овощи, хлопок, масличные). А распределением их между подрядчиками, то есть крестьянскими семьями или группами семей, занимается производственная бригада.

По контракту, обычно на трехлетний срок, крестьянский двор обязуется ежегодно выращивать на закрепленной за ним земле определенное количество продукции и продавать ее по твердой государственной цене. Сделав это и уплатив положенные сборы, семья вправе самостоятельно распоряжаться оставшейся частью урожая. Производственные задания учитывают урожайность данного поля в предыдущие годы, чтобы доходы земледельцев соответствовали количеству вложенного ими труда.

Народные коммуны, рассказал мне научный сотрудник Института проблем сельского хозяйства Ян Фанчжи, до недавних пор совмещали в масштабе волости как производственные, так и административные функции. Теперь в качестве низового органа государственной власти вновь восстановлена волостная управа. А в производстве за коммуной сохранена роль промежуточного, координирующего звена между уездом и производственной бригадой.

По утверждению Ян Фанчжи, система семейного подряда не перечеркивает результаты коллективизации сельского хозяйства, а опирается на них. Земля по-прежнему остается в общенародной собственности. Меняется же форма организации производства.

В условиях китайской деревни коллективизация не сопровождалась механизацией. Она дала экономический эффект прежде всего благодаря улучшению землеустройства. Когда исчезли межи, появилась возможность разумно спланировать поля и оросительные сооружения с учетом рельефа местности.

Построенные сообща ирригационные объекты по-прежнему находятся в коллективном пользовании.

Правда, подписав контракт на обработку какого-то поля, крестьянин теперь проявляет меньше заинтересованности поддерживать в порядке каналы или плотины за его пределами. Поэтому предусмотрено, что каждый двор, независимо от его специализации, должен отчислять часть дохода на ремонт ирригационных сооружений и другие совместные нужды.

Принадлежащая народным коммунам техника кое-где закреплена на основе подряда за звеньями механизаторов. Но в большинстве случаев продана в рассрочку отдельным дворам.

По словам Ян Фанчжи, в руках "умелых" хозяйств, способных выращивать наибольшие урожаи зерна, хлопка, овощей, и должна постепенно сосредоточиться пахотная земля. Остальным же предстоит "покидать земледелие, не покидая села".

С некоторыми новыми формами приложения рабочей силы нас познакомили в народной коммуне имени Китайско-советской дружбы, расположенной к западу от Пекина. Почти половина ее рабочей силы занята в овощеводстве. Дело это более трудоемкое и менее прибыльное, чем, скажем, выращивание фруктов.

Но в пригородных зонах именно овощи служат основным из производственных показателей, которые планируются для коммуны сверху. Кроме обязательных заданий по овощам и свинине, рассказал председатель правления коммуны Цюй Гохун, коллектив сам планирует свою хозяйственную деятельность.

Учитывая близость к столице, члены коммуны своими силами построили шестнадцать общежитии для китайских туристов. Оборудовали современную прачечную. Пригласили городского повара обучить своей профессии группу крестьянок. Приобрели автобус, чтобы возить в город тех, кто ночует в гостиницах. А поскольку желающих побывать в столице неизмеримо больше, чем мест в гостиницах, от заявок нет отбоя. Профсоюз горняков Таншаня, например, авансом оплатил себе возможность в течение года поочередно присылать группы шахтеров на недельные экскурсии.

По соседству мы посетили мастерскую, где около сотни женщин пришивали этикетки к модным свитерам ручной вязки. Крупная итальянская фирма поставляет коммуне шерстяные нитки и модели. Заказы на рукава, спины, бока рассылаются вместе с выкройками по окрестным деревням. А поступающие оттуда детали соединяются в готовые изделия. Экспортируется, таким образом, овеществленный труд надомниц.

Знакомя нас с результатами перехода к семейному подряду на селе, китайские собеседники говорили и о нежелательных побочных последствиях этого процесса. Об этом много пишет и местная печать. Официально признается, что не все жители каждого села и не все районы страны смогут прийти к зажиточной жизни одновременно. Стало быть, неизбежно обострится имущественное (а по существу классовое) расслоение крестьянства. "Умелые хозяева" уже сейчас имеют право нанимать дополнительную рабочую силу.

Стимулируя экономическую активность, дух предпринимательства в то же время чреват отрицательными социальными и политическими последствиями Своекорыстные соображения трудно совместить с идейной убежденностью. К тому же у тех, кому не удается разбогатеть дозволенными путями, возникает соблазн сделать это иначе. Местные власти обеспокоены волной грабежей, попыток подкупать государственных служащих, ведающих распределением материальных ресурсов (многоукладная экономика создает благоприятную почву для такого рода коррупции)

Пребывание нашей делегации в Китае было кратким. Но даже немногочисленные контакты оставили впечатление, что, несмотря на эксцессы "культурной революции", в народе нет чувства вражды к советским людям. Вновь возобновило свою деятельность Общество китайско-советской дружбы, которое было первой массовой общественной организацией, созданной после провозглашения республики.

Вспомнилось, как в декабрьские дни 1953 года республика праздновала первую победу первой китайской пятилетки: пуск новых объектов Аньшаньского металлургического комбината. Их по праву называли детищем китайско-советской дружбы. А вскоре металлурги страны бросили дерзкий клич: "Догнать Англию!" И вот теперь Китай выплавляет более 45 миллионов тонн стали, уступая по этому показателю лишь ведущим индустриальным державам мира: СССР, Японии, США. Вспомнилось, как в 1956 году строители первенца отечественного автостроения встречали первый китайский грузовик, сошедший с конвейера в Чанчуне. А сейчас по дорогам страны движется уже около трех миллионов автомашин китайского производства.

Как свидетеля славных свершений первой китайской пятилетки, меня радует, что в последние годы вновь активизировались связи между нашими странами в экономике, науке, культуре и других областях. Пусть же личные контакты помогают людям убедиться: сам здравый смысл требует, чтобы два великих соседних народа жили в мире и дружбе.

Орел на кактусе (Мексика)

"Такой земли я не видал и не думал, что такие земли бывают". Этими словами когда-то выразил свои первые впечатления о Мексике Владимир Маяковский. Из окна вагона он увидел причудливые контуры кактусов на пыльных холмах, розовевших в свете зари.

Мексика, какой заочно представляешь ее себе, действительно существует. Глубокие каньоны, над которыми парят орлы. В прозрачном воздухе прорисовывается каждая складка, каждый выступ безжизненных, безлюдных гор. Лишь изредка из-за гребня холма покажется фигура всадника. Типичный ландшафт для съемки ковбойских фильмов со стрельбой и погонями!

Ни дерева, ни кустика - только кактусы, поражающие разнообразием и неожиданностью своих форм. Да, не случайно на мексиканском гербе изображен орел, который сидит на кактусе и держит в клюве змею.

Привычный образ страны оказался верным, но не исчерпывающим. Лично меня Мексика, пожалуй, больше всего поразила именно тем, что открылась неожиданно многоликой. Сначала мне довелось увидеть совсем другое ее лицо: зеленое неистовство сельвы - низкорослых тропических лесов.

Эти буйные, непроходимые заросли, словно толстой звериной шкурой, покрывают полуостров Юкатан. Среди них прячутся древние городища народа майя. Их уступчатые пирамиды и каменные храмы с изображениями пернатого змея как бы прорастают сквозь зеленую толщу сельвы.

Железная дорога Чиуауа - Пасифико, идущая по северным штатам, открывает еще одно лицо Мексики. Поезд целый день мчится среди лесистых гор и пенящихся рек.

Кое-где скальные породы выходят на поверхность гранитными кручами, похожими то на храмы ацтеков или майя, то на крепости, возведенные конкистадорами. А золотящиеся рядом стволы сосен напоминают о том, что Мексика в значительной своей части - это лесная страна.

И опять безжизненно серые, будто сложенные из первозданного праха холмы. Самый большой и самый засушливый штат Чиуауа имеет самую протяженную границу с Соединенными Штатами. Оттуда, из-за реки Рио-Гранде, если верить голливудским лентам, бегут из США грабители банков с мешками похищенных долларов.

В действительности же пограничную реку куда чаще тайком пересекают "брасерос" - мексиканские бедняки, вынужденные искать заработка в США.

Когда говорят о проблеме "Север - Юг", имея в виду отношения между индустриальными капиталистическими державами и развивающимися странами, такой географический водораздел во многом условен. Но вот в том, что касается США и Мексики, термин "Север - Юг" действительно точен

"Бедная Мексика - она так далека от бога и так близка к Соединенным Штатам!" Эта крылатая фраза часто звучит к югу от пограничной реки Рио-Гранде. Северный сосед всегда был для страны самой непосредственной угрозой.

В Мехико - городе, который по численности населения далеко превзошел Лондон, Нью-Йорк и Токио, много памятников, помогающих понять, как относится ныне народ к событиям своей истории.

На фасаде президентского дворца висит колокол из селения Долорес. Его удары в ночь на 16 сентября 1810 года возвестили о начале борьбы против трехвекового колониального ига Испании. В этот день принято было возлагать венки к Колонне независимости на главной магистрали столицы.

Но не так давно народной святыней, местом церемоний в день национального праздника было решено считать другой монумент - памятник шести мексиканским кадетам. Юные герои погибли в неравной схватке, защищая замок Чепультепек во время американской интервенции 1846 - 1848 годов. Идея независимости связывается теперь именно с этим событием.

Мексика вступила в 80-е годы как страна с семидесятимиллионным населением. По числу жителей она лишь втрое уступает Соединенным Штатам. Но ее возросшая способность противостоять козням северного соседа объясняется не только этим.

Мексика выдвинулась на четвертое место в мире по добыче нефти, уступая теперь лишь Советскому Союзу, Соединенным Штатам и Саудовской Аравии. Еще в середине 70-х годов она занимала среди нефтедобывающих государств пятнадцатое место. И вот к началу нынешнего десятилетия разведанные запасы мексиканской нефти увеличились в десять раз, а добыча - втрое, превысив 120 миллионов тонн в год.

Мексиканская нефть стала основой государственного сектора экономики. В столице об этом напоминает каменный столб с барельефами нефтяников, рядом с которым бьет многоярусный фонтан. Монумент установлен в честь декрета о национализации нефтяной промышленности, который президент Ласаро Карденас подписал еще 18 марта 1938 года. Это был смелый вызов Вашингтону и Лондону: американский концерн "Стандарт ойл" и англо-голландский "Ройял датч-Шелл" лишились возможности быть безраздельными хозяевами мексиканских месторождений.

Однако в полной мере значение декрета о национализации сказалось лишь теперь, когда большая нефть Мексики стала реальностью. Отечественная нефтяная промышленность смогла уверенно встать на ноги. Государственная компания "Пемекс" занимается не только разведкой и добычей нефти, но также ее транспортировкой и переработкой. Она прокладывает нефтепроводы, имеет танкерный флот, располагает нефтеперегонными заводами, парком бензовозов и сетью автозаправочных станций. Ежегодно четверть всех доходов от нефти отчисляется для финансирования компании "Пемекс", а остальная сумма поступает в государственный бюджет.

"Нефть для нашей страны - это великий шанс; но это - и великий риск", говорят мексиканцы. Что же омрачает их оптимизм? Опять-таки тень северного соседа. Вашингтон считает нефтяные месторождения Мексики своим стратегическим резервом, пытается диктовать ей, какими темпами эту нефть добывать, куда и по каким ценам экспортировать.

Как только полуостров Юкатан раскрыл людям богатства своих недр, Вашингтон взял курс на то, чтобы увеличить зависимость Мексики от США путем односторонней ориентации ее нефтяного экспорта на американский рынок. После утраты былых позиций в Иране Соединенные Штаты стали домогаться доступа к мексиканской нефти, чтобы за счет ее сократить закупки на Ближнем Востоке.

Мексиканское правительство еще в середине 70-х годов сформулировало принципы, предназначенные не допустить чрезмерной зависимости от экспорта нефти в США. Было решено, во-первых, продавать за рубеж не больше нефти, чем ее потребляется внутри страны, а во-вторых, установить, что ни один покупатель не может претендовать больше, чем на половину всего экспорта.

Надежная основа государственного сектора, рычаг для модернизации других отраслей промышленности, залог того, что страна обретет наконец подлинную экономическую независимость, - так привыкли мексиканцы характеризовать роль отечественной нефтяной промышленности. Благодаря экспорту нефти мексиканская экономика в течение четырех лет (1978 - 1981) действительно развивалась бурными темпами: ее реальный рост составлял 8 процентов в год.

Это позволило Мексике опередить по своему промышленному потенциалу все страны Латинской Америки, кроме Бразилии, все страны Африки, кроме ЮАР, все несоциалистические страны Азии, кроме Японии.

Полагая, что выручка от продажи "черного золота" будет расти и впредь, правительство приступило к осуществлению широких планов индустриализации. Было, в частности, намечено расширить к 1990 году производственные мощности по переработке нефти с 9 до 23 миллионов тонн; модернизировать черную металлургию, чтобы за этот же срок поднять выплавку стали с 7 до 24 миллионов тонн; а также начать создание новых индустриально-портовых комплексов: двух - у Мексиканского залива и двух - на Тихоокеанском побережье, чтобы рассредоточить производственный потенциал страны.

Все эти программы требовали огромных закупок иностранной техники и технологии. Компания "Пемекс" стала, к примеру, одним из крупнейших импортеров оборудования по своему профилю. И уж тут американские нефтяные концерны постарались отыграться за то, что не смогли нажиться на богатствах полуострова Юкатан более непосредственным способом.

Мексике пришлось занимать деньги у иностранных банков. А потом просить новых займов, чтобы выплачивать проценты по старым. Долги росли, как снежный ком. И оставалось лишь уповать, что нефть будет и впредь расти в цене. Но случилось иначе.

После четырех лет бурного роста спрос на нефть стал падать. Пришлось приостанавливать или сокращать начатые экономические и социальные программы. И тут правительство оказалось как бы жертвой собственных успехов. Нелегко свертывать строительство заводов, дорог, школ, если почти половина трудоспособного населения Мексики не имеет постоянной работы.

Еще болезненнее урезать правительственные субсидии, составляющие пятую часть расходов мексиканского бюджета. Американцы, приезжающие на субботу и воскресенье из Калифорнии и Техаса, не гнушаются закупать в Мексике недельный запас хлеба, залить лишнюю канистру бензина. Цены на товары первой необходимости, плата за коммунальные услуги удерживались на стабильном уровне благодаря правительственным субсидиям, отмена которых особенно ощутима для нуждающихся семей.

Чем же объяснить произошедшие перемены? Как и почему огромное богатство, подаренное природой, стало оборачиваться долговой кабалой?

Пример Мексики свидетельствует, что экономика развивающейся страны остается весьма уязвимой извне, даже когда иностранный капитал вроде бы лишен права безраздельно хозяйничать в ней. Мексиканский нефтяной бум совпал с очередным спадом в мировой капиталистической экономике.

Последствия этого спада, а также антикризисных мер, принятых ведущими западными державами, нанесли Мексике двойной удар. Во-первых, из-за падения спроса на топливо перестали расти и даже снизились цены на нефть. А во-вторых, почти одновременно с этим резко повысились банковские учетные ставки, возросли проценты по займам.

Мексика планировала ежегодно получать от продажи нефти примерно по 20 миллиардов долларов, а выручает лишь по 13 - 14 миллиардов. Снижение доходов от главной статьи экспорта заставило мексиканское правительство брать новые и новые займы. Но чем больше денег требовалось казне, тем дороже они становились, тем выше становились ставки банковского кредита.

К сочетанию этих двух неблагоприятных факторов добавился третий. Из-за различных темпов инфляции в Мексике и США песо обесцениваются быстрее, чем доллары. Это создавало почву для валютных спекуляций. Внедрившиеся в Мексике транснациональные корпорации, а также местные промышленники и банкиры принялись обращать свои прибыли в доллары и перечислять их за границу.

Нынешние трудности мексиканской экономики весьма типичны для развивающихся стран Азии, Африки, Латинской Америки. Их внешняя задолженность продолжает стремительно расти. Выплата одних лишь процентов по этому гигантскому долгу почти целиком поглощает доходы развивающихся стран от экспорта.

Пример Мексики, где нефтяное богатство, сначала двинув страну вперед, затем обернулось бременем долгов, наглядно показывает, сколь живучи скрытые формы эксплуатации и грабежа, унаследованные империализмом от колониальных времен, сколь необходим новый международный экономический порядок.

Самые большие долги в Латинской Америке имеют ныне Бразилия, Мексика, Аргентина, Венесуэла. Как видно, наиболее крупными должниками международного финансового капитала становятся страны отнюдь не самые бедные, а наоборот, щедро наделенные природными ресурсами. Парадокс? Нет, скорее закономерность. Империалисты предпочитают грабить тех, у кого есть что взять.

Мексика в этом смысле находится в особенно уязвимом положении. Общая граница с Соединенными Штатами протяженностью в 3000 километров сделала ее излюбленным объектом экспансии со стороны северного соседа. Мексиканская экономика находится в глубокой структурной зависимости от американского капитала. И нефтяной бум не смог положить ей конец.

С начала 80-х годов Мексика стала третьим после Канады и Японии торговым партнером США. В Вашингтоне это приветствуют как показатель "особых отношений". Мексиканцы же видят в торговле с северным соседом отношения всадника и лошади. Ведь американцы продают свое оборудование и технологию по монопольным ценам, а сырьевые товары скупают по заниженным.

США все еще в состоянии злоупотреблять своим положением крупнейшего покупателя мексиканских нефти, газа, сельскохозяйственных продуктов; основного источника капиталов для модернизации мексиканской экономики; наконец, своеобразной ролью резервуара для мексиканской рабочей силы, которая не может найти себе применения на родине. То один, то другой из этих рычагов попеременно используется для нажима.

Одним из средств шантажа, к которым любит прибегать северный сосед, остается и проблема "брасе-рое". Безработица вынуждает миллионы мексиканцев нелегально пересекать границу и искать заработка в США. Именно нелегальное, а стало быть, бесправное положение мексиканских батраков делает их особенно удобным объектом для нещадной эксплуатации. Тем не менее Вашингтон то и дело грозит закрыть границу. Тогда, мол, в Мексике резко возрастет число безработных, множество семей лишится денежных переводов из США.

Мексиканское правительство настаивает, чтобы "брасерос" получили какой-то законный статус. Тогда на них распространялись бы трудовое законодательство, система социального страхования. Но Соединенные Штаты блокируют эти просьбы.

Они хотят связать проблему "брасерос" с идеей "североамериканского общего рынка". Пусть, мол, Мексика согласится быть членом такого объединения наряду с США и Канадой. Тогда вопрос о беспрепятственном перемещении рабочей силы решится сам собой. Но мексиканцы понимают: пойти на это значило бы отдать родину на съедение монополистическим акулам.

У Мексики сейчас больше возможностей для того, чтобы сопротивляться американскому диктату, проводить независимый курс и в экономических и в политических отношениях с другими государствами. И курс этот во многом противоречит империалистическим вожделениям США в западном полушарии.

Именно история взаимоотношений с северным соседом, многочисленные военные интервенции США в Латинской Америке утвердили в качестве основы мексиканской внешней политики приверженность принципам невмешательства и самоопределения. И это предопределяет ее позицию по многим региональным и глобальным проблемам.

Мексика была первой страной западного полушария, которая еще в 1924 году признала Советскую Россию и установила с ней дипломатические отношения. В предвоенный период она оказывала активную поддержку республиканской Испании.

В 60-х годах она была единственной страной Латинской Америки, которая отказалась разорвать дипломатические отношения с Кубой и участвовать в санкциях против нее.

Мексика одной из первых признала сандинистское правительство в Никарагуа и предупредила Вашингтон, что какая-либо военная акция против этой страны была бы "величайшей исторической ошибкой".

Активный поборник нового международного экономического порядка, Мексика все чаще становится выразителем интересов других стран Латинской Америки. И это помогает ей противодействовать американскому диктату. В условиях, когда администрация Рейгана задалась целью восстановить главенствующую роль США в западном полушарии, когда Вашингтон развернул истерическую кампанию угроз в адрес Кубы, Никарагуа, патриотов Сальвадора, независимая внешняя политика Мексики служит существенной помехой для гегемонистских устремлений США.

Да, Мексика не просто одна из трех десятков латиноамериканских государств. Будучи уже по своему географическому положению барьером между Соединенными Штатами и Латинской Америкой, заняв наряду с Бразилией ведущее место в регионе по своему экономическому потенциалу, Мексика становится важным действующим лицом на мировой арене.

...Начинаясь недалеко от Памятника юным героям, главная магистраль мексиканской столицы заканчивается Площадью трех культур. Тут соседствуют друг с другом основания ацтекских пирамид, сложенный из их обломков католический собор и высотное здание министерства иностранных дел. Когда-то здесь, на торжище Тлателолко, сошлись в последней битве конкистадоры Кортеса и воины ацтекского вождя Куате-мока. "Это не было ни победой, ни поражением. Это было рождение в муках новой нации - мексиканского народа" - гласит надпись на мемориальной доске.

Камни Тлателолко, как и других исторических памятников страны, хранят образ пернатого змея. Древние обитатели Мексики считали это священное существо символом того, что человек должен стремиться ввысь, к совершенству и свободе, что рожденный ползать может обрести способность летать. В этой легенде видится образ народа, который вынес трехвековое колониальное иго, изведал интервенции из-за Рио-Гранде и теперь, наконец, расправляет крылья.

Красное и черное (Никарагуа)

Из Манагуа на север по Панамериканскому шоссе движется колонна грузовиков. На борту каждого из них красно-черное полотнище с надписью: "Уборка кофе - фронт борьбы против контрреволюции и империализма". В машинах старшеклассники со своими преподавателями. Но это не школьная экскурсия. Это трудовой батальон, который едет "на север, в горы", чтобы участвовать в страде.

Чем ближе граница с Гондурасом, чем теснее обступают дорогу зеленые холмы, тем чаще в картины мирного труда вкрапливаются приметы войны. С золотистыми грудами кукурузных початков соседствуют составленные в козлы карабины. Возле каждого моста дежурят вооруженные патрули.

- Свобода или смерть! - кричит с грузовика юный запевала, взмахивая гитарой. Подхватывая эти слова, люди у дороги поднимают над головами винтовки и мачете.

Шоссе начинает петлять. За очередным поворотом бросается в глаза щит. На нем изображена колонна вооруженных всадников, а ниже написаны слова: "Вы въезжаете в горы Сеговии, где когда-то сражался Сандино".

Да, эти лесистые взгорья на северо-западе страны были оплотом "генерала свободных людей", как назвал Сандино французский писатель Барбюс. Когда в 1927 году морская пехота США высадилась в порту Коринто, чтобы "защитить жизнь и имущество американских граждан в Никарагуа" (мотивировка вторжения США на Гренаду отнюдь не блещет оригинальностью), Аугусто Сандино возглавил вооруженную борьбу против интервентов. Сотни патриотов уходили "на север, в горы", чтобы встать под его красно-черное знамя.

Семь лет повстанческая армия героически сражалась против превосходящих сил оккупантов. Она согласилась прекратить боевые действия лишь после того, как морская пехота США убралась восвояси. Но Вашингтон успел выпестовать себе в Никарагуа послушное орудие - "национальную гвардию". В 1934 году по приказу ее начальника, будущего диктатора Сомосы, легендарный генерал был схвачен и казнен.

В начале 60-х годов новое поколение никарагуанских революционеров присвоило имя героя созданной ими военно-политической организации Сандинистскому фронту национального освобождения (СФНО). Основатель фронта Карлос Фонсека погиб от пуль карателей в 1976 году. У вечного огня над его могилой в центре Манагуа развеваются красно-черные флаги СФНО и сине-бело-синие флаги республики.

Двухцветное знамя революции по-прежнему символизирует для никарагуанцев девиз Сандино "Свобода или смерть!". Но если Сандино и Фонсека отдали свои жизни за то, чтобы Никарагуа стала свободной, то теперь их священная клятва воплощает решимость народа защитить революционные завоевания. На стенах домов то и дело видишь плакат - на красно-черном фоне белеют слова: "Враг не пройдет!" А под ними - три поднятые руки, одна из которых держит винтовку, вторая - мачете, а третья - гитару.

Снова порыв молодых сердец влечет патриотов "на север, в горы". Никарагуанцам приходится отстаивать мир и суверенитет с оружием в руках, давать отпор контрреволюционным бандам. Наемникам Вашингтона не удалось запугать народ, тем более спровоцировать в стране гражданскую войну. Они посеяли не страх, а ненависть, не раскол, а тягу к единству.

После того, как в деревне Сан-Франциско дель Норте, лежащей в семи километрах от границы, бандиты зверски убили 14 крестьян, в пограничных департаментах было решено создать вооруженные отряды самообороны. Затем подразделения территориальной народной милиции были сформированы во всех населенных пунктах страны, а также на промышленных предприятиях, в учреждениях, учебных заведениях. Осуществив лозунг "Все оружие - в руки народа!", правительство национального возрождения наглядно продемонстрировало, что революционная власть твердо опирается на поддержку масс.

Когда расчеты создать в Никарагуа "внутренний фронт" провалились, Вашингтон сделал ставку на экономическую блокаду. Были заморожены кредиты международных финансовых организаций, прекращен импорт в США никарагуанского сахара. Различные виды нажима, как и диверсионные акты, вроде поджога нефтехранилищ в порту Коринто, имеют целью дестабилизировать экономику республики.

Этим же объясняется и повышенная активность контрреволюционных банд в осенне-зимний период. Основными источниками иностранной валюты для Никарагуа служат кофе, хлопок, сахар и табак. Сбор основного экспортного товара - кофе идет с ноября по февраль в горном массиве северо-западной части страны, где рельеф местности благоприятствует действиям "контрас". Терроризировать 50 тысяч тружеников кофейных плантаций и 20 тысяч добровольцев, которые приезжают помочь им в период уборки, - такова цель бандитских рейдов.

Вдоль крутого склона, из темно-бурой взрыхленной земли рядами поднимаются не то кусты, не то деревца в рост человека, ветви которых густо обсыпаны ягодами, похожими на кизил. Издали кажется, что среди листвы краснеют капельки крови.

Снизу, из густой зелени, доносится пение. Там трудятся старшеклассники одной из школ Манагуа. На уборку кофе приехали впервые. Работать будут месяц, без выходных, с шести утра до трех дня.

- Все бы ничего, да уж больно донимают "контрас", - смеются девушки. Мы здесь так называем москитов. Зато от бандитов у нас есть надежная защита! - Сборщицы показывают на рослых парней с автоматами, которые ссыпают красные ягоды из плоских корзин в холщовые мешки и таскают их вверх по склону. Рядом несет службу батальон резерва, сформированный в университете города Леон. И такое соседство, судя по всему, радует как школьниц, так и студентов.

Но молодежь, которая едет "на север, в горы", знает, что ее ждут не только вечера с песнями под гитару, что кофейные листья порой действительно бывают обрызганы кровью. Батальон резерва, сформированный из школьников выпускных классов, был направлен охранять плантации в долине реки Рио-Бланко. Возле поселка Сан-Хосе де лас Мулас (департамент Хинотега) одна из рот попала в засаду, оказалась под перекрестным огнем. Семнадцать юношей погибли в первом же для них бою. Самому младшему из них - Мигелю Кастильо было 16 лет.

- Когда мой сын записывался добровольцем, он знал, что значат слова "Свобода или смерть!". Его старший брат был убит во время общенационального восстания 1979 года. Я отдала революции двух сыновей и готова проводить третьего. Да и мои натруженные руки еще могут держать винтовку! - сказала Эстер Кастильо, провожая гроб сына, накрытый красно-черным флагом.

Пограничный пункт Эль-Эспино. Панамериканское шоссе пересекает здесь границу между Никарагуа и Гондурасом. Крутой лесистый склон за поворотом, где временами вспыхивают стеклышки биноклей, уже на чужой стороне. В Эль-Эспино проходят таможенный досмотр, заправляются горючим грузовики, следующие транзитом в Коста-Рику, Панаму или в противоположном направлении. Теперь тут на каждом шагу воронки от мин. Бетонный козырек таможни расколот взрывами, телефонный узел и медпункт сожжены.

Крупная банда сомосовцев пыталась проникнуть отсюда в глубь страны под прикрытием минометного огня. Из-за холма, перед которым мы стоим, вели обстрел 120-миллиметровые минометы. Около четырехсот местных жителей пришлось эвакуировать в поселок Сомото и разместить в здании начальной школы.

На границе Никарагуа и Гондураса есть горные участки, которые не в состоянии контролировать ни одна из сторон. Но кто поверит, будто контрольно-пропускной пункт на международной магистрали мог быть атакован без ведома и содействия гондурасских властей?!

Судя по численности задействованных формирований, подобная операция была предназначена не только помешать уборке кофе, но и осуществить давний замысел врагов революции - захватить какой-нибудь крупный пункт и провозгласить там "временное правительство". А оно тут же обратилось бы за признанием и помощью к США и соседним проамериканским режимам.

Ради этого контрреволюционеры уже не раз пытались овладеть городом Халапа. Он расположен на участке никарагуанской земли, который вклинивается в территорию Гондураса, так что проходящая поблизости граница огибает город с трех сторон. Начальник отдела внешних сношений министерства обороны капитан Роберто Санчес дает эти пояснения, знакомя нас с оперативной обстановкой и маршрутом поездки по пограничным районам. Уже потом от зарубежных коллег я узнал, что именно в Халапе мой собеседник был ранен, когда сопровождал большую группу иностранных журналистов, в том числе американских.

- Мы ехали на девяти автомашинах по грунтовой дороге, когда вокруг загремели взрывы, - рассказывает корреспондентка газеты "Вашингтон пост" Карен Янг. - Наш конвой из двадцати автоматчиков сумел подавить пулеметный огонь с соседних холмов, потеряв двух человек убитыми и шесть ранеными. Но минометы били откуда-то издалека, видимо, с гондурасской территории, и нам пришлось долго лежать у дороги, уткнувшись во вспаханную землю...

- Никарагуанской революции, - напомнил нам капитан Роберто Санчес, угрожают три противника. Во-первых, это сомосовские недобитки, вооруженные и обученные Пентагоном и ЦРУ. Во-вторых, это войска соседних реакционных режимов, пытающихся возродить пресловутый ЦАСО - Центральноамериканский совет обороны. И, наконец, в-третьих, это янки.

У нас достаточно силы, чтобы блокировать действия контрреволюционных банд. С этой задачей, как правило, справляются даже не регулярные части, а батальоны резерва при поддержке народной милиции.

У нас хватит сил, чтобы отбить удар Гондураса и даже всех стран ЦАСО. Но нельзя забывать, что подобный конфликт может быть использован как повод для прямой интервенции Соединенных Штатов.

Вашингтон, разумеется, был бы не прочь повторить в Никарагуа то, что было сделано на Гренаде. Все упирается в вопрос: какой ценой и под каким предлогом? Поэтому мы обязаны всерьез учитывать возможность самого худшего. И чем лучше мы подготовимся к длительной общенародной партизанской войне, тем труднее будет Вашингтону решиться на вторжение...

В тропиках солнце не садится, а словно падает за горизонт, увлекая за собой яркую, но короткую зарю. К семи вечера в Манагуа уже совсем темно. Но, возвращаясь из поездок даже за полночь, мы всякий раз убеждались, что город не спит. На перекрестках, а то и просто через каждые 50 - 100 метров улицы нам встречались группы людей с карманными фонариками. Оказалось, что во всех городах и селах Никарагуа с 11 вечера до 5 утра организовано двухсменное дежурство дружин революционной бдительности.

В один из вечеров мы отправились познакомиться с этой своеобразной формой участия населения в охране общественного порядка в Сьюдад-Сандино предместье столицы, некогда известное преступностью и другими пороками социального дна.

Спутники рассказали, что из 600 тысяч жителей Манагуа в дружинах революционной бдительности участвуют около 100 тысяч человек. Поначалу мы усомнились: правильно ли поняли число? Но оказалось, что примерно такая же пропорция характерна для страны в целом. В охране порядка участвуют представители практически каждой семьи. А трехчасовое ночное дежурство дважды в месяц никто не считает обременительной нагрузкой. Дружинники не имеют оружия. Но их посты расположены так близко друг от друга, что с помощью условных свистков они могут сигнализировать народной милиции обо всем подозрительном и вызывать на помощь дежурных патрулей.

- Дружины революционной бдительности оказались не только действенной формой поддержания общественного порядка, но и серьезным подспорьем в борьбе с вражеской агентурой. Провести какое-то подпольное сборище стало куда труднее, - говорит начальник политуправления министерства внутренних дел Омар Кабесас. - Примечательно и то, что, хотя людям роздана уйма оружия, нет случаев злоупотребления им. Число уголовных преступлений резко упало.

Мобилизация всех сил народа против происков "контрас", подготовка страны на случай прямой военной интервенции США повысили роль комитетов защиты сандинистской революции, по существу, выполняющих роль местных ревкомов. Именно они руководят организацией дружин революционной бдительности, формированием отрядов территориальной народной милиции, записью добровольцев в батальоны резерва, а с недавних пор - и регистрацией призывников на основании закона о патриотической военной службе. На них же возложена организация гражданской обороны на местах, в частности создание аварийных запасов горючего, продовольствия, медикаментов.

Впрочем, подготовка эта ведется на всех уровнях, начиная от правительственных учреждений. Как рассказали нам в министерстве просвещения, 120 тысяч школьников и 30 тысяч студентов ежегодно проводят часть каникул на курсах по гражданской обороне. Замысел состоит в том, чтобы каждый из них смог потом передать основные знания по этому предмету своим родственникам по месту жительства.

Министр здравоохранения Леа Гидо рассказала, что перед свержением Сомосы она возглавляла женскую организацию, которой было поручено создать сеть подпольных медпунктов для раненых революционеров. Этот опыт пригодился, когда перед работниками здравоохранения встала задача: подготовить систему медицинской помощи на случай длительной войны против интервентов. В течение нескольких месяцев врачи и медсестры руководили формированием и обучением бригад первой помощи на предприятиях, в учреждениях, населенных пунктах. В них добровольно записались около 30 тысяч женщин.

Коллеги из газеты "Баррикада" показали нам блиндажи, где при бомбежке или обстреле могут укрыться сотрудники редакции, траншеи, отрытые для круговой обороны, продемонстрировали действия пожарных дружин и медицинских постов.

- "Необъявленная война" наносит экономике Никарагуа двоякий ущерб, говорил нам член Национального руководства СФНО Хаиме Уилок. - Во-первых, это прямые потери от боевых действий в пограничных районах и диверсий против важных народнохозяйственных объектов в тылу. Во-вторых, около двадцати процентов экономически активного населения оторвано от производства, участвуя в борьбе против контрреволюционных банд или в подготовке к отражению иностранной интервенции. Однако эти потери в известном смысле окупаются. Военная угроза повысила сознательность и организованность народа. Активизировалась деятельность общественных и массовых организаций. Повысился авторитет Сандинистского фронта национального освобождения как ведущей силы страны.

Мы стремимся лишить Белый дом любого предлога, которым можно было бы мотивировать вторжение в Никарагуа, - говорил Хаиме Уилок. - Нас обвиняют, будто мы экспортируем революцию и угрожаем соседним странам. Мы же предлагаем прекратить наращивание вооружений в Центральной Америке и договориться о выводе из стран региона всех иностранных военных советников. Президент США клевещет, будто сандинисты подавляют свободное волеизъявление народа. А мы, несмотря на чрезвычайное положение, провели в 1985 году всеобщие выборы с участием различных политических партий. В Вашингтоне твердят о тоталитарном режиме, о нарушениях прав человека. А мы объявили частичную амнистию для тех, кто оказался по другую сторону баррикад, мы даем возможность оппозиции свободно высказывать свои взгляды на страницах газеты "Пренса". Мы вырываем из рук Рейгана один его аргумент за другим. И в то же время меры, на которые мы идем во внутренней и внешней политике, способствуют развитию и углублению революционного процесса в Никарагуа.

Революция - всегда великая ломка, великое обновление. Она врывается в устоявшуюся жизнь водопадом новых явлений, взглядов, мерок. Она преобразует даже человеческую речь, вводя в обиход множество рожденных ею слов и понятий. Мы волей-неволей думали об этом, оказавшись в переполненном зале, где "маэстро популяр", то есть буквально "народные учителя", встречались с бывшими "бригадистами". Понять значение этих двух терминов нам помог лишь третий: "общенациональный поход за грамотность".

Еще до прихода к власти сандинисты провозгласили одной из целей революции освобождение народа от цепей невежества. В первые же дни после свержения Сомосы правительство национального возрождения приступило к подготовке общенационального похода за грамотность.

Ставилась задача не только научить трудящиеся массы читать и писать, но и приобщить их к участию в революционном процессе с более высоким уровнем политического сознания. Если 1979 год вошел в революционный календарь как Год освобождения, то 1980-й был провозглашен Годом грамотности.

При подготовке похода умышленно использовалась военная терминология периода повстанческого движения. Страна была поделена на шесть фронтов. Около ста тысяч юношей и девушек стали "бригадистами", то есть вступили добровольцами в бригады Народной армии грамотности.

23 марта участники похода дали торжественную клятву у могилы Карлоса Фонсеки, основателя Сандинистского фронта национального освобождения, и прямо с митинга разъехались во все концы страны. Полгода спустя, 23 августа, они вновь собрались на площади в центре Манагуа, чтобы отпраздновать победу.

Благодаря их самоотверженным усилиям 406 тысяч никарагуанцев научились читать и писать. Доля неграмотных сократилась с 50 до 12 процентов населения. Если не считать Кубы, это лучший показатель для Латинской Америки. За столь выдающиеся достижения Республика Никарагуа была удостоена премии ЮНЕСКО.

Победа, одержанная участниками похода, не ограничивалась областью культуры. "Бригадисты" умело сочетали грамоту с политграмотой. Учебные тексты, методика занятий были разработаны с таким расчетом, чтобы донести до самых захолустных уголков страны основные знания о сандинистской революции ее истоках, целях, текущих задачах. Неграмотных учили не только читать и писать. Их учили правильно понимать причины собственной бедности и отсталости, видеть пути преодоления этих невзгод.

Находясь в сельской глубинке, городские юноши и девушки попутно занимались решением и других важных для республики задач. Они, например, собрали на местах подробные сведения о структуре землевладения и землепользования. Этот материал представил большую ценность при подготовке закона об аграрной реформе. В никарагуанской деревне, где практически отсутствовало медицинское обслуживание, "бригадисты" положили начало борьбе против малярии, работе по предупреждению эпидемических заболеваний.

В Манагуа есть Музей ликбеза. На стенах одного из его залов развешаны фотографии шестидесяти юношей и девушек, которые пожертвовали своими жизнями во время общенационального похода за грамотность. Именно "бригадисты" первыми подверглись нападениям контрреволюционных банд. Именно они открыли счет жертв "необъявленной войны".

Выросшие в городах юноши и девушки оказались в тяжелейших, совершенно непривычных для них условиях. Это было поистине сражение, участники которого гибли не только от бандитских пуль, но и от тропических болезней. Но общенациональный поход за грамотность в равной мере послужил школой жизни, школой революции и для тех, кто учился, и для тех, кто учил.

Полгода спустя "бригадисты" вернулись домой другими людьми возмужавшими, умудренными опытом. Они воочию увидели суровую действительность своей страны, нужду и невежество, на которые было обречено большинство никарагуанцев. Это еще больше укрепило, поставило на реальную почву их благородное стремление посвятить свои силы и знания народному благу. Поход был словно горном, в котором выковалось новое поколение революционных борцов. Именно в этом сражении родился Сандинистский союз молодежи.

При наступлении на неграмотность были заблаговременно приняты меры к тому, чтобы дело это воспринималось не как кратковременная кампания, а как начало непрерывного процесса просвещения народа. Группы ликбеза были организованы с таким расчетом, чтобы после завершения похода сохранить их как постоянно действующую сеть вечерних общеобразовательных кружков для взрослых.

"Бригадистам" было поручено выявлять наиболее способных учеников, выдвигать их сперва на роль старост групп, а потом готовить из них ассистентов, которые помогали бы вести занятия по закреплению пройденного материала. Лучшие из лучших получали рекомендации на краткосрочные педагогические курсы. Так сложился костяк "народных учителей", на плечи которых легло продолжение дела, начатого "бригадистами".

В Никарагуа ныне насчитывается около двадцати тысяч "народных учителей" - почти столько же, сколько профессиональных преподавателей в системе народного просвещения. Они ведут занятия в вечерних кружках для взрослых. Благодаря этому число неграмотных в республике ежегодно снижается еще на 75 тысяч человек. А для тех, кто уже научился читать и писать, обучение строится с таким расчетом, чтобы за пять лет пройти полную программу средней школы.

Пять вечеров в неделю "маэстро популяр" учат других, а по субботам и воскресеньям учатся сами. Для них в эти дни по радио передаются лекции, преподаватели местных школ ведут с ними методические семинары. Общеобразовательные занятия в кружках для взрослых тесно увязываются с политическим просвещением, с пропагандой передовой агротехники, мер по профилактике инфекционных заболеваний, а в последнее время - основ военного дела.

Эту связь с актуальными проблемами дня мы отчетливо ощутили, присутствуя на конференции "народных учителей". Представитель местного комитета защиты Сандинистской революции напомнил, что из 2,8 миллиона никарагуанцев различными видами обучения ныне охвачено около 1 миллиона человек. Докладчик охарактеризовал военно-политическую обстановку, сказал, что за один лишь год в боях с врагами революции погибли 32 "народных учителя". Но, подчеркнул он, это не должно порождать настроений, что, когда пришла пора брать в руки винтовку, ходить на уроки, мол, ни к чему. Нужно умело сочетать работу общеобразовательных кружков для взрослых с другими неотложными кампаниями - с боевой подготовкой в отрядах территориальной народной милиции, с учениями по гражданской обороне, наконец, с формированием трудовых батальонов.

Поселок Ла Конча выглядит как в дни народных праздников. По ухабистым проселочным дорогам к нему с рассвета движутся вереницы переполненных людьми грузовиков и повозок, колонны ополченцев.

Принарядившиеся крестьяне толпятся на площади перед собором. В центре ее сооружен дощатый помост, украшенный ветками апельсиновых деревьев с оранжевыми плодами. Девушки с цветами в волосах перешучиваются с юными ополченцами. Звякают бубенчики на лотках торговцев сластями. Перекликаются гитары. Тут и там вспыхивают песни, то тесня одна другую, то сливаясь в единый хор. И по традиции здешних празднеств оглушительно взрываются петарды, добавляя хлопот вооруженным патрулям, бдительно несущим службу безопасности.

С тех пор как в Никарагуа введено чрезвычайное положение, уличные манифестации приходится ограничивать. Большие скопления людей могут быть использованы контрреволюционерами для враждебных вылазок, террористических актов. Но сегодня случай особый. В Ла Конча назначена торжественная церемония: раздача титулов на владение землей в соответствии с законом об аграрной реформе.

Итак, в Ла Конча раздают титулы. Словосочетание, родившееся в феодальные времена, обрело новый смысл. Когда-то, пожалованный придворному титул свидетельствовал, что король одарил его поместьем. Теперь революционная власть раздает титулы крестьянам, провозглашает земледельцев землевладельцами. Такие документы получают сегодня в Ла Конча сто шесть бедняцких дворов. Им раздают земли сбежавших сомосовцев, а также местных помещиков, которые уклоняются от их возделывания.

Закону об аграрной реформе предшествовали два других важных события в летописи революции. Летом

1979 года, сразу же после свержения Сомосы, была конфискована собственность диктатора и его родственников. Этот шаг заложил основу для глубоких преобразований в сельскохозяйственном производстве и экономике Никарагуа вообще. А проведенный в

1980 году общенациональный поход за грамотность помог приобщить крестьянскую бедноту к сознательному участию в революционном процессе.

Структура сельского хозяйства, которую унаследовала революция, сложилась в середине XIX века. В Никарагуа капитализм получил развитие не в промышленном, а в сельскохозяйственном производстве. Сначала это были кофейные плантации, продукция которых предназначалась для Европы, и в частности для Англии. После второй мировой войны монополии США стали добиваться увеличения сборов хлопка в ряде стран Латинской Америки, в частности в Никарагуа.

Расширение кофейных и создание хлопковых плантаций придало сельскому хозяйству Никарагуа капиталистический характер. Оно сопровождалось концентрацией земельной собственности на плодородных равнинах, прилегающих к тихоокеанскому побережью.

Вытесненная оттуда в гористые районы центральной части страны сельская беднота вела, по существу, натуральное хозяйство. На своих мелких клочках земли крестьяне самым примитивным способом выращивали кукурузу на пропитание, а в страду нанимались на плантации убирать кофе, хлопок, сахарный тростник и табак.

Ко времени победы революции в Никарагуа возделывалось около 5 миллионов гектаров земли. Из них 2 миллиона принадлежало крупным помещикам (в том числе Сомосе и его родне - более 1 миллиона гектаров). А на долю 120 тысяч мелких крестьянских хозяйств приходилось меньше чем по гектару на двор.

По иронии истории именно алчность клана Сомосы, его стремление превратить Никарагуа в семейное поместье облегчили сандинистам создание государственного сектора, располагающего командными высотами в экономике.

После бегства диктатора в собственность государства перешло 23 процента обрабатываемых площадей, причем главным образом плантации экспортных культур, на которых производится половина сахара и табака, треть хлопка и почти четверть кофе. Были национализированы и ключевые предприятия по переработке сельскохозяйственной продукции. Ведь Сомоса держал в своих руках все скотобойни, половину сахарных и хлопкоочистительных заводов, две трети табачных фабрик.

В отличие от других стран Центральной Америки иностранные монополии предпочитали здесь не хозяйничать непосредственно на плантациях, а держать под контролем их финансирование и экспорт продукции, используя Сомосу как посредника. Поэтому, когда за конфискацией собственности диктатора последовала национализация банков и внешней торговли, это еще больше укрепило позиции государства в экономике, его способность воздействовать на частный сектор.

- Враги никарагуанской революции на все лады твердят, будто сандинисты национализировали всю частную собственность. Но это клевета. В Никарагуа сейчас больше частных предприятий, чем в Мексике, - говорит член Национального руководства СФНО Томас Борхе. - В руках государства находится примерно треть промышленного производства. Такова же доля сектора народной собственности (госхозов и кооперативов) в сельском хозяйстве. Так что курс на развитие смешанной экономики проводится в республике не на словах, а на деле. При этом, конечно, правительство стремится максимально использовать возможности частного сектора в общенародных интересах.

Такая экономическая политика, а также особенности сельского хозяйства Никарагуа нашли отражение и в законе об аграрной реформе. Своеобразие его состоит в том, что он не устанавливает предельного размера земельной собственности. Подлежат экспроприации лишь имения, владельцы которых после победы революции либо покинули страну, либо по каким-то иным причинам не возделывали принадлежавшую им землю.

Но реформа не касается тех землевладельцев, даже крупных, которые эффективно ведут хозяйство, исправно вносят налоги и соблюдают законы об оплате наемного труда (на плантациях же у них трудятся теперь не бесправные батраки, а члены профсоюза сельскохозяйственных рабочих, которые при поддержке революционной власти могут постоять за себя).

Этот гибкий подход позволил сузить фронт противников революционных преобразований, избежать даже временного спада в производстве продовольственных и экспортных культур.

Между тем в аграрных отношениях произошли глубокие перемены. Доля частных поместий площадью свыше 350 гектаров сократилась с 40 до 12 процентов. Конфискованные у Сомосы крупные плантации с современными методами обработки, как правило, преобразованы в госхозы, ибо дробить их было бы экономически нецелесообразно. А земли, экспроприированные по закону об аграрной реформе, в первую очередь передаются беднякам, объединившимся в производственные кооперативы.

Поселок Ла Конча находится в густонаселенной части страны, прилегающей к озеру Никарагуа. Здесь много мелких кофейных плантаций и еще больше крестьянских хозяйств, вовсе не имеющих земли. Аграрный вопрос в этих местах особенно волнует людей. Так что на раздачу титулов жители окрестных селений съехались действительно как на народный праздник.

Вместе с руководителями окружного комитета СФНО на помост поднимаются четыре пожилые женщины. Это матери местных активистов, погибших от бандитских пуль. По традиции им отводится самая почетная роль на торжественных церемониях. И вот сегодня именно они вручают производственным кооперативам и единоличникам документы на владение землей.

Последним титул получает Виктор Серда Фернандес. Ему досталось пять гектаров земли, принадлежавшей сомосовскому полковнику, который сбежал в Соединенные Штаты. Виктору 32 года. Он только что вернулся из батальона резерва. Полгода воевал "на севере, в горах". Виктор до сих пор ходит в маскировочном комбинезоне. Как инструктор по боевой подготовке учит местных ополченцев стрелять из карабина, с которым не расстается ни в поле, ни на митинге. Читать и писать научился лишь во время общенационального похода за грамотность.

Гордо раскрыв коленкоровую обложку, крестьянин торжественно декламирует: "Титул об аграрной реформе. На основании декрета No 782 правительства национального возрождения Республики Никарагуа от 19 июля 1981 года все права на владение участком земли в обозначенных ниже границах предоставляются Виктору Серда Фернандесу, проживающему в деревне Сабанито департамента Карасо".

Революция вырвала этого никарагуанского крестьянина из цепей невежества, наделила его землей, дала оружие, чтобы ее защищать. Виктор подходит к краю помоста. Взмахнув титулом, бросает в толпу чеканные, как клятва, слова: "Бороться до победы! Враг не пройдет!"

Content

Овчинников Всеволод Стихия гонки (репортажи из разных стран)

Стихия гонки (США)

Многострадальный остров (Ирландия)

Дороги Индии (Индия)

Перья Гаруды (Индонезия)

Тридцать лет спустя (Китай)

Орел на кактусе (Мексика)

Красное и черное (Никарагуа)