С.Дж. Пэррис

Пророчество

Пролог

Мортлейк, дом Джона Ди, 3 сентября, лето Господне 1583

Неожиданно дрогнули и замерцали расставленные по углам кабинета свечи, словно пронесся порыв ветра, хотя воздух остался неподвижен. Я почувствовал покалывание в руках — это волоски поднялись дыбом; тело пробрала дрожь: неведомо откуда на нас сошло холодное дуновение, хотя снаружи стоял теплый день. Я исподтишка кинул взгляд на доктора Ди: стоит, неколебимый, будто мраморная статуя, руки молитвенно сложены, от волнения кончики больших пальцев прижаты к губам. Правда, губы нелегко разглядеть под пепельно-седой бородой — доктор отрастил заостренную бороду, спускающуюся на грудь, точь-в-точь Мерлин, чьим потомком он втайне себя считает. Нед Келли, заклинатель, опустился на колени перед столиком с волшебными аксессуарами, к нам спиной, лицом к бледному прозрачному хрустальному шару величиной с гусиное яйцо; яйцо покоилось на медном треножнике, треножник упирался в квадратик красного шелка. Деревянные ставни на окнах кабинета закрыты: наше дело требует сумрака, таинственного мерцания свечей. Келли набрал в грудь воздуха, подобно актеру перед длинным прологом, широко раскинул руки, точно распятый на кресте.

— Да! — выдохнул он наконец-то голосом чуть звучнее шепота. — Он тут, он подает мне знак.

— Кто? — всем телом подался вперед доктор Ди, глаза учителя так и сияли. — Кто он?

Келли выдержал паузу, морща лоб, вглядываясь в магический кристалл, сосредоточиваясь:

— Человек, ростом выше обычных смертных, кожа его темна, как лакированное черное дерево. С головы до ног закутан в белое одеяние, разорванное спереди, глаза пылают красным огнем. В правой руке держит обнаженный меч.

Доктор Ди резко повернул голову, стиснул мою руку, близко заглянул в глаза, и на лице его расцвело такое же смятение, как и на моем, должно быть, мы отражали друг друга как в зеркале. Облик сей знаком ему не хуже, чем мне: существо, увиденное Келли в магическом камне, есть не кто иной, как первая фигура в знаке Овна, согласно описанию египетского мудреца, философа Гермеса Трисмегиста. Всего таких фигур тридцать шесть, в Египте они почитались богами времени, господствовали над знаками зодиака и именовались также «звездными демонами». Мало кто из ученых христианского мира способен опознать фигуру, кою узрел Келли, и двое таких знатоков присутствовали ныне на сеансе в Мортлейке. Коли провидец и в самом деле узрел эту фигуру… Я пока промолчу.

— Что он говорит? — поторапливает Ди.

— Он протягивает книгу, — мямлит Келли.

— Какую книгу?

— Старинный том — потертый переплет, страницы чеканного золота. — Келли только что носом не утыкается в кристалл. — Погодите! Он пишет в книге прямо указательным пальцем, и написанное набухает кровью!

На языке вертится вопрос: а куда же эта фигура дела меч, покуда пишет в книге? Под мышку себе сунула или еще куда? Но Ди вряд ли оценит подобное легкомыслие. Вон как взволнован, дыхание затаил, ни звука не проронит, дожидается: что-то напишет привидевшийся дух.

— Пятнадцать, — после очередной паузы сообщает Келли. Оборачивается поглядеть на нас сначала через правое, затем через левое плечо. Вид у него озадаченный, видно, рассчитывает, что Ди сумеет истолковать число.

— Пятнадцать, Бруно! — шепчет мне на ухо доктор Ди. Снова он глядит на меня, ожидая восторгов, но я ограничиваюсь коротким кивком.

Пятнадцатая книга из сочинений Гермеса Трисмегиста, которую я уже не первый месяц безуспешно разыскиваю и ради которой приехал в Англию. Теперь мне известно, что Ди много лет назад сумел заполучить эту книгу, держал ее в руках, но тут же ее отняли силой, и ныне для нас обоих она утрачена.

А что, если Келли, думаю я, хорошо известно, до какой степени его хозяин одержим этой самой пятнадцатой книгой? Возможно ли такое? Пожалуй…

Гадатель поднимает руку, призывая к молчанию. Теперь он глаз не сводит с хрустального шара:

— Дух переворачивает страницу. Он рисует… пальцем… да, это выглядит словно… знак… скорее, несите мне бумагу и чернила!

Джон Ди торопливо бросается подать ему письменный прибор. Келли протягивает руку, нетерпеливо щелкает пальцами, будто страшится, как бы образ не ускользнул прежде, чем он успеет его запечатлеть. Схватив перо, все так же неотрывно глядя в свой магический шар, Келли изображает астрономический символ планеты Юпитер и протягивает лист нам на обозрение. Теперь уж и меня пробрало. Доктор Ди так и не убрал ладонь с моей руки, он почувствовал, как я напрягся, и, полуобернувшись, смотрит на меня вопрошающим взглядом, приподняв брови уголком. Символ Юпитера — мой тайный код, я подписываюсь им вместо имени, удостоверяя подлинность своих донесений. Это известно только двум людям на всем белом свете: мне самому и сэру Фрэнсису Уолсингему, государственному секретарю и члену Тайного совета королевы Елизаветы. Не такой уж редкий знак в астрологии, и скорее всего это чистой воды совпадение, что Келли выбрал именно его, но я сверлю взглядом затылок Келли, и во мне нарастает нехорошее подозрение.

— На соседней странице, — продолжает ясновидящий, — он рисует другой знак, на этот раз — символ Сатурна. — И этот знак Келли тоже выводит на листочке, крест с кривым хвостиком, перо скрипит все медленнее, словно время сгущается, покуда пророк напряженно всматривается в происходящее внутри магического кристалла.

Доктор Ди взволнованно дышит, он принимает бумагу из пальцев Келли, слегка постукивает по ней:

— Юпитер и Сатурн. Великая конъюнкция. Ты конечно же все понял, Бруно? — Не дожидаясь моего ответа, учитель нетерпеливо оборачивается к Келли: — Нед, что теперь делает дух?

— Открывает рот и подает мне знак слушать. — Келли умолк и стоит неподвижно.

Тянутся мгновения. Ди все сильнее подается вперед, напрягается всем телом, будто идет по канату, балансируя между желанием поторопить своего ясновидца и опасением сбить его с толку. Когда Келли вновь продолжает свой монолог, я слышу, как изменилась его интонация: глухим, темным каким-то голосом он провозглашает, словно и правда впал в транс:

— Почти все вещи достигли полной зрелости. Преобразится самое время, и увидены будут небывалые чудеса. Огонь истребит воду, и новый порядок вещей выйдет из него.

Келли приостановился, испустил глубокий, сотрясший все его тело вздох. Ди все крепче сжимал мою руку. Я понимал, о чем он думает. Все тем же пророческим тоном Келли продолжал:

— Самому аду прискучила Земля. На сей раз воздвигнется тот, кто наименуется Сыном Гибели, Владыкой Заблуждений, Князем Тьмы, и многих он введет в соблазн своим магическим искусством, так что покажется, с небес сходит огонь, и небеса окрасятся в цвет крови. Империи и царства, княжества и владычества падут, отцы обратятся против детей, и брат восстанет на брата, смятение воцарится среди народов Земли, и улицы городов потекут кровью. Так вы узнаете, что наступили последние дни старого мира. — Он смолк, откинулся, задыхаясь, назад, присел, грудь его вздымалась, словно он с милю пробежал по жаре.

Я чувствовал, как подле меня дрожит и трепещет доктор Ди, ибо его рука по-прежнему сжимала мое запястье. Он, конечно, жаждал услышать, что еще скажет призрак; всей душой он заклинал ясновидца не останавливаться на этом, однако вслух свою просьбу так и не высказал, опасаясь разрушить чары. Я же все еще не спешил с окончательным суждением.

— Но Господь уготовил исцеление страданиям человеческим. — Келли резко выпрямился, не поднимаясь с колен, и завопил так, что мы с доктором Ди подпрыгнули. — Восстанет и другой Князь, и сей будет править в свете мысли и разумения, он поразит тьму былых времен, и с него начнется преображение мира, и установит он единую веру, старинную, для всех одну веру, и положит конец распрям.

Ди радостно захлопал в ладоши и обернулся ко мне, глаза его сияли, он веселился, как доверчивое дитя. Подумать только, а ведь он встречает уже пятьдесят шестую осень.

— Пророчество, Бруно! Что же это, если не пророчество о великой конъюнкции и конце старого мира? Ты же читаешь эти знаки, друг мой, столь же ясно, как я: через нашего славного мастера Келли владыки времен удостоили известить нас о скором явлении огненного тригона, когда новый порядок будет низвергнут и мир будет воссоздан заново по образу древней истины.

— Да, он, безусловно, говорил о важных материях, — ровным голосом ответил я.

Келли обернулся — по лбу пот так и течет — и уставился на меня близко посаженными бусинами глаз.

— Доктор Ди, а что это за огненный тригон? — слегка гнусавя, поинтересовался ясновидящий.

— Ты и не догадываешься, Нед, о значении и смысле того, что твой дар раскрыл нам сегодня, — отеческим тоном утешил его Ди. — Но ты с удивительной точностью воспроизвел пророчество. С удивительнейшей точностью. — Ди медленно покачал головой, все еще не опомнившись от изумления, потом взял себя в руки и принялся расхаживать по кабинету, разъясняя увиденные Келли знаки.

Он снова учитель, авторитетный тон вернулся к нему. Во время сеанса Ди полностью зависит от Келли с его «даром», но подчиненное положение ему не очень-то в привычку: Ди как-никак — личный астролог королевы.

— Каждые двадцать лет, — говорит он, учительским жестом вздымая указательный палец, — самые могущественные планеты, Юпитер и Сатурн, совпадают друг с другом, продолжая при этом движение через двенадцать знаков зодиака. Каждые двести лет — примерно — эта конъюнкция переходит в новый тригон, то есть в другую группу из трех знаков зодиака, а этим группам, в свою очередь, соответствуют четыре элемента. Полный цикл совершается за девятьсот шестьдесят лет: пройдя через все четыре тригона, обе планеты возвращаются к своему началу, к знаку огня. Последние двести лет планеты проходили через водный тригон, но сейчас, дражайший мой Нед, в этот самый год, в лето Господне тысяча пятьсот восемьдесят третье, Юпитер и Сатурн вновь совпадут в знаке Овна, в первом знаке огненного тригона, и это наиболее могущественная из всех конъюнкций, каковой не видели на Земле уже без малого тысячу лет. — Ди выдержал паузу для вящего эффекта.

Келли застыл с открытым ртом, точно снулая треска:

— Значит, это важный знак небес?

— Да уж куда важнее, — подхватил я (не все ж молчать). — Переход в огненный тригон знаменует пришествие новой эпохи. Со времен Сотворения мира таких конъюнкций наблюдалось лишь шесть, и это будет седьмая; каждой сопутствовали грандиозные, изменившие ход истории события. Ноев потоп, рождение Христа, коронация Карла Великого — все эти даты отмечены возвращением конъюнкции в огненный тригон.

— А этот переход в знак Овна на исходе нашего тревожного столетия упоминался во многих пророчествах как знамение конца истории, — добавил, призадумавшись, Ди.

Бродя по кабинету, он подошел к высокой подзорной трубе в нарядной золотой оправе, что была установлена в углу перед выходящим на запад окном. Хитроумное устройство являет в отражении реальную картинку, не перевернутую, как обычное увеличительное стекло, и это слегка пугает. Вот доктор Ди обернулся к нам, поднял правую руку, и его двойник в стекле точно так же воздел десницу.

— Астроном и астролог Ричард Харви писал о нынешней конъюнкции: «Последует либо изумительная, грозная и устрашающая смена империй, владычеств и царств, либо же полная и окончательная гибель мира», — процитировал я.

— Именно так, Бруно, слово в слово. Друзья мои, в грядущие дни нам следует ожидать знамений и чудес. Наш мир изменится до неузнаваемости, и мы сделаемся свидетелями наступления новой эры. — Дрожь пробрала его, глаза увлажнились от волнения.

— Так этот дух в магическом шаре явился напомнить нам о пророчестве? — запинаясь, переспросил Келли, по его физиономии разлилось недоумение.

— И указать на особое значение этого пророчества для Англии, — подтвердил Ди, и голос его был полон многозначительного намека. — Ибо что может это означать, как не окончательное, вовеки, низвержение старой религии и утверждение новой, во главе с ее величеством, светочем мысли и разумения?

— Вон оно что, — как спросонья пробормотал Келли.

Я присмотрелся к нему внимательнее. Одно из двух: может быть, у этого человека и впрямь имеется сверхъестественный дар — я не сбрасываю такое объяснение со счетов, ибо, хотя мне самому никогда ничего подобного не открывалось, я и в других странах слышал о людях, беседовавших с невидимыми собеседниками, коих они именовали ангелами или демонами, и пользовались ясновидцы при этом таким же магическим кристаллом или же специально изготовленным зеркалом из обсидиана, вроде того, что Ди поставил у себя на каминной полке. Но за годы блужданий по Европе повидал я и немало бродячих ясновидцев, заклинателей, наемных медиумов, людишек, ухвативших обрывки эзотерического знания и готовых за кров и кувшин пива наговорить доверчивому слушателю все, что, по их мнению, он хотел бы услышать. Считайте меня, как англичане говорят, снобом, но трудно удержаться от вопроса, почему же египетские божества, хранители времени, коли решили они заговорить с людьми, выбрали в посредники не ученого мужа, философа, вроде меня или Джона Ди, не истинных наследников Гермеса, а человечка вроде Неда Келли, кто даже дома не снимает натянутую до бровей обтрепанную шляпу, скрывая обрубленное ухо. Уличенный и наказанный фальшивомонетчик…

Однако я не смею сказать доктору Ди со всей откровенностью то, что думаю по поводу Неда Келли. Провидец утвердился в доме Ди и за его столом задолго до того, как я приехал в Англию, и лишь сегодня Ди позволил мне принять участие в «действе», как он это называет. Келли отнюдь не по вкусу дружба, завязавшаяся между мною и его хозяином, я ловлю на себе неприязненные взгляды из-под сползающей на глаза шляпчонки. Нет в Англии человека, чья ученость сравнилась бы с познаниями Джона Ди, но порой мне кажется, будто к Келли он проявляет излишнюю доверчивость, хотя и не знает, откуда взялся этот медиум и чем занимался ранее. Я успел привязаться к Ди, и мне больно видеть, как его дурачат, но не хочется и поссориться с ним, более же всего я опасаюсь лишиться доступа в его библиотеку, где хранится лучшее в королевстве собрание книг. Так что я пока промолчу.

Внезапный сквозняк распахнул дверь, и все мы вздрогнули, словно застигнутые на месте преступления злоумышленники. Келли с неожиданным для меня проворством накрыл магический кристалл своей шляпой. Иллюзий ни один из нас не питал: наши занятия любой сочтет ведовством, каковое согласно эдиктам государства и Церкви карается смертной казнью. Стоит какому-нибудь болтливому слуге проникнуть в тайные труды доктора Ди, и всем нам грозит костер. В других вопросах протестантское правительство благословенного острова оказывает большую кротость, нежели Церковь моей родины, Италии, но сурово обрушивается на все, что хотя бы попахивает магией. Луч вечернего света с танцующими в нем пылинками косо лег в проход, и мы увидели в дверях маленького, не старше трех лет мальчика; ребенок с невинным любопытством таращился на нас.

Лицо доктора Ди сморщила нежная улыбка, и он облегченно вздохнул:

— Артур! Что тебе понадобилось? Ты ведь знаешь, что нельзя меня отвлекать во время работы. Где мама?

Юный Артур Ди отважно переступил порог, но тут же его пробрал озноб.

— Почему у тебя так холодно, папа?

Ди бросил на меня торжествующий взгляд, как бы говоря: «Вот видишь? Тут все без обмана». Он захлопнул ставни западного окна. Солнце уходило, окрасив напоследок небеса в киноварь, в цвет крови.

Глава 1

Особняк сэра Фрэнсиса Уолсингема, 21 сентября, лето Господне 1583

Свадебное пиршество сэра Филипа Сидни и Франсес Уолсингем, того гляди, затянется на вторые сутки. Уже пал вечерний сумрак, зажгли светильники, а молодая женщина, с которой мне выпало танцевать, перекрывая бряцание музыкантов на галерее и смех гостей, с упоением рассказывала, как однажды побывала на свадьбе, длившейся целых четыре дня! Повествуя о том празднике, она близко-близко подалась ко мне, положила руку на мое плечо, ее дыхание отдавало сладким вином. Музыканты вновь заиграли плясовой мотив, партнерша моя вскрикнула от восторга и, смеясь, ухватила меня за руку. Я пытался протестовать: в зале жарко, мне бы выпить кубок вина и передохнуть немного на свежем воздухе, прежде чем вернуться в шум и веселье, но едва я приоткрыл рот, как мощный кулак обрушился промеж лопаток, выбив из меня необходимое для ответа дыхание, и знакомый голос загромыхал:

— Джордано Бруно! Кого я вижу! Великий философ сбросил с себя докторскую мантию и дрыгает ножками с лучшим украшением двора ее величества? Это ты в монастыре обучился так плясать? Изобилие твоих скрытых талантов неизменно повергает меня в изумление, amicomio.

Восстановив равновесие, я обернулся — и расплылся в счастливой улыбке. Передо мной стоял новобрачный собственной персоной: шести футов ростом, разгоряченный вином и радостью, нарядный, панталоны из шелка цвета меди столь просторны, что я подивился, как он проходит в двери, камзол цвета слоновой кости сплошь расшит мелким жемчугом, кружевной воротник беспощадно накрахмален, отчего красивое безбородое лицо выглядывает поверх этой преграды, будто мальчишка подтянулся и подсматривает из-за стены. Да и чуб у него все так же торчал кверху, как у школяра, вскочившего с кровати впопыхах. В этой толкотне нам с ним не довелось обменяться ни словом, хотя церемония бракосочетания состоялась еще утром: молодых плотно окружали высокопоставленные благожелатели и дарители, родственники и знатнейшие придворные ее величества.

— Так что же, — говорил он теперь, улыбаясь во весь рот. — Ты собираешься меня поздравить или пришел сюда лишь затем, чтобы наесться до отвала моим угощением?

— Я-то думал, это твой тесть угощает, — со смехом парировал я. — За какую часть этого пиршества ты уплатил из своего кармана?

— Оставил бы ты нынче дома свои педантские вычисления, годные лишь для университета! Полагаю, вина и мяса тебе предоставили вволю?

— Да тут на пять тысяч человек достанет вина и мяса! — Я указал рукой на два длинных стола по краям большого зала, которые все еще ломились от остатков свадебного пира. — Будете потом неделю питаться объедками.

— Можешь быть спокоен, сэр Фрэнсис об этом позаботится. Это ныне он — сама щедрость, а завтра вернется к строгой экономии. Но бог с ним, Бруно, ты даже не представляешь, как я тебя рад видеть! — Он распахнул объятия, и я с искренней любовью обнял друга, хотя при нашей разнице в росте накрахмаленный воротник стукнул меня прямо по носу.

— Аккуратнее с моей одеждой, — полушутя, но отчасти и всерьез предупредил он. — Позволь мне представить тебя моему дяде, Роберту Дадли, графу Лестерскому.

Отступив на шаг, Филип помахал рукой человеку, стоявшему поблизости от нас; мужчина не уступал племяннику ростом, лет ему на вид было за пятьдесят, но выглядел он все еще крепким и сильным. Волосы на висках уже покрылись серебром — хотя я бы скорее назвал его седину стальной, — но лицо, не скрытое аккуратно подстриженной бородкой, сохранило форму и красоту. «Дядя» пристально смотрел на меня умными карими глазами.

— Милорд! — Я склонился в низком поклоне: мне оказана великая честь.

Граф Лестер — один из самых высокопоставленных аристократов Англии, и ни к чьему мнению королева Елизавета не прислушивается так, как к его словам. Подняв голову, я встретился с его проницательным взглядом. Ходят слухи, что в молодости Лестер был любовником королевы — ее единственным за всю жизнь любовником — и что поныне их давняя дружба остается более близкой и нежной, чем иное супружество. Роберт Дадли приветливо улыбнулся мне, и взгляд его потеплел.

— Рад знакомству, доктор Бруно. С тех пор как я узнал о ваших подвигах в Оксфорде, мне хотелось познакомиться с вами и поблагодарить лично.

Он предусмотрительно понизил голос: Лестер — канцлер Оксфордского университета, ему было поручено принять усиленные меры, дабы подавить католическую оппозицию среди студентов. Его изрядно тревожила мысль, что оппозиция набрала силу в его правление, но наши с Сидни оксфордские приключения нынешней весной обезглавили враждебное короне движение, пусть хотя бы на время. Я хотел было ответить на любезность, но в этот момент к нам подошел человек в домотканом камзоле, с объемистым брюхом — вот-вот родит. Граф вежливо кивнул мне, и я вернулся к разговору с Сидни.

— Дяде ты понравился. Он хотел узнать поподробнее насчет твоих сумасбродных теорий про Вселенную. — Наверное, при этих словах я слегка встревожился, и Сидни подбодрил меня, ткнув локтем промеж ребер. — Покровительство Лестера дорогого стоит.

— Рад знакомству, — пробормотал я, потирая ушибленный бок. — А теперь я хотел бы принести свои поздравления новобрачной.

Сидни огляделся по сторонам, высматривая человека, который мог бы исполнить мое желание:

— Где-то здесь должна быть. Пересмеивается с подружками. — Судя по тону, сам он отнюдь не спешил отыскать молодую супругу. — Но тебя ждут в другом месте.

Он обернулся к моей партнерше — та при появлении вельмож чинно отошла на пару шагов и подсматривала за нами из-под опущенных ресниц, скромно сложив руки на груди, — и вежливо поклонился ей:

— Украду у вас на минутку славного доктора Бруно. Ждите, скоро я вам его возвращу. После масок вновь будут танцы.

Девушка закраснелась, одарила меня застенчивой улыбкой и послушно отступила, растворилась в яркой, шуршащей нарядами толпе гостей.

Сидни с усмешкой глянул ей вслед:

— Надо же, леди Арабелла Хортон положила на тебя глаз. Смотри не попадись на все эти хлопанья глазками и жеманные уловки: половина двора побывала тут до тебя. К тому же она быстро утратит всякий интерес, как только выяснит, что ты — сын солдата и нет у тебя ничего, кроме ума да крошечного пособия от короля Франции.

— Я бы не стал информировать ее об этом… пока.

— А что ты тринадцать лет провел в монастыре, об этом сказал?

— И до этой темы не добрались.

— Это бы могло ее привлечь, чтобы помочь наверстать упущенное. Однако мой новоиспеченный тесть советовал прогуляться по саду: тебе там понравится.

— Мне еще не выдался случай принести ему поздравления. — Впрочем, я уже понял, что речь идет о деле, причем не о семейном.

Сидни легко опустил ладонь на мое плечо:

— Такой случай мало кому представился: он посреди праздника отлучился на два часа, поработать с бумагами! В самый разгар брачного пира единственной дочери! — Сидни снисходительно улыбнулся, как бы говоря: уж ладно, смиримся со стариковскими привычками.

Жаловаться ему на причуды тестя — грех: с финансовой точки зрения этот брак для него куда выгоднее, чем для юной мисс Уолсингем, которая (как я подозреваю) питает в связи с этим союзом куда более романтические надежды, чем ее супруг.

— Да уж, шестеренки в государственном механизме надо то и дело смазывать.

— Вот именно. Так что теперь твой черед смазывать шестеренки. Ступай к нему. Я тебя попозже разыщу.

Нас уже со всех сторон теснили люди, рвущиеся поздравить жениха, толкались, улыбались, агрессивно выставляя зубы, соревновались, кто сильнее пожмет ему руку. В этой сутолоке я незаметно выскользнул за дверь.

Ночной воздух покалывал морозцем — первое предвестие начинающейся осени, и в ухоженном саду было тихо — приятная передышка после головокружительного праздничного шума. Возле дома горели фонари, парочки прогуливались по прямым дорожкам, что-то шептали друг другу, близко склоняя головы. Даже в сумраке было видно, что здесь сэра Фрэнсиса нет. Запрокинув голову и раскинув руки, я любовался ясным небом, ярким серебром созвездий на фоне чернильно-синего неба. Конфигурация звездного неба здесь иная, чем в Неаполе, где я мальчишкой учился различать созвездия.

Вот уже и конец дорожки, а сэра Фрэнсиса все не видать. Тогда я решил пересечь широкую лужайку, уходя прочь от освещенных тропинок к деревьям на окраине парка, что окаймлял загородный дом Уолсингема. Когда я ступил на лужайку, из тени показалась худая фигура, нагнала меня. Призрак ночи, да и только. Никогда не видел Уолсингема ни в каком костюме, кроме черного, и даже сегодня, на свадьбе дочери, он весь в черном, а привычная, плотно облегающая голову шапочка черного бархата придает еще большую суровость и без того неулыбчивому лицу. Ему уже перевалило за пятьдесят, и, по слухам, в прошлом месяце он болел: очередной приступ того недуга, что порой на несколько дней сряду приковывает министра к постели, хотя, если осведомиться о его здоровье, он небрежным движением руки отмахнется от вопроса, мол, у него и времени нет на подобные пустяки.

Этот человек, первый министр и член Тайного совета Елизаветы Тюдор, с первого взгляда, возможно, и не производил особого впечатления, однако держал в своих руках государственную безопасность Англии. Уолсингем создал сеть шпионов и осведомителей, которая охватила всю Европу и тянулась вплоть до Турции на востоке и колоний Нового Света на западе. Сведения, добываемые его разведчиками, служили первой линией обороны королевства от тысяч католических заговоров, злоумышлений на жизнь государыни. И вот что меня изумляло: казалось, все эти бесчисленные сведения он ухитряется хранить в голове и по мере надобности извлекать оттуда любую нужную информацию.

В Англию я приехал весной, за полгода до описываемых событий. Король Франции Генрих III, мой покровитель, предложил мне пожить какое-то время у его посла в Лондоне, дабы укрыться от чересчур пристального внимания ревностных католиков, возглавляемых герцогом Гизом, силы коих в Париже все возрастали. Не успел я пробыть на острове и двух недель, как Уолсингем назначил мне встречу: моя давняя вражда к Риму и привилегированное положение гостя французского посла делало меня как нельзя лучше пригодным для его замыслов. А с тех пор, за эти шесть месяцев, я научился и глубоко уважать, и слегка опасаться Уолсингема.

Лицо его похудело, щеки слегка запали с тех пор, как мы виделись в последний раз. Он шел заложив руки за спину, и, по мере того как мы удалялись от дома, шум празднества становился все тише.

— Congratulazioni[1], ваша милость!

— Grazie[2], Бруно! Надеюсь, ты веселишься на этом празднике.

Наедине со мной министр обычно переходил на итальянский — отчасти, полагаю, чтобы я свободнее чувствовал себя, отчасти же, чтобы я не упустил какой-либо важной детали: итальянский опытного дипломата заведомо превосходил те обрывки английского, что я подхватил в странствиях от солдат и купцов.

— Любопытства ради: где это ты освоил английские танцы? — обернулся он вдруг ко мне.

— По большей части просто выдумываю на на ходу. Давно убедился: если выступаешь с уверенностью, все решат, будто ты разбираешься в деле.

Он расхохотался тем глубоким и перекатывающимся медвежьим рыком, что порой, не слишком часто, вырывается из его груди.

— Ты руководствуешься этим правилом не только в танцах, верно, Бруно? Как иначе мог бродячий монах сделаться личным наставником короля Франции? Кстати, о Франции, — продолжал он легкомысленным тоном, — как поживает твой гостеприимец, посол?

— Кастельно рад и счастлив: его жена и дочь только что вернулись из Парижа.

— Хм. С мадам Кастельно я не знаком. Говорят, она очень красива. Не диво, что старый пес так обрадовался.

— Верно, хороша собой. Говорить с ней мне пока не довелось, но я слышал, что у католической церкви не найдется более преданной дщери.

— Об этом я тоже слышал. Значит, надо следить за тем, какое влияние она оказывает на мужа, — прищурился Уолсингем. Мы дошли до рощицы, но он поманил меня за собой дальше, в тень деревьев. — Мне казалось, Мишель де Кастельно разделяет стремление своего суверена к дипломатическому союзу с Англией; так он, по крайней мере, уверял в беседе со мной. Однако в последнее время при французском дворе утверждается этот фанатик герцог Гиз со своей Католической лигой, и ты сам на прошлой неделе в письме извещал меня, что Гиз пересылает деньги Марии Шотландской через посредство французского посольства. — Сэр Фрэнсис приумолк, стараясь справиться с гневом, крепко сжимая кулаки. — А на что Марии Стюарт понадобились Гизовы денежки, а? Ее более чем щедро содержат в Шеффилдском замке, хоть она и пленница Англии.

— Обеспечить верность своих приверженцев? — подсказал я. — Расплатиться с курьерами?

— Вот именно, Бруно! Все лето я старался подвести обеих королев к прямому разговору с глазу на глаз, может быть, даже соглашение удалось бы заключить. Королева Елизавета счастлива была бы возвратить своей кузине Мэри свободу, но для этого кузина должна отказаться от притязаний на английский трон. И мне давали понять, что Мэри, истомившись в заключении, готова принести любую присягу, лишь бы ее освободили. Вот почему этот поток писем и подарков, которые шлют шотландке ее французские приверженцы, так меня беспокоит. Уж не двойную ли игру она затеяла? — Сэр Фрэнсис зыркнул на меня так, словно я знаю и утаиваю ответ, но прежде, чем я успел хотя бы раскрыть рот, он продолжал, будто вовсе не со мной разговаривал, а с самим собой: — Курьеры? А кто они, эти курьеры? Я распорядился перехватывать еженедельную дипломатическую почту, все распечатывают и проверяют. Нет, у нее есть какой-то другой способ пересылать тайные письма. — Министр сердито покачал головой. — Покуда жива Мария Стюарт, она пребудет знаменем, под которым собираются английские католики и все силы Европы, кто жаждет вновь усадить на престол нашей страны паписта! Но ее величество не соглашается принять упреждающие меры против своей родственницы, сколько Тайный совет ни пытается раскрыть ей глаза на опасность. Вот почему твое присутствие во французском посольстве так важно, важнее, чем прежде, Бруно. Я должен видеть всю корреспонденцию между Мэри и Францией, что проходит через руки Кастельно. Если она вновь злоумышляет против власти или жизни королевы, я должен получить надежные улики, чтобы на этот раз она не вывернулась. Сможешь за этим присмотреть?

— Я свел дружбу с писцом посла, ваша милость. За соответствующую плату он готов открыть нам доступ к любому письму, которое Кастельно получит или сам напишет, если только вы ручаетесь: на письмах не останется следов от того, что их вскроют. Он ужасно боится разоблачения и просит гарантировать ему защиту и покровительство вашей чести.

— Славный малый. Дай ему все гарантии, в каких он нуждается. — На миг его пальцы сжали мое плечо. — Если он раздобудет для нас образчик печати, я поручу Томасу Фелипсу сделать поддельную печать. Нет в Англии человека, более сведущего в искусстве вскрывать и запечатывать почту, чем Томас. И вот еще что, Бруно, не думаю, что в нынешних обстоятельствах тебе следует часто показываться на людях вместе с Сидни, — добавил он. — Теперь, когда мы с ним перед всем светом подтвердили свою дружбу и родство. Нельзя допустить, чтобы у Кастельно зародилась хоть капелька сомнения в твоей преданности Франции.

Печаль, выразившуюся на моем лице, не скрыла бы даже ночная тьма. Сидни был моим единственным другом в Англии. Мы познакомились в Падуе много лет тому назад и возобновили нашу дружбу нынешней весной, когда по поручению Уолсингема вместе ездили в Оксфорд. Совместно пережитые приключения сблизили и сплотили нас, а теперь, лишившись возможности бывать в его обществе, я тем острее буду ощущать свою жалкую участь изгнанника.

— У тебя будет другой связной. Шотландец по имени Уильям Фаулер; в урочный час вас познакомят. Он знаток права и довольно долго работал на меня во Франции, так что общие темы для разговоров у вас найдутся.

— И вы доверились адвокату, ваша милость?

— Тебя это удивляет, Бруно? Юристы, философы, священники, солдаты, купцы — нет такого человека, которым я не сумел бы воспользоваться. У Фаулера есть связи в Шотландии как среди наших друзей, так и среди приверженцев шотландской королевы, которые считают его другом своего дела. Он также сумел войти в доверие к Кастельно, который видит в Фаулере тайного католика, недовольного правлением ее величества. Имеется у него талант быть всем для всех, оборачиваться тем или другим, по необходимости. У него есть отличная возможность выносить твои отчеты из посольства и передавать мне, а ты, таким образом, не рискуешь попасться. — Сэр Фрэнсис примолк, вскинув голову: со стороны дома донеслись обрывки музыки и смеха, и он, должно быть, вспомнил, зачем нынче собрались гости. — На сегодня все, Бруно. Пошли, надо веселиться. Ты еще мало потанцевал.

Мы повернули к дому, к ярко освещенным окнам по ту сторону лужайки. Я все еще чувствовал легкое прикосновение его ладони к моему плечу. За городом каждое дуновение ветерка приносило чистые ночные ароматы — земли, травы, мороза. Даже Темза, лениво струящаяся позади сада, тут, далеко к западу от Лондона, пахла свежестью, а не мочой. Всего в миле отсюда был дом доктора Ди, и я удивился, отчего его не пригласили, ведь он был наставником Сидни, да и с Уолсингемом водил дружбу, если это можно так назвать. Словно прочитав мои мысли, министр королевы небрежным тоном произнес:

— Говорят, в последнее время ты часто бываешь в Мортлейке? — В устах обо всем осведомленного министра это прозвучало не вопросом, а утверждением.

— Я пишу книгу, — пустился я объяснять, покуда мы неторопливо продвигались на голоса и музыку. — Библиотека доктора Ди поистине бесценна.

— Какую книгу?

— О философии. О философии и космологии.

— В защиту своего любимого Коперника, стало быть.

— Что-то в этом роде. — Не хотелось подробно рассказывать о книге, над которой я работал, сначала ее надо закончить. Идеи, что я продвигал в этой рукописи, не назовешь даже спорными, это была настоящая революция. Я вышел далеко за пределы отважных теорий Коперника, и мне бы хотелось дописать работу до конца прежде, чем придется ее отстаивать.

— Хм. — Зловещая пауза. — Остерегайся Джона Ди, Бруно!

— Я думал, он друг вашей милости.

— До известного момента. Покуда речь идет о картографии, о шифрах или реформе календаря, нет в королевстве человека, чьи знания я ценил бы выше. Но нынче он болтает исключительно о пророчествах да знамениях.

— Он верит, что близится конец времен. Мы живем в завершающую эпоху.

— Мы живем во времена небывалых смятений и перемен, что верно, то верно, — непререкаемым тоном изрек министр. — Но ее величеству хватает тревог и без того, чтобы Ди нашептывал ей на ухо свои апокалипсические пророчества. Впрочем, не так ли поступаем все мы, каждый на свой лад стараясь придать себе веса при дворе? — признал он со вздохом. — Но худо и то, что его влияние распространяется дальше, вплоть до зала Тайного совета, и вот уже королева отказывается принимать решения, не сверившись для начала с гороскопом. Это, знаешь ли, сильно затрудняет управление государством. Кроме того, — понизил он голос, — я глубоко убежден, что Господь Всемогущий вписал в книгу природы некоторые тайны, проникать в кои не следует, а судя по дошедшим до меня сведениям, последние эксперименты Ди, того гляди, переступят запретную черту.

Бесполезно было спрашивать, откуда ему известно о тайных экспериментах. Уолсингем имеет глаза и уши повсюду в Европе и даже в колониях Нового Света. Что ж тут удивительного, если ему ведомо, что происходит в миле от его собственного дома? И все же Ди так старался соблюдать тайну, когда практиковал ясновидение и чтение по магическому кристаллу…

— Некоторым людям при дворе кажется, будто Ди оказывает слишком большое влияние на ее величество, а потому следует лишить его королевских милостей, — продолжал Уолсингем.

— И вы в числе этих людей, ваша милость?

Зубы его сверкнули на миг в темноте — Уолсингем усмехнулся.

— Я питаю глубокое уважение к доктору Ди и не стал бы ничего предпринимать, дабы повредить его репутации. Но не так мыслят другие члены Тайного совета ее величества. Лорд Генри Говард готовит, как я слышал, к публикации книгу и намерен поднести ее королеве, в сем трактате он свирепо обрушивается на пророчества и астрологию и на всех, кто пытается предсказывать будущее, именуя их некромантами и обвиняя в связи с дьяволом. Он не называет Ди по имени, но нетрудно догадаться, в кого он целит… Если Ди подвергнется обвинению в ведовстве, лихо придется всем его друзьям, и мне, и Сидни, и графу Лестеру. Говарды могущественны и опасны, и королеве это хорошо известно. Пожалуй, тебе стоит намекнуть насчет этого Джону, когда в следующий раз наведаешься в его библиотеку.

Я кивнул, подтверждая, что услышал и внял предупреждению. В тот момент, когда я склонился в поклоне, собираясь распрощаться, я увидел, как по траве несется к нам человеческая фигурка; короткий плащ наездника раздувался и хлопал за спиной вестника. Задыхаясь, гонец рухнул на колени у ног министра, и даже в жидком серебристом свете луны я мог разглядеть королевский герб на его ливрее, сплошь забрызганной грязью; похоже, он скакал изо всех сил, торопясь добраться к Уолсингему.

Гонец забормотал что-то о Ричмонде и деле неотложной важности, глаза его выкатывались из орбит. Я деликатно отошел и хотел было оставить их наедине, но Уолсингем окликнул меня:

— Бруно! Будь добр, подожди минуточку.

Я стоял в стороне, притаптывая ногами и растирая руки — становилось все холоднее, — а гонец тем временем поднялся на ноги и отрывочными, лихорадочными фразами заторопился рассказать, с чем он примчался. Уолсингем подался вперед, вслушиваясь в каждое слово, руки его по привычке были заведены за спину. Видно, и впрямь серьезные вести принес гонец из королевского дворца, настолько серьезные, что ради них следовало забыть о свадьбе.

Наконец Уолсингем пробормотал что-то в ответ, вестник поклонился и с той же поспешностью устремился в сторону особняка. Взмахом руки Уолсингем призвал меня к себе:

— Я должен немедленно отправиться в Ричмонд, Бруно. Дело скверное, и я хочу, чтобы ты поехал со мной. Прерывать празднество мне бы не хотелось. Мы уедем потихоньку, не привлекая внимания. Гонец отправился предупредить слуг, чтобы спускали лодку на воду. Все, что я успел узнать, я перескажу тебе по пути. — Голос напряжен, но Уолсингем был, как всегда, спокоен. Если и случилось нечто, повергшее ее величество в смятение, она вполне может положиться на Уолсингема, и вновь воцарится порядок, дисциплина, спокойствие.

— Неужто никто не заметит вашего отсутствия? — спросил я, указывая рукой на ярко освещенные окна, за которыми гуляла свадьба.

Уолсингем издал короткий смешок:

— Лишь бы я не прихватил с собой ключи от винного погреба, а так никто не спохватится. Поехали! — Он повел меня за дом и через сад к маленькой пристани, где мягко мерцали огни, отражаясь в темной воде. Пришлось мне умерить любопытство — его милость передаст мне слова вестника тогда, когда сочтет это уместным.

Глава 2

Дворец Ричмонд к юго-западу от Лондона, 1 сентября, лето Господне 1583

— Совершено жестокое убийство. — Уолсингем возвысил голос, чтобы я расслышал его за ударами весел — единственный гребец усердно подгонял маленькое суденышко к западу, против течения. Ветер искоса бросал нам брызги в лицо. Днем мы бы преодолели расстояние от особняка Уолсингема до Ричмонда за вдвое меньшее время, промчались бы напрямую, как птица летит, через Олений парк, но в темноте надежнее река, хотя ее русло и поворачивает не однажды, лениво пролагая себе путь вдали от моря.

— Но с какой стати беспокоить вашу милость? Погиб знатный человек? — Ветер отнес мои слова прочь, едва они вырвались из уст.

— Одна из фрейлин ее величества. Убита в нескольких шагах от личных покоев королевы, под носом у гвардейцев и всех прочих, кто обязан ее охранять. Можешь себе представить, в каком смятении весь дворец. Однако более всего милорда Бёрли напугал сам способ убийства, вот почему он призвал меня с такой поспешностью. Скоро мы узнаем подробности.

Он выпрямился и вытянул руку, впереди бледной тенью в свете луны проступал белокаменный фасад дворца, по бокам от привратницкой вздымались на изрядную высоту часовня и башня главного зала с гостеприимно освещенными окнами. К берегу реки сбегала целая рощица изящных башенок, каждая возносила к облакам позолоченные луковки, будто это были минареты или же покои восточного султана. На пристани у дворца, где отдыхал целый ряд деревянных барок и вода праздно омывала их борта, нас ждал слуга, он приветствовал первого министра глубоким поклоном, но лицо его оставалось мрачным. Королевские покои смотрят на реку, так что слуга повел нас самым коротким путем, через небольшую дверь в стене. У двери стояло двое стражей с пиками, они расступились при виде доверенного слуги. Несколько сильных ударов в дверь, затем наш проводник кого-то окликнул, скользнула вбок небольшая решетка, изнутри настойчивый шепот задавал вопрос за вопросом. Наконец дверь распахнулась, и из-за нее выскочил приземистый круглолицый человек — из-под черной, прилегающей к черепу шапочки торчали во все стороны распушившиеся седые волосы, лицо сморщено тревогой, руки расставлены. Старик торопливо обнял Уолсингема, затем глянул на меня, и в глазах из-под низких век плеснул страх.

— Кто это?

Уолсингем придержал его за локоть, успокаивая.

— Джордано Бруно. Верный слуга ее величества, — многозначительно добавил он, подтверждая свои слова кивком.

Старик вгляделся в меня, затем припомнил, лицо его оживилось.

— А! Твой итальянец, Фрэнсис? Монах-расстрига?

Я склонил голову, принимая такое именование — отнюдь не комплимент, и все же я ношу этот титул с некой гордостью.

— Так угодно называть меня римской инквизиции.

— Доктор Бруно — философ, Уильям, — с мягким упреком поправил друга Уолсингем.

Старик протянул мне руку:

— Уильям Сесил, лорд Бёрли. Фрэнсис высоко отзывается о ваших талантах, доктор Бруно. Этой весной вы славно послужили ее величеству в Оксфорде, как я слышал.

Грудь у меня сама собой выпятилась, лицо залилось краской. Уолсингем почти никогда не хвалит в лицо, и столь нехитрым приемом заставляет своих подручных еще более усердствовать, но вот, оказывается, он благосклонно отзывался обо мне перед лордом-казначеем Бёрли, одним из наиболее доверенных советников ее величества. Глупец, с улыбкой отчитываю я сам себя, тебе уже тридцать пять лет, ты не школяр, коего похвалили за сочинение, но именно так я чувствую себя и продолжаю сиять, хотя лицо Бёрли вновь омрачила тень.

— Дело не ждет, господа. Следуйте за мной.

Во дворце, кажется, и воздух оцепенел от страха. Какие-то лица тревожно выглядывают из закоулков и проходов, заслышав отголоски наших шагов. Вдоль деревянных панелей коридоров горят свечи, их пламя колеблется, когда мы проходим мимо, на миг поднимая ветер, и наши тени ложатся на стены, то вырастая сверх человеческого роста, то жалостно съеживаясь. Мы с Уолсингемом едва поспеваем за торопливой поступью лорда Бёрли.

— Чуть было не забыл, Фрэнсис, — бросает лорд через плечо. — Свадьба-то как прошла?

— Вполне благополучно, спасибо. Я покинул ее в самом разгаре, и одному небу известно, что останется от моего дома к тому времени, когда юные приятели Сидни утомятся бесчинствовать.

— Прости, что вызвал тебя. Мне правда очень жаль, — понизив голос, извинился Бёрли. — Если бы не обстоятельства… очень… такие… Ну, да ты сам увидишь. Ее величество желала видеть тебя и только тебя, Фрэнсис. — Поколебавшись, Бёрли предпочел сказать правду: — Если честно, сначала она потребовала графа Лестера, но я прикинул, что после дня, проведенного на брачном пиршестве племянника…

Уолсингем кивком подтвердил его догадку.

— …и подумал, ты самый подходящий человек, чтобы взять дело в свои руки, Фрэнсис. Королева напугана. Чтобы такое случилось в стенах ее дворца, и потом, это ведь значит… — Слова замерли на устах лорда.

— Понятно. Покажи мне жертву, Уильям, а затем отведи к ее величеству.

Мы поднялись на два лестничных пролета — панели тут были украшены алыми, зелеными и золотыми узорами, — затем прошли по более пышно обставленному (и куда лучше отапливаемому) коридору, где стены были задрапированы гобеленами и дамасскими тканями. По-видимому, мы приближались к личным покоям королевы. По пути мы миновали еще троих мужчин в королевской ливрее и с оружием в руках. Бёрли остановился перед низкой деревянной дверью, ее охранял крупнотелый страж с мечом у пояса. Лорд-казначей кивком подал стражу знак, и тот отступил в сторону. Бёрли положил руку на засов, плечи его поникли.

— Я вас предупредил, господа!

Дверь распахнулась, и я вслед за Уолсингемом вошел в маленькую, ярко освещенную дорогими восковыми свечами комнатку, где на кровати в спокойной с виду позе лежало тело. Полог кровати был отдернут, и мне издали показалось, будто там лежит юноша: штаны и рубашка, безусловно, подобали мужскому полу, однако, приблизившись, я разглядел длинные волосы на подушке, пряди золотистых волос засверкали в мерцании свечей. Застывшее лицо опухло, сделалось багровым, глаза выкачены, язык далеко высунут наружу — все свидетельствовало о том, что смерть приключилась от удушения.

Белая льняная рубашка, деталь странного для девицы мужского костюма, спереди была разорвана, но обе половины аккуратно сведены вместе, чтобы целомудренно прикрыть жертву после смерти. Совсем молоденькая, шестнадцати-семнадцати лет, на тонкой шее темные синяки и уродливые глубокие царапины; штаны тоже разорваны, а шелковые чулки измараны грязью, и петли на них поехали. Я переводил взгляд с одного моего спутника на другого и вдруг, будто опомнившись, осознал, что по обе стороны от меня стоят высшие чиновники Тайного совета королевы. Значит, и эта смерть — не какое-нибудь рядовое убийство.

Уолсингем постоял с минуту, словно отдавая дань уважения смерти, а затем, обойдя кровать, всмотрелся в убитую с таким хладнокровием, словно был врачом и привык к виду трупов.

— Как ее имя?

— Сесилия Эш, — откликнулся Бёрли. Он запер за нами дверь и остался стоять перед ней, сжав руки, явно терзаясь неловкостью: трое мужчин собрались поглазеть на едва остывшее тело молодой женщины. — Одна из фрейлин королевы под началом леди Ситон, первой леди королевской опочивальни, — добавил он для моего сведения.

— А! — коротко кивнул Уолсингем. Ладонь его привычным жестом охватила подбородок, скрывая губы. Я уже приметил, что он так делает, когда боится выдать свои чувства. — Эш… Старшая дочь сэра Кристофера Эша из графства Ноттингем, не так ли? Бедная девочка… И года при дворе не пробыла. Сверстница моей Франсес.

Мы все примолкли на миг, и наши мысли, вслед за мыслями Уолсингема, устремились к его семнадцатилетней дочери, которая нынче утром отпраздновала свадьбу: быть может, в этот самый момент ее ведет на брачное ложе сэр Филип Сидни, мужчина одиннадцатью годами ее старше и славящийся своей ненасытностью…

— Почти столько же лет было моей Элизабет, когда она умерла, — шепотом подхватил Бёрли.

Уолсингем обернулся к нему, я увидел, как встретились их взгляды, и понял, что взаимопонимание этих двух немолодых людей, их взаимная приязнь куда глубже, чем политическое товарищество.

— Почему она так одета?

— Ну, — покачал головой Бёрли. — Обычные дела, полагаю. Хотела незаметно выбраться из дворца на свидание с кем-нибудь… неподходящим. — Судя по его обыденному тону, фрейлины поступают так что ни вечер.

— Она подверглась насилию? — Уолсингем вернулся к обычному своему деловому и резкому тону.

Бёрли смущенно кашлянул:

— Врач еще не осматривал тело, однако штаны и нижнее белье были разорваны, и рубашка тоже. На бедрах остались ссадины и кровоподтеки. Ее оставили лежать в позе распятого, с раскинутыми в стороны руками. И вот еще на что вам следует взглянуть. — Глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, он подошел к телу, отвел левую полу разорванной рубашки двумя пальцами так осторожно, будто ткань могла его обжечь, и обнажил маленькую бледную грудь.

Мы с Уолсингемом одновременно тихо вскрикнули: в мягкой податливой плоти, прямо над замершим сердцем, был вырезан некий знак. Каждая черта его была проведена со всей тщательностью, и кровь оттерта, так что изогнутые алые линии отчетливо просматривались — нечто вроде прихотливой цифры 2 с вертикальным штрихом, надвое рассекающим ее хвостик. Ошибиться было невозможно: то был астрологический знак Юпитера. Уолсингем бросил на меня вопросительный взгляд — молния не была бы проворнее, но востроглазый Бёрли успел подметить.

— Это еще не все, — предупредил лорд-казначей, бережно прикрывая грудь девушки. — В раскинутых в стороны руках она держала вот что. — Из ящика стоявшей подле кровати деревянной тумбочки он достал четки-розарий темного дерева с золотым испанским крестом и восковую статуэтку размером примерно с куклу, какими играют девочки.

— Господи Боже! — выдохнул министр, поворачивая куклу так, чтобы и я мог ее рассмотреть.

Грубой работы, однако трудно было не узнать в ней изображение королевы Елизаветы: алая шерсть вместо волос, мантия из обрывка пурпурного шелка, бумажная корона на голове, а из груди торчит игла, пронзившая восковой королеве сердце. Мы оба уставились на Бёрли, и тот мрачно кивнул: да уж, заурядным это убийство не назовешь.

— Кто ее обнаружил? — решился я прервать молчание.

— Капеллан королевы, — отвечал Бёрли, поворачиваясь спиной к трупу.

— А что капеллан делал в комнате фрейлины?

— О, ее вовсе не тут нашли. — Бёрли скупо усмехнулся в ответ на прозвучавший в моем вопросе намек. — Нет, тело было снаружи, за стенами дворца. Позади королевского сада стоит разрушенная часовня — все, что осталось от бывшего на этом месте аббатства. От дворцового сада ее отделяет высокая стена, а по ту сторону деревья разрослись довольно густо, там участок запущенный… — Нахмурившись, Бёрли признался: — Говорят, в последнее время часовня и сад при ней сделались излюбленным местом для встреч фрейлин с придворными кавалерами, ибо место это укромное и никем толком не охраняется. Ее величество, как вы сами понимаете, строжайше запрещает подобные свидания, и капеллан, человек строгих нравов, решил после заката проверить часовню и прилегающий к ней участок и обнаружил там девушку, в той позе, какую я вам уже описывал.

— И никто не бежал, завидев его? — уточнил я.

— Он никого не заметил. В заброшенный сад можно беспрепятственно проникнуть со стороны реки. Убийца мог ускользнуть и спрятаться на берегу, а может быть, его ниже по течению дожидалась лодка. Если не со стороны реки, то попасть туда можно лишь через привратницкую королевского сада, а там в этот час все время приходят и уходят люди, к тому же гвардейцы прохаживаются в карауле вдоль стены дворца. И никто из них ничего странного не заметил. Правда, уже зашло солнце, а поскольку она была одета мальчиком… — Бёрли в очередной раз вздохнул и пригладил шапочку на голове.

— Ты выставил у ворот дополнительную стражу? — поинтересовался Уолсингем.

— Само собой. Пристань у задней стены дворца, где вы причалили, а также привратницкая у главных ворот и раньше были под охраной, но теперь капитан дворцовой гвардии распорядился расставить людей у всех стен и направил патруль прочесать сад и Олений парк. Боюсь, однако, что под покровом тьмы им не добиться успеха. Злоумышленник давно уже скрылся.

— А может быть, остался в этих стенах, — возразил я.

Оба старика обернулись ко мне. Уолсингем нетерпеливо приподнял брови, ожидая разъяснений.

— Просто мне кажется, что убийство не было спонтанным. Все эти знаки и вещи, оставленные на месте преступления, были продуманы заранее. Да и жертва, мне кажется, выбрана не случайно — фрейлина ее величества. Убийца конечно же хотел продемонстрировать, что угроза направлена против самой королевы, показать, как близко он сумел подобраться к ее особе. И если девушка оделась так для свидания, значит, убийца либо очень хорошо знал, где и когда поджидать ее, либо сам он и есть тот кавалер, к кому она поспешала.

Уолсингем выслушал меня, склонив голову набок:

— Складно рассуждаешь, Бруно, однако такие разговоры нам гоже вести лишь между собой. Вряд ли ее величеству внушит бодрость мысль, будто в этом злодействе замешан человек из ее ближнего окружения, а я бы предпочел успокоить ее, а не пуще растревожить.

— Дворец и так полнится слухами, — поджал губы Бёрли. — Капеллан такой крик поднял, когда наткнулся на тело, что, покуда эта весть дошла до меня, уже половина слуг сбежалась поглядеть на дармовое зрелище, а затем расписать все на свой лад тем, кто не успел им полюбоваться. У нас нет ни малейшей возможности сохранить подробности в тайне. Даже кухонные слуги уже перешептываются насчет дьявольского дела: это, мол, сотворил Антихрист, явившийся во исполнение пророчества о конце времен.

— Какое пророчество? — переспросил я, в недоумении переводя взгляд с одного лица на другое.

Уолсингем негромко рассмеялся, услышав ревнивые нотки в моем голосе:

— Ты что ж думал, о пророчествах известно лишь ученым мужам вроде тебя и доктора Ди? Нет-нет, Бруно, в Англии пророчества о сем лете, от Рождества Господа нашего тысяча пятьсот восемьдесят третьем, распространились среди простого люда задолго до того, как этот год начался. В самом наибеднейшем доме найдется листок с предсказанием великой конъюнкции Сатурна и Юпитера, первой за без малого тысячу лет, и о жестоких последствиях сего небесного знамения: о потопе и засухе, бурях и неурожае, о чудесах на земле и на небе. О-о, сколько угодно было памфлетов, в тавернах и на ярмарочных площадях разыгрывались на эту тему пиесы, и я уж не припомню, как давно все твердят, будто пророчество о конце времен должно исполниться в сии дни.

— Религиозные войны последних лет лишь подлили масла в огонь, — все так же плотно сжимая губы, пробормотал Бёрли.

— «Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец», — процитировал я в задумчивости Евангелие от святого Матфея.

— Нынешние войны зачинаются в университетах и в королевских опочивальнях, а не в движении небесных сфер, — резко оборвал меня Уолсингем. — Тем не менее все эти толки о пророчествах довели народ до паники, а когда необразованные люди пугаются, они хватаются за былые суеверия и в них ищут спасения. Не знаю уж, что это за особенность такая в характере англичан, но они весьма склонны ко всяким прорицаниям и предзнаменованиям.

— За этот год в одной лишь столице арестовано пятеро злоумышленников, распространявших печатные листки с пророчествами о скорой смерти королевы, — мрачно добавил Бёрли.

— Весь этот вздор о великой конъюнкции люди воспринимают всерьез — и не только простые люди, — продолжал Уолсингем, не отводя взгляда от прикрытой сейчас груди погибшей, изуродованной символом Юпитера. — А католическим священникам тем легче выползать из своих тайных убежищ и соблазнять народ вернуться под власть Рима, ежели многие поверят в близость второго пришествия.

— У нее в руках были четки и восковая фигурка королевы с пронзенным сердцем. — Голос Бёрли упал почти до шепота. — Смысл разгадать нетрудно: торжество Рима и смерть ее величества.

— По крайней мере, верно одно: кто-то хочет направить нас именно по такому пути. — Уолсингем плотно сжал зубы, живчик запрыгал на щеке. — Да еще этот знак Юпитера! Спасибо огромное Джону Ди, ее величество и так уже чересчур много внимания уделяет движению планет и небесным знамениям, теперь же она уверится, что ее опасения обоснованны. — Вздохнув, Уолсингем обернулся ко мне с поручением: — Мне следует немедленно отправиться к ее величеству, а ты, Бруно, поговори пока с кем-нибудь из подруг леди Сесилии, кто знает, куда и зачем она ходила. Скажи им, что ты — человек лорда Бёрли. Уильям, ты сведешь доктора Бруно с нужными людьми? И пусть стража обыщет все помещения дворца, и приватные покои, и кухни, и часовню, и залы. Если убийца не скрылся, то, быть может, не успел и избавиться от окровавленной рубашки и ножа.

Бёрли ответил кивком, провел рукой по лбу; вид у него был усталый и безнадежный. Он лет на десять старше Уолсингема, то есть уже на полпути от шестидесяти к семидесяти годам, хотя вроде бы здоровье у него покрепче. Он бросил на меня взгляд искоса, брови его сошлись в напряженном раздумье.

— Фрейлины, понятное дело, бьются в истерике, — суховато заметил он. — Это естественно, однако мне из их воплей не удалось извлечь ни капли смысла. Кто знает, может быть, человек помоложе, с красивыми темными глазами и приятной улыбкой преуспеет там, где я потерпел неудачу. — Улыбнувшись — отнюдь не приятной улыбкой, — он похлопал меня по плечу и придержал дверь комнаты, пропуская меня вперед.

— Из уст Бёрли это прямо-таки комплимент, Бруно, — поддразнил меня Уолсингем, проходя следом за мной.

— Я так понял, он имел в виду вас, ваша милость, — не остался я в долгу.

Бёрли обернулся с усмешкой на губах.

— По крайней мере, льстить этот молодец умеет, — одобрил он. — Будем надеяться, это пригодится ему в обхождении с нашими дамами.

По правде сказать, леди Маргарет Ситон, первая леди королевской опочивальни, отнюдь не билась в истерике; войдя в ее покои, я увидел перед собой чрезвычайно собранную и подавляющую своим величием даму, и держалась она, я бы сказал, настороже. Лорд Бёрли отрекомендовал меня как своего доверенного помощника и, любезно откланявшись, скрылся за двойными дверями. Леди Ситон — она была одета в черное, как будто заранее справляла траур, и сидела высоко на подушках — острым взглядом впилась в мое лицо. Она была совсем не такой молоденькой, как погибшая фрейлина, лет сорока с небольшим, почти ровесница королевы, но, хотя на тонкой коже начали проступать приметы времени, легко было догадаться, что в свое время эта дама принадлежала к числу первых красавиц. Две девицы сидели на полу возле ее кресла, опираясь на подушки, обе были облачены в белый шелк, обе цеплялись за руки своей начальницы и заливались слезами. Наконец она высвободила руку и приподняла ее, требуя тишины. Девушки изо всех сил попытались заглушить рыдания.

— Кто вы такой? — обратилась она ко мне, и в ее чеканном голосе послышались недовольные нотки.

Неприязнь вряд ли была направлена против меня лично; эта дама ни на минуту не забывала о своем высоком ранге и предпочла бы, чтобы к ней направили более значительного человека, нежели моя смиренная особа.

— Итальянец родом, миледи. Лорд Бёрли поручил мне узнать, не припоминаете ли вы что-либо…

— Я спрашиваю, кто вы такой. Очевидно, вы не придворный. Дипломат?

— В своем роде, миледи.

Она принялась оправлять широкие юбки, зашуршала шелками, отведя от меня на время проницательный взгляд.

— Странно, что лорд Бёрли направил ко мне иностранца. Но продолжайте: что вы хотели знать?

— Эта юная леди, Сесилия Эш, не знаете ли, с кем она могла назначить встречу на сегодняшний вечер в развалинах старой часовни?

— Паписты, вот кто всему виной! — рявкнула вдруг леди Ситон, всем телом подавшись вперед.

Я успел заметить, как девушка по левую сторону от ее кресла прикусила губу и потупила глаза.

— Почему вы так в этом уверены, миледи?

— Потому что это не просто убийство, а богохульство, вот почему! — Она глянула на меня в упор, словно удивляясь, как же я сам-то не понял. — Полагаю, вы один из них или принадлежали к ним прежде?

— Был когда-то. Но его святейшество папа Григорий отлучил меня от Церкви и желал бы отправить на костер. Вот почему я ныне обитаю здесь, под более кроткой эгидой ее величества.

— Ясно. — Строгое выражение лица сменилось любопытством. — А чем же вы так обидели его святейшество?

— Читал книги из списка запрещенных. Без разрешения покинул доминиканский орден. Написал, что Земля вращается вокруг Солнца, что звезды подвижны, а Вселенная — бесконечна. И много еще всякого, — с деланой небрежностью пожал я плечами.

Дама обдумала мои слова, слегка морща аристократический носик, будто учуяла неприятный запах, и воскликнула:

— Господи боже! Неудивительно, что он хочет вас сжечь. Что же касается вашего вопроса, я понятия не имею, зачем Сесилия пошла в ту часовню. В последний раз нынче я видела ее около четырех часов дня, когда она вместе с другими фрейлинами готовила к вечернему выходу драгоценности королевы. После ужина в большом зале намечался концерт, приглашен маэстро Бёрд. — Наконец-то голос ее дрогнул, и она примолкла на миг. Рыжеволосая девушка с трудом подавила рыдание. — Перед ужином Сесилия вместе с другими девушками удалилась, дабы переодеться, и тогда я видела ее в последний раз.

— Но ведь она тайком покинула дворец, переодевшись мальчишкой, очевидно, чтобы с кем-то встретиться. Кто бы это мог быть?

Она пронзила меня взглядом свирепо прищуренных глаз.

— Возмутительно, — проговорила первая леди опочивальни, однако в голосе ее не слышалось гнева. — Само предположение… Эти девушки находятся под моим непосредственным надзором, мастер…

— Бруно, — напомнил я ей.

— Хорошо. Так вот, сама идея, что я могла бы до такой степени пренебречь их честью и репутацией, глубоко оскорбительна для меня, особенно при данных обстоятельствах. Ее величество не терпит разврата у себя во дворе. Не знаю уж, каковы нравы у вас в Италии, но фрейлины английской королевы не бегают на свидания средь бела дня, у всех на глазах.

Я прикусил язык, чтобы удержаться от вопроса, неужто они благоразумно дожидаются для таких встреч темноты? Вряд ли достойная дама благосклонно приняла бы подобную шутку. Рыжеволосая воспользовалась этим моментом, чтобы приподнять голову и поймать мой взгляд, но тут же отвела глаза. Что-то ее явно терзало, и она еще не решила, с кем поделиться.

— Могу лишь предположить, что она шла через двор, а насильник затащил ее в сад при часовне. — В конце этой фразы леди Ситон голосом выделила жирную точку, словно утверждая: больше тут говорить не о чем. Но вдруг ее лицо смягчилось более женственным выражением, чуть ли не сочувствием. — Знаете, ее величество особо отмечала Сесилию. Королева поручала ей читать Сенеку вслух по вечерам. Из всех девушек Сесилия выделялась своими познаниями в латыни.

— Читать Сенеку?

— О да, мастер Бруно, чему вы так удивляетесь? Наша владычица прекрасно образованна и того же требует от своих слуг. Зачем ей девушки, неспособные внятно читать вслух и понимать прочитанное?

Я глянул на рыжеволосую девушку и вновь поймал ее взгляд, увидел, как она в тревоге закусила губу. Вот с кем необходимо поговорить, если только удастся разлучить ее с начальницей. Интересно, подумал я, а она тоже читает королеве Сенеку? На вид так молода, едва ли давно грамоту освоила.

— Почему Сесилия оделась в мужскую одежду?

— По этому поводу мне сказать нечего, мастер Бруно. Девочки молоды и веселы, любят игры, розыгрыши, порой устраивают маскарад… — Ложь замерла на ее устах, но этого было довольно: ясное дело, она и черное назовет белым, лишь бы не признаться, что не уследила за благонравием погибшей фрейлины.

— Большое спасибо за помощь, миледи. — Я поклонился и двинулся было к двери, но тут же приостановился, как будто в голову мне пришла неожиданная мысль. — Полагаю, нет никаких причин подозревать, будто Сесилия была привержена римской вере?

Этот вопрос привел леди Ситон в бешенство, она даже попыталась подняться на ноги, но ее обширные фижмы застряли в кресле, и оттого поза ее получилась не столь устрашающей, как задумывалась. Резко стряхнув цеплявшихся за ее руки молодых фрейлин, первая леди опочивальни загрохотала:

— Да как вы посмели, сэр! Верность всего семейства Эш ее величеству известна и безупречна, а если вы думаете, будто я неспособна учуять папистку прямо под моим собственным носом…

— Прошу прощения. Мысли вслух, ничего более. Ее обнаружили с четками в руках.

— Которые ей, без сомнения, подложили папистские заговорщики! Они-то и совершили это подлое злодеяние. — И, ткнув мне пальцем в лицо, статс-дама заявила: — Пора нам распрощаться, мастер Бруно! Вам поручено обнаружить убийц бедной Сесилии, а вы являетесь сюда обвинять ее в распутстве и приверженности Риму!

Я пробормотал извинения за все допущенные мной оплошности и вышел пятясь, согнувшись в глубоком поклоне. В такой позе мне удобнее было перехватить взгляд стоящей на коленях рыжеволосой плакальщицы и попытаться взглядом же сообщить ей, что я готов выслушать ее исповедь. На тот момент было неясно, поняла ли она намек.

Благодаря множеству изящных гобеленов, развешанных вдоль стен, сквозняки не проникали в коридор, но я слышал, как ветер упорно бьется в оконные ставни, покуда, пристроившись в закутке на подоконнике напротив лестницы, подальше от любопытных глаз, следил за дверями только что покинутых мною покоев. По моим предположениям, Уолсингему предстояло еще задержаться у королевы, так что мне оставалось лишь ждать и надеяться, что в какой-то момент рыжеволосая фрейлина отважится выглянуть в коридор одна, без сопровождения грозной леди Ситон.

Минуты тянулись за минутами. Вдали слышались шаги и скрип половиц, где-то в этом лабиринте коридоров не утихала жизнь, но в мою часть дворца не забредал никто. Уткнувшись носом в окно и приставив ладони щитками по обе стороны лица, я с трудом различал при лунном свете простиравшееся перед дворцом имение, башню с главным залом на западной стороне и новую часовню на восточной, от которой к флигелю с приватными апартаментами тянулся узкий, но крытый мостик, переброшенный через ров, отделяющий это здание от большого дворца. Дворец королевы, подумал я, неплохо защищен: с одной стороны раскинулся лес, с другой он граничит с рекой, а у всех ворот и дверей стоит хорошо вооруженная стража. Но, по правде говоря, у злоумышленников предостаточно возможностей напасть на Елизавету во время публичных процессий из королевской часовни в ее приемные покои — а совершает она этот переход каждое воскресенье, — не говоря уже о летних поездках по стране и о множестве других оказий, при которых ее величество является народу. Уолсингем трепещет и призывает ее к благоразумию, но вера Елизаветы в любовь подданных — наивная, как полагает Уолсингем, — и желание продемонстрировать народу свое бесстрашие неизменны. Нет, королева не поддастся нашептываемым угрозам, слишком дорожит она встречами с возлюбленными своими англичанами, возможностью заглянуть им в глаза, протянуть руку для поцелуя. Наверное, потому-то государственный секретарь сэр Фрэнсис Уолсингем и не рассказывает ей обо всех заговорах, что высиживаются и проклевываются во французских семинариях, где ныне полным-полно молодых английских изгнанников, обиженных на королеву и фанатично верящих в то, что папская булла 1570 года, провозгласившая Елизавету еретичкой, дает им право убить ее во имя торжества католической церкви. Но сегодняшнее убийство — не безоглядное деяние горячего юнца, возмечтавшего стать мучеником веры, нет, что-то жутковато-театральное чувствуется в том, как обставлено это преступление, и его продуманность внушает страх. Страх перед чем, хотел бы я знать? Перед католиками? Перед сочетанием планет? Некая весть передана таким жутким способом; Бёрли расшифровывал ее без особых затей, но я пока не был уверен. Меня беспокоил знак Юпитера, но, быть может, лишь потому, что мне чудился намек на наши с доктором Ди тайные дела. Вытянув усталые ноги, я испустил тяжкий вздох: после всех приключений в Оксфорде я заслужил, кажется, отдых от тайн и насилия, коими пропитан двор Елизаветы. Ведь я же философ, и все, что мне надобно, — время, дабы спокойно поработать над книгой, покуда королю Генриху III угодно платить мне стипендию и предоставлять мне кров в доме французского посла. Когда Уолсингем, вскоре после моего приезда в Англию, уговаривал меня поработать на секретную службу, я согласился в уверенности, что всего-то и требуется — замечать, кто из английских вельмож часто наведывается в посольство, кто слушает католическую мессу, кто сблизился с послом, кто переписывается с изгнанниками и с кем именно. И вот уже во второй раз я сталкиваюсь лицом к лицу с насильственной смертью и понятия не имею, чего в этом случае ждут от меня.

Тихий щелчок двери, открывшейся в дальнем конце прохода, прервал мои мысли. Я буквально слился с подоконником, только голову осторожно высунул оглядеться, но в полумраке угадывался лишь какой-то женский силуэт — по крайней мере, слишком изящный, чтобы принять эту девицу за леди Ситон. В руке она держала подсвечник с горящей свечой и быстро приближалась ко мне; когда она проходила под укрепленным на стене светильником, я уловил отблеск золотисто-рыжих волос под белым чепцом и тихонько присвистнул сквозь зубы. Девушка слабо вскрикнула и зажала себе рот рукой. И я в свою очередь приложил палец к губам, скинул ноги с импровизированного сиденья, и мы с ней замерли, точно две мраморные статуи, опасаясь, что вот-вот на крик примчится стража. Мгновение, другое, и мы успокоились, поняли, что никто нас не слышал.

— Я ждал вас. Можем мы поговорить с глазу на глаз? — Я не столько произнес этот вопрос вслух, сколько вынудил девицу читать по губам.

С минуту она колебалась, пугливо оглядываясь через плечо, затем все же кивнула. Прижав палец к губам, она подала мне знак следовать за ней и повела вниз по лестнице, по еще одному коридору и далее в пустую галерею, вовсе не освещенную, если не считать скудного лунного света, который проникал сквозь ромбовидные окна и бледной тенью ложился на деревянные панели, окрашивая их порой в тот или иной цвет, ибо в окнах имелись витражные вставки с геральдическими эмблемами. Едва дверь за нами захлопнулась, как девица, очевидно, пожалела о согласии поговорить со мной, и взгляд ее сделался почти безумным.

— Если меня здесь застанут…

Я попытался успокоить ее каким-то бормотанием без особого смысла — так испуганную лошадь уговаривают — и в то же время отвести ее подальше от двери, к одному из больших окон:

— Вы дружили с Сесилией?

Она кивнула несколько раз изо всех сил и поднесла к лицу платок, заглушая всхлип.

— Как вас зовут?

— Эбигейл Морли.

— Думаю, Эбигейл, вам известно куда больше, чем леди Ситон. — Я легонько подтолкнул ее в нужном направлении.

Она снова кивнула, безутешно всхлипывая, ее взгляд ускользал от моего, и я догадывался почему: даже сейчас она боится предать подругу.

— У Сесилии был дружок? Она вам говорила, что идет на свидание? Если вы хоть что-то знаете, это поможет схватить убийцу.

Девушка подняла голову:

— Леди Ситон говорит, это все черная магия.

— Люди ссылаются на колдовство, когда хотят скрыть собственное неведение. Но вы-то, я уверен, знаете, в чем тут дело.

От удивления девушка широко раскрыла глаза, и на ее губах промелькнуло даже подобие улыбки. Надо же, кто-то посмел усомниться в авторитете ее грозной наставницы! Теперь она стояла почти вплотную ко мне, и я не мог не заметить, что она хороша собой — на английский млечный лад, — хотя кротость в выражении ее лица отнюдь не прельщала меня. Я предпочитаю женщин с огоньком в глазах.

— Нам не велено общаться с придворными джентльменами, — шепнула она. — Строго-настрого запрещено. Если хоть слух пройдет, фрейлину сразу с позором отправят домой, и у нее не будет ни малейшей надежды на возвращение, понимаете?

— Чересчур сурово.

Девушка пожала плечами: дескать, так было всегда, жаловаться не приходится.

— Фрейлина ее величества имеет все шансы сделать прекрасную партию при дворе. Потому родители и посылают нас сюда и платят немалые деньги за такую привилегию. Сесилия мне рассказывала, что ее отец выложил больше тысячи фунтов, чтобы раздобыть ей местечко.

— Бедолага. Он, выходит, понес двойную утрату. Но каким же образом девушка может удачно выйти замуж при дворе, если ей не разрешено даже близко подходить к кавалерам?

— О, браки для нас планируют, — отвечала она, слегка надув губки. — Отцы договариваются с королевой. И разумеется, ни один жених и знать не захочет девушку, про которую пронесется при дворе нехороший слушок. И к тому же, — улыбнулась она не без лукавства, — ее величество, Королева-девственница, требует такой же добродетели и от нас. Ей бы сообразить, что благодаря тайне и всяческим уловкам интрижки становятся лишь притягательнее.

— Уловки — вроде переодевания мальчиком?

— Не Сесилия это придумала. Так ведь проще, никто на тебя не обращает внимания, легче ускользнуть. Мужчинам вообще намного легче жить на свете, — попрекнула она меня и так глянула, словно это я изобрел неравенство полов.

— Думаю, злосчастной вашей подруге уже никакая сплетня не страшна, так что вы можете смело сказать мне: был у нее сердечный дружок?

— С кем-то она встречалась, — доверилась мне девушка. — Совсем недавно начала встречаться, весь последний месяц она только и делала, что улыбалась, ничего вокруг себя не замечала и была сама таинственность. Леди Ситон бранила ее за плохое выполнение обязанностей, а она знай себе краснела да хихикала и поглядывала на меня многозначительно. — В голосе Эбигейл отчетливо слышалась досада.

— Кто ж это был, она вам рассказала?

— Нет, — слегка запнувшись, ответила Эбигейл и отвела взгляд. Повисло молчание. — Но у нас в девичьей, когда мы укладывались спать, она, бывало, намекала, что человек он при дворе не из последних, явно думала, что и на других девушек он бы произвел впечатление. И он богат, покупал ей дорогие подарки. Золотое кольцо, медальон и зеркало в оправе из черепахового панциря, да такое красивое! Сесилия верила, что он собирается жениться на ней, но она отличалась легковерием.

— Значит, он здесь, при дворе? — В нетерпении я ухватил девушку за рукав, она вздрогнула от испуга и, когда я поспешно убрал руку, отступила от меня на шаг.

— Думаю, да. Или, во всяком случае, часто здесь бывает, потому что в последнее время Сесилия завела привычку отлучаться в самый неожиданный момент, а потом являлась вся раскрасневшаяся, таинственная, да еще и старалась, чтобы мы угадали ее секретик. В таких случаях она просила меня передать леди Ситон, что ей, мол, сделалось дурно, только старуха, как вы сами могли убедиться, далеко не глупа, она уже стала что-то подозревать. Рано или поздно Сесилию вывели бы на чистую воду, если б только у нее живот прежде не начал расти.

— Но прежде она чем-то ему не угодила. — Я попытался рассуждать вслух. — И она так и не назвала имя своего возлюбленного? Никогда не называла? Может быть, хоть какой-то намек, который позволит его опознать?

Эбигейл покачала головой — на этот раз увереннее, чем в первый.

— Никаких имен, клянусь вам. Ничего не говорила, только что он красавчик необыкновенный.

— Да уж, это позволит сузить поиски при английском дворе!

Девушка захихикала и наконец-то посмотрела мне прямо в глаза, но как раз в эту минуту по коридору разнеслось эхо чьих-то шагов, и смех замер у нее на устах.

— Вы кому-нибудь еще рассказывали? — прошептал я.

Она покачала головой.

— Хорошо. И не говорите ничего о тайном возлюбленном, сами молчите и других девушек предупредите. И никому ни слова, что беседовали со мной. Если припомните еще что-то, можете связаться со мной, пошлите весточку во французское посольство. Я проживаю там.

Даже в темноте было видно, как испуганно расширились ее глаза.

— Мне грозит опасность?

— Пока не выяснится, кто убил вашу подругу и почему, невозможно судить, кому еще угрожает опасность. Лучше быть настороже.

Шаги — судя по отзвукам, двух человек — все приближались и остановились у входа на галерею. Жестом я велел девушке укрыться в тени, а сам открыл дверь в тот самый момент, когда стражники повернули ручку, и притворился, будто для меня это полная неожиданность, вроде как я чуть из башмаков не выскочил при этой встрече.

— Scusi, простите, я искал кабинет милорда Бёрли. Похоже, я в этих коридорах заблудился. — Я даже выдавил из себя самоуничижительный смешок.

Стражники переглянулись, но я своего добился: они повели меня прочь, даже не заглянув в помещение.

— Лорд Бёрли, еще чего! Сначала отведем тебя к капитану дворцовой стражи, ты, испанский пес, — приговаривал один из стражников, грубо волоча меня к лестнице. — Как ты сюда попал?

— Меня привел лорд Бёрли, — со вздохом отвечал я.

За полгода в Англии мог бы уже и привыкнуть. Тут всех иностранцев, особенно с темными глазами и бородкой, как у меня, принимают за испанских папистов, которые, разумеется, покушаются зарезать честного англичанина прямо в его кровати. Рано или поздно я доберусь-таки до Бёрли, а сейчас главное, чтоб никто не узнал про наш разговор с девицей Эбигейл. Таинственный возлюбленный Сесилии, возможно, и не рассчитывал, что она так преданно сохранит в секрете его имя, скорее всего, он постарается зажать рот и ее подругам. Это если принять гипотезу — а я давно научился не принимать гипотез без доказательств, — что ее возлюбленный причастен к убийству, обставленному как загадочная и страшная картина.

Глава 3

Солсбери-корт, Лондон, 26 сентября, лето Господне 1583

— Обе сиськи ей отрезали, так рассказывают. — Арчибальд Дуглас откинулся на стуле и принялся ковырять в зубах куриной косточкой, весьма довольный тем, что последнее слово осталось за ним. Но тут он припомнил еще одну подробность, распрямился и затараторил, размахивая указующим перстом и ни к кому конкретно не обращаясь: — Титьки ей отрезали и воткнули в задницу испанское распятие. Вот скоты! — И он вновь расползся на стуле и осушил очередной бокал.

— Мсье Дуглас, мсье Дуглас, s'ilvousplait! — Курсель, личный секретарь посла, задвигал своими белесыми, невидимыми почти бровями, старательно изображая ужас и отвращение, но эта ужимка, как и все его жесты, показалась заученной и отрепетированной. Секретарь провел рукой по тщательно уложенным волосам и зацокал языком, надувая губки, — его шокировало не содержание, а исключительно вульгарная форма, в какую шотландец облек свой рассказ. — Мне мой друг при дворе рассказывал, что ее удушили розарием. На ступенях королевской часовни, вы только представьте себе! — Он с шумом втянул в себя воздух и даже руку к груди приложил.

Ему бы в театр, подумал я, у него что ни жест — целая пантомима. Сидевший напротив меня Уильям Фаулер на миг встретился со мной глазами и тут же отвел взгляд.

— Такие истории всегда обрастают подробностями, — ровным тоном заметил он, обернувшись к послу.

Фаулер тоже говорил с шотландским акцентом, хотя на мой иноземный слух речь его более внятна, чем бурчание Дугласа. Фаулер — приятный, подтянутый молодой человек лет двадцати пяти, начисто выбрит, темные волосы падали ему на глаза, а голос его столь негромок и сдержан, что приходилось наклоняться к нему поближе, дабы все расслышать, как будто он сообщал некий секрет.

— За последние дни мне пришлось несколько раз побывать при дворе по официальным поручениям, и вынужден вас разочаровать: на самом деле происшествие не было столь драматически обставлено. — Однако этими словами он и ограничился.

Я уже заметил, что Фаулер, мой новый контакт, с которым я только в тот вечер познакомился и с кем еще не разговаривал с глазу на глаз, обладает талантом намекать, будто ему известно гораздо более, нежели он считает уместным выложить в компании. Наверное, именно поэтому французский посол столь высоко его ценит.

А вот с какой стати Кастельно терпит Дугласа — поди догадайся. Этот шотландец лет сорока с лишним, чьи рыжие волосы до времени поседели, а лицо огрубело от выпивки и от ветра, снискал себе покровительство французов, посулив стоять за шотландскую королеву и поддержать ее притязания на английский престол. Как ни странно, этот шумный выпивоха — сенатор шотландской Коллегии правосудия и, говорят, имеет связи среди шотландской знати, как протестантской, так и католической. В посольство он явился с личной рекомендацией королевы Марии Стюарт. Очевидно, ради этих связей посол и кормит его ужином изо дня в день, хотя я бы на его месте не стал. Учитывая, что сам я вот уже семь лет вынужден искать покровительства могущественных людей, то мог бы, наверное, с большей снисходительностью отнестись к Арчибальду Дугласу, но мне-то, по крайней мере, есть что предложить в обмен на гостеприимство, хотя бы умную и оживленную беседу за столом (это все-таки чего-то стоит), я посвящаю им мои книги, а Дуглас, насколько я вижу, не приносит в открывшийся для него дом ровным счетом ничего, и, сколько бы он ни твердил о своей преданности Мэри и ее французским друзьям, я не верю ни единому его слову: он, на мой взгляд, будет поддакивать любому, кто наполняет вином его бездонный бокал. И меня злит, что Клод де Курсель, этот хорошенький до приторности секретарь, числит меня по тому же разряду, что и Дугласа. На Курселя возложена обязанность вести расходы посольства, и он с откровенным презрением взирает на тех, кого считает пиявками и паразитами. Частенько приходится напоминать ему, что я — личный друг его суверена, в то время как Дуглас… ну да, шотландец похваляется дружбой со многими знатными людьми, вплоть до самой королевы Шотландской, но, если он и в самом деле столь популярен среди шотландских и английских вельмож, что ж он хоть изредка не получает приглашение к их столу, а неизменно является в посольство? И никогда не отлучится в Шотландию, не сядет за собственный стол (если он у него есть)?

Главной темой разговора в тот вечер, естественно, стало убийство при дворе английской королевы, потеснив даже обычные переживания по поводу судьбы королевы Шотландской и пересуды о честолюбивых замыслах французских родичей этой королевы — Гизов. В ночь убийства в Ричмондском дворце я пересказал Бёрли и Уолсингему свой разговор с Эбигейл; с тех пор фрейлины находились под усиленной охраной, а придворных кавалеров подвергли допросу, но, само собой, когда речь заходит о запретных интрижках, все предпочитают молчать или лгать. Уолсингем день ото дня нервничает все больше: королевский двор в Ричмонде насчитывает до шестисот человек и, несмотря на строжайшую иерархию — старший слуга отвечает за каждое действие своих подчиненных, — как можно точно установить все перемещения такого множества людей в тот вечер? Королева Елизавета и вовсе предпочитает убеждать себя, будто на территорию дворца проник извне какой-то безумец, а потому видит решение проблемы в том, чтобы ранее обычного времени вернуться из-за города в лондонскую резиденцию в Уайтхолле: этот огороженный дворец удобнее охранять от непрошеных гостей. Всякую вероятность того, что убийца может обитать внутри ее дворца, королева отвергает с полуслова. Уолсингем обещал вызвать меня, если я понадоблюсь, а покуда велел мне возвращаться восвояси и повнимательнее следить за беседами, что ведутся во французском посольстве за закрытыми дверями.

В обитой деревянными панелями столовой Солсбери-корта догорали свечи, и уже пробило двенадцать, но блюда с остатками щедрого угощения все еще громоздились на столах, хотя соусы остыли и превратились в желе. Убирать слуги явятся поутру, ибо после ужина посол имеет обыкновение беседовать со своими гостями о тайных делах. Ныне, когда за столом французского посла столь часто собираются самые влиятельные и беспокойные из английских католиков, не стоит рисковать, допуская, чтобы их беседы подслушали слуги, — лишняя осторожность не повредит, твердит нам посол. Так что нам всем приходится отводить взгляд, когда Арчибальд Дуглас принимается глодать скелет цыпленка или же, сунув палец в холодную подливку, тщательно его облизывает, провозглашая при этом только что пришедшую ему в голову и так и не оформившуюся мысль.

Мишель де Кастельно, сеньор де Мовиссьер, отодвинул от себя тарелку и, поставив локти на стол, внимательно оглядел собравшихся за его столом мужчин. Он необычайно крепок для человека, встречающего уже шестидесятую зиму; редкие проблески седины в его темных волосах еще надо заметить, а хмурое лицо с длинным и толстым носом оживлено ясными и зоркими очами, которые ничего не упускают из виду. Кастельно — человек образованный и не без тщеславия, ему нравится, чтобы за ужином у него сходились люди умные, прогрессивных идей, не уклоняющиеся от споров и всегда готовые к поиску знаний и бурной дискуссии, будь то на богословские, научные, политические или поэтические темы. И опять-таки я недоумеваю, как в эту компанию вписывается человек, подобный Дугласу, пусть и с личной рекомендацией королевы Шотландии. В приглушенном янтарном мерцании свечей наши тени вытягивались у нас за спиной, дрожали на стенах.

— Девственница подверглась надругательству прямо во дворце Королевы-девственницы. — Взгляд посла неторопливо скользил с одного лица на другое. — Друзья мои, это сделано с целью оклеветать католиков, зачем же еще? Что пустили в ход — распятие или четки, не так уж важно. Мелкие подробности в сообщениях расходятся, но суть ясна, и очевидно злое намерение: пробудить страх и ненависть, еще больше страха и ненависти, как будто их без того мало. «Это сделали католики», — твердят англичане на каждом углу.

«Католики ни перед чем не остановятся, они хотят убить Королеву-девственницу и снова сделать нас рабами Рима». Вот о чем говорят люди. — Изображая сплетни толпы, Кастельно заговорил гнусавым и визгливым «английским» голосом, и Курсель подобострастно рассмеялся, только что не зааплодировал его остроумию. А Дуглас попросту рыгнул.

— Лично я слышал… — Новый голос режет молчание, как алмаз — стекло. — Лично я слышал, что все мертвое тело с ног до головы расписано кровью, знаками черной магии. — Прямо на меня смотрит тот, кто заговорил сейчас отрывисто и четко, с аристократическим выговором, тот, кто наполовину укрыт в тени на дальнем конце стола.

Весь он заостренный, этот мой враг: сходящееся к остроконечной бородке лицо, брови — точно готические арки, глаза впиваются, как наконечники стрел. Весь вечер он был необычайно молчалив, но я чувствовал, как от него, будто жар от огня, исходит враждебность всякий раз, когда он обращал ко мне взгляд сощуренных, немигающих глаз. Кастельно тревожно оглянулся в мою сторону. Пусть его секретарь меня и недолюбливает, сам посол неизменно был для меня щедрым и даже добрым хозяином с того самого момента, как в апреле я по приказу короля переступил порог его дома, и все же мне ведомо, что эта сторона моей репутации не дает ему покоя. В Париже я обучал искусству памяти — эту уникальную систему я позаимствовал у греков и римлян и заметно усовершенствовал — самого короля Генриха III, который прозвал меня своим личным придворным философом, и такое возвышение, естественно, навлекло на меня ненависть ученых мужей Сорбонны, готовых шептать в любое ухо, будто моя мнемоника — лишь колдовство, изученное в общении с дьяволом. Из-за этих-то слухов, да еще потому, что при дворе возросло влияние партии твердолобых католиков, пришлось мне временно переселиться в Лондон. Кастельно — хороший и честный католик, неистовый пыл Гизов и их присных ему чужд, но все же он слишком набожен, чтобы не обращать внимания, когда над ним посмеиваются, мол, приютил в своем доме колдуна. И он, кстати, тоже предупреждал меня, что дружба с доктором Ди не пойдет на пользу моей репутации. Полагаю, Кастельно говорит так потому, что его близкий друг Генри Говард ненавидит доктора Ди, хотя причина столь страстного чувства остается пока для меня загадкой.

Вышеупомянутый лорд Генри все еще смотрит на меня из-под арок своих готических бровей, как будто в силу своего положения в обществе вправе требовать от меня отчета.

— Разве вы об этом не слыхали, Бруно? — мягчайшим тоном спрашивает он. — Ведь это по вашей части, если не ошибаюсь?

Я постарался также приятно улыбнуться ему в ответ и, не дрогнув, выдержать его взгляд. Вот бы он изумился, если бы узнал, что из всей честной компании я единственный осматривал тело убитой девушки и в точности знаю, как оно выглядело! Но, понятное дело, никто в Солсбери-корте не осведомлен о том, где я побывал той ночью, никому не известно, что я работаю на Уолсингема. О моей дружбе с Филипом Сидни Кастельно знает, однако думает, что это ему на руку, а я порой поставляю ему обрывки информации или дезинформации насчет английского двора, кои утверждают его в этом мнении. Бедный, бедный, доверчивый Кастельно, мне не доставляет ни малейшего удовольствия обманывать его, но каждый в этом мире бьется за самого себя, а я уверился, что английские власти, а не Франция, обеспечат мое будущее. И без малейших угрызений совести доношу на людей, подобных Генри Говарду; о том, что это человек опасный, предупреждал меня и Уолсингем. После казни старшего брата, герцога Норфолка, осужденного за государственную измену, Генри Говард в сорок три года сделался главой самого могущественного католического семейства Англии. Нельзя его недооценивать: в отличие от многих английских вельмож он обладает блестящим умом и даже обучался риторике в Кембриджском университете. Сидни полагает, что королева назначила Говарда членом Тайного совета постольку, поскольку считает уместным держать своих врагов под рукой и на виду, а еще она таким образом дразнит чересчур склонных к пуританству министров.

— Милорд ошибается, я всего лишь скромный писатель, — ответил я и даже заставил себя развести руки в покорном, уничижённом жесте. Впрочем, тут же сквитался, добавив: — Как и ваша милость, — прекрасно зная, что подобное сравнение ему досадит.

Сработало: милорд вспыхнул, будто я позволил себе усомниться в законности его рождения.

— Да, кстати, Говард, как продвигается ваша книга? — подхватил Кастельно (без злого умысла — он просто рад возможности сменить тему).

Говард подался вперед, обвинительный перст устремлен в потолок.

— Это убийство и было темой моей книги. Если сама королева столь откровенно предается гаданию и приближает к себе колдунов вроде Джона Ди, что остается верноподданным, как не следовать ее примеру? Поскольку она сбила всю страну с пути и увела из-под законной власти папы, люди цепляются теперь за любые пророчества и бабьи сказки насчет движения звезд и планет. А где воцаряется подобное заблуждение, там дьявол радостно потирает руки и сеет свои черные дела. И никто пока еще не опомнился и не увидел это!

— Если я правильно понял, вы, милорд, утверждаете, будто убийство произошло оттого, что люди недостаточно внимательно читают вашу книгу? — невинным тоном осведомился я.

Кастельно бросил на меня предостерегающий взгляд.

— Я утверждаю, Бруно… — Мое имя аж на зубах у него заскрипело. — …Утверждаю, что все эти события взаимосвязаны. Правительница, которая отвратила свой лик от установленной и Богом помазанной Церкви и присвоила себе всю полноту духовной власти, но при этом боится выйти за порог, не сверившись с расположением звезд; все эти пророчества о последних временах, о скором пришествии Антихриста; слухи о грядущей войне — должный порядок вещей опрокинут, и безумцы осмелели настолько, что режут невинных во имя дьявола. Готов об заклад биться, то была не последняя жертва!

Заслышав последние его слова, Дуглас вскинул голову: наконец что-то показалось ему занимательнее обглоданного цыплячьего остова.

— Но если слухи верны, — возразил я, с осторожностью выбирая слова, — все выглядит скорее так, будто убийца действовал от имени католической церкви.

— Отвергшие авторитет Святой Матери Церкви первыми поспешают очернить ее! — парировал Говард так проворно, будто мы с ним на шпагах сражались, и усмешка искривила его тонкие губы. — Полагаю, вам это хорошо известно, мастер Бруно!

— Тогда уж «доктор Бруно», — проворчал я.

Обычно я не обращаю внимания на такие оговорки, однако Уолсингем мне поведал, что при всех своих наследственных титулах Генри Говард может похвастаться лишь степенью магистра, или мастера, а мы, университетские люди, придаем таким мелочам значение. Судя по выражению лица моего оппонента, очко за мной.

— Alors[3]… — Кастельно тревожно улыбнулся и, покачивая в руках бутылку вина, будто надеясь таким образом нас отвлечь, проверил наши бокалы, высматривая, кто готов выпить еще.

Дуглас, которому из всех нас это менее всего на пользу, торопливо подвинул вперед свой бокал, и бутылка поплыла из рук в руки вдоль стола в его направлении. Но тут мы все подскочили, точно вспугнутые кролики, оттого что щелкнула дверь, — все-таки тайные собрания начали сказываться на наших нервах.

И все разом вздохнули с облегчением, разглядев вновь прибывших. Несмотря на поздний час, их тут ждали, по крайней мере, наш хозяин ждал. Парочку можно было принять за супругов, так близко они прислонились друг к другу, с таким заговорщическим видом вступили в комнату, но едва молодая женщина отбросила капюшон своего плаща, как тут же бросилась к Кастельно, протягивая навстречу ему руки, и он, вскочив, с распростертыми объятиями встретил свою юную супругу, а глаза его сделались похожи на глаза спаниеля. Сейчас, когда женщина вышла на свет, стало видно, что это не столь юная девица, как могло показаться с первого взгляда: фигура девичья, но лицо выдавало, что ей уже перевалило за тридцать. Но пусть и так, все равно она почти на тридцать лет моложе мужа, то-то у него разгорелись глаза. Нежной ручкой она коснулась плеча супруга, огладила его и быстрым взглядом окинула собравшихся за столом. Мари де Кастельно невелика ростом и изящна — куколка, да и только, к таким женщинам мужчины сами собой бросаются на помощь, хотя движется она легкой поступью танцовщицы и явно уверена в каждом своем движении. Каштановые волосы собраны на затылке и удерживаются гребнем из черепахового панциря; сбрасывая плащ и оглядывая гостей, она легким жестом убрала два-три локона, которые выбились из прически и, дразня, ласкали ее личико в форме сердечка.

Я перехватил ее взгляд, краткое мгновение она смотрела мне прямо в глаза с выражением, весьма напоминающим любопытство, но затем вновь добросовестно сосредоточила все внимание на муже, который ласково похлопывал ее по руке. Уолсингем был прав: мадам Кастельно весьма хороша собой. Но эту мысль я постарался побыстрее заглушить.

— Стало быть, ты встретила нашего доброго Трокмортона, — заговорил посол, ласково улыбаясь молодому человеку, который вошел следом за его женой, а теперь медлил у двери, так и не скинув дорожный плащ. — Закрывайте дверь и входите, выпейте вина! — Широким жестом Кастельно указал на свободный стул. Курселя снарядили за вином; секретарь не слишком-то был доволен тем, что секретности ради удалили слуг, и теперь ему пришлось исполнять их обязанности. Странное дело: мне позволили остаться, хотя собрание-то и вправду закрытое. Пусть Генри Говард недолюбливает меня, однако вера Кастельно в мою преданность если не Риму, то уж Франции нисколько не поколебалась. Я почувствовал, как в предвкушении важных открытий ускоренно забилось сердце.

— Он вошел со стороны сада? — тревожно уточнил Кастельно у жены.

— С Уотер-лейн, милорд, — откликнулся молодой человек по имени Трокмортон, занимая предложенный ему стул.

С Уотер-лейн, с водной дороги, то есть он вошел в дом с черного хода, со стороны реки, где его никто не мог видеть. Солсбери-корт представляет собой длинное, расползшееся здание, ему по меньшей мере сто лет, парадный вход выходит на Флит-стрит, возле церкви Святой Бриды, но сад спускается вниз до широких коричневых вод Темзы, так что всякий, кто хочет наведаться в посольство и остаться незамеченным, может с наступлением темноты добраться на лодке до Бэкхерст-стейрз и войти через калитку в садовой стене.

Трокмортон был совсем молод — узкое безбородое лицо в обрамлении длинных, падающих на воротник светлых волос, — немного похож на эльфа, и улыбка открытая, обаятельная, но бледно-голубые глаза тревожно метались по сторонам, точно он боялся, как бы кто-нибудь из нас не набросился на него из-за спины, когда он отвернется. Наконец молодой человек сел и расстегнул плащ. Посмотрел на меня в упор, без враждебности: просто хотел понять, что это за новый человек на собрании.

— Доктор Бруно, вы с Фрэнсисом Трокмортоном еще не знакомы? — заговорил Кастельно, подметив этот вопрошающий взгляд. — Трокмортон — лучший друг нашего посольства среди англичан, — с многозначительным кивком пояснил он.

У Говарда не нашлось для молодого человека улыбки, он нетерпеливо хрустел пальцами и безо всякой преамбулы задал главный вопрос:

— Так как там королева, Трокмортон?

Разумеется, его интересовала другая королева, кузина Елизаветы, Мария Стюарт, которую здесь считали законной наследницей английского престола, единственным рожденным в католическом браке отпрыском династии Тюдор. Ее поддерживает Католическая лига Франции во главе с герцогом Гизом (он приходится Мэри не то дядей, не то кузеном по материнской линии), за нее стоят католические вельможи Англии, ибо в Англии все складывается не в их пользу, и они собираются у Кастельно за столом, и ворчат, и призывают сделать наконец что-нибудь. Одна беда: Мэри Стюарт в данный момент ничем не правит, в Шотландии царствует ее сын Иаков VI под бдительным присмотром Елизаветы, а Мэри сидит в заключении в Шеффилдском замке, сидит и вышивает, или что там положено делать женщине, только бы мятеж не затевала. По правде говоря, эта суровая мера лишь умножила число заговорщиков, собирающихся под знаменем Марии Шотландской по обе стороны Ла-Манша.

Трокмортон уперся обеими руками в стол, распластал ладони, еще раз внимательно оглядел всех, сидевших за столом, и подобрался, словно собираясь произнести торжественную речь, хотя застенчивая улыбка выдавала неопытность оратора.

— Ее величество королева Мария поручила мне передать вам, что ее весьма ободрили приветы и добрые пожелания, полученные от друзей из Лондона и Парижа, в особенности же те пятнадцать сотен золотых крон, которые господин посол столь щедро уделил для вящего комфорта ее монаршей особы.

Кастельно склонил голову — сама скромность.

Говард выпрямился, поглядел недоверчиво:

— Вас допустили к ней?

— Нет, — виновато признался Трокмортон. — Я говорил с одной из ее дам. Уолсингем запретил допускать к королеве посетителей.

— Но письма она получает?

— Все послания, что приходят официальным путем, ее тюремщики прочитывают. Но через ее дам я передавал ей и получал от нее письма втайне. Они их в белье прятали. — Юноша отчаянно покраснел на этих словах и заторопился дальше: — Королева уверена, что до этой ее корреспонденции стражи еще не добрались. И ей разрешено иметь книги, — продолжал он, бросив на Говарда многозначительный взгляд. — И вас, милорд Говард, она особо просила переслать ей экземпляр новой книги против распространившихся пророчеств. Она возымела сильное желание прочесть ваше сочинение.

— К следующему вашему обмену письмами она ее получит, — пообещал Говард, откинулся на стуле и заулыбался, явно довольный.

— Еще ей очень бы хотелось получить известия о своем сыне. — Трокмортон с надеждой перевел взгляд на Дугласа и Фаулера. — Узнать, что на уме у нынешнего короля Шотландии.

Раздался короткий, невеселый смешок Кастельно.

— Да разве мы все не хотели бы это знать? На чьей стороне будет юный Джеймс, когда уж он наконец определится с выбором? — Француз подчеркнуто, преувеличенно пожал плечами.

— Он что, совсем матери не пишет? — нахмурился Говард.

— Пишет, но редко, — ответил Трокмортон. — И пишет столь запутанным дипломатическим языком, что разгадать его намерения она не в силах. Королева опасается, что ее сын обратил свою преданность не на тех, на кого следовало бы.

— Королю Иакову семнадцать лет! — Фаулер вмешался в разговор тихим, но таким авторитетным голосом, что все подались ближе, вслушиваясь в его слова. (Молодой шотландец одет просто, никаких брыжей, лишь воротник рубашки выглядывает из-под коричневого шерстяного камзола; мне это нравится, пусть это и не главное в человеке, но щеголям я не доверяю.) — Он только что высвободился из-под власти регентов. Семнадцатилетний юноша, только что вкусивший независимости, он вряд ли с охотой вручит поводья своей матери. Потребуется более убедительный стимул, нежели сыновний долг, чтобы привлечь его на сторону королевы. Не говоря уж о том, что в последний раз они виделись, когда Джеймсу не было и года. Королеве угодно верить в природные узы, но Джеймс-то понимает, что от царствующей королевы ему больше выгоды, чем от королевы в узилище.

— И тем не менее месье Трокмортон может сообщить королеве Марии, что в этот самый момент ее сын принимает при своем дворе посланника герцога Гиза, — перебила речь Фаулера мадам де Кастельно, поглядывая кокетливо из-под бахромы ресниц. — И сей посланник предложит ему дружбу Франции в случае, если Иаков признает и постарается исполнить свой сыновний долг.

Со всех концов стола послышалось изумленное бормотание. На миг лицо Кастельно перекосил гнев — еще бы, он впервые слышит о французском посланнике при дворе Иакова, и подумать только, теперь от имени Франции ведут переговоры Гизы, — но прямо у меня на глазах посол обуздал свое недовольство. Сказывается профессиональный опыт. Он не станет прилюдно выговаривать жене, а та и не смотрит на мужа, но в складках ее губ, хотя глаза вновь скромно потуплены долу, угадывается торжество.

— Так или иначе, — бодрым голосом заговорил посол, будто и не слышал, о чем до сих пор шла речь, — есть все основания полагать, что в скором времени удастся заключить договор, по которому королева Мария обретет свободу мирным путем и воссоединится с сыном, а Франция сможет сохранить дружеские отношения как с Англией, так и с Шотландией.

— Договор! К черту договор! — Резко отодвинувшись вместе со стулом, Генри Говард с такой силой врезал кулаком по столу, что мы все — уже не в первый раз — подскочили на месте.

Свечи уже почти догорели, и тень Говарда не только дрожит и скачет на панели позади него, но и крадется к потолку, нависает над столом, точно чудище из детских сказок.

— Во имя Христа, время переговоров давно миновало. Или вы не понимаете этого, Мишель? — вскричал Говард и обеими руками уперся в стол, приблизил лицо к лицу посла, в то время как секретарь Курсель, беспомощно взмахивая руками, умолял его приглушить этот опасный для заговорщиков рев. — Вы так удобно устроились при английском дворе, что уже и не чуете, куда нынче ветер дует в Париже?

— Король Франции все еще надеется заключить политический союз с королевой Елизаветой, и моя обязанность — постараться подготовить этот договор, ибо я представляю его интересы, — сдержанно ответил Кастельно.

Говард не собирался подражать его сдержанности:

— Французский народ отвергает соглашение с еретичкой, и королю Генриху это хорошо известно. Он уже чувствует, как у него за спиной поднимается мощь Католической лиги. Никаких больше договоров, брачных предложений, никаких усилий, чтобы угодить самозванке Елизавете и свести с ней дружбу! Нам остался один лишь путь! — И он еще разок от души треснул по столу, аж тарелки задребезжали.

— Насколько я помню, — все так же сдержанно, официально даже, возразил Кастельно, — недавно вы были первейшим моим союзником, когда мы вели переговоры о браке между вашей королевой и братом моего короля.

— Исключительно для видимости. Эти переговоры были обречены с самого начала. — Небрежным жестом руки Говард отметает их в сторону. — Герцог Анжуйский и не помышлял всерьез жениться на Елизавете. Господи Боже! Да она же на двадцать лет его старше. Разве кто-нибудь из вас, а? — Он оглядел мужчин за столом, приглашая их разделить его веселье, Дуглас ответил ему похотливым смешком. — Да и она скоро осознала, что подданные не одобряют эту затею, и отослала герцога. Теперь уж она не выйдет замуж, а если и надумает, то никак не за католического принца. Она уже поняла, к чему это ведет.

— И заведомо не родит наследника, в свои-то пятьдесят лет, — презрительным тоном подхватила Мари де Кастельно. — Франция может уповать на то, что Мария Стюарт взойдет на английский престол и ее сын вспомнит о своем долге перед матерью и католической правительницей и вернется под ее руку. Et voilа! — С ослепительной улыбкой молодая женщина продемонстрировала нам свои руки, будто выполнила какой-то сложный фокус, хотя ладони ее были пусты. — Этот остров будет вновь объединен под властью Рима.

— Et voilа? — Я не поверил своим ушам. — Все? Проблема решена? Вы будто о шахматных фигурках рассуждаете: эту передвинуть, ту снять с доски, на эту напасть — шах и мат. Неужели вы и в самом деле думаете, мадам, будто все так просто?

Мари крепко сжала губы, они даже побелели, но в глаза мне она смотрела с отвагой и вызовом. А Говард с удвоенной силой обрушился на меня.

— Вы еще смеете говорить! — выплюнул он, но Кастельно остановил его одним движением руки. Вид у посла безнадежно-усталый.

— Продолжайте, Бруно, — вежливо попросил он. — Вы еще ничего не сказали, а я хочу выслушать вас. Намерения короля Генриха вам известны не хуже, чем его ближайшим советникам.

Я почувствовал на себе взгляд Фаулера и, даже не оборачиваясь к своему контакту, догадался, о чем он хочет меня предупредить: соблюдать осторожность, не лишить себя откровенной враждебностью по отношению к заговорщикам привилегированного положения за этим столом. Но Кастельно поощрял меня говорить и скорее заподозрил бы что-то неладное, если бы я отказался от роли адвоката дьявола. Так мне подумалось.

— Я говорю лишь, что королевы — не куклы, которыми можно управлять по своей прихоти. — Едва я произнес эти слова, как мне представилась зажатая в мертвой руке Сесилии Эш кукла-образ Елизаветы с пронзенным иглой сердцем. Невольная дрожь пробрала меня, я чуть не сбился с мысли. — Торжество католичества и объединение острова под властью Рима не обойдется без великого кровопролития в Англии. Об этом никто и словом не обмолвился.

— Так и без слов ясно, чертов дурак! — рыкнул Говард.

— Не отведаешь хлеба, не смолов зерна, — вставила Мари де Кастельно со странной полуулыбкой. Она вновь посмотрел мне прямо в глаза, а я уставился на ровный ряд белых зубов; такая не усомнится пустить их в ход.

— Королева Шотландии не отступится перед кровопролитием, коли оно ей на пользу, — задушевно сообщил честной компании Дуглас и, поглощенный какими-то собственными воспоминаниями, налил себе очередной бокал вина и тут же его осушил. — Я мог бы рассказать вам историйку про Марию Стюарт…

— В самом деле? Ту самую, про пирог? — Кастельно преувеличенно, по-актерски, закатил глаза.

— Ага! — Взгляд Дугласа просветлел. — После смерти ее супруга устроили великий пир…

Кастельно упреждающе поднял руку:

— Может быть, в другой раз? Боюсь, мадам де Кастельно не оценит.

— О! Ага. Извините. — Бросив взгляд на Мари, Дуглас извиняющимся жестом поднес руку к голове, состроил гримасу, посмеиваясь над самим собой.

Краткая неловкая пауза. Все обернулись поглазеть на Дугласа, а я гадал, что же такое известно всем, кроме меня. Быстрый обмен взглядами между Мари и Генри Говардом, но и значение этих взглядов от меня скрыто. Щеки молодой женщины разрумянились от возбуждения, в подвижных тенях вдруг отчетливо проступили черты ее лица, горящие, полные решимости глаза, мягкие, с блеском, раздвинутые губы. Она подметила, что я гляжу на нее, и в очередной раз скромно потупила глазки — и тут же вскинула их, проверить, гляжу ли я еще, нет?

— Семинарии во Франции трудятся неустанно, милорды, направляют сюда миссионеров под прикрытием, и католическая поддержка в стране все еще сильна, сеть налажена, — произнес Фаулер, и ему опять удалось завладеть вниманием всех собравшихся. — Будем молиться о том, чтобы эти усилия увенчались успехом и вернули души под эгиду святой Римско-католической церкви…

— Да-да, Фаулер, все мы ценим твою набожность, и все тоже молимся об этом, — нетерпеливо перебил Говард. — Вот только любого иезуита, какой попадет им в руки, они потрошат в Тайберне, точно свинью в мясной лавке, и для тех, кто подумывает об обращении, это служит предостерегающим примером. Пора уже понять, что эту страну не вернут к католичеству ни проповеди с молитвами, ни политические игры, только сила.

— Значит — простите, что я медленно соображаю, — вы планируете вторжение? — Я смотрел не на Говарда, а на Кастельно. Я искал не ответа, но подтверждения, и горестный, беспомощный взгляд посла был красноречивее всяких слов.

— Мишель, разумно ли допускать его сюда, в наш круг? — Говард щелкнул пальцами, потянулся ко мне, будто удушить хотел. — Всем известно, что Святой престол осудил этого человека за ересь. И ты думаешь, он будет на стороне нашего предприятия? Постоит за Рим, а не за такую же, как он, еретичку, Елизавету?

— Доктор Бруно — личный друг моего короля, — негромко возразил Кастельно. — И я готов поручиться за его верность Франции. Идеи его порой кажутся несколько… — Посол запнулся в поисках дипломатического термина. — …Несколько неортодоксальными, однако он не еретик, но католик, он регулярно посещает мессу вместе с моим семейством в домовой церкви посольства и соблюдает все условия, поставленные ему как отлученному. А со временем мы, глядишь, добьемся снятия отлучения, да, Бруно?

Я постарался придать своей физиономии выражение благой надежды и закивал.

Говард поморщился, но умолк, и я почувствовал, как во мне поднимается горячая волна благодарности к Мишелю де Кастельно; тем горестнее мое предательство, согласие шпионить за ним. Как бы дело ни обернулось, даю я себе зарок, Уолсингем непременно узнает, что посол ратовал за мир. Кастельно, как и его суверен, Генрих Французский, человек умеренный, из тех католиков, кто допускает в вере различные подходы и точки зрения. Он честный и последовательный человек и вовсе не хочет войны, однако может случиться так, что ему не оставят выбора. Зато его жена, судя по всему, ждет не дождется. Вот она опять говорит:

— Послушайте! — Сложила руки на груди, оглядывая блестящими глазами всех собравшихся, каждому засматривая в лицо. — Милорды, друзья! — Рассчитанным жестом опустила ресницы. — Мы собрались за этим столом, разные люди, каждый со своей историей, но цель у нас одна, ведь так? Мы все признаем Марию Стюарт законной наследницей английской короны и надеемся, что она восстановит на острове католическую веру, коей привержены все мы, ведь правда?

Раздался рокот, выражающий всеобщее согласие, хотя кто-то восклицал тише, а кто-то громче. На миг я перехватил взгляд Фаулера и тут же отвел глаза.

— К тому же воцарение Марии Стюарт в Англии как нельзя лучше послужит интересам обоих наших народов, — жизнерадостно продолжала Мари, вытягивая перед собой тонкие пальцы и прикидываясь, будто любуется множеством разноцветных колец. — И это объединяет нас не меньше, чем общая вера. Нужно помнить, что мы — естественные союзники, даже если в чем-то мы и расходимся. Если забудем о единой цели, утратим и надежду на успех. — И тут она, подняв взор, одарила меня, лично меня, ослепительной улыбкой и лишь затем повернулась к другим.

Я с новым интересом всмотрелся в жену посла. Во что бы она там ни верила и какой бы набожной ни слыла, политик она помощнее супруга и за ее улыбками и девичьим румянцем скрывается стальная воля. Эта не станет, подобно Кастельно, заботиться об интересах обеих сторон и искать компромисс. Я украдкой бросил взгляд на посла: тот потирал переносицу большим и указательным пальцами и вид у него был изнуренный. Похоже, баланс сил в посольстве сместится теперь, когда Мари де Кастельно вернулась из Франции.

— Принести свечи? — негромко предложил Курсель.

Мы и не заметили, как слабое пламя стало угасать, и сидели уже в почти непроницаемой темноте.

— Не надо. — Отодвинув стул, Кастельно тяжело поднялся. — Пора укладываться. Моя жена только что приехала из Парижа, ей нужно отдохнуть. Завтра вечером мой капеллан будет служить перед ужином мессу здесь, в столовой. Доброй ночи, господа. Проводите мсье Дугласа в гостевую комнату, Клод. — Кивком головы он указал на тот конец стола, где Дуглас уснул, уронив победную головушку на руки. Курсель слегка поморщился от отвращения.

Хозяин любезно придерживал дверь столовой, прощаясь с нами, когда мы гуськом проходили мимо него в коридор. Мне пришлось резко остановиться: шедший впереди меня Генри Говард облапил Кастельно на французский манер (но с характерным для англичан отсутствием сердечного тепла).

— Насчет естественных союзников: вы же понимаете, что нужно договориться и с Испанией, чтобы придать делу ход, — прошептал он в самое ухо послу, но я услышал. — И лучше начать заранее.

— Как скажете, — вздохнул Кастельно.

— Трокмортон доставляет письма от Марии также и в испанское посольство. Что? Вы этого не знали?

Кастельно явно был задет этим известием, он будто об измене супруги только что узнал. Но он все еще крепко сжимал в своей руке руку Говарда.

— Она вовлекла в это Мендозу. Но он так…

— Прямодушен?

— Я бы сказал — груб. Тем более для посла.

— Мендоза — человек действия, — подчеркнул Говард, а затем, слегка поклонившись, ушел.

Против кого был направлен сей намек, и так ясно.

Оказавшись в коридоре, где нас уже не услышит посол, Говард обернулся и ткнул мне в лицо палец с тяжелым золотым перстнем:

— Может быть, тебе и удалось провести французского короля заодно с его посланником, но мне твоя рожа не нравится, не нравится, и все тут!

— Могу только попросить прощения за мою рожу, милорд. Такой уж наделил меня Господь.

Он сузил глаза и отстранился, чтобы осмотреть меня с головы до пят, точно барышник, который опасается, как бы ему не всучили порченую лошадь:

— Мне известно, что говорят о тебе в Париже.

— И что же говорят, милорд?

— Не шути со мной, Бруно. Говорят, что ты погряз в запретном колдовстве.

— А, это!

— И общаешься с дьяволом.

— Это уж точно. Кстати, он о вашей милости осведомлялся. Говорил, что припас для вас тепленькое местечко.

Говард сделал шаг вперед, вплотную ко мне. Он выше ростом, но я не подался назад и ощутил на лице его жаркое дыхание.

— Шути, Бруно, шути. Ты ведь, при всех своих ученых званиях, всего лишь шут, что здесь, что при французском дворе, а шуту дозволено говорить все, что в голову придет. Но наступит время, и король Генрих утратит власть защитить тебя, кто тогда будет смеяться последним?

— Разве суверен может ни с того ни с сего утратить власть, милорд?

Я услышал низкий, угрожающий смех. Он знает.

— Погоди: увидишь, что будет, Бруно. Ты погоди. А я покуда присмотрю за тобой.

За спиной послышались шаги. Говард отшатнулся, в последний раз бросил на меня угрожающий взгляд и поспешил прочь, выкликая слугу, который должен быть подать ему плащ. Я обернулся и увидел перед собой Уильяма Фаулера и с ним Курселя.

— Доброй ночи, доктор Бруно, — вежливо распрощался Фаулер, его молодое гладкое лицо лишено в мерцании свечи всяческого выражения. — Приятно было познакомиться.

Удовольствие было взаимным, заверил я его, с таким же нейтральным выражением лица. Он протянул мне руку, и, пожимая ее, я нащупал листок бумаги, пальцем направил его внутрь своей ладони и пожелал шотландцу счастливого пути. Сам же побрел к лестнице на второй этаж, мечтая про себя уйти вместе с Фаулером из дома французского посла, поговорить откровенно, вместе доискаться до смысла всего того, что мы услышали в эту ночь.

Глава 4

Солсбери-корт, Лондон, 27 сентября, лето Господне 1583

Вроде только что сомкнул глаза, как в дверь моей комнаты тихо, настойчиво постучали. Рассвет еще только закрадывался в щели ставен. В такую рань жди плохих вестей. Я торопливо натянул нижние штаны и рубашку, чтобы отворить нетерпеливому посетителю, и заранее подготовился услышать о каком-то несчастье, но то был всего лишь Леон Дюма, писец. Он столь поспешно ворвался в комнату — боится, как бы его не заметили, — что чуть не сшиб меня с ног, да и сам стукнулся головой о нависающий потолок. Здесь, на втором этаже, высота потолков удобна для человека моего роста, но не для такой жерди.

Потирая лоб, Дюма грузно опустился на мою кровать. Высокий и тощий, всегда грустный молодой человек двадцати семи лет, волосы уже редеют, глаза навыкате, все время что-то с тревогой высматривают. Мне кажется, выражение этих глаз сделалось намного тревожнее с тех пор, как я уговорил писца не скрывать от меня посольскую корреспонденцию. Он таращился на меня большими выпученными глазами и тер ушибленный лоб, как будто я виноват и в том, что он ударился. В отличие от меня Дюма был уже полностью одет.

— Леон, ты нынче поднялся с петухами. Что-нибудь случилось?

Слава богу, он покачал головой:

— Нет, я только хотел вас предупредить: господин посол уже спустился в личный кабинет и занялся письмами. Полночи он просидел, читая послания от Марии Стюарт, которые доставил из Шеффилда господин Трокмортон, а теперь собирается писать на них ответ. Письма нужно будет доставить в дом Трокмортона у пристани Святого Павла сегодня до заката; выходит, завтра на рассвете Трокмортон снова отправится в Шеффилд.

— Прекрасно. Значит, нынче днем тебя пошлют к Трокмортону?

— Думаю, что так. Все утро Кастельно будет писать письма, шифровать их, и я буду ему помогать. Потом велит мне перебелить написанное, пока он с домочадцами пообедает, а после трапезы перечтет, запечатает письма и пошлет меня отнести их.

— Итак… — Я прикинул расписание. — Действовать придется быстро. Ты уже видел письма от королевы Марии?

Дюма покачал головой, нервно, дергано.

— Не видел. Пакет лежит у него на столе.

— Прочтешь, когда он отлучится. Если не будет времени переписать, хотя бы запомни общий смысл, чтобы повторить мне. Возможно, она послала ему новый шифр, они часто его меняют, боясь, как бы письма не перехватили. Шифр, если он там есть, нужно скопировать.

Мой сообщник сглотнул слюну и закивал. Не зная, куда девать руки, он уселся на них:

— А если я не успею снять копию с ответа и для него, и для вас прежде, чем он запечатает?

В раздумье я прошелся по комнате:

— Тогда придется по пути к господину Трокмортону заглянуть к нашему другу Томасу Фелипсу. Нечего пугаться, Леон, Фелипс — дока по части распечатывания писем, я даже думаю, не колдун ли он. Никто ничего не заметит.

Бедолага писец нервничал все сильнее, ерзал, так и не вытащив руки из-под тощих ляжек:

— А если нас застукают, Бруно?

— Выбросят на улицу, — в тон ему мрачно ответил я. — Присоединимся к труппе бродячих актеров. Сможем вдвоем играть осла, на котором Иисус в Вербное воскресенье въезжает в Иерусалим.

— Бруно!

— Знаю, знаю, о чем ты хочешь просить. Ладно, уступлю тебе, будешь передними ногами осла. — Почему надо все превращать в шутку?

Леон улыбнулся невольно, а я вспомнил заключительную реплику Говарда: «Ты ведь, при всех своих ученых званиях, всего лишь шут». Неужели так говорили обо мне в Париже? У королевы Елизаветы есть при дворе итальянский шут по прозвищу Монархо, а я еще один? Оскорбление жалило тем больнее, что в нем была доля истины: не имея ни титула, ни владений, ни денег, я должен был угождать богатым людям, чтобы как-то прожить, и высокой ценой я убедился в том, что богачи предпочитают развлечения поучениям. Но разве это нельзя совместить? Сочетать пользу с легкостью пытался я в той книге, которую писал в ту пору, надеялся изложить новые идеи о Вселенной в таком стиле, чтобы книга читалась и за пределами университета обычными мужчинами и даже женщинами на народных языках.

Я сел рядом с Дюма на кровать и обнял его за плечи, стараясь подбодрить:

— Courage, monbrave[4]. Вспомни хотя бы о монетах, что звенят у тебя в кошельке. В любой момент ты сможешь переправиться на тот берег, в Саут-уорк, и найти себе девочку в одном из тамошних борделей. Это вернет улыбку на твое лицо. Кроме того… — Со вздохом я глянул в окно: бледные лучи просачивались через щели в рамах и косо падали на голые доски пола. — Я пока еще не знаю, во что мы тут впутались, Леон, но, если мы справимся с этим делом, по-видимому, очень многим людям спасем жизнь. В том числе, — продолжал я шепотом, следя за тем, как все более выкатываются, чуть не выскакивают из глазниц очи молодого писца, — в том числе самой английской королеве.

Около одиннадцати часов я вышел наконец из дому в золотое осеннее утро; переменчивое английское солнышко решило расплатиться за сырое и холодное лето. В саду при Солсбери-корте деревья пылали всеми цветами, чуть ли не горели на фоне голубого неба, подсвеченные чуть пыльным солнечным лучом: тут тебе и алый, и охра, и жженый янтарь, и нежная, все еще уцелевшая от лета зелень, и все переливается, точно крашеные шелка, в коих Сидни и его приятели являются ко двору. Я-то нынче, как и в любой другой день, облачен в черное — одинокая и мрачная фигура среди этого пиршества красок.

Тринадцать лет носил я рясу доминиканца, потом, зарабатывая себе на жизнь преподаванием в различных университетах Европы, ходил в черной мантии, приличествующей докторам и академикам. Теперь я вроде бы избавился от всякой униформы, но по-прежнему ношу черное, чтоб не забивать себе голову лишними хлопотами. Мода никогда меня особо не интересовала, лишь подивлюсь иногда, как это юные щеголи ухитряются перемещаться в своих костюмах с раздутыми штанинами и рукавами, да еще с прорезями, через которые просвечивает не менее дорогая, контрастного цвета подкладка. И как они не задушатся в своих многоярусных брыжах из туго накрахмаленного кружева. Единственная роскошь, которую я себе позволяю на жалованье Уолсингема, — покупать одежду из ткани лучшего качества, носить под черным кожаным камзолом рубашки из тонкого льна, скроенные так, чтобы плотно прилегали к телу, — зачем зря материю тратить. Сидни дразнится, мол, когда бы он меня ни встретил, я одет все в тот же костюм, но на самом деле это не один и тот же, а много одинаковых костюмов. Опрятность — мой конек, я меняю белье куда чаще, чем большинство знакомых мне англичан. Возможно, так сказались на мне долгие месяцы, когда я, сбежав из монастыря в Неаполе, скитался, прячась от инквизиции. Я ночевал в придорожных гостиницах в компании крыс и вшей, отмахивал десятки миль в день, чтобы подальше убраться от Рима, и не имел ни малейшей возможности сменить или хотя бы постирать одежду. Даже воспоминания о том периоде моей жизни хватает для того, чтобы вся кожа у меня начала зудеть и я поспешил переменить рубашку.

Под разноцветными витражами из ярких осенних листьев я шел вдоль сада, утро прогревалось, книгу, которую я держал в руках, я пока еще так и не открыл. За стеной сада слышались крики лодочников на реке, вода тихо плескалась о грязную набережную. В записке, вложенной мне в руку на прощание, Фаулер просил встретиться с ним нынче в три часа дня в таверне «Русалка» в Чип-сайде; до тех пор заняться нечем, покуда Леон Дюма не перепишет тайные письма посла и не соберется нести их юному мастеру Трокмортону. При удачном раскладе времени мы успеем по дороге занести эти письма к человеку Уолсингема, Томасу Фелипсу (на Лиденхолл-стрит, это по пути), тот вскроет их, скопирует и запечатает вновь, и тогда Дюма понесет оригиналы на пристань Святого Павла, а я доставлю копии Фаулеру в таверну.

Утро я провел у себя в комнате, возясь с рукописью. С тех пор как я весной вернулся из Оксфорда, это стало главным моим занятием: труд, который, как я надеялся, перевернет замшелые представления европейских академий с ног на голову. Подобно тому как теория Коперника, поместившего в центр известной нам Вселенной вместо Земли Солнце, всколыхнула весь христианский мир, принудив каждого космолога и астронома пересмотреть то, что они считали безусловными фактами, так и мой трактат представляет собой новое, просвещенное объяснение религии, кое, смею надеяться, раскроет глаза всем мужчинам и женщинам, способным воспринять представление о единстве веры. Моя философия есть не что иное, как революционное понимание отношений между человеком и тем, что мы называем Богом, она выходит за пределы нынешних разногласий между католиками и протестантами, каковые причинили столько ненужных страданий.

Я питаю надежду, что Елизавета Английская окажется способна воспринять мои идеи, если только я добьюсь разрешения представить их ей. Во имя этого труда я провожу все свободное время в библиотеке доктора Ди, погрузившись в сохранившиеся рукописи Гермеса Трисмегиста и неоплатоников, а также в иные запретные тома с древними знаниями и дорогой ценой доставшейся мудростью. Иные из этих книг существуют в единственном экземпляре — в библиотеке доктора Ди.

Но с того вечера, когда праздновалась свадьба Сидни и была убита Сесилия Эш, я вновь был увлечен из чистого мира идей в нынешний мир насилия, в то состояние мира, коему я надеюсь однажды положить конец. Ум мой в тот день бродил беспокойно, и, хотя я прихватил с собой книгу, я только и мог, что раскидывать ногами палые листья, ибо мне все представлялась Сесилия Эш, распростертая на кровати в замке Ричмонд: несвойственная ее полу одежда разорвана, лицо опухло и посинело, астрологический знак кровью запечатлен на груди. К расследованию этой смерти, насколько я понимал, меня больше не привлекут, и все же образ этого мертвого тела преследовал меня, и прошлой ночью мне снилось убийство, грезилось, будто я бегу сквозь туман по заброшенному кладбищу, преследуя смутную фигуру с распятием в руке, и вдруг призрак оборачивается, и под капюшоном я различаю знакомые черты доктора Ди.

До ужаса очевидно было сходство этого убийства с теми, что происходили на моих глазах весной в Оксфорде: вновь жертву лишили жизни не в гневе и исступлении, но хладнокровно, превратив злодеяние в некий символ или предостережение, но о чем? Если это сотворил красавец поклонник Сесилии, о котором она рассказывала Эбигейл, насколько же расчетливо и планомерно действовал злодей! Чуть ли не месяц соблазнять девицу сладостными речами и дорогими подарками, заранее помышляя при этом использовать ее хладный труп как чистую страницу, на коей он кровью напишет какое-то сообщение! Я думал и об этой девушке, Сесилии, которая так радовалась тайному своему роману, расцветала первой любовью в семнадцать лет и понятия не имела, что возлюбленный ищет ее погибели.

Сами собой мои мысли обратились к другой молодой женщине, чью жизнь разрушила любовь: я вспомнил Софию, дочь ректора из Оксфорда, которая ненадолго затронула мое сердце. В ту пору я не ведал, что свое сердце она уже отдала человеку, который предал ее и едва не убил. И на том мучительные воспоминания не исчерпались, вновь предо мной предстала Моргана, которую я любил двумя годами ранее, в Тулузе. Моргана отвечала мне взаимностью, но я не имел ни денег, ни положения в обществе и не мог вступить с нею в брак, потому однажды ночью тайком ускользнул и направился в Париж, даже не попрощавшись с ней. Тогда я думал, что поступаю правильно, возвращая ей свободу и возможность вступить в брак, угодный ее отцу и ей самой выгодный, но Моргана скончалась на заре своей юности. Неужели и она погибла, оттого что допустила роковую ошибку, позволила себе отдаться чувству?

Правды я никогда не узнаю, но, когда над мертвым телом Сесилии двое отцов, Уолсингем и Бёрли, обменялись сочувственными взглядами, по моему телу пробежала холодная дрожь, и я возблагодарил Бога за то, что у меня нет дочери и не за кого мне страшиться. Боже, эти хрупкие создания целиком полагаются на своих возлюбленных и так часто гибнут! Если б я сохранил веру в действенность молитвы, я бы помолился о том, чтоб убереглась хотя бы юная Эбигейл, а так я мог лишь надеяться, что убийца сочтет одно сообщение достаточным. Но если он решит, что мы его не поняли, он вновь напишет его — кровью.

Так размышляя, я дошел до дальней стены сада и повернул обратно, чтобы по той же тропе вернуться к дому, как вдруг чуть не споткнулся о мелкую, всю в бантиках, собачонку, которая гналась за тряпичным мячом. За собачкой с такой же скоростью неслась девчушка лет пяти, тучи палых листьев взметались из-под ее ног, растрепанные волосы и подол голубой юбки не поспевали за своей хозяйкой. Мяч подкатился к моим ногам, и я схватил его прежде, чем разинувший пасть песик успел щелкнуть зубами. Подняв игрушку повыше, я любовался тем, как псина с пронзительным лаем скачет и крутится на земле, не сводя вытаращенных глаз с мячика в моей руке. Девочка остановилась прямо передо мной, взгляд ее был недоверчив. Я перебросил ей тряпичный мяч над головой собачки, и девочка поймала его, скорее от удивления, чем благодаря ловкости. Собачонка подскочила к девочке, и хозяйка подхватила ее на руки, сунув ей в пасть мяч. Животина принялась грызть тряпки, уморительно рыча, точно слона победила.

— Pierrot, tuesméchant![5] — побранила хозяйка свое чудище.

— Пьеро? — переспросил я, присаживаясь на корточки, чтобы заглянуть девочке в глаза. — Так это мальчик?

Она кивнула, смущенно отводя глаза.

— А ленточки?

— Ему нравится, — пожала она плечами.

Ну да, это же само собой очевидно. Из-за стены донесся женский голос:

— Katherine! Katherine, viens ici! Où es-tu?[6]

Из-под арки, что отделяла эту часть сада от более ухоженных дорожек возле дома, вынырнула фигура Мари де Кастельно. Яркий луч коснулся ее волос в тот миг, когда женщина смахивала с лица выбившуюся прядь, и вокруг ее головы вспыхнул тоненький нимб. Она хмурилась, но, едва взгляд Мари упал на меня и маленькую дочь, выражение ее лица смягчилось, и к нам она направилась уже не столь решительным шагом:

— Ah, Monsieurl'Hérétique. Bonjour[7].

— Мадам, — поклонился я.

Склонившись над девочкой, мать положила ей руку на плечо:

— Катрин, отведи Пьеро в дом, смотри, туфельки у тебя совсем грязные, и тебе пора на урок. После уроков можешь снова поиграть в саду, если хорошо позанимаешься.

Катрин упрямо выпятила нижнюю губу.

— Я хочу заниматься в саду, — заныла она, тыча пальцем в мою книгу. — Мсье Еретик берет книги в сад.

Мари бросила на меня быстрый взгляд, на лице появилась полуизвиняющаяся улыбка, а затем она вновь обернулась к дочери:

— Господину Еретику много чего позволено, чего вообще-то делать не полагается, так что ты лучше на него не смотри. Он человек опасный, — подмигнула мне Мари.

Девочка с приоткрытым ртом рассматривала меня, ожидая подтверждения или же опровержения.

Я раскрыл глаза как можно шире и кивнул:

— Боюсь, это правда.

Малышка хихикнула.

— Ступай, ступай, — повторила Мари и уже не так ласково похлопала девочку по плечу.

Катрин поспешила к дому, собачка с визгом понеслась за ней.

— Прошу прощения, теперь моя дочка думает, что вас так и зовут «господин Еретик». — Посмеиваясь, супруга Кастельно легко попала мне в ногу, руки она сложила на груди, и мы неторопливо двигались к дому. — Но ведь так прозвал вас король Генрих. Ласковое прозвище, то есть когда он вас так называет, — поспешно добавила она, искоса поглядывая по сторонам, а затем вновь устремляя взгляд себе под ноги.

— Вы с королем Генрихом беседовали обо мне?

Она засмеялась — точно флейта запела.

— Нет, но ваше имя частенько упоминалось в наших разговорах с королевой Луизой. Мы с ней знакомы с детства. Похоже, король без вас заскучал. Говорит, в Париже не осталось ни одного оригинального мыслителя, с тех пор как господин Еретик уехал от него в Лондон.

— Приятно слышать, что он так говорил обо мне.

В молчании мы прошли несколько шагов, солнышко пригревало нам лица.

— Должна сказать, я с любопытством ждала встречи с вами, — продолжала она таким шелковым голоском, что я насторожился. — Королева Луиза говорила, вы всеобщий любимец парижских дам.

— Неужто? — Вот это для меня и правда новость.

Кое-какие пустые забавы при французском дворе случались, но едва ли подобный флирт удостаивался внимания королевы. После той истории в Тулузе я дал обет сосредоточить все силы души на творчестве и запереть свое сердце от соблазнов любви.

— О да! — Мари легонько коснулась моей руки и не сразу отняла пальцы. — Все потому, что вы — великая загадка. Столько всего про вас рассказывают, но никому не удалось познакомиться с вами достаточно близко, чтобы отделить правду от слухов. И конечно же вы огорчили всех дам, так и не выбрав из них ни одну, отчего сплетни разгорелись с новой силой.

— У меня нет средств, чтобы жениться.

— Или нет к этому склонности? — с лукавой улыбкой подсказала она.

Я остановился и внимательно посмотрел на свою спутницу. Она и в самом деле намекает?..

— Женщины у меня были, — защищаясь от постыдного намека, ответил я. — То есть я, бывало, влюблялся в женщин. Но, к несчастью, всегда в тех, кто оставался недоступен для меня.

Она улыбнулась скорее своим мыслям, чем моим словам:

— Но ведь так оно намного интереснее, не правда ли? Однако у меня и в мыслях не было того, о чем вы подумали. — И после маленькой паузы добавила: — А вот о лорде Генри Говарде поговаривают…

— Что поговаривают, что он не интересуется женщинами? — Я припомнил, как накануне Говард лупил то и дело кулаком по столу, как яростно сверкали его глаза. Может быть, вот оно — объяснение его подавленного, из года в год накапливаемого гнева?

— Он так и не вступил в брак. Хотя… — Тут Мари подалась ко мне, словно желая что-то доверить по секрету. — Может быть, его отпугнул от женитьбы пример брата. Вам известно, за что был казнен его старший брат?

— Как я слышал, за измену.

— Да, но в чем заключалась измена — этого вы не знаете? Герцог Норфолк задумал жениться на Марии Стюарт и сделаться королем Англии, когда они избавятся от Елизаветы и Мария займет также и этот престол.

Она увлеченно кивала, ожидая моей реакции, глаза у нее загорелись, будто она рассказала мне что-то недозволенное и получила от этого удовольствие. Теперь она стояла вплотную ко мне, до неприличия близко, и так и не убрала руку с моего локтя, а мы уже приблизились к дому настолько, что нас могли видеть из окон. Инстинктивно я поднял взгляд и действительно заметил возле дома силуэт — кто-то наблюдал за нами, а я, даже сощурившись и прикрыв глаза козырьком ладони, так и не смог распознать, кто же это был, но поспешно отступил на два шага от Мари, словно и стоять с ней рядом уже было проступком с моей стороны. Я и так предавал Кастельно в делах государственных, не хватало еще, чтобы он заподозрил меня в обмане иного рода.

— Генри Говард не доверяет вам, — продолжала Мари, и голос ее вдруг стал более серьезным. — Из-за того, что вы не в ладах с Римом. Но мой супруг заступается и говорит, что вы истинный католик и друг Франции, сколь бы странными идеями вы ни забавлялись. А Говард на это заявляет, будь вы настоящим католиком, вы бы давно уже примирились с церковью.

— Вы задаете мне вопрос?

— Сама не знаю, кажется, вы и для меня загадка. Не могут же они оба, муж и Говард, быть правы. Я никогда не встречала католика, который бы спокойно относился к тому, что его отлучили от церкви. Почему бы вам не покаяться и не обратиться к епископу, чтобы он допустил вас к таинству причастия?

— Я был отлучен за то, что покинул доминиканский орден. Отлучение снимут лишь с тем условием, что я возвращусь в монастырь, но, боюсь, я не создан для жизни затворника.

Эта реплика вызвала у мадам сочувственный взгляд и даже полуулыбку — понятно, какая причина представлялась ей, хотя я имел в виду совсем другое: я не гожусь в монахи, ибо не терплю, когда мне предписывают, как и о чем думать. Монах твердит старые речения и не смеет искать собственную, новую философию.

— Что ж, мсье Еретик, я бы не стала отчаиваться на ваш счет. Я буду молиться за вашу душу. Терпение и молитва помогут вернуть вас обратно в лоно церкви.

Рассмеявшись, она заскользила вперед, обгоняя меня, придерживая юбки и шаловливо разбрасывая мыском туфель палые листья. Я глядел ей вослед, недоумевая, что ж это за женщина такая. Может быть, просто любительница сплетен, а здесь, в посольстве, ей и поболтать не с кем? Но мне она показалась чересчур умной для праздной болтовни, и что-то в ее манерах настораживало. Я не был даже уверен, флиртует ли она со мной развлечения ради или же подозревает, что я не совсем тот, за кого себя выдаю, и пытается уличить. В любом случае, твердил я про себя, ни лести, ни соблазну я не позволю завести меня так далеко, чтобы эта коварная женщина что-то у меня выпытала. Ясно было одно: мадам де Кастельно — что угодно, только не скромная и набожная католическая супруга. Однако в рассказе о брате Говарда содержалась полезная информация. Тоже неплохо.

— Значит, это место все еще не занято? — крикнул я ей вслед, когда она приостановилась сорвать с куста у тропинки ветку лилового вереска. — Место супруга Марии Стюарт?

Она обернулась, машинально продолжая терзать сорванную ветку, лиловые клочья летели к ее ногам.

— Вас это заинтересовало? — Звонкий смех пронесся по саду. — Должна вас предупредить, Бруно, супруги этой леди долго не живут. Первый умер от нарыва в ухе, второму она подстроила взрыв, третий умер в датской тюрьме, лишившись рассудка. Герцога Норфолка обезглавили за то, что он лишь помыслил стать четвертым.

В этот момент человек, наблюдавший за нами со стороны дома, отлепился от стены, и я узнал в нем Клода де Курселя; он бежал к нам, подскакивая на ступеньках, и солнце ярко отражалось в его светлых волосах.

— Мадам, ваша дочь ждет вас, ей пора начинать урок. — Он слегка склонил голову — ниже наклонить мешали брыжи, — а меня окатил взглядом горячее кипящего масла.

Мари нетерпеливо цокнула языком:

— Где ее гувернантка? Пусть займется с нею. У меня что, ни минуты покоя не может быть? — Подобрав атласные юбки, она ступила на первую ступеньку лестницы. — Кстати, Курсель, — легкомысленно бросила она через плечо, — Бруно подумывает жениться на шотландской королеве. Что скажете на это?

— Приношу поздравления. — Улыбка секретаря была холодной и твердой как лед. — Хотя она вполне может предпочесть джентльмена с независимыми средствами.

— Не думаю, чтоб она была столь переборчива, — откликнулась Мари уже из галереи. — Говорят, она страшно растолстела.

Мы с Курселем проводили взглядом воздушную фигурку, исчезнувшую в глубине Солсбери-корта, затем посмотрели друг на друга. С преувеличенной вежливостью Курсель предложил мне пройти вперед.

— Полагаю, вы слышали придворные новости? — приветствовал меня Фаулер, едва я уселся напротив него в «Русалке».

Таверна стояла на развилке между Финли-стрит и Бред-стрит в Чипсайде, к востоку от огромного собора Святого Павла; сюда сходились купцы, люди преуспевающие. Сидевшие за деревянными столами были одеты в хорошо пошитые наряды, на них были шляпы и береты с перьями, и разговоры они вели о сделках, контрактах, поставках, об исках и займах. Порой за шумом оживленного, приперченного божбой разговора слышался звон монет. В теплом воздухе ощущалось какое-то брожение. Войдя в таверну, я не сразу отыскал глазами шотландца, пристроившегося за столом позади бара. Расчерченный ромбиками окна солнечный свет падал на стол и спину Фаулера. Высокая задняя стенка бара удачно отгораживала наш угол от любопытных глаз и настороженных ушей.

В ответ на его вопрос я покачал головой, и Фаулер наклонился ближе, отводя с глаз челку:

— Сегодня утром я был в Уайтхолле. Сэр Эдуард Беллами арестован за убийство фрейлины.

— Вот как? Так он и был ее любовником?

— Он все отрицает, но, как выяснилось, одета она была в его вещи. Глупец забыл, что на рубашке вышита монограмма.

— Но он не признается в убийстве?

— Еще бы! Говорит, эта девушка попросила его продать пару старых вещичек, а так, мол, он с ней едва был знаком. Правда и то, что фрейлины часто прибегают к такому фокусу — переодеваются, чтобы удрать из дворца, но ему, похоже, никто не поверил. Поволокли его, вопящего и брыкающегося, в Тауэр, а отец Сесилии уже прискакал из Ноттингема, изрыгая пламя и требуя мести. Да уж, невыгодная вышла сделка.

С гримасой Фаулер откинулся на спинку скамьи, а девица из бара тем временем подошла подлить в наши кружки пиво из большого глиняного кувшина. Она пыталась заигрывать с нами, но быстро сообразила, что мы оба слишком трезвы и скучны, чтобы с нами повеселиться. Дождавшись, чтобы девушка отошла, Фаулер поднял кружку:

— Ваше здоровье, доктор Бруно! Рад, что наконец нам представилась возможность поговорить. Наш общий друг поет вам такие дифирамбы. — Он слегка изогнул бровь, намекая на связующую нас тайну.

— Взаимно, мастер Фаулер! — Моя кружка на миг соприкоснулась с его.

Он коротко кивнул, взглядом указывая мне на стол, и одна его рука скользнула на колени, прячась под столешницей. Я не сразу понял, в чем дело, догадавшись же и ругая себя за глупость, вытащил из-под камзола копии посланий Кастельно, только что переписанные Томасом Фелипсом, и сунул их под стол, в раскрытую ладонь Фаулера. Привычным движением мой контакт засунул бумаги себе под одежду и вновь обеими руками обхватил пивную кружку. Я украдкой оглянулся через плечо, но вроде бы никто наших секретных действий не заметил.

— Благодарю вас. Сегодня же отвезу их в Уайтхолл, — едва слышно прошептал шотландец.

— Можно задать вам вопрос?

— Разумеется. — Он даже ладони распахнул, как бы приглашая не стесняться.

— Что вы делаете при дворе?

Впервые я услышал его смех, жесткое лицо расслабилось. Челка вновь упала ему на глаза, когда он наклонил голову, и Фаулер откинул ее назад, чтобы не заслоняла пронзительные голубые глаза.

— Стараюсь быть полезным. Знаете, как это заведено при английском дворе, впрочем, полагаю, как при любом другом. Вельможи отправляют сыновей ко двору в надежде, что им удастся сделать карьеру. Беда в том, что королева одна, а милости ее ищут десятки придворных. — Он прервался, чтобы сделать глоток. — В итоге куча юных джентльменов не имеет иного занятия, кроме как слоняться целыми днями по галереям и коридорам в надежде, что королева будет проходить мимо и обратит на них внимание. А тем временем любой из них может проиграться в пух и прах или вынужден будет поспешно жениться, потому что сделает какой-нибудь девице ребенка, или ввяжется в опасную дуэль. А когда молодые дураки попадают в беду, им бывает страшно или стыдно обратиться за помощью к родителям.

— И они обращаются к вам?

— И они обращаются ко мне. Они очень неопытны, эти юнцы, и обычно чувствуют себя одинокими — им нужен совет, хочется, чтобы кто-нибудь выслушал. К тому же у меня имеются связи в Сити, адвокаты, которые могут расторгнуть брачный контракт, договорятся с кредиторами и так далее. Есть люди, которые предоставят заем, не спрашивая лишнего. Таким-то образом я оказался посвящен во все, что делается при дворе: кто в кого влюблен, у кого что болит, кто с кем в заговоре, порой знаю даже, какие грехи у них на душе. И все эти клочки и урывки сведений в высшей степени интересуют нашего общего друга.

— Конечно, это может пригодиться. Значит, юноши при дворе доверяют вам?

— Они благодарны мне и полагаются на мое умение молчать. Однако едва ли половина из них помнит, как меня зовут, — и тем лучше.

Я с новым интересом присмотрелся к своему собеседнику. Безбородое лицо, волосы не то темно-русые, не то он все же шатен, кожа бледная — ничего запоминающегося за исключением глаз: они горят внутренним светом, зоркие, пристальные. Мягкие и непринужденные манеры позволяют ему сливаться с фоном, он — идеальный наблюдатель. Не диво, что он на высоком счету у Уолсингема.

— Учитывая вашу сугубую осведомленность… у вас не возникало никаких подозрений относительно этого сэра Эдуарда, покуда его не арестовали? — спросил я, приглушая голос.

— Он как раз ни во что не ввязывался. Тихий, спокойный человек. — Фаулер, казалось, сам удивился этой характеристике, запил ее пивом и помахал рукой, требуя подлить.

— Подозревают ли религиозный мотив убийства?

— Я знаю ровно столько, сколько вам рассказал. Вроде бы его родич как-то раз был оштрафован за отказ посещать государственную церковь, но такой родич найдется в любой семье. Эдуарда Беллами никогда не подозревали в приверженности к опасным папистским учениям, если вы об этом. Но, думается, в Тауэре у него так или иначе вырвут признание. Они уж постараются как можно скорее закончить это дело, чтобы королева могла спать спокойно.

Когда он произносил эти слова, его пальцы медленно сжимались и разжимались. Я с трудом подавлял дрожь. Лучше не думать о том, как — так или иначе — вырвут это признание. Летом я видел заключенного после того, как палачи поработали над ним, смерть после такого допроса покажется избавлением. Эта мысль ведет за собой другую.

— Сэр Эдуард хорош собой?

Как раз в этот момент девушка вернулась к нам с кувшином, и Фаулер успел справиться с удивлением и ответить:

— Никогда об этом не думал. Вообще-то я не смотрю на молодых людей с такой точки зрения.

— И я не смотрю, — заспешил я (хватит с меня на сегодня подобных намеков!), — просто хотелось бы понять, соблазнил он девицу или же взял силой.

Удивление так и не исчезло из взгляда Фаулера.

— Знаете, раз уж мы об этом заговорили: не думаю, чтобы женщины считали его красивым. У него есть изъян — заячья губа, как это называют в Англии, — и с виду он вроде как больной или слабый. Да уж, Тауэр ему красоты не прибавит. — Он отхлебнул пиво, я тоже, и мы помолчали, призадумавшись. Потом Фаулер подался ближе ко мне и добавил шепотом: — Но нам следует заниматься своим делом. Какие еще новости из посольства, кроме этих? — Он выразительно похлопал себя по груди, где укрыл скопированные письма.

— С вечера ничего особенного не произошло.

Мысленно я перебирал: после обеда мы с Леоном Дюма завернули к Томасу Фелипсу, прежде чем Дюма отнес письма Трокмортону, чтобы тот доставил их в замок Шеффилд. Дюма всю дорогу дрожал и стенал и продолжал дрожать и стенать, пока Фелипс искусно снимал печати с писем Кастельно Марии, чтобы сделать с них список для Уолсингема. На мой взгляд, никаких следов на письмах, после того как их вновь запечатали, не осталось, но Дюма прямо-таки в жар бросало, покуда он продолжал свой путь к пристани Святого Павла, где должен был вручить эти послания, так что я по дороге завел его в таверну и напоил за свой счет в надежде хоть слегка подбодрить.

— Если ты в таком состоянии появишься на пороге у Трокмортона, можешь с тем же успехом повесить себе на шею табличку: «Я показал эти письма Тайному совету», — попытался я образумить его, но писец только бледнел и руки ломал.

— А если она заметит, что письма вскрывали? — блеял он. — Если королева Мария это заметит? Кастельно меня убьет!

— Прежде чем попасть к Марии, они пройдут через много рук, с какой стати подозревать именно тебя? — Я все еще пытался успокоить его логикой. — К тому же Кастельно даже в гневе никого не убьет. Разве что кто-нибудь из его товарищей, эти да, могут, — вздохнул я.

Теперь уж оригиналы были у Трокмортона, и тот собирался отбыть поутру, а Дюма, как я надеялся, благополучно брел обратно в посольство. До сих пор наша система работала безотказно. Обхватив кружку обеими руками — почему-то это успокаивало, — я продолжал негромко свой рассказ:

— Посол написал Мэри длинное письмо — четыре страницы, и все шифром. Но его писец снял копию с нового шифра, так что тут проблем не будет. Шифр в том же пакете, что я вам передал. А лорд Генри Говард послал ей свою книгу против пророчеств, надписав ее по-французски: «Ваш брат».

— Трогательно, — кивает Фаулер. — Он и впрямь стал бы ее братом, то есть деверем, если бы его старший брат сумел осуществить свой замысел. В книге что-нибудь было спрятано?

— Нет. Фелипс все проверил.

Фаулер призадумался:

— Значит, сама книга что-то сообщает, имеет какое-то значение. Кто-то из нас должен ее прочесть. Полагаю, вы, как человек ученый.

Я шутливо закатил глаза, как бы против воли покоряясь такой участи:

— Ладно, раздобуду себе экземпляр. По крайней мере, в следующий раз лучше подготовлюсь к обеденным спорам с Говардом.

Фаулер усмехнулся в ответ, но предостерегающе погрозил пальцем:

— Вы с Говардом осторожнее, Бруно. Его семейство более других пострадало от реформы Церкви, и он в ответ не собирается щадить никого. После казни старшего брата семья Говарда лишилась титула герцогов Норфолкских и земель, так что он только выжидает момент, чтобы сквитаться.

— Теперь он ждет войны.

Фаулер угрюмо кривит рот:

— Похоже на то. Судьба Марии Стюарт им всем по большому счету безразлична, для них она только ширма, все гонятся за собственной выгодой. Ради этой выгоды они готовы ввергнуть Англию в войну. Мендоза еще не появлялся в Солсбери-корте?

— Посол Испании? Я не знаю его в лицо.

— О, тут не ошибешься. Дон Бернардино де Мендоза — с виду сущий медведь, голос гремит как барабаны войны. Дайте мне знать, как только он явится приватно побеседовать с Кастельно, а я извещу нашего общего друга. Если Говард и герцог де Гиз заполучат испанское золото, разговоры о вторжении перестанут быть пустой болтовней.

— Разве изменнических разговоров недостаточно, коли они дойдут до королевы?

Фаулер коротко покачал головой:

— Королева не захочет предъявлять обвинения Говарду или Марии Стюарт, да и французскому или испанскому послу, если на то пошло, пока не будет неопровержимых доказательств, что они злоумышляли против блага государства. Все это — люди могущественные. И доказательства должны быть такими, чтобы выдержали проверку и на суде. Наш друг готов подождать, пока заговор зайдет достаточно далеко — пока эти люди не изложат свои намерения письменно и не скрепят документ подписями.

— Опасная игра. — Сам не знаю почему, но что-то в легкости, с какой он рассуждал о намерениях Уолсингема, меня царапнуло. Можно подумать, он посвящен в каждую тайную мысль королевского министра! Или во мне заговорила ревность, несбыточное желание обрести такую же близость к Уолсингему, такое же доверие?

— Разумеется, опасная. — Фаулер так сжал губы, что они сделались почти невидимы. — Но это не игра. Согласно моим парижским источникам, Гиз уже набирает войска и по первому зову они готовы высадиться в Англии.

«Согласно моим источникам». Послушать этого малого, так он шпион с большим стажем, хотя на вид ему лет двадцать шесть — двадцать семь, не более.

— Вы давно ему служите? Нашему общему другу?

— Пару лет, — ответил он, слегка пожав плечами.

— И как вы оказались втянуты во все это? — Движением руки я попытался нарисовать паутину, которую Уолсингем ткет вокруг себя, — словами мы никак это не обозначали.

Губы Фаулера слегка искривила усмешка.

— Поначалу, я думаю, из любви к приключениям. Мой отец, почтенный гражданин города Эдинбурга, готовил меня в юристы. Но когда несколько лет назад я отправился для продолжения учебы в Париж, удивился тому, как много там оказалось недовольных молодых англичан, бежавших из Оксфорда и Кембриджа. Горячие головы, все они только и твердили о католическом восстании против английской королевы. — Вновь он сделал паузу, чтобы отхлебнуть пива. — Конечно, болтать о перевороте, сидя среди единомышленников в парижской таверне, недорогого стоит, и по большей части дальше болтовни дело не шло, но скоро я приметил, что были среди них и серьезно настроенные люди, которые кое-что знали. От меня только и требовалось помалкивать да порой кивать, и меня приняли за своего. — Фаулер осторожно огляделся по сторонам. — Я быстро сообразил: все, что я слышал в этом кругу, могло представлять изрядную ценность, так что я собрал побольше интересных сведений и отправился в дом английского посла. Он-то и свел меня с нашим общим другом. Затем я вернулся в Шотландию и принялся за дело всерьез: свел знакомство с наиболее могущественными католическими лордами, с теми, кто держит сторону Мэри. Я и сейчас время от времени наведываюсь в Эдинбург, чтобы оставаться в курсе тамошних дел. Нашему общему другу угодно следить за настроениями шотландцев, а я довольно успешно схожу среди них за приверженца католической партии.

— Немалое искусство для этого потребно.

Он наклонил голову, соглашаясь со мной:

— Впервые в жизни я сам определял свой путь, а не исполнял то, чего требовал от меня отец. Меня это вдохновило. — Он снова пожал плечами, предоставляя мне думать по этому поводу что пожелаю.

— А религия?

— Религия? — Он вроде бы даже удивился. — Как ни странно, она не повлияла на мой выбор. Воспитан я в протестантской церкви, но часто обнаруживал больше общего с умеренными католиками, нежели с оголтелыми приверженцами своей веры. По мне, всякий фанатизм в религии опасен. Мне кажется, Елизавета Тюдор это понимает.

Я с чувством кивнул в ответ.

— А вы? — Настал его черед спрашивать. — Как мне известно, в Солсбери-корте вы считаетесь католиком.

— Для меня главное — свобода, — отвечал я, уставившись в свою кружку. — Там, где правит инквизиция, свобода мысли отсутствует, никто не вправе задавать вопросы, давать волю своему воображению, строить гипотезы, а как может знание возрастать в подобном климате? Взять хотя бы ту книгу, которую я сейчас пишу, на родине меня бы сожгли уже за то, что я осмелился выразить столь смелые идеи на бумаге. Так что когда Уол… когда наш общий друг обратился ко мне, я согласился, ибо, на мой взгляд, интеллектуальная свобода, что царит в Англии под властью Елизаветы, достойна защиты.

— Но про свою веру вы так ничего и не сказали, — проницательно глянул на меня Фаулер.

— Римские католики и женевские кальвинисты объявили меня еретиком, — с улыбкой отвечал я. — И я не готов встать на ту или иную сторону в религиозных раздорах. Философия моя выходит за пределы обоих вероисповеданий — об этом я пишу в своей книге.

— Буду ждать ее с нетерпением, — лукаво подмигнул он, приподнимая кружку с пивом, как бы произнося здравицу.

С минуту мы дружелюбно молчали, допивая пиво.

— И вы никогда не испытываете… — Я покачал головой, не находя слов, сжал руки на столе и все же закончил: — …Чего-то вроде вины?

Вновь этот взгляд ясных, спокойных глаз.

— За то, что предаю доверие? За то, что ношу личину? Еще как! — печально улыбнулся Фаулер. — Чтобы не чувствовать вины, нужно лишиться совести, а наш общий друг никогда бы не доверился человеку без совести, потому что у кого нет стыда, от того и преданности не жди. Свою совесть я успокаиваю тем, что если и предаю доверившегося мне человека, то ради блага страны.

Я покивал в задумчивости: тот же самый аргумент приводил мне Уолсингем. Вот только не предупредил меня, что личные отношения зачастую оказываются куда более теплыми, чем абстрактная политическая преданность, а предавать доверившихся тебе — и вовсе против человеческой природы.

— Да, я вижу, вы сильно из-за этого переживаете, — шепнул внимательно присматривавшийся ко мне Фаулер. — Вы привязались к послу.

Наклоном головы я признался в недостойной шпиона слабости:

— Он единственный добрый человек в Солсбери-корте.

— Он слишком многим пытается угодить. — Слова Фаулера прозвучали как окончательный приговор. — Это его погубит. Берегитесь личных чувств, Бруно. Если посол в итоге поддержит планы католического вторжения, при всех его благих намерениях в глазах Англии он будет изменником.

— Понимаю, — сказал я и сам услышал горечь в своем голосе.

Что-то во мне противилось начальственности, с которой рассуждал Фаулер, и вместе с тем мне на самого себя было досадно, что я придаю этому значение. Он что, в самом деле думает, что мне требуются наставления, как разыгрывать мою роль в посольстве? Или я излишне чувствителен и щепетилен? Тогда лучше внять предупреждению: как я высокой ценой убедился в Оксфорде, в нашем деле это небезопасно.

— Да, конечно. — Фаулер откинулся к спинке скамьи и даже руки приподнял, показывая, что ничем не хотел меня обидеть. — Пока что все сводится к письмам и успех дела зависит от вас и вашего приятеля писца.

Мы расплатились за пиво и проложили себе путь к выходу через набитую народом таверну, вышли под косой предвечерний свет. В хорошую погоду и настроение лондонцев улучшилось, люди улыбались, окликали друг друга, все хвалили теплое, не по сезону, солнышко — обычно прохожие грубо, с угрюмой решимостью на лице толкают друг друга.

Мы с Фаулером поначалу шли молча, только что закончившийся разговор погрузил нас обоих в раздумье. Лишь теперь, глядя на жизнерадостно спешащих по своим делам горожан, я проникся важностью нашего дела: мы пытаемся предотвратить вторжение — французское, испанское или же соединенных сил, — целью которого является ниспровержение Елизаветы и возвращение Англии под власть Рима. Что станется тогда с протестантскими подданными ее величества, с краснолицыми торговцами, с этими широкобедрыми тетками, которые сейчас так весело перешагивают лепешки конского навоза, шагая по брусчатке и окликая друг друга, в сотый раз восклицая: «Жарища какая, будто в июле, а?!»

И Сидни, и Уолсингем находились в Париже в ночь святого Варфоломея 1572 года — в ночь страшной резни, когда гугенотов тысячами убивали вместе с малыми детьми и по городским канавам текла кровь протестантов. Этого-то Уолсингем больше всего и боялся: то же самое произойдет в Лондоне, если власть снова перейдет к католикам. В Париже ходят слухи, что кровопролитие в ночь святого Варфоломея было организовано герцогом Гизом.

— Тут я с вами попрощаюсь, — сказал Фаулер, подойдя к углу Уотлинг-стрит. — Когда вам понадобится передать что-то нашему общему другу, можете заглянуть в мое жилище у площадки для петушиных боев на Сент-Эндрюс-хилл. — Он приостановился и коснулся моей руки. — Присмотритесь, кто нынче вечером придет на мессу в Солсбери-корт. Возможно, Говард приведет англичан, которые еще не значатся в наших списках. И с Арчибальда Дугласа глаз не спускайте: он отнюдь не тупой пьяница, какого из себя изображает.

— В таком случае роль свою он играет мастерски, — фыркнул я. — Удивляюсь, как еще Кастельно и Говард терпят его манеры.

— Терпят и будут терпеть, ибо таково желание Мэри Стюарт. У Дугласа козырь в рукаве: мол, шотландская королева ему по гроб жизни должна. Знаете ли вы, что Дуглас подстроил убийство ее второго мужа, лорда Дарнли?

— Тот самый взрыв?

— Тот самый. — Видя, как глаза мои расширяются в изумлении, он весело улыбается. — Вот почему Дуглас не может вернуться в Шотландию: там его дожидается ордер на арест. Он известный интриган, подозревается во многих заговорах и политических убийствах. И дьявольски искусно запускает крючья в нужных людей: король Иаков благосклонен к нему, хотя Дугласа и обвиняют в убийстве родного отца короля. А уж дамы и вовсе находят его неотразимым.

— Вкусы женщин непредсказуемы, — проворчал я, представляя себе неотразимого Дугласа с трехдневной седой щетиной на щеках, громко рыгающего за столом.

Фаулер подмигнул и закивал в ответ. Мы приостановились, и прохожие обтекали нас с обеих сторон.

— А что за история с пирогом?

— Это лучше послушать из первых уст, — ухмыльнулся Фаулер. — Только Дуглас умеет рассказывать эту историю с должным смаком. Уверен, рано или поздно придет и ваш черед ей внимать. А пока что — до скорого свидания, Бруно. Если хоть один человек из испанского посольства заглянет в Солсбери-корт, дайте мне знать. Удачи. — Коротко кивнув, он развернулся на пятках и тут же растворился в яркой, веселой толпе.

Солнце начало цепляться за крыши домов, приближался вечер, омывая Лондон янтарным ласковым светом. Этот же свет играл в окнах домов, сопровождая меня на обратном пути. В такие дни кажется порой, что я мог бы привыкнуть к Англии и почувствовать себя здесь как дома. Над головой скрипят намалеванные знаки всякого ремесла и торговли, прославляют в ярких красках аптекарей и изготовителей свечей, цирюльников-хирургов, торговцев тканями и винами, а также таверны, именованные в честь животных всякого рода и цвета: тут и черные лебеди, и синие кабаны, рыжие лисы, белые олени, гончие, зайцы, петухи, порой даже единороги. По обе стороны проезжей части спешат прохожие, уличные торговцы расхваливают свой товар: мужчины несут на длинных, переброшенных через плечо палках клетки с пищащими цыплятами, торопятся женщины, удерживая на головах корзины с апельсинами, разносчики бегают с привешенными к шее деревянными ящиками, суют прохожим всякую всячину — расчески, перья, пуговицы, щетки и ножи, все это свалено в кучу, попробуй разбери. На просторном церковном дворе собора Святого Павла — двор больше смахивает на рыночную площадь — носятся босиком маленькие нищие, пристают к тем, кто одет получше, а на углу оборванец играет на старой лютне и тянет печальный мотив в надежде заработать несколько монет. Запах жареного мяса перебивается вонью гниющей падали, и те из прохожих, кто побогаче, прижимают к носу ароматические шарики или букетики цветов, отгораживаясь от зловредных испарений.

Когда я пересекал площадь, где некогда стояли храмы и часовни, которые теперь рушатся или же превращаются в лавки торговцев, в том числе книготорговцев, путь мне преградил продавец и сунул свой товар прямо в лицо. Я было хотел отогнать его, но в глаза мне бросился рисунок на обложке этой брошюры, и я взял книжечку в руки, чтобы присмотреться. Опять эти символы, Юпитер и Сатурн, под броским заголовком «Конец времен?» Продавец протянул руку, требуя с меня пенни, пальцы его нетерпеливо шевелились. Даже в такой жаркий день он не откинул капюшон — понятная предосторожность, ведь на брошюре не стояло ни имени автора, ни имени издателя, то есть опубликована она была нелегально. Любопытство взяло верх, я нашарил в кармане монету и двинулся прочь, читая на ходу и наталкиваясь на прохожих.

Анонимный автор хорошо усвоил тон зловещего пророка, он попытался составить гороскоп королевы на основании даты ее рождения, и все его драматические предсказания были увязаны с явлением огненного тригона и пугающего соединения великих планет, чьи символы он поместил на обложке. Дни королевы Елизаветы сочтены, вещал аноним, Господь поразит Англию войной и гладом, и непокорные Богу подданные этой страны возопят о спасении. Внутри обнаружилась еще одна иллюстрация: гравюра с изображением дьявола, насаживающего какого-то бедолагу на вилы. Я сунул книжечку под куртку, намереваясь показать ее Уолсингему, хотя, как я догадывался, если министр безопасности еще и не видел эту стряпню, так скоро увидит.

Едва я прикрыл за собой парадную дверь, переступив порог Солсбери-корта, как из тени под лестницей материализовался Курсель, словно подкарауливавший мое возвращение.

— Какой-то мальчишка принес письмо для вас, — заговорил Курсель, опустив изнеженную белую руку на резного деревянного орла, коим завершался внизу поручень перил. — Провел тут полдня, но мы так и не смогли уговорить его оставить это письмо, даже за шиллинг. И кто его направил, тоже не говорит. Твердит, что ему велено отдать письмо вам в собственные руки и что дело очень срочное и важное. — На этих словах тонкие брови Курселя слегка изогнулись, как бы приглашая меня объясниться.

— В таком случае поспешу увидеться с гонцом, — отвечал я спокойным тоном, хотя сердце зачастило от волнения.

В голове мелькали имена Уолсингема, Сидни и доктора Ди: любой из них мог бы связаться со мной по важному и срочному делу, но Уолсингем остерегся бы вызывать в посольстве на мой счет подозрения, посылая мне таинственного вестника, a y Сидни, насколько я знал, еще свадебное путешествие не закончилось. Значит, это Ди, и при этой мысли все во мне сжалось: неужто Нед Келли что-то сотворил над ним?

Крепко сжав губы, Курсель махнул рукой в сторону конюшен при доме. Там я отыскал тощего мальчугана лет двенадцати, который печально сидел на копне сена и грыз ногти под насмешки грумов-французов. Судя по виду мальчика, он с ними уже успел подраться.

— Я Бруно. Ты мне что-то принес?

Мальчик как ужаленный вскочил на ноги и вытащил из-под куртки смятый листок. Ливреи на нем не было, но одет он был небедно. Поманив меня к себе, он передал мне бумажку с таким видом, как будто она содержала великую тайну.

— От Эбигейл Морли, — шепнул он. — Она сказала отдать вам в руки — и никому другому. Они пытались у меня отобрать. — Он сердито глянул на грумов, и те, опасаясь меня, попятились и отвели глаза.

— Ты молодец. — Я вручил мальчику денежку и проводил до боковой калитки.

Там я приостановился в тенечке, подальше от любопытных глаз, и вскрыл письмо. Почерк был элегантный, с завитушками. Эбигейл просила меня встретиться с ней наутро, в одиннадцать часов, в Уайтхолле, у ворот Холбейн-гейт. И еще она писала, что ей страшно.

Глава 5

Дворец Уайтхолл, Лондон, 28 сентября, лето Господне 1583

Еще одно утро с высокими голубыми небесами и теплым светом. Я отправился на ялике в Уайтхолл, высадился у Вестминстер-стейрз — ближайшего к дворцу причала, открытого для публики. На широкой глади Темзы играли отблески солнечных лучей, а когда налетал легкий ветерок, поднимались белые пузыри. Я сидел в лодке и смотрел, как гребец прокладывает себе путь среди целого флота мелких лодчонок, доставлявших товары и пассажиров вверх и вниз по течению в разные концы Лондона или устремлявшихся на восток в доки.

От пристани я двинулся обратно по Кинг-стрит вдоль ограды дворца к Холбейн-гейт — огромным воротам, сквозь которые проходит главная лондонская дорога на запад, соединяя захватившие немалую площадь официальные строения и частные апартаменты Уайтхолла с турнирной ареной и парком Сент-Джеймс по другую сторону. Привратницкая — три этажа красного кирпича с восьмиугольными башнями по углам в английском стиле и просторными помещениями над центральной аркой — охраняется дворцовой стражей, и в этом туннеле всегда полно народа, ибо всем путникам, направляющимся в ту или обратную сторону, приходится проходить через него. Эбигейл толково выбрала место встречи, ибо легче всего остаться незамеченным в толпе.

Где-то рядом церковные колокола пробили одиннадцать. Я ожидал возле прохода через восточную башню, который предназначен для пешеходов. Через центральные ворота проезжали запряженные лошадьми и мулами телеги, подымая с пересохшей дороги облака пыли: торговцы везли свое добро во дворец или в город. Мимо пробегали люди с грузом на спине или лотками перед грудью, так что мне приходилось прижиматься к стене, давая им дорогу. Какая-то беззубая старушонка чуть ли не в лицо мне ткнула грязной ладонью, требуя денег или пищи, и я отскочил в испуге. По опыту мне было известно, стоит подать хоть пенни — и тут же неведомо откуда набежит сотня попрошаек, но лицо старухи выражало такое отчаяние, что ей я отказать не мог. Скрюченными пальцами она с трудом ухватила милостыню, другой рукой вцепилась в мою куртку и подтянула меня поближе к себе.

— Веревка пеньковая сплетется — и Англия в прах разобьется, — прокаркала она мне в лицо, обдав зловонным дыханием. — Берегитесь, сэр! Знамения повсюду. — Распухшим, дрожащим пальцем она указала на небеса, затем выпустила-таки меня и растворилась в толпе.

Я смотрел ей вслед, ломая голову над странными ее словами, но тут ко мне скользнула другая фигура в легком плаще, и я, хоть и стыдясь самого себя, пожалел о проявленной щедрости: сейчас набегут, а я не столь богат, чтобы оделить милостыней всех страждущих. Но женщина, подойдя ко мне, прошептала мое имя голосом отнюдь не уличной побродяжки, но образованной дамы.

— Эбигейл!

— Ш-ш! Только бы нас не увидели. Зайдите со мной под арку.

Мы углубились в тень арки. Сырость холодных камней впилась в мои кости. Проход был узкий, нас толкали, порой с ругательствами, и мы вынуждены были прижаться к стене. Эбигейл прятала лицо в складках капюшона.

— Они взяли не того человека, — без лишних предисловий шепнула она. — Я не знала, кому еще могу сказать об этом.

— Почему вы так уверены?

— Потому что сэр Эдуард Беллами пытался поухаживать за мной, и мы вместе смеялись над ним — Сесилия и я. Конечно, нехорошо с нашей стороны, но он такой жалкий урод. Ни одна женщина и не поглядит на него, пусть он и богат, разве что она совсем отчается. — Девушка смущенно потерла пальцами горло, как бы извиняясь за вырвавшиеся у нее слова. — Но сэр Эдуард настоящий джентльмен, несправедливо сваливать на него такое злодейство. А что он не был тайным возлюбленным Сесилии, в этом я могу присягнуть.

— Убийцей мог оказаться и не тот, к кому она ходила на свидание. Достаточно, чтобы кто-то знал о встрече. Может быть, ее возлюбленным был кто-то из друзей сэра Эдуарда?

Нижняя часть ее лица виднелась из-под низко надвинутого капюшона, и я заметил, как девушка в сомнении прикусила нижнюю губу.

— Все равно не поверю, чтобы он кого-нибудь убил или был к этому причастен: он кроткий человек.

— Бывало и такое, что кроткие да тихие становились убийцами.

Она покачала головой — на этот раз решительнее:

— Не сходится. Сесилия купила у него старую одежду, чтобы переодеваться мальчиком, — так и было. А дворцовые стражи поспешили арестовать сэра Эдуарда, чтобы показать королеве, как ловко они распутали дело. Но я не за этим вас позвала. Есть еще кое-что. — Она поманила меня поближе и вытащила из-под плаща бархатный мешочек, завязанный поверху лентой. — Леди Ситон перебрала вещи Сесилии, чтобы вернуть их отцу, — заговорила она так тихо, что ей пришлось почти прижаться ко мне лицом, иначе я не разбирал слова. Моей щеки коснулось теплое девичье дыхание. — Думаю, она рассчитывала найти что-то, что указывало бы на тайную связь Сесилии, да не нашла. Ничего не знала про подушку.

— Какую подушку?

— Это была ее самая любимая вещь — Сесилия сама вышила эту подушку еще в детстве. Цитата из Библии, цветочная рамка… Ну, вы знаете, как обычно. Она клала ее в свою постель, и поначалу я думала, что это просто сувенир на память, чтобы не так скучать по дому, но однажды Сесилия показала мне, как она распускает шов и прячет тайные подарки внутрь. — Девушка передала мне бархатный мешочек.

Я взвесил его на руке: легкий, а внутри что-то побрякивает.

— Дары ее поклонника, все, что она зашила в подушку. Не знаю, будет ли вам от этого прок. Я сама никакого намека в них не вижу, но, может быть, вы что-то поймете. Только поскорее, а то все спешат обвинить сэра Эдуарда, и будет ужасно, если его казнят. — Эбигейл детским, умоляющим жестом потянула меня за рукав. — На кольце есть рисунок, герб, и это не герб Беллами, правда, я не знаю, чей он. Но вы могли бы отдать его лорду Бёрли, он, наверное, разберется.

— Может быть. Вы кому-нибудь еще говорили об этих подарках?

Девушка смущенно отвернулась, но затем снова обратила взгляд ко мне и решительно покачала головой. Мне показалось, что-то она утаивает.

— Чуть было не проговорилась, когда арестовали сэра Эдуарда, но я не могла напрямую обратиться к лорду Бёрли. И я помню, что вы мне говорили: если убийца — кто-то из придворных, ему известно, что мы с Сесилией дружили, ведь так? И он может опасаться, что она доверила мне свои тайны, и захочет мне тоже заткнуть рот. — Девушка приоткрыла обращенное ко мне лицо, и даже в тусклом свете под аркой я увидел, как она бледна, как дрожат ее губы, хотя она мужественно пыталась справиться со страхом.

— Вы очень отважно поступили, доставив мне вещи Сесилии. Большое вам спасибо. Уверен, это поможет найти убийцу. — Пытаясь подбодрить девушку, я сжал ее хрупкие плечи. — Что же до грозящей вам опасности, думается, злодей, если то не был сэр Эдуард, рад-радехонек, что подозрение пало на другого человека, и предпочтет оставаться в тени. Зачем ему привлекать к себе внимание еще одним преступлением, коли появился шанс остаться безнаказанным?

— Думаю, все зависит от того, почему он убил Сесилию, — проницательно возразила Эбигейл. — Бывает так, что мужчина убивает женщину, потому что сделал ей дитя и не хочет жениться, — о подобных историях все мы знаем. И поначалу во дворце все думали, что в этом причина. Но то, как он выложил ее тело… — Девушка содрогнулась. — Это наводит на другую мысль. Может быть, он убил ее, потому что она узнала лишнее? И теперь он позаботится о том, чтобы и ее подруги не проговорились, ведь она могла поделиться и со мной, да, сэр?

Глядя в ее серьезное личико, я подумал, что до сих пор недооценивал Эбигейл Морли. Она в точности повторила мои собственные мысли. Я гадал даже, вела ли себя леди Ситон в тот вечер столь сдержанно и настороженно из страха перед сплетнями или же у нее был иной мотив. Я вновь ласково сжал плечики девушки:

— Почему вы так думаете? Сесилия намекала, будто ей стали известны опасные тайны?

— Одно только… — Эбигейл со страхом оглянулась по сторонам. — С тех пор как она стала встречаться с этим человеком, она все время говорила о пророчествах.

— О каких пророчествах?

— Да вы знаете, которые по пенсу за пару: мол, дни королевы сочтены, Англия погибнет. На любой улице можно этого наслушаться.

— Только что я слышал нечто подобное от старой ведьмы: «Веревка пеньковая сплетется — и Англия в прах разобьется».

Девушка энергично закивала:

— Любимое пророчество бедняков. Вы догадались, при чем тут пенька? — Она еще более приглушила голос. — Этой веревочкой повязана династия Тюдоров — Генрих, Эдуард, Мария и Филипп и Елизавета[8]. Старухи поминают «пеньку», пророча гибель Англии со смертью последней из Тюдоров. Сесилия назубок знала все эти предсказания.

— Давно? Или такой интерес появился у нее лишь недавно?

— В последний месяц. Эти мысли ей тот мужчина вбивал в голову, не иначе. Я предупреждала: эти пророчества отдают изменой, а она только смеялась, будто ей и дела нет, и отвечала, мол, все об этом твердят.

— Она заговаривала о религии? Или о том, кто унаследует престол?

— Нет, ничего такого. Сесилия была обижена на королеву, но по личным причинам. — Спохватившись, Эбигейл зажала себе рот рукой и добавила тревожно: — Этого, наверное, не следовало говорить.

— Эбигейл! — Я заглянул ей в глаза и постарался говорить как можно убедительнее. — Расскажите мне все, что может помочь. За что она сердилась на королеву?

— Когда Сесилию отправили ко двору, — зашептала девушка, почти прижавшись ко мне, поскольку рядом с нами группа мальчишек в одежде подмастерьев локтями пробивала себе путь, — у нее дома оставался милый, сын джентльмена, они дружили с детства. Ее друг приехал в Лондон и пытался повидать Сесилию, но леди Ситон прослышала об этом, донесла королеве, и юноше велели убираться из столицы. Сесилии даже переписываться с ним запретили. Понимаете, он недостаточно знатен. Сесилия быстро утешилась, но затаила обиду на королеву, а теперь она боялась, что королева снова вмешается и с этим поклонником ее тоже разлучит. — Эбигейл беспокойно покосилась по сторонам. — Потому что слишком знатен.

Я невольно рассмеялся:

— Вот уж не знал, что в делах любви все так строго расписано. И вам приходится так же тщательно подбирать себе мужей — по статусу?

Девушка захихикала, забыв на миг свои тревоги:

— Супруга мне вряд ли удастся выбрать по любви, но уж к возлюбленному я присмотрюсь как следует. Что? Только не говорите, что я вас смутила этим, — засмеялась она, увидев выражение моего лица. — Пусть вы и были когда-то монахом, но вы не ханжа!

— Вы тут весь день будете стоять, дорогу перегораживать? — рявкнул плотно сбитый мужчина в грубой рабочей одежде и, проходя мимо, толкнул Эбигейл с такой силой, что она рухнула в мои объятия, я едва успел подхватить ее.

Почти сразу же она выпрямилась и оправила платье. Мы поглядели друг на друга — и отвели глаза.

— Наверное, мне… — Она махнула рукой в сторону дворцовой стены.

— Да, пора. Все же будьте осторожны. Не ходите по дворцу одна. Кто-то при дворе знает, кто убил Сесилию и почему, и вы правы: возможно, он наблюдает за вами. Не доверяйтесь кому попало.

— Теперь уже не поймешь, кому при дворе можно доверять. — Она рассмеялась нервным, пронзительным смехом, своевольные пальцы терзали завязки плаща. — Почем мне знать, можно ли доверять даже вам?

— Мне вы можете довериться, Эбигейл, хотя у меня нет другого залога, кроме честного слова. — Я покрепче сжал ее плечи и вынудил девушку заглянуть мне в глаза.

Она проникла взглядом своих светло-зеленых глаз мне в самую душу и минуту спустя кивнула:

— Да, как ни странно. Все говорят, нельзя верить иностранцам, особенно мужчинам из Испании и Италии, но я вижу, вам я могу довериться. Вы мне сообщите, если что-то узнаете? Чтобы я чувствовала себя в безопасности.

Я открыл рот, чтобы дать ей обещание, но в этот момент двое молодых щеголей в расфуфыренном атласе, проходя мимо, задели нас, и на этот раз Эбигейл отлетела к стене.

— Эй! Смотрите, куда идете! — крикнул я им вслед.

Юнец пониже ростом, в алом берете с павлиньим пером обернулся, заслышав мой акцент:

— Ты ко мне обращаешься, сын испанской шлюхи? — Он сплюнул на землю и явно собирался вернуться и потягаться со мной, но приятель удержал его, и, ограничившись угрожающим взглядом, наглец продолжил свой путь.

— Идиоты! — пробормотал я им в спины, хотя и рад был, что дело не дошло до уличной драки. — Спасибо вам за доверие, Эбигейл. И если припомните что-то еще, о чем вам говорила Сесилия, дайте мне знать. Это может оказаться существенным.

Последние слова я произнес без нажима, но девушка поняла намек: я подозревал, что она, из страха или ложно понятой преданности, все еще скрывает какие-то подробности. Эбигейл смущенно улыбнулась, и только тут я осознал, что все еще держу ее за плечи. Глаза наши снова встретились, и на этот раз взгляды не спешили разойтись. На миг я позволил себе потешиться мыслью, что, когда расследование закончится, я мог бы вновь пригласить девушку на свидание. Ее полные ожидания глаза подсказали мне, что и у нее такая мысль мелькнула. Вздор, конечно: семья отнюдь не сочла бы меня подходящим женихом, но она ведь дала понять, что любовника выберет, согласуясь со своими предпочтениями. А ведь ее отец, возможно, немногим старше меня, сообразил я, и мне стало совсем уж неуютно. Смущенный этими невысказанными мыслями, я отпустил наконец девушку, и она пониже натянула капюшон.

— Духи, между прочим, отвратные, — вдруг поморщилась она, уже уходя, и кивнула на бугорок под моей курткой, куда я спрятал бархатный мешочек. — Только мужчина мог вообразить, что женщина захочет пользоваться такими. — Она рассмеялась и легким шагом выступила из-под арки на яркий свет утра.

Я смотрел ей вслед, покуда мог различить тонкую фигурку в толпе, а затем повернулся и побрел в другую сторону. Лишь вынырнув на свет с другого конца арки, я почувствовал, что за мной кто-то идет, быстрее молнии обернулся, но по пятам за мной следовали десятки людей, и никому до меня вроде бы не было дела, разве что кое-кто поворчал, когда я резко остановился, мешая пройти. Я кидался и вправо, и влево, подпрыгивал, пытаясь заглянуть поверх голов, но видел лишь надвигавшееся на меня море лиц — они всё шли и шли через привратницкую. Никто не встречался со мной взглядом. Быть может, преследователь мне только почудился? Но инстинкты вопили: только что кто-то шел за мной по пятам и этот кто-то видел, как я беседовал с Эбигейл Морли.

Вернуться в Солсбери-корт я предпочел на лодке в надежде, что на воде преследователь не сможет остаться незамеченным, но, хотя я всю дорогу провожал взглядом проплывавшие мимо суда и разглядывал пассажиров, покуда уж и мой лодочник не занервничал и не спросил меня, в чем дело, ничего тревожного я не высмотрел. К тому времени, как я вернулся в посольство, мне почти удалось убедить себя, что мне померещилось.

В галерее первого этажа, на полпути к моей комнате — пальцы у меня так и жгло от нетерпения запустить руку в бархатный мешочек, который я, страшась слежки, не решился открыть на улице, — женский голос окликнул меня по имени, и я чуть было не выругался вслух, так рвался поскорее попасть к себе и заняться содержимым мешочка. Хорош бы я был: позади меня в коридоре стояла Мари де Кастельно с собачонкой на руках и, склонив голову, наблюдала за мной. Нехотя я повернулся и поклонился ей:

— Мадам?

— Кто ж это прислал вам вчера столь таинственного вестника? — Она подошла ко мне слишком близко, чуть ли не вплотную, улыбнулась, как заправская кокетка.

Платье из голубого шелка украшено на груди большой, усыпанной драгоценными камнями брошью, под лучами солнца переливаются рубины и бриллианты. Собачонка вытянула мордочку и приветливо лизнула мою ладонь.

— Я предположила, что вы вскружили голову какой-нибудь местной девице и она кропает вам стихи, но Клод убежден, что тут интрига похитрее. Кто, говорит он, посылает Бруно письма, а свое имя скрывает? Кто он? Или она? — И мадам широко раскрыла глаза, намекая, играя.

Я вежливо улыбнулся в ответ, хотя дело-то нешуточное: не хватало еще, чтобы обитатели французского посольства заинтересовались моей перепиской, тем более когда тут, как я мог убедиться вчера, плетется государственный заговор. Зря я назвал Эбигейл этот адрес, теперь приходится поспешно шевелить мозгами. Кое-как я выдавил из себя гримасу притворного сожаления:

— Хотел бы я, чтобы ваша догадка оказалась верной, мадам, но, увы, никаких влюбленных английских девушек. Письмо было от молодого придворного, который прочел одну из моих книг и выразил желание брать у меня частные уроки.

— Одну из ваших книг? — глянула она разочарованно.

— Как ни удивительно.

— И что же он будет изучать?

— Искусство памяти. То самое, которое я преподавал в Париже королю Генриху.

— О! — На миг она призадумалась. — К чему же такая секретность?

— Невежественные люди твердят, будто приемы мнемотехники происходят из оккультного знания. Молодой человек проявляет осторожность. Хотя, уверяю вас, ничего запретного тут нет, — с жаром добавил я.

Женщина продолжала наблюдать за мной, все так же склонив голову к плечу, будто под определенным углом я казался ей более понятным.

— Ну что ж, Бруно, — сказала она наконец. — В таком случае и я хочу сделаться вашей ученицей. Занятно будет изучить вашу систему. Насчет оплаты поговорите с моим супругом, хотя он может счесть приют и стол, кои вы здесь получаете, вполне достаточной наградой.

— Мадам, я не уверен, что это подходит…

— Не будьте занудой, Бруно! Подходит идеально, вы ничем больше не заняты, и мне желательно как-то себя развлечь, когда Катрин сидит с гувернанткой. Да и память у меня ужасная, стыд и позор! Вот сейчас я окликнула вас, чтобы о чем-то поговорить, и совершенно забыла о чем. Видите? Без вашей науки не обойтись. — Она улыбнулась мне, слегка изогнув бровь, вся такая невинная, вся такая знающая.

Пытаясь уклониться от ее взгляда, я потянулся погладить собачку, но и мадам тут же решила ее приласкать, а в результате ее рука легонько прошлась по моей. Я как ужаленный отдернул руку, а мадам закраснелась и опустила взор.

Господи! — подумал я. Давать ей уроки наедине, да это поопаснее любого задания, какое мог возложить на меня Уолсингем. Одно утешение: никогда в жизни Кастельно ей не разрешит.

— Так куда вы спешили, Бруно?

— К себе в комнату. На прогулке мне пришла в голову идея-другая, и я спешил записать их, покуда они не улетучились.

Музыкальный, будто по нотам, смех.

— Плохая вы реклама для своего же искусства памяти, Бруно!

— Скорее я — предостережение.

— О, меня вы не отпугнете, но жаль того молодого придворного: зря потратит деньги. Как его звать, кстати?

Я помедлил с ответом лишь долю секунды, но она, разумеется, и это заметила.

— Нед. Нед Келли. А теперь, с вашего разрешения… — Жестом я указал на дверь в другом конце галереи.

Изящная галерея тянулась вдоль всего фасада дома. На темных панелях играл солнечный свет, пыль тонкими подвижными столбами поднималась к потолку. Свет падал и на лицо Мари де Кастельно, и я с трудом удержался от соблазна протянуть руку и коснуться ее щеки — то было не плотское вожделение, но любопытство узнать, насколько она мягка на ощупь, такая мерцающая, золотая. Вместо этого я отступил на шаг, намекая на желание удалиться, и руку протянула мадам, ухватила меня за рукав.

— Постойте, вспомнила! Посол желал побеседовать с вами в своем личном кабинете. Все утро спрашивал, куда вы запропали, но никто понятия не имел о ваших планах. — Это она произнесла с оттенком укоризны.

— Хорошо, я в ближайшее время зайду к нему, — ответил я, чувствуя, как спрятанный под куртку мешочек давит мне на грудь. — Переменю только рубашку.

С некоторым удивлением она покосилась на мой безукоризненный воротничок:

— Будете с ним беседовать, скажите, что я хочу брать у вас уроки магических искусств.

— Мадам, что бы там ни болтали в Париже, никакой магии в этом нет… — на полном серьезе начал я и поймал насмешливую улыбку в уголках ее глаз.

— Ох, Бруно, как же легко вас поддеть. Думаю, мне будет превесело на ваших уроках.

Я ответил коротким поклоном и пошел прочь, оставив эту загадочную женщину с ее переливающимися на солнце драгоценностями и многозначительным смехом.

В бархатном мешочке обнаружились те самые сокровища, которые перечисляла Эбигейл: золотое кольцо с выгравированной на печатке эмблемой или гербом; ручное зеркальце в черепаховой оправе, гладкое и красивое; стеклянный флакончик в форме ограненного бриллианта, с золотой затычкой, сквозь которую была продета цепочка. Такие флаконы с духами женщины вешают на грудь как украшения. Подношения влюбленного, дорогие на вид, но разве они могут мне что-то поведать о Сесилии Эш, а главное, о ее таинственном друге? Я подносил их поближе к свету, один за другим, и внимательно разглядывал. Рисунок на перстне — птица с распростертыми крыльями и кривым клювом, должно быть орел, а вокруг надпись, причем буквы гравированы в зеркальном отражении, чтобы на печати из горячего сургуча или воска девиз был оттиснут правильно. Прищурившись, я с минуту ломал себе голову, пока не сообразил, что это французский язык: Sa Virtu M'Atire — «Ее (или его) добродетель меня привлекает». Почему-то в слове Atire одно t вместо двух — странная ошибка. Уж если человек заказывает ювелиру сделать надпись на золотом кольце, то позаботится, чтобы гравировка была выполнена без ошибок, и ни один ремесленник не допустит столь нелепого промаха, за который ему придется расплачиваться. Значит, размышлял я, поворачивая кольцо так и эдак и присматриваясь к цепочке букв, кажущаяся ошибка на самом деле была намеренной и у этого девиза есть другое, скрытое или зашифрованное значение. А коли так, вряд ли этот смысл откроется мне с первого взгляда. Пока что я ни на шаг не приблизился к тому, чтобы узнать личность дарителя, хотя мог предположить, что у него имеются связи во Франции. Толку-то! У доброй половины английских аристократов предки были родом из Франции, язык этот им знаком, все джентльмены, а уж тем более вельможи способны связать хотя бы пару слов по-французски.

Маленькое зеркальце показалось мне наименее интересным из трех загадочных предметов. Я повертел его в руках, но ничего не обнаружил. Оправа из черепахового панциря была так старательно отполирована, что в ее коричневой глади можно было разглядеть свое лицо столь же отчетливо, как и в стекле с серебряной подложкой. Не добившись толку от зеркала, я отложил его в сторону и открыл флакончик с духами. Едва я поднес его к носу, как понял, чем так возмущалась Эбигейл: из-под аромата розовой воды пробивался горький, кислый растительный дух, аж в дрожь бросило. А вот в другом Эбигейл, скорее всего, ошиблась: вряд ли даритель не разбирался в духах. По всему судя, это был человек со вкусом и достаточно щедрый, с какой бы стати он одарил свою возлюбленную столь малоаппетитными духами? Наклонив флакон, я слегка смочил кончик пальца бесцветной жидкостью и поднес его к губам, но, прежде чем я успел лизнуть, меня отвлек громкий стук в дверь.

— Бруно! Вы там?

Опять Дюма. Я торопливо затолкал подарки обратно в мешочек и в спешке уронил зеркало на пол — послышался зловещий треск.

— Минутку! — Чертыхаясь про себя, я поднял зеркало, с огромным облегчением убедился, что стекло не разбилось, падение повредило только рамку: она как будто расшаталась, и мне показалось, что стекло может из нее выпасть.

Рассматривать зеркало внимательнее было некогда, я сунул мешочек под подушку и отворил дверь, впустив Дюма. Он остановился у самого порога, ломая руки, выражение лица — точь-в-точь спугнутый заяц.

— Господин посол требует вас к себе. Не знаю зачем. Как вы думаете, он прознал о наших… — Он запнулся, страшась даже выговорить слово.

— О нашем деле? Зачем же сразу предполагать худшее, а? — Я от души хлопнул его по плечу — авось ободрится — и браво прошел мимо него в коридор, хотя, признаться, и меня слегка обеспокоило известие, что Кастельно требовал меня к себе еще с утра.

Дюма застыл на месте, глядя, как я запираю дверь своей комнаты, а я всегда ее запираю, в надежде сохранить свои тайны.

Кастельно оторвался от бумаг, когда я вошел в его кабинет, и посмотрел на меня озабоченно, однако без гнева:

— Бруно! Вас не дозовешься! Садитесь, прошу вас! — Он указал на кресло возле пустого камина, выложенное гобеленовыми подушками.

Дюма переминался с ноги на ногу у меня за спиной, не зная, уйти ему или остаться. Кастельно вывел его из сомнения:

— Вас, Леон, кажется, работа ждет?

Дюма забился за свой маленький столик в углу. Кастельно махнул рукой в его сторону:

— Пусть вас не смущает присутствие Леона. У меня от него секретов нет, верно, Леон? — Он улыбнулся своей милой искренней улыбкой, а Дюма смог лишь выжать из себя нечто вроде кашля или тихого хрипа.

Повернувшись на миг спиной к послу, я пригвоздил злосчастного дурака грозным взглядом. В жизни не видел, чтобы человек до такой степени выдавал себя каждым жестом, самим выражением лица. Ему бы поучиться лицемерию у Курселя, тогда наше «дело» не подвергалось бы опасности.

— Стаканчик вина выпьете? — Кастельно потянулся к венецианскому графину.

Я отказался: час, мол, еще слишком ранний. Посол разочарованно глянул на меня, однако налил себе щедрую порцию и, подтянув кресло, уселся напротив меня.

— Последние дни я все хотел поговорить с вами, Бруно, — заговорил он, но сделал паузу, чтобы отхлебнуть изрядный глоток. — Понимаю, то, что вы услышали вчера за ужином, не могло вас не смутить.

— Если я не ослышался, мсье, это звучало так, словно лорд Генри Говард пытается разжечь войну.

Кастельно тяжко вздохнул. Вид у него усталый, впервые с тех пор, как мы знакомы, я разглядел на его лице приметы возраста. Хотел бы я знать, интриги шотландской королевы так на него подействовали или возвращение молодой жены?

— Вы не ослышались. Моя жена, как видите, горячая приверженка герцога Гиза, но я хотел объяснить вам, что сам я отнюдь не сочувствую подобным замыслам и король Генрих тоже их не одобряет, хотя в данный момент ему приходится нелегко. Мне нужна ваша помощь, Бруно: когда они пустятся болтать о вторжении, я хочу слышать ваш призыв к терпимости, дипломатии, переговорам. Будьте на моей стороне, мы не должны их спугнуть, но при этом надо делать все, чтобы призвать их к миру и терпению.

— Похоже, они решили, что хватит уже терпеть, — заметил я.

— Хм… — Кастельно, запрокинув голову, осушил бокал и покачал головой. — Если б Елизавета не заупрямилась и согласилась на брак с герцогом Анжу, тогда прочный союз между нашими странами был бы обеспечен. Но теперь я понимаю, она попросту нас дурачила. Никогда и не думала выходить замуж. Очень мудро с ее стороны.

Заключительные слова посол произнес с таким жаром, что нетрудно было догадаться, его мысли переключились с королевы на собственный брак. Короткого знакомства с Мари де Кастельно хватило, чтобы заподозрить: душевного мира Кастельно в этом союзе не обрел.

— Генри Говард пользуется большим влиянием в этой стране, как герцог Гиз во Франции, — продолжал Кастельно. — Оба они настолько могущественны, что внушают опасения даже своим суверенам. И все же не так могущественны, как им бы хотелось. Вот почему они пытаются заключить тайный союз с Испанией, получить золото и осуществить свой замысел.

— Католическая реконкиста?

— Знаю, Бруно, вы не из фанатичных приверженцев Рима, — продолжал Кастельно, подавшись вперед и пронзая меня взглядом больших печальных глаз. Пустой бокал был зажат у него в ладонях. — Но за приливом следует отлив, протестантская вера слабеет и во Франции, и в Нидерландах, и на этом острове. Свой срок она цвела, но закрепиться ей не по силам. Пари готов держать: к концу этого бурного века о Реформации будут вспоминать как об эксперименте, как о предостережении нашим сыновьям и дочерям. Все знамения предвещают наступление новой эры. Нужно быть наготове.

— Значит, по-вашему, война неизбежна? — Я потер лоб, недоумевая. — В таком случае зачем спорить с этими людьми?

— Не совсем так. Неизбежным я считаю восстановление католицизма, — отвечал он, и лицо его сделалось строгим. — Король Генрих дал парижским протестантам чересчур много воли, и теперь он вряд ли сможет противостоять герцогу Гизу. Но, быть может, еще удастся убедить обоих суверенов покориться католицизму — без войны. Вот на что я уповаю. Теперь вы видите, в каком я затруднении, Бруно: я не могу чересчур решительно воспротивиться планам вторжения, ибо власть в Париже в любой момент может перейти к Гизу, не могу я согласиться и на вторжение от своего ли имени или от имени Франции. Как дипломат, я обязан до конца испробовать мирные средства и призывать к этому все стороны. — Он покачал головой, не на шутку озадаченный, и отвел взгляд к окну.

Я стал догадываться, о чем говорил Фаулер, осуждая Кастельно за старание угодить всем сразу.

Не успел я еще вполне продумать ответ, как вдруг дверь распахнулась с такой силой, что чуть косяки не отлетели. Появившийся на пороге человек занял весь проем: руки сложены на широкой груди, черная борода воинственно топорщится, а взглядом он мог бы сдирать краску с висевших на стене портретов. Дюма вжался в свой угол, словно пытаясь превратиться в невидимку. Кастельно, как опытный дипломат, тут же прогнал все морщины с лица и поднялся, обратившись к гостю по-испански:

— Дон Бернардино! Вот нечаянная радость.

— Приберегите лесть для англичан, Кастельно! Мы с вами оба знаем: и не радость, и не такая уж неожиданная. Но я принес вести, от которых у вас под задницей полыхнет. — На миг испанский посол обернулся ко мне, ошпарил взглядом черных глаз. — Это кто?

— Джордано Бруно из Нолы к услугам вашей милости, — ответил я по-испански, вставая и кланяясь.

Прищурившись, Мендоза оглядел меня, кивнул неласково:

— Итальянский еретик короля Генриха. Слыхал я про тебя. Думаешь, тут ты пригрелся в безопасности? — Он вновь обернулся к французскому послу, глаза его полыхали презрением, указательный палец ткнулся Кастельно чуть ли не в самое лицо. — Вот в чем ваша беда, Мишель: вы держите подобных людишек в своем доме, кормите их за своим столом, а потом удивляетесь, почему никто не принимает всерьез ни вас, ни вашего суверена. Мой государь Филипп, — с гордостью ткнул он тем же пальцем себя в грудь, — тратит испанские деньги и посылает испанских солдат сражаться с ересью, а тем временем король Генрих содержит еретиков за свой счет! — Еще один яростный взгляд в мою сторону.

Я постарался выдержать и ответить взглядом не дерзким, но дающим понять, что запугать себя я не позволю.

— Отошлите его. — Мендоза повелительно махнул рукой, будто он тут командовал. — И его тоже, — указал он на Дюма, съежившегося и трепетавшего за маленьким столиком в углу. — То, что я собираюсь сказать, не предназначено для слуг.

Кастельно, смущенно улыбаясь, указал мне на дверь. Дюма вскочил и принялся складывать разбросанные на столе бумаги; Мендоза следил за ним, пыхтя от нетерпения. В коридоре Дюма тревожно ухватил меня за руку.

— Как вы думаете, какие новости он принес? — шепнул он.

— Могу только догадываться: Филипп согласился поддержать испанским золотом дело Марии Стюарт. Если так… — Я не стал договаривать, и так все было ясно. — Ставки повышаются, Леон. Надеюсь, мы с тобой не подведем.

В галерее первого этажа, на обратном пути в мою комнату, я вновь наткнулся на Мари де Кастельно: теперь она стояла рядом с Курселем в глубокой нише окна; сблизив головы, они что-то шепотом обсуждали и смолкли, завидев меня. Курсель с видом захваченного врасплох преступника отшатнулся от Мари. Что-то знакомое почудилось мне в этом движении. Должно быть, все мужчины рядом с Мари так чувствуют и так ведут себя. Ее интонации, ее прикосновения невзначай создают неуместную интимность, она же словно и не догадывается об этом или делает вид, будто не догадывается.

— Так как, Бруно? — весело окликнула она меня, хотя я специально ускорил шаги в расчете миновать эту парочку без задержки. — Вы спросили его?

— Спросил его о чем, мадам?

— Право, Бруно, мне кажется, это я должна давать вам уроки памяти. Вы спросили его насчет наших занятий?

— К сожалению, такая возможность не представилась. Нас прервали.

— Вот как? Кто же?

— Испанский посол.

— Мендоза здесь? — Она обменялась быстрым взглядом с Курселем. — Прошу прощения, господа. — Прошуршав юбками по галерее, она мгновенно исчезла за поворотом.

Курсель глянул на меня и пожал плечами. Ненавижу эту галльскую ужимку.

Бархатный мешочек так и лежал нетронутый у меня под подушкой. Косые лучи солнца проникали сквозь слуховое окошко, и я вновь выложил все три предмета на кровать, чтобы хорошенько рассмотреть их. После падения стекло едва держалось в черепаховой рамке, а когда я попытался его вправить, то вдруг понял с изумлением, что так и задумано: стекло вынималось. Очень бережно я принялся двигать стекло из стороны в сторону, и оно вышло из оправы. За ним обнаружился клочок бумаги. Дрожащими пальцами я развернул его, разровнял — и сердце чуть не выскочило у меня из груди. Вновь ставшие уже чересчур знакомыми символы Юпитера и Сатурна, а под ними дата: 17 ноября. Вот и все. Я повертел бумагу так и сяк, поднес ее к лицу и обнюхал в надежде, что на ней осталось и другое, тайное сообщение, написанное апельсиновым соком, но бумага ничем не пахла. Сердце все яростнее стучало в ребра, я не знал, на что наткнулся, но это, несомненно, было как-то связано с убийством Сесилии Эш. Дата ничего не говорила мне, но, очевидно, и это число, и символы планет означали что-то важное для человека, спрятавшего послание в зеркале. Вероятно, сообщение это что-то значило и для Сесилии. Вряд ли она, бедная, догадывалась, что до 17 ноября ей не суждено дожить.

Если в зеркале спрятано тайное сообщение, так, возможно, и другие дары имеют некий смысл, внятный лишь дарителю и той, для кого они предназначались? Кольцо с французской надписью — буква в ней конечно же пропущена с умыслом.

Sa Virtu M'Atire — чья добродетель? Сесилии? Или кого-то другого? Мне кольцо налезало только на мизинец, хотя у меня тонкие пальцы; оно было явно изготовлено не для мужской руки. Я кое-как надел его и повернул руку, чтобы разглядеть надпись под другим углом, и тут заметил красное пятно на другом пальце, на указательном, который я час тому назад смочил духами. Кожа натянулась, волдырь зачесался, а когда я потер его, как огнем полыхнул. Ничего себе духи, ужаснулся я. Хорошо еще, на вкус не попробовал. Что за дешевка в таком дорогом флаконе, да и прочие подарки недешево стоили. И тут на меня снизошло озарение, я вскочил, сжимая в руке злосчастный флакон, заходил из угла в угол, чувствуя, как холодный пот течет под воротник. Идеи распирали меня, нужно было срочно с кем-то поговорить. Прежде я бы разыскал Сидни, и впервые я горестно пожалел о разлуке с ним. Я не знал даже, успел ли он с молодой женой вернуться в Лондон, но если и вернулся, в Лондоне нам нельзя сохранять ту же близость, что в Оксфорде, иначе я лишусь и того малого доверия, что еще оказывали мне в стенах французского посольства.

С кем же поговорить? Я не мог прямиком отправиться с этим к Уолсингему, хотя он-то и подключил меня к расследованию убийства Сесилии Эш, вернее, не хотел обращаться к нему, пока не соберу доказательства в пользу моей теории. Есть еще, конечно, Фаулер. Уолсингем назначил мне его в связные вместо Сидни, и по уму следовало доставить ценную информацию ему, хотя сдержанный, непроницаемый шотландец отнюдь не внушал мне такой симпатии, как яркий и шумный Филип Сидни. Тяжело опустившись на кровать, я загрустил о том, что остался без дружеской поддержки Сидни; он-то женился, а я в Англии один-одинешенек. Однако с Фаулером не хотелось делиться и по другой причине, не только потому, что наш с ним контакт предназначался исключительно для передачи сведений о заговоре, зреющем в недрах Солсбери-корта. Нет, это было личное дело, вопрос чести. Эбигейл доверила мне тайну Сесилии Эш, и я должен был сам пройти до конца по этому следу, проявить свои таланты, отыскав убийцу самостоятельно, не вовлекая человека вроде Фаулера, который составлял мне конкуренцию в борьбе за расположение Уолсингема, пусть министр и велел нам работать вместе.

Отойдя к окну, я облокотился на подоконник и слепо уставился в вечереющее небо: оно сделалось уже пламенно-рыжего цвета. Окно моей комнаты выходило на заднюю сторону здания, оттуда я видел сады, простиравшиеся до коричневой полосы Темзы шириной с проезжую улицу, заходящее солнце отражалось в ее медленно текущих водах. Я решил не лгать самому себе и признался, что боюсь. Каков бы ни оказался исход всех этих заговоров вокруг Марии Стюарт, будущность моя висела на волоске, теперь я вполне отчетливо это понимал. Если вторжение, до сих пор казавшееся запоздалой фантазией о мести, питаемой лишенными владения дворянами и несчастной пленной королевой, сделается реальностью, у меня во вновь окатоличенной Англии не останется ни малейшего шанса выжить. С другой стороны, если планам этим не дадут осуществиться, как я надеялся, Кастельно, едва станет известно о его причастности к заговору, скорее всего выдворят с острова, а если изгонят его, я, утратив доступ к интригам французского посольства, вряд ли буду представлять для Уолсингема и английского двора ценность сам по себе. Вот если бы, подумалось мне, я нашел убийцу Сесилии Эш, королева Елизавета не могла бы впредь сомневаться в моей пригодности и полезности.

И тут я сообразил, есть у меня друг, с которым можно поговорить, причем этот человек обладает как раз теми знаниями, что потребны для проверки моей гипотезы насчет духов и перстня, и притом умеет хранить молчание. В суматохе последних дней я чуть было не позабыл о нем, но он-то знает о великой конъюнкции больше, чем любой другой житель Лондона. Завтра, дал я себе зарок, завтра же я вернусь в Мортлейк, в дом доктора Ди.

Глава 6

Мортлейк, Лондон, 29 сентября, лето Господне 1583

Библиотека доктора Ди представляется, на мой взгляд, одним из неоцененных сокровищ этого туманного и дождливого острова. Дом доктора Ди расползся во все стороны пристройками, флигелями, потайными комнатами, так что снаружи невозможно оценить истинную форму коттеджа, принадлежавшего некогда его матери; это зерно нынешнего дома спрятано где-то глубоко в лабиринте. Все пристройки осуществлены согласно планам, начертанным собственной рукой доктора Ди, по эзотерическим соображениям для задач, сопряженных с его работой. И чудо из чудес — созданная им библиотека. Его собрание рукописей и печатных изданий, да и само помещение, превосходит виданные мною в Оксфорде библиотеки колледжей. Вместо того чтобы раскладывать книги на пюпитрах, доктор Ди за немалые деньги соорудил вертикальные полки, словно в европейских университетах, и расставил книги корешками к читателю вдоль всех четырех стен от пола до потолка. Случайного посетителя эта расстановка сбивает с толку, ибо вряд ли он поймет лежащую в ее основе систему: таинственная система если и существует, то в голове хозяина, который мгновенно снимает с полки любой понадобившийся том и всегда помнит, на какое место его следует возвратить.

Одни полки загромождены старинными картами, намотанными на деревянные валики, они сложены друг на друга. На других покоятся шкатулки с древними манускриптами на пергаменте с обильно позолоченными иллюстрациями. Доктор спас их из гибнущих английских монастырей. Есть тут и книги, в погоне за которыми доктор Ди пересек всю Европу; книги, обошедшиеся ему в годовое жалованье; книги в переплете из роскошной темно-коричневой телячьей кожи с медными застежками; книги, за владение которыми в иных странах его бы сожгли на костре. Здесь и «О тайной философии» Корнелия Агриппы, «Книга опытов» мистика Раймунда Луллия, «Трактат о магии» Бургона, писания Николая Коперника и труды аббата Тритемия по криптографии. В зависимости от интересов вы найдете труды по математике, металлургии, гаданиям, ботанике, навигации, музыке, астрономии; сочинения о приливах, риторике и вообще о любой отрасли знаний, которую люди вздумали предать перу и чернилам. В одном углу библиотеки он держит пару раскрашенных глобусов на бронзовых подставках: один изображает Землю, а другой — небеса, это подарок великого картографа Меркатора. В другом углу стоит полутораметровой высоты квадрант и некоторые устройства его собственного изобретения, с помощью которых доктор Ди измеряет движение планет.

За этой пещерообразной библиотекой со сводчатым деревянным потолком, где нередко натыкаешься на измученных длительным путешествием ученых и писателей (они долгие дни едут верхом или даже пересекают море, чтобы свериться с книгами, единственные экземпляры которых хранятся у доктора Ди), располагаются внутренние помещения, куда допускаются лишь самые надежные друзья и сотрудники: алхимическая лаборатория и личный кабинет, святилище доктора Ди.

— Думаешь, это яд? — пробормотал доктор Ди, направляясь к рабочему столу своей лаборатории.

Он поднес флакончик с духами поближе к масляной лампе, которая свисала у него над головой, и грани флакона заблестели, отражая свет, когда он так и эдак поворачивал его перед глазами. На улице все еще стояла дивная погода, последнее летнее тепло прощалось с Англией, но в лаборатории ставни всегда закрыты. В этом помещении чувствуешь себя точно в чреве чудища: темно, от постоянно горящих печек идет жар и комната словно пульсирует собственной жизнью. Объемные, соединенные друг с другом сосуды; глиняные, стеклянные и медные колбы, расставленные на шести стойках, то и дело пузырятся и пыхтят, словно беседуют на тайном языке друг с другом. Облака пара проплывают под потолком и липкими ручейками стекают по облезлым стенам. Сегодня в комнате пахнет скверно, то ли гнилью, то ли скотным двором.

— А! — легкомысленно ухмыльнулся доктор Ди, точно маленький проказливый мальчишка, заметив, как я морщу нос. — Я дистиллирую конский навоз.

— Чего ради?

— Узнаем, когда что-нибудь из него извлечем.

Он открыл флакон и понюхал жидкость — так опытный дегустатор обоняет новое вино. Хотел бы я знать, как можно распознать запах, когда все забивает вонь кипящего навоза.

— Хм. Изготовлено на основе розовой воды, но ты прав: туда что-то подмешано едкое. Покажи-ка мне еще раз палец.

Он повернул мою ладонь к свету. Красное пятно в том месте, где я капнул духами, побледнело, но вздулся небольшой волдырь.

Ди задумчиво кивнул:

— Концентрированный сок довольно многих ягод и растений может вызвать такой эффект. Было бы очень больно, попади эта жидкость на чувствительные места, которые обычно прыскают духами. Скверная шутка, если не что-то похуже.

— А если это выпить? Отравишься?

Доктор нахмурился:

— Зависит от конкретного состава. Но как он мог рассчитывать на то, что девушка станет пить духи?

— Возможно, яд предназначался не для нее.

— Зачем вообще кто-то стал бы пить духи?

— Не намеренно. Если бы это вещество подлили некой особе в пищу или питье. Это ведь нетрудно для того, кто прислуживает за столом.

Ди в ужасе поглядел на меня, зрачки его расширились, когда он вполне понял смысл моих слов.

— Королеву? — прошептал он. — Ты считаешь, убитая девица собиралась отравить королеву?

— Не знаю. Это всего лишь предположение. — Я начал прохаживаться между стойками, стараясь дышать через рот, чтобы не обонять навозные пары. — Вы сами говорите: странно было бы дарить женщине отравленные духи, от которых у нее кожа пошла бы пупырями. Но что, если Сесилия и не собиралась пользоваться этими духами, если поклонник вручил ей флакон совсем для иной цели? Подумайте, Ди, сколько людей мечтает прикончить английскую королеву во славу католической церкви!

Ди кивнул, соглашаясь:

— Не далее как в прошлом месяце на дороге из Йорка в Лондон схватили парня с двумя заряженными пистолетами за поясом. Он похвалялся во всеуслышание, что убьет королеву и спасет страну. Конечно, бедолага был не в своем рассудке, но все же его повесили и четвертовали для устрашения прочих.

— Но ведь не все такие горячие и безрассудные. Человек поумнее мог бы сообразить, что лучший способ подобраться к королеве — завербовать кого-то, кому она доверяет. Фрейлина вроде Сесилии Эш имеет сколько угодно возможностей подлить в вино королеве яд, стоит лишь снабдить ее отравой.

Астролог все еще не был вполне уверен:

— Ладно, Бруно, прежде чем выдвигать такие гипотезы, давай-ка проверим, что там, в бутылочке.

Он передал мне флакон и подошел к деревянному ящику, спрятанному в углу комнаты за пузатым котлом высотой в половину человеческого роста, который висел на медных цепях над огнем. Когда доктор приподнял крышку ящика, оттуда вдруг послышался скрежет, царапанье, отчаянный писк. Ди отважно сунул руку в ящик и извлек яростно сопротивлявшуюся бурую мышку.

— Ну вот. — Тут он заметил мою гримасу и поспешил пояснить: — Они размножаются как чума в хозяйственных пристройках. Я велел кухонному мальчишке наловить мне побольше для опытов. Ты себе не представляешь, как они помогают в моих экспериментах. Да что с тобой, Бруно?

— Как-то это жестоко, — пожал я плечами.

— Без жестокости знаний не добудешь, — жизнерадостно возразил доктор. — Таков путь науки. Не на слугах же пробовать? Держи мышь покрепче. — Он сунул мне в руки легкое, тщетно бьющееся тельце.

Я почувствовал, как стучит о мои пальцы крошечное сердечко, ощутил тепло этой бренной, цепкой жизни. Хвост торчал наружу и мотался из стороны в сторону, а доктор Ди тем временем, неспешно переходя от стойки к стойке, собирал какой-то аппарат: стеклянную трубку, воронку, маленький ящик с крышкой на петлях. Он велел мне положить мышь на спину, тут звереныш совсем разъярился и цапнул меня за палец. Выругавшись, я чуть было не выронил мышь. Из пальца закапала кровь.

— Держи крепче! — скомандовал доктор Ди, как будто я сам был виноват в том, что меня укусили.

Не без труда он запихнул в пасть мыши стеклянную трубку. Несчастное животное сопротивлялось изо всех своих жалких сил и так пищало, что я уж испугался, не повредил ли я его, чересчур сильно сжимая ладонью тельце. Затем Ди насадил на трубку воронку и влил в нее часть содержимого флакона. Немало жидкости при этом разлилось, и трудно было понять, проглотила ли мышь хоть капельку, но Ди, вполне удовлетворенный, открыл маленький ящик и велел мне посадить туда пленницу.

— А теперь подождем, — сказал он таким довольным голосом, точно противень с пирожками в печь засунул. — Пока что я бы тоже хотел поделиться с тобой, Бруно, тем, что меня беспокоит.

Он провел меня через дальнюю дверь лаборатории в кабинет, где недавно я присутствовал при его с Келли гадании по хрустальному шару. К моей радости, на этот раз Келли там не было.

— Сегодня вечером она велела мне явиться в Уайтхолл, — заговорил он, одной рукой указывая мне на кресло, а другой нервически дергая себя за остроконечную бороду. — Боюсь, ничего хорошего это не предвещает. Вчера ко мне заехал Уолсингем и показал вот это. — Ди взял со стола и протянул мне такую же брошюрку, что я купил за пенни на площади Святого Павла. Символы Юпитера и Сатурна так и бросались в глаза.

— Фрэнсис хотел меня предупредить, — негромко продолжал он. — После убийства в Ричмонде все как с цепи сорвались, только и болтают что о пророчествах и Апокалипсисе, огненных тригонах и великих конъюнкциях. Распространяются такие вот вещи. — Он хлопнул рукой по злосчастной книжонке. — Подогреваются страхи в простонародье. Тайный совет видит, что дело выходит из-под контроля, надо это остановить. — Доктор Ди тяжело вздохнул, стараясь овладеть собой, и аккуратно положил брошюру на стол титулом вниз.

— Но ведь вы к этому никакого отношения не имеете.

— Вот именно. Но я гонец, принесший дурную весть. — Он распростер руки в покорном, смиренном жесте. — Однако лорд Бёрли готовит новый закон, под страхом уголовного наказания запрещающий составлять гороскоп ее величества. Он думает таким образом положить конец всем неисчислимым пророчествам о ее скорой смерти. Не думаю, чтобы это помогло: и сейчас тем, кто пишет подобный вздор, отрубают правую руку, но памфлеты все множатся, и дурачье читает их и верит.

Он тяжело опустился на стул, уперся локтями в стол и руки сложил, как на молитве, глядя пристально прямо перед собой, как будто собирался заговорить с невидимым собеседником. Я принял такую же позу, всячески стараясь выразить свое сочувствие, я понимал, в какую передрягу угодил бедный доктор. Если выйдет закон, запрещающий составлять гороскоп королевы, то вряд ли ее величество сможет и впредь держать при себе личного астролога, а эта должность была его единственным источником дохода. Как содержать жену и двух маленьких детей, не говоря уж о бездельнике Неде Келли, который присосался к дому и столу доктора Ди, к тому же занятия алхимией и покупка книг — хобби (нравится мне это английское словцо) не из дешевых. Нужен неиссякаемый поток денег, дабы проводить эксперименты и пополнять библиотеку; покровительство двора также необходимо для защиты от тех, кто подозревает ученого во всех грехах.

— За этим стоит Генри Говард, — сердито пробормотал доктор Ди, словно услышав мои мысли. На меня он не смотрел, так и сидел, уставившись в одну точку. — Он не успокоится, пока не добьется, чтобы меня отлучили от двора и прогнали с глаз ее величества.

— Генри Говард? — с удивлением откликнулся я. — Он имеет какое-то отношение к этим памфлетам?

— Нет, он главный борец с ними! — завопил доктор Ди, вскакивая с места и снова бросаясь к столу. Нащупал там маленькую, переплетенную в кожу книжку и помахал ею, точно уликой. — Он отвергает любое знание, которого он не в силах понять, утверждает, будто я вызываю демонов, всех убеждает в том, что попустительство астрологам вроде меня и долготерпение ее величества привели к распространению самозваных пророков и предсказателей, которые сеют по всей стране страхи и суеверия. Ни один придворный не посмеет спорить против этой книжонки. Подумать только: Генри Говард — апостол чистого разума. Ты только послушай, Бруно! — Он пролистал несколько страниц, откашлялся и зачитал: — «Иные бездельники в королевстве, кои подметными листами, раскрашенными книжонками, изображениями диких животных и птиц отвлекают людей от нынешних обязанностей к уповательности на будущее…» — это он в меня метит, подлец! И вот еще: «Безумие, пустой пеной исходящее, грязь гордыни, погибель чести и отрава вельможеству» — все это про меня, сам видишь, и тут еще много такого.

Я поспешно выхватил книжонку из его рук, прежде чем доктор Ди успел убрать ее подальше. На переплете золотом красовался заголовок: «Противоядие против отравы лжепророчеств».

— За что Генри Говард так вас невзлюбил?

Ди снова уселся и сложил руки.

— Он прежде был моим учеником. — В голосе учителя прозвучала печаль. — Он пришел ко мне втайне, алкая того знания, которое — мы-то с тобой понимаем — может превратиться в угрозу, если попадет не в те руки. Это было десять лет назад, сразу после того, как его брат был казнен, ему тогда было примерно столько, сколько тебе сейчас. Поразительно умный молодой человек, он много путешествовал и знался с философами и магами, которые познакомили его с творениями Гермеса Трисмегиста. Он просил принять его в адепты этого учения.

— И вы согласились?

— Он обладал явным талантом и хорошо платил, вероятно потому, что хотел непременно сохранить наши занятия в тайне. Но… — Доктор распростер руки в привычном жесте — знаке поражения и бессилия. — К великим тайнам древней философии нужно подступаться со смирением. Я быстро понял, что амбиции Генри Говарда пересиливают его мудрость.

— Что это значит?

— Он сделался одержим утраченным сочинением Трисмегиста. Вижу, ты улыбаешься, Бруно. Конечно, мы все им одержимы, скажешь ты. Но вот ты, скажем, что ты ожидаешь найти в этой таинственной пятнадцатой книге?

— В точности этого никто не знает, — признался я. — В том-то и состоит ее притягательность. Известно лишь, что великий философ и астролог Марсилио Фичино отказался выполнить заказ Козимо Медичи и перевести ее, ибо страшился дурных последствий для христианства.

— Вот именно. Утраченная книга, как полагают, обсуждает тайну божественности человека — это вершина герменевтики.

— Говорят, она раскрывает последнюю тайну — как уподобиться Богу, — прошептал я, отчетливо видя перед глазами заостренное книзу лицо Говарда и его глазки-бусинки.

— Да, но мы с тобой понимаем под этим просвещение, или гнозис, а Говард придавал этому буквальный смысл, — продолжал Ди, многозначительно помавая головой. — Это меня и напугало.

— То есть как — «буквальный смысл»?

— Говард жаждал не божественного знания. — Ди уже почти шептал. — Он стремился к божественному бессмертию.

На мгновение мы оба умолкли, не сводя друг с друга глаз. Дважды я приоткрывал рот, чтобы возразить, это, мол, немыслимо, но взгляд серьезных серых глаз доктора Ди меня останавливал. Его вера в магию, в мир за пределами нынешних знаний и утвердившейся философии была более наивной и искренней, чем моя. Лично я полагал, что в бесконечной Вселенной имеется бесконечное же количество возможностей, которых мы пока что не умеем даже вообразить, не говоря уж о том, чтобы использовать, но чем дольше я размышлял об этом, тем более укреплялся во мне врожденный скептицизм по отношению к дешевым трюкам шарлатанов, алхимиков, ярмарочных фокусников, «читающих мысли» на потеху доверчивой толпе. А уж бессмертие — мыслимо ли человеку достичь его? И чтобы одна-единственная книга содержала ключ, открывающий заветную дверь? Утраченные книги обрастают мифами, само отсутствие делает их могущественнее всего, что нам доподлинно известно. И я понимал, насколько приманчиво обещание бессмертия для такого человека, как Генри Говард.

— И что же произошло?

Ди втянул щеки и причмокнул:

— Дело было не только в книге. Мне стало ясно, что Генри привлекает в магии не знание, но власть.

— Разве одно с другим не связано? — усмехнулся я.

— Для тех, кто обладает достаточной мудростью, чтобы распорядиться и знанием, и властью, — да. Но Говард искал именно власти. Не забывай, его старший брат только что был казнен, Говарды лишились многих имений и титулов. Генри искал способ вернуть себе прежнее влияние. Я разглядел в нем беспощадность, и это меня всерьез напугало. В конце концов я отказался продолжать наши уроки.

— Полагаю, он здорово разозлился?

— Еще бы! Говарды не привыкли получать отказ. Для начала он предложил мне больше денег, а поскольку я стоял на своем, перешел к угрозам.

— Он грозил насилием?

Ди потянул себя за бороду и отвернулся к окну, однако я успел заметить глубокую печаль в его серых глазах.

— Нет, не так грубо. Всего лишь посулил унизить меня. Сказал, разольет повсюду столь изощренный яд, что со временем даже те, кого я считал друзьями, отвернутся от меня.

— Но с тех пор прошло более десяти лет, — напомнил я, пытаясь ободрить учителя.

— Вот именно, а я все еще тут. Много всего наговаривали про меня за эти годы, кто по зависти, кто от невежества: и демонов-то вызываю, и говорю с мертвыми, провожу в глухую полночь страшные и запретные ритуалы с мумиями и трупами и мертворожденными детьми, да мало ли еще что! До сих пор ее величество и внимания не обращала на подобные глупости. — Он коснулся ладонью моего локтя. — Но я знал, что Генри Говард не расточает пустых угроз, не забывает о задуманной мести. Такие люди, как ты и я, Бруно, мы шагаем по тонкому льду. Мы работаем на передовом крае новых знаний, и это многих пугает. Нам неведомо, в какой миг лед поддастся у нас под ногами.

Он столь меланхолично глянул на меня, что я накрыл его руку своей и сжал, подбадривая.

— Значит, из мести Говард обрушился на все виды оккультного знания? — переспросил я, ткнув пальцем в кожаную книжицу.

Ди нахмурился:

— Публично — да, он громит его и разоблачает. Но подозреваю, что втайне Генри продолжает осуществлять свою мечту и благочестие служит ему лишь удобной маской. Генри Говард человек цепкий, упрямый. Четырнадцать лет тому назад прошел слух, будто утраченная рукопись Трисмегиста найдена. Эту часть истории, Бруно, ты и сам слышал от того проходимца Дженкса.

Я с чувством кивнул: Роуленд Дженкс, оксфордский торговец эзотерическими и запрещенными книгами, едва не прикончил меня.

— Так вот, — продолжал доктор Ди, — как ты знаешь, Дженкс был уверен, что отыскал эту книгу в недрах оксфордской библиотеки. Зная о моем собрании книг, он написал мне, и я поехал к нему в Оксфорд. Прочитав те несколько страниц, на которые Дженкс позволил мне взглянуть, я вполне убедился в подлинности манускрипта и согласился уплатить за него любую цену.

— Значит, вы его читали? — Я напряженно выпрямился, ловя каждое слово.

— Лишь несколько страниц, — повторил он. — Не могу безусловно утверждать авторство Трисмегиста, но сам я в него поверил. Я собирался отвезти рукопись в Лондон и как можно скорее сделать перевод, но — увы! Как ты опять же знаешь, я ехал вдвоем со слугой, на нас напали, едва мы покинули город, и отобрали книгу.

— Дженкс рассказывал мне об этом, — подтвердил я. — Но поклялся, что ограбление не его рук дело.

— Первоначально подозрение пало на книготорговца: я думал, что он украл книгу и хочет ее перепродать, — признался Ди, рассеянно потирая затылок. Рассказ об утраченной книге пробудил в нем давнюю печаль. — Мне пришлось вернуться в Оксфорд и обратиться к врачу: грабители нанесли мне тяжелую рану, и я попытался изобличить Дженкса, хотя он, понятное дело, все отрицал. Однако со временем мне пришло в голову, что помимо Дженкса были и другие, желавшие заполучить эту книгу, и эти «другие» располагали достаточными средствами, чтобы подкупить кого-то из моих слуг и превратить его в шпиона, а также нанять разбойников, ограбивших меня в пути.

— Генри Говард? — воскликнул я — книжица вельможного злодея жгла мне руки.

— Доказательств нет. Только подозрения. Но за столько лет я расспросил всех, кого знал, коллекционеров и торговцев книгами и древностями Англии и Европы, но никто с тех пор и слыхом не слыхал о книге Гермеса Трисмегиста. Можно пари держать: если бы грабителей послал Дженкс, то затем, чтобы перепродать книгу с двойной выгодой. Значит, украдена она была кем-то, кто не собирался ее продавать, хотел оставить ее у себя, изучить.

— Полагаю, единственный способ убедиться — устроить покушение на жизнь Генри Говарда, — самым серьезным тоном предложил я. — Если выяснится, что он неуязвим, у нас будут все основания подозревать его в краже книги, а заодно мы докажем и аутентичность рукописи.

— Не искушай меня, Бруно, — усмехнулся доктор Ди. — В любом случае мою проблему это не решит.

— Разве не в этом заключалась проблема?

— Нет, боюсь, тут кое-что поконкретнее. Вчера… — Он помедлил, в нерешительности оглянулся на дверь. — Вчера у Неда Келли было видение — ужасающее видение. Ему кажется, будто духи наделили его способностью видеть ближайшее будущее, и я теперь должен решить, следует ли предостеречь королеву.

А у меня чуть было не сорвалось с языка предостережение ему самому — не быть таким глупцом. Подозрение против Неда Келли тугим комком вздувалось в моей груди, но мог ли я так грубо обойтись с учителем при виде его широко раскрытых от волнения глаз и подрагивающих губ! Поэтому подался вперед и мягко попросил его:

— Рассказывайте.

Он с трудом перевел дух:

— В магическом кристалле — как и тогда, когда мы были все вместе, — Неду явился дух, на сей раз рыжеволосая женщина в белом платье с вышитыми символами планет и знаками зодиака. В правой руке она держала книгу, а в левой — золотой ключ.

Вечно его призраки держат в одной руке книгу, проворчал я про себя. Небогатое же у Келли воображение.

— Что ж это за фигура? — переспросил я, хотя стоило мне услышать о рыжеволосой женщине, как мысли мои тут же обратились к Эбигейл Морли.

— Слушай дальше: женщина не промолвила ни слова, но распустила шнуровку лифа и обнажила перед Келли грудь.

— Ну надо же!

— Не смейся, Бруно! — обиделся мой наставник. — Погоди, дослушай до конца. На одной груди он увидел запечатленный кровью символ…

— Уж не Юпитера ли? — уточнил я.

Боюсь, сарказм прорвался-таки в моем голосе, но доктор Ди ничего не заметил, он так и вздрогнул:

— Боже, нет, не Юпитера. Но ты почти угадал, то был знак Сатурна. Откуда ты узнал?

Не в силах сдержаться, я поднялся, отошел к окну, затем резко обернулся к моему наивному другу:

— Эту деталь он позаимствовал из ричмондского убийства. Господи, Джон, этот ваш Келли шарлатан, он играет на вас, точно искусный музыкант на арфе. Неужели вы этого не понимаете?

— Но ведь Нед не бывает при дворе, никого в этих кругах не знает. Как он мог узнать такие подробности?

— Весь Лондон болтает об этом! — вскричал я, теряя терпение. — Стоит выйти за порог и послушать, о чем люди сплетничают на улицах. Келли мог на любом углу купить за пенни подметный лист, прочесть в нем описание животрепещущих подробностей, после чего счел, что из этого выйдет неплохая картинка для очередного «видения». Вот уж не стал бы на вашем месте из-за этого сна лишаться!

— Полно, Бруно! — Доктор поднял руку, чтобы остановить меня; лицо у него было усталое, даже измученное. — Знаю, что Келли тебе не по душе, но, право же, он весьма одаренный провидец, и ты оскорбляешь меня, отказываясь верить моему суждению. Он говорит с духами на их собственном, небесном наречии — я слышал эти беседы.

— Он осужденный преступник! Видели вы его уши? Ведь так наказывают тех, кто подделывает монеты, не правда ли? А если он подделывал деньги, то почему бы и не видения, и не языки?

— Нед жил непростой жизнью и наделал много ошибок, но все это в прошлом. Теперь он стал честным человеком, Бруно, и не нам его судить.

Я только что не вцепился себе руками в волосы: спорить с этим упрямцем было бесполезно.

— Тело Христово, Джон Ди! Вы отказываете себе в праве судить человека, который живет за ваш счет! До чего ж вы мягкосердечны!

Джон Ди ласково улыбнулся мне:

— И этот упрек я слышу от человека, пожалевшего бедную мышку?

Мы уставились друг на друга: про мышь-то мы в пылу спора и забыли.

С неожиданным проворством Ди выскочил из кресла и понесся обратно в лабораторию, мантия так и развевалась позади, не поспевая за ним. Я следовал по пятам. Мы вновь оказались среди котлов и реторт, тихого, нутряного бормотания, а воздух в лаборатории сделался за время нашего отсутствия еще более влажным, сильнее пропитался ароматами навоза. Пахло точно на ферме после июльской грозы.

Доктор Ди поднял крышку и вытащил маленькую деревянную коробку с мышью, поставил ее под светильник. Мышь неподвижно замерла на спине, тонкие ножки задраны кверху, вокруг хвоста расплылась лужа водянистых испражнений, такая же, но с красноватым оттенком, лужа — вокруг головы. Глаза зверька неестественно выкатились и походили на стеклянные пуговки чучел.

— Любопытно, — пробормотал доктор Ди и закивал, как будто был весьма удовлетворен результатом опыта. Мы оба склонились над бедным зверьком, едва не столкнувшись головами. — Это вещество действует быстро, оно выходило из желудка сразу с обоих концов. Признаюсь, поначалу я не согласился с твоим предположением, Бруно, однако ты был прав.

— Какое вещество могло так подействовать? — Я глядел в маленький гробик, все еще питая надежду, что мышь оживет, зашевелится.

— Трудно сказать. Тис или тамус — оба дают плоды в эту пору года, нетрудно получить экстракт.

— И на человека яд действует точно так же?

— Не так быстро, тем более если его развели розовой водой. Но в итоге, при достаточно большой дозе, полагаю, исход один. К тому же это сильное рвотное и слабительное. Я вскрою мышь и посмотрю, в каком виде ее внутренности. Правда, нынче до ухода я не успею этим заняться. Но, Бруно… — Он обернулся ко мне, и в глазах его вновь вспыхнул страх. — Если твоя догадка верна, кто-то должен немедленно предупредить королеву.

— Нет! — вырвался из моих уст протест. — Мы же ничего не знаем наверное, только что одной из фрейлин королевы под видом духов дали флакон с ядом. Эту девушку убили. Кто ей вручил яд и с какой целью, неизвестно. Пока не выясним все, лучше не пугать королеву и не приводить в смятение двор. Королеву и так уже охраняют с усиленной бдительностью. Кроме того, — добавил я, — нельзя подводить ту особу, которая передала мне флакон.

— Бруно, ты не понимаешь! — Он схватил меня за плечи и даже слегка встряхнул. — Видение Неда — рыжеволосая женщина — ее гибель. Все сходится. Ее величеству угрожает страшная опасность.

Не хотелось мне выслушивать подробности видения Неда, но теперь я вынужден был спросить:

— Что ему еще примнилось?

— Она обнажила грудь, открыв впечатанный в плоть знак Сатурна, высоко вознесла книгу и ключ и открыла рот, как бы собираясь произнести речь, но прежде, чем она успела сказать хоть слово, сердце ее было пронзено мечом, а затем мощный поток воды увлек ее прочь. — Пальцы доктора Ди уже с нешуточной силой впились в мои плечи, взгляд его глаз не отрывался от моих. Он ждал ответа.

— Да уж, в драматическом искусстве Келли не откажешь. Кстати, где он? — Я оглядел лабораторию, как будто ясновидец мог притаиться за одним из больших котлов.

— Со вчерашнего вечера не появлялся. Он был так потрясен этим видением, что удалился, дабы отдохнуть и прийти в себя. — Доктор Ди заметил, как я подозрительно сощурился, и поспешил добавить: — Он и раньше так делал, Бруно. Если общение с духами чересчур его изнуряло, он исчезал на несколько дней и возвращался обновленный.

— Наверное, общение с духами и впрямь изнуряет, — согласился я, не переставая озабоченно хмуриться. — И он не говорит, куда уходит?

— Я не спрашивал.

Я тоже положил руки ему на плечи и с минуту стоял в таком полуобъятье, глядя в печальные серые глаза, полные мудрости и в то же время такие наивные.

— Ни за что, ни при каких обстоятельствах не рассказывайте сегодня королеве об этом видении, — заговорил я тихо и медленно, будто наставляя ребенка. — Если с ней и в самом деле что-то стрясется, скажут, будто вы смогли проникнуть в грядущее с помощью дьявольских ухищрений, а в том весьма вероятном случае, если ничего не произойдет, вы прослывете лжепророком, не лучше тех, кто пишет эти брошюрки. Я не пытаюсь проникнуть в мысли Келли, но лучше уж призадуматься насчет той реальной опасности, что и в самом деле угрожает королеве. — Кивком я указал на злополучный флакон. — И неважно, что там Келли привиделось в хрустальном шаре.

Ди хотел было возразить, но его как будто одолела страшная усталость, и он покорно свесил голову на грудь:

— Наверное, ты прав, Бруно. Не стоит давать врагам оружие против меня же самого.

Взгляд мой невольно вернулся к застывшему тельцу бурой маленькой мышки, и я припомнил, как час тому назад ее маленькое сердце отчаянно билось в моей руке. До чего же легко уничтожить жизнь, подумалось мне. О, если б мы сумели проследовать за освобожденной душой в ее полете, разведать области, куда она возносится, и вернуться, чтобы нарисовать карту тех неведомых земель, подобно конкистадорам, разведывающим Новый Свет, подобно Меркатору с его атласами! И все же мышка погибла не зря: по крайней мере, нам удалось доказать, что враги ее величества проникли уже чуть ли не в королевскую опочивальню. Вот только как опознать злоумышленников?

Прощаясь, уже на пороге, я припомнил тот вопрос, на который, как я полагал, доктор Ди сумеет ответить лучше любого другого.

— Семнадцатое ноября — имеет ли эта дата астрологическое значение? Я пытался припомнить, но у меня нет при себе достаточно подробных карт звездного неба, чтобы расчислить, должно ли в этот день произойти какое-то значительное событие на небесах.

Ди усмехнулся:

— Про небеса не скажу, но любой англичанин изъяснит вам земное значение сей даты. День восшествия на престол, когда ее величество была провозглашена законной королевой Англии. С тысяча пятьсот семидесятого года объявлен государственным праздником, его отмечают торжественными процессиями и всеобщим весельем на улицах городов. В нынешнем году зрелище предстоит особенно пышное — двадцатипятилетие правления. Почему тебя заинтересовал этот день?

Я помедлил, не зная, стоит ли рассказывать учителю о записке, найденной внутри зеркала Сесилии Эш. Меня смущало, что вывод-то он сделает такой же, как и я, но увяжет эту опасность с абсурдными видениями Келли и сочтет себя обязанным предупредить королеву в той слегка истерической манере, которая порой ему свойственна.

Под испытующим взглядом доктора Ди я быстро прокручивал в мозгу все варианты. Должно быть, тот самый человек, который вручил Сесилии склянку с ядом, послал ей и бумагу с датой — указанием, когда следует пустить отраву в ход. Назначил двадцать пятую годовщину восшествия Елизаветы на престол днем ее смерти? Стоит подобному предположению прозвучать в стенах дворца, поднимется такой шум, такую напустят дымовую завесу, что за ней скроются все следы подлинного заговора, к тому же и так ясно, что первоначальный замысел не удался — если таков был план злоумышленника. Сесилия Эш мертва, яд благополучно попал в лабораторию доктора Ди. Что теперь? Будет ли заговорщик искать другие способы, дабы поразить королеву в день восшествия на престол? Теперь уже я не сомневался в том, что Сесилию убил человек, вручивший ей эти коварные дары: он вовлек ее в заговор, уговорил отравить королеву, а затем бросил возле ее трупа изображение Елизаветы с пронзенным сердцем как напоминание о проваленном задании.

— Бруно? Ты чем-то встревожен? — Доктор Ди с отеческой заботой взирал на меня. — Что случилось?

— Нет-нет, я слышал, как эту дату упоминали слуги в посольстве, и заинтересовался, чем она так важна. — Я принудил себя поглядеть учителю в лицо и внезапно почувствовал прилив горячей любви к нему. Повинуясь порыву, я крепче ухватил его за плечи и расцеловал в обе щеки. Он был несколько этим смущен, но вроде бы и доволен. — Помните: ни слова о видениях, — повторил я на прощание и на том расстался с ним.

Я заплатил лодочнику, доставившему меня в Мортлейк, чтобы он дождался моего возвращения, потому что в этой части реки найти попутный транспорт не так просто. Мы двинулись обратно по направлению к Лондону, и примерно минут через двадцать я заметил лодчонку, державшуюся метрах в пятидесяти позади нас. В лодочке сидел единственный пассажир. На таком расстоянии я мог разглядеть лишь, что это мужчина в плаще, какие обычно носят путешественники, и в надвинутой на глаза шляпе. Слишком далеко, чтобы разобрать черты лица.

— Эта лодка так и идет за нами от Мортлейка? — спросил я своего гребца, и тот, прищурившись из-под козырька своей кепки, отвечал:

— Вон та вон? Точно, сэр. Она и у берега стояла поблизости от того места, где вы сошли.

— Все время там простояла, пока я был на берегу?

Он пожал плечами:

— Не берусь сказать, сэр. Изрядную часть времени, за это поручусь.

— И пассажир тот же самый? Или он сел в Мортлейке?

— Не обратил внимания.

— Однако отплыли они одновременно с нами?

— Ясное дело, раз оказались прямо у нас за кормой.

— Гребите помедленнее, — распорядился я. — Дайте им нас нагнать.

Лодочник замедлил движение весел, но шедшая позади лодка, очевидно, во всем подражала нам: расстояние между нами оставалось неизменным. Тогда я велел вовсе перестать грести; лодочник возразил, что течение тут слишком сильное, нас отнесет к берегу. Другая лодка тем временем сместилась к противоположному берегу, дальше от нас. По мере приближения к Лондону на реке появлялось все больше транспорта, но наши две лодки неизменно следовали друг за другом. Как я ни старался, хорошенько рассмотреть пассажира преследующей лодки мне так и не удалось. В Патни второй лодочник внезапно погнал свое суденышко поперек реки и причалил у пристани, а мой продолжал грести вперед, и напоследок я углядел общий абрис моего преследователя, когда тот выходил на берег. Ничего запоминающегося: среднего роста, обычного телосложения, и он по-прежнему закрывал лицо шляпой, покуда не поднялся по лестнице и не скрылся из виду.

Кого-то, значит, интересовал мой визит к доктору Ди. Я припомнил, как накануне в Уайтхолле мне показалось, будто за мной следят. Неужели один и тот же человек? Но кого я мог так заинтересовать, чтобы несколько часов ждать меня в Мортлейке? Мурашки озноба побежали по шее: что, если тот человек накануне видел, как я беседовал с Эбигейл, и потому-то и следует за мной по пятам, что опасается разглашения сведений, которые она могла мне передать? Если так, то человек, только что на моих глазах легкими шагами одолевший ступени пристани в Патни, — скорее всего убийца Сесилии Эш. И если это так, мрачно продолжал я размышлять, то Эбигейл в страшной опасности; вероятно, и я тоже, но я еще могу как-то позаботиться о себе, а вот ее нужно предупредить, но как передать известие во дворец, не возбуждая еще больших подозрений? У меня не было возможности связаться с кухонным мальчишкой, который доставил мне от нее записку, и не было уверенности, не разгласил ли он сам тайну этой встречи, умышленно или же невзначай.

Наконец лодка доставила меня обратно к пристани Бэкхерст-стейрз, и я уплатил лодочнику немалую мзду за долгую дорогу и продолжительное ожидание, после чего вернулся в Солсбери-корт и застал посольство необычно тихим — ни души в коридорах и галереях. Меня это вполне устраивало, я поспешил в свою комнату, покуда меня не перехватил очередной призыв Кастельно или агрессивные заигрывания его супруги, но еще прежде, чем я вставил ключ в замок, мне почудилось чье-то присутствие в коридоре. Ощущение было таким отчетливым, как будто я воочию кого-то видел. Я поглядел направо и налево, но здесь, наверху, стояла такая же непривычная тишина, как и во всем доме.

Ругая себя, что слишком уж нервы разгулялись, я попытался повернуть ключ в замке — безуспешно, дернул ручку — дверь подалась. Каждый мускул моего тела напрягся, волосы встали дыбом на голове, а рука инстинктивно потянулась к кинжалу на поясе, с которым я не расстаюсь. Я мог бы поклясться всем, что мне дорого: я всегда запираю дверь и в этот раз не забыл — я осторожен и подозрителен до паранойи. Ни разу за полгода жизни в посольстве не случилось, чтобы я вышел и оставил дверь незапертой; в ларе у меня хранятся книги и рукописи, к коим безо всякого сочувствия отнесутся в этом католическом обиталище. И при этом я оказался столь наивен, что мне и в голову не пришло: ведь у кого-то в доме вполне могут быть — должны быть — дубликаты всех ключей.

Беззвучно проклиная собственную глупость, я снова потянул дверь на себя, а затем яростно рванул ее и ворвался в комнату с обнаженным ножом в руке.

Комната была пуста, и с виду в ней ничего не изменилось с тех пор, как я ушел: опрятно застелена кровать, бумаги сложены в две стопки на письменном столе, за которым я обычно работал, рядом чернильницы, перья, перочинный нож. На миг я даже усомнился, вдруг все-таки, спеша поскорее увидеться с доктором Ди, я и впрямь позабыл запереть замок. Однако настороженность не проходила, и я, медленно поворачиваясь, оглядывал все углы и скудную обстановку, изо всех сил напрягая память: все ли на месте. И лишь подойдя к столу, убедился наконец, что бумаги сложены не по порядку. Очевидно, человек, побывавший в моей комнате, понятия не имел, что в Европе я славлюсь не только как еретик, но и как создатель мнемотехники, и ни одна деталь не ускользнет от меня. Я быстро перебрал свои заметки, ничего особенного, математические расчеты движения Луны и Земли, ряд диаграмм, изображающих, как небесные тела отражают свет, — ничего, что могло бы навлечь на меня обвинение и арест. Однако сверху оказались не те бумаги, над которыми я работал в последнюю очередь. Это навело меня на мысль проверить резной деревянный ларчик, где я держал наиболее опасные книги. Замок, которым скреплялись железные петли ларчика, оставался нетронутым, но едва заметные следы в пыли рядом с моим сундучком подтверждали, что его передвинули с прежнего места.

В дальнем углу комнаты стоял другой сундук, побольше, в нем хранилась моя одежда. Легкая янтарная пыль поднялась из него, когда я приподнял крышку, — я кладу между вещами ароматические шарики, чтобы отпугнуть моль. И в этом хранилище обнаружились приметные внимательному взгляду следы вторжения: вещи вынимали, разворачивали, а затем складывали обратно как попало. Я вынул свой чудный шерстяной камзол, расправил его, уложил как следует. Все на месте, но уже не оставалось сомнений, что в моей комнате произвели тщательный обыск. Странное дело, в посольстве найдутся люди — тот же Курсель, — которые сочтут себя вправе заглянуть в мою каморку и проверить, что я читаю и пишу в предоставленном мне укрытии, но какой им интерес копаться в моей одежде? Лишь человек, ищущий вполне конкретные вещи, мог заглянуть и в этот ларь.

Хорошо хоть, подумал я с облегчением, возвращая аккуратно сложенные вещи в сундук, что догадался прихватить с собой бархатный мешочек с подарками таинственного «жениха» Сесилии Эш. И тут в очередной раз волосы у меня на затылке встали дыбом, но нет же, не может быть, никто в доме не знал, что в ночь убийства меня вызвали в Ричмонд, никто понятия не имел о моих встречах с Эбигейл Морли. Распрямившись, я отряхнул костюм и потряс головой, отгоняя глупые мысли, словно мух. Из-за этой лодки, что преследовала меня часть пути, мне уже всюду мерещатся призраки, а ведь и тот закрывавший лицо пассажир, быть может, ехал по своим делам, а вовсе не следил за мной. И все же, повторил я, возвращаясь в коридор и тщательно проверяя, как я запер дверь, в моей комнате был обыск и кто-то в посольстве причастен к этому.

А в доме по-прежнему царила мертвая тишина, словно, пока я отсутствовал, свершился Страшный суд и все прочие обитатели Солсбери-корта исчезли, один я уцелел. На всем пути к личному кабинету Кастельно, расположенному в дальнем конце здания, я не только никого не встретил, шороха шагов издали не слышал, и, когда я постучал в его дверь, единственным отзвуком ударам моих костяшек по дереву было слабое эхо.

Однако, распахнув дверь, я обнаружил внутри какого-то человека, он стоял у окна, спиной ко мне, но резко обернулся, и я узнал молодого Трокмортона, курьера шотландской королевы. При виде меня личико эльфа омрачилось подозрительностью.

— Добрый день, мастер Трокмортон. Вижу, господин посол не у себя? — Я обратился к нему как можно небрежнее и успел заметить, как взгляд его на мгновение метнулся к письменному столу.

Трокмортон слегка поклонился и спрятал руки за спину.

— Все собрались на мессе. Я жду, когда она закончится.

— Вот как. Почему же вы к ним не присоединились?

— Я только что приехал, — отвечал Трокмортон, но взгляд, брошенный исподтишка на письменный стол посла, его выдал. — Меня сегодня не ждали, а отвлекать посла во время службы не хотелось. — Он выдавил из себя улыбку.

— Я-то думал, вы уже мчитесь в Шеффилд. — Я был уверен, что двумя днями ранее нам с Дюма задали такую гонку с письмами именно потому, что наутро курьер должен был отбыть в Шеффилд. Что его задержало? Неужто заподозрил наши махинации?

— Пришлось отложить поездку. Непредвиденные обстоятельства. Поеду второго. — Он тоже держится настороже.

Даже тут, в стенах посольства, лучше не говорить лишнего. Но я решил сыграть наудачу:

— Из-за новостей от Мендозы?

— Вы посвящены? — Вновь гримаса подозрительности на лице.

— Я был здесь вчера, когда он явился к Кастельно. — Я изобразил полное равнодушие ко всей этой истории, взял с посольского стола перышко, поиграл и вернул на место, а Трокмортона даже взглядом не удостоил. — Новости, конечно, интересные. — Вот тут я глянул на Трокмортона, тот явно успокоился и готов был поболтать.

— Еще бы! — подхватил он. — С испанскими войсками и деньгами у нас будет реальный шанс на успех. Я и не надеялся, что король Филипп так охотно нас поддержит.

Значит, догадка моя верна. У Трокмортона глаза блестят точно так же, как блестели очи Мари де Кастельно, когда она предвещала славную реставрацию католического правления в Англии. Гладкое лицо Трокмортона с ясными, широко расставленными глазами горело юношеским восторгом в предвкушении великих приключений; этот мальчик еще не отведал ни войны, ни жестокости, его энтузиазм не отравлен горьким опытом. Откуда в таком вот парнишке с хорошим, судя по речи, образованием, в отлично скроенном камзоле из темно-зеленой шерсти и дорогих кожаных ботинках подобная страсть биться за веру и звать на подмогу испанские корабли?

— Вероятно, ваша семья пострадала за веру? — осведомился я, снимая эмалевую крышечку с чернильницы и делая вид, будто она меня интересует куда больше, чем ответ Трокмортона.

— Моя семья? — удивленно нахмурился он. — С чего вы взяли?

Я обернулся к нему:

— Просто я думал, что у англичан, восстающих против власти королевы, есть на то какая-то причина, как у лорда Говарда например.

Трокмортон склонил голову набок, посмотрел на меня иронически:

— По-вашему, человек не станет биться за свои убеждения? За истину, в которую верит?

— И это возможно, — пожал я плечами. — Но месть или выгода — куда более сильный мотив, насколько мне известно из опыта.

Трокмортон подозрительно уставился на меня:

— Значит, вы никогда ни во что не верили по-настоящему, так, чтобы драться за это.

Я усмехнулся и не стал обращать внимания на лишь слегка завуалированное оскорбление. Я мог бы ответить мальчишке, что ни одно мое убеждение не казалось мне достойным того, чтобы принести ему в жертву жизни невинных людей, но ведь я должен сохранить на лице маску.

— Если б не верил, не был бы сейчас здесь. Но я воспитан в католичестве, и мне любопытно знать, что побуждает молодого англичанина выступить против своей родины.

Такая формулировка смутила молодого человека, я задел чувствительную струну.

— Вся моя семья — протестанты и преданные слуги короны, — заговорил он, обороняясь. — Мой дядя, сэр Николас, состоял на дипломатической службе Елизаветы во Франции и Шотландии. Там он свел знакомство с Марией Стюарт и, хотя не разделял ее веру, поддержал ее право наследовать после Елизаветы, публично выступал против ареста шотландской королевы и ее заключения.

Я кивнул, изображая интерес к его повести.

— После Оксфорда я продолжал учебу во Франции, — перешел к рассказу о самом себе Трокмортон, — и там сдружился со многими английскими изгнанниками, стоявшими за королеву Марию. Они представили меня мадам де Кастельно.

Если бы я не вслушивался столь внимательно, то мог упустить почти незаметную модуляцию голоса, едва уловимую нежность, с какой он произнес это имя. Быть может, этим юношей двигали не корысть или месть, но более интимные побуждения. Я спрятал улыбку и сохранил серьезное выражение лица. Не он первый, что среди мужчин, что среди женщин, кто сменил веру из-за похоти. Мари Кастельно вполне могла пустить в ход свои чары, чтобы вовлечь молодого человека в заговор.

— Значит, во Франции вы обратились в католичество?

Семинарии Парижа и Реймса были тернием в боку Уолсингема: там готовились миссионеры и зрели заговоры, подогреваемые юношеским пылом английских изгнанников и студентов, мечтавших отведать бунта. Трокмортон, как и Фаулер, был отпрыском дворянского семейства, его, как и Фаулера, отправили во Францию учиться. И что же? Молодые люди отказались от благополучной, однако неинтересной карьеры, и один сделался шпионом, другой — изменником. Все ради приключений, из юношеского стремления проверить себя. И мне было примерно столько лет, сколько нынче Трокмортону, когда я бросил вызов инквизиции, бежал из неаполитанского монастыря. Мне ли забыть, как горячит кровь близкая опасность.

— Господь по своей благодати указал мне путь в истинную Церковь. — Это прозвучало заученно, словно перевод с иностранного языка. — Я вернулся в Англию с решимостью послужить, чем смогу, делу королевы Марии. Мадам де Кастельно представила меня своему супругу. — И вновь, как только он упомянул эту женщину, голос его дрогнул, ресницы затрепетали и легкий румянец разлился по щекам.

— Ваши родные ничего не подозревают?

— Мой отец и мой дядя умерли. В особенности жалею о том, что дядя не дожил до этих времен. — В голосе Трокмортона прозвучала печаль. — Его заподозрили в соучастии в планах герцога Норфолка жениться на королеве Марии в шестьдесят девятом году, знаете?

— В той истории, что стоила головы брату Генри Говарда? Вот как? — Я на миг позабыл о необходимости скрывать свой интерес, но Трокмортон уже так увлекся, что едва ли что-либо заподозрил.

— Какое-то время он служил им посредником, насколько мне известно. Из-за этого вся наша семья оказалась под подозрением, но доказательств против дяди так и не нашли. Мне тогда было пятнадцать, но я отчетливо все запомнил. — Лицо его омрачилось при этом воспоминании.

— Значит, у вас семейная традиция, — улыбнулся я, чтобы его подбодрить, но Трокмортон и не смотрел в мою сторону, он тревожно взглянул на дверь.

— Лишь бы Мендоза не сменил меня.

— Почему вдруг?

Физиономия Трокмортона перекосилась.

— Он опасается, что мое лицо вскоре чересчур примелькается в окрестностях Шеффилдского замка. Говорит, как бы меня не вздумали схватить и обыскать, перехватят всю секретную корреспонденцию. Подумывает заменить меня кем-то из собственных курьеров. Но никто не знает эти места, как я, не знает, как передавать письма служанкам Марии. — Его так и трясло: еще бы, лишиться ключевой роли в заговоре!

— Наверное, он хочет поддерживать переписку с королевой помимо французов? — подбросил я идею. — Возможно, Мендоза не слишком-то доверяет этому посольству, а вас считает приближенным Кастельно?

Взгляд Трокмортона вновь невольно метнулся к письменному столу, но он усилием воли отвел глаза и принялся дергать за какую-то ниточку на рукаве камзола.

— Об этом мне и нужно поговорить с послом. Они с Мендозой не ладят, уверен, вы и сами об этом знаете, но нельзя допустить, чтобы личные счеты расстроили наш великий план. А я — человек Марии, а не Кастельно или кого бы то ни было еще.

Марии? Какой именно Марии? — усмехнулся я про себя.

— В таком случае не буду вам мешать, дожидайтесь посла. — И я двинулся к двери.

— А как насчет вас, доктор Бруно?

— Насчет меня? — Вопрос застиг меня врасплох, когда я уже взялся за ручку двери, и волосы на затылке вновь неприятно зашевелились. Я обернулся: светлые, бледные глаза в упор смотрели на меня, не отпуская.

— Чей вы человек, доктор Бруно?

— Я служу Генриху Французскому, — отвечал я, постаравшись, чтобы мой голос прозвучал не слишком напряженно. — Я остаюсь под его покровительством и в Англии и буду служить тому делу, которое его посол сочтет наиболее соответствующим интересам Франции.

Трокмортон с минуту щурился, пристально всматриваясь в меня:

— Так для вас это вопрос политики, а не религии? Я говорю о восстановлении прав королевы Марии.

Я снисходительно улыбнулся в ответ:

— Даже если и существуют люди, способные отделить религию от политики, вы не найдете таковых в посольствах, Трокмортон, разве что где-нибудь в пещере, где они неустанно взывают к Господу, облаченные во власяницу.

Незамысловатая шутка вызвала у молодого человека смех, и он распрощался со мной легким поклоном. Я удалился в надежде, что по крайней мере на данный момент развеял его подозрения на мой счет. По пустынным коридорам я добрался до небольшого флигеля, который предшественник Кастельно превратил в домашнюю часовню при посольстве. Королева Елизавета не запрещает служить католическую мессу в посольствах тех стран, что сохраняют приверженность Риму, однако к участию допускаются лишь сами дипломаты, члены их семейств и слуги, а также иностранные подданные, крещенные в католической вере. По закону так, на самом же деле в посольские часовни битком набиваются английские католики, которые водят дружбу с послами, ибо принимать таинства у себя дома значило бы навлечь на себя тюремное заключение, а то и казнь.

Я присел на подоконник напротив двери в часовню, чтобы понаблюдать за выходящими. Одно из поручений Уолсингема: отмечать, кто посещает мессу, в особенности же обращать внимание на новые лица. Изнутри доносилась монотонная речь священника, слов не разобрать, порой паства отвечала ему хором. Муха жужжала и тщетно билась о стекло, лимонного цвета лучи просачивались в окна и косо ложились на застеленный камышом пол. Утекали минуты — я потерял им счет, — а монотонный голос все бубнил, и вот наконец смолк, двери распахнулись, и прихожане хлынули наружу, перешептываясь, как школьники, отпущенные с уроков. Первыми вышли те, кому отводились задние ряды — дворецкий, экономка, повар и прочие домашние слуги. Потом те, кто удостоены места поближе к алтарю: Курсель, Арчибальд Дуглас (это меня удивило: не думал, что старый развратник ходит к мессе), лорд Генри Говард — это уж само собой, а рядом с ним высокий молодой человек, весьма смахивающий лицом на лошадь, за ними Кастельно с супругой; застенчивый испанский монах проскользнул мимо, наклонив голову и сложив руки перед грудью. Хотя обитатели посольства имеют право посещать мессу, все они держались так, словно их застигли за непристойным делом, косились пугливо на меня и спешили проскочить, не поднимая глаз, одна лишь Мари послала мне кокетливую улыбку.

— Ах, Бруно, сегодня вы не были на мессе, — сказал мне посол с извиняющейся улыбкой, словно это он был виноват в упущении.

Курсель довольно громко фыркнул.

— Сожалею, только что вернулся, — с поклоном извинился я. — Вас в кабинете ждет Трокмортон, господин посол.

— Трокмортон? — Кастельно резко остановился и обменялся взглядами с Говардом. — С какой стати?

Я мог лишь недоуменно покачать головой:

— Наверное, срочное дело.

— В таком случае лучше пойти и выслушать. — Кастельно заторопился.

Говард, напротив, замедлил шаги и горящим взглядом уставился на меня, оглядел с головы до ног, презрительно ухмыляясь, — это мне уже знакомо. Я выдержал его взгляд, желая дать ему понять, что меня не страшит ни он сам, ни его высокое положение. Внезапно во мне проснулся неудержимый гнев при мысли, что этот самый человек преспокойно нанял бандитов и натравил их на доктора Ди, чтобы перехватить на оксфордской дороге заветную книгу. Мне представилось, как при свете одинокой свечи он жадно листает украденную рукопись, надеясь вычитать из нее способ обрести бессмертие. Впрочем, то было всего лишь неподтвержденное подозрение, такая мысль помогла мне сохранить спокойное выражение лица.

Говард отвернулся, а я присмотрелся к его спутнику. Это был молодой человек лет двадцати пяти, в бархатном камзоле с широким накрахмаленным воротом — такие носили все молодые придворные, но его лицо с тонкими, будто кисточкой нарисованными усиками казалось неуловимо знакомым.

— Мы не встречались? — спросил я молодого человека. Он обернулся и заглянул своими темными глазами в мои глаза.

Его, кажется, удивило, что я так нахально обращаюсь к нему, а Говард чуть не присвистнул при таком нарушении этикета. Но молодой человек колебался недолго и ничем не выдал своего замешательства, разве что слегка прикусил нижнюю губу и отвел глаза.

— Не думаю, чтобы имел удовольствие быть с вами знакомым, — ответил он вежливо-равнодушным тоном.

— Мой племянник, Филип Говард, граф Арундел, — представил его Говард и, резко махнув рукой в мою сторону, добавил: — А это постоянный гость посла, Джордано Бруно из Неаполя.

«Постоянный гость» в его устах прозвучало словно «шлюха».

Молодой человек кивнул, улыбнулся одними губами, и тут я понял, отчего лицо его кажется знакомым: вместе с другим придворным он протолкался вчера мимо меня и Эбигейл у Холбейн-гейт. Сыном испанской шлюхи меня обозвал его спутник; Филип, напротив, удержал его, когда наглец порывался вернуться и к словесному оскорблению прибавить физическое. И, кажется, граф тоже узнал меня. Я подумал, что наше знакомство он отрицает, поскольку ему неловко за поведение приятеля. Англичане большие любители оскорблять иноземцев на улице, в этом я не раз имел случай убедиться со времени моего приезда, но тут, на территории посольства, молодой человек, видимо, не хотел иметь ничего общего с таким обычаем. Я ответил ему поклоном и промолчал.

— Бруно, я чуть было не забыл, — обернулся ко мне отошедший уже в дальний конец коридора Кастельно. — Сегодня вечером в Уайтхолле состоится большой концерт, хор Королевской капеллы будет исполнять новую музыку мастера Бёрда. Ее величество Елизавета любезно пригласила послов всех католических государств, вероятно, желая нам продемонстрировать, что она держит при дворе столь известного католика, как ее учитель музыки, а значит, не может считаться врагом этой веры. — Он произнес это с улыбкой, а Говард только зубами заскрежетал. — Мы с Мари просим вас присоединиться. Мне давно уже следовало представить вас ко двору.

Я приоткрыл рот, чтобы поблагодарить, но Кастельно уже умчался на встречу с Трокмортоном, а я остался стоять, прислонившись спиной к стене. Официальное представление ко двору, быть может, даже самой королеве — что это значит для меня? В конце-то концов, подумал я, чем я отличаюсь от молодых людей, о которых говорил Фаулер, от тех, которые крутятся при дворе в надежде, что источник всех милостей и наград прольет на них лучи своей благосклонности. С другой стороны, попав ко двору, я сумею переговорить с Эбигейл, сообщить ей о действии жидкости, что была в том флаконе, попытаться выманить у нее еще какие-то детали, которые она могла припомнить. Разгадку тайны нужно было искать при дворе Елизаветы, в глубине дворцовых покоев. Теперь у меня появилась возможность еще на шаг приблизиться к ней.

Глава 7

Дворец Уайтхолл, Лондон, 30 сентября, лето Господне 1583

По обе стороны лестницы горели светильники, хотя еще не стемнело; солнце низко висело над западной частью города, его янтарный свет ложился на мутную реку. Мари легкими шагами сошла к реке, плечи ее были укутаны белым мехом, вечернее платье зеленого, павлиньего глаза шелка спускалось до земли. Слегка оперлась на руку супруга — скорее просто коснулась ее — и ступила с нижней ступеньки в лодку, чуть не упала, рассыпала в вечернем воздухе свой переливчатый смех, ухватилась за руку гребца и устояла на ногах. Она была возбуждена, чуть ли не опьянена этой поездкой ко двору. И неудивительно, подумал я, молодая женщина, с чьего лица еще не сошел девичий румянец, более всего мечтает блистать, быть замеченной и окруженной поклонниками, а какие поклонники в Солсбери-корте? Она готова флиртовать даже со мной и с Курселем. Курсель тут как тут — спустился к лодке и встал рядом со мной, наблюдая, как посол и его супруга устраиваются в лодке, чтобы плыть вверх по реке в Уайтхолл. Нарядился он не совсем обычно, в пышный темно-красный костюм, и, когда поднявшийся от реки ветерок, в котором уже слегка ощущалось дыхание осени, отбросил с лица секретаря светлые волосы, я в очередной раз убедился, насколько он красив. Хотя, пожалуй, красота эта чересчур женственна: что-то изнеженное в полных губах, в почти безволосом подбородке, даже в этой кривой усмешечке. Курсель искоса поглядел на меня, и его взгляд вновь вернулся к реке.

— Правильно сделали, что нарядились по такому случаю, Бруно, — с иронией произнес он.

Я был одет, как всегда по вечерам, в приталенный камзол и панталоны из тонкой черной шерсти.

— На подобных празднествах осторожность не велит соперничать с дамами, — приветливо ответил я, складывая руки за спиной и озирая лодки на реке. — Дамы этого не любят.

Чайки пронзительно кричат и носятся над рекой, волны мягко плещут о подножие ступеней…

Курсель опустил взгляд на свой темно-красный наряд, и его, похоже, одолели сомнения.

— Бога ради, Бруно, Курсель, спускайтесь же в лодку! — позвал Кастельно, от нетерпения хлопая в ладоши. — Опаздывать нельзя.

Я уселся напротив Мари; она не только улыбнулась, но и подалась мне навстречу, и усыпанная драгоценными каменьями брошь на ее лифе уже не в первый раз бросилась мне в глаза. Что-то мне эта брошь напоминала, и я сосредоточился на форме украшения, а не на блеске бриллиантов и разглядел, что брошь изображает кривоклювую птицу, которая с распростертыми крылами поднимается над гнездом. Еще миг — и я вспомнил, где видел такую птицу, и чуть не вскрикнул: точь-в-точь такая эмблема была вырезана на золотой печатке, подаренной Сесилии Эш ее таинственным поклонником. Машинально рука моя потянулась к груди, там, под камзолом, я прятал кольцо на случай, если мою комнату снова обыщут.

— Что-то интересное, Бруно? — нежнейшим голосом спросила Мари.

Я поднял глаза, увидел, как лукаво изогнулись ее брови, и опамятовался: я бесстыдно таращился на брошь, приколотую к лифу в том самом месте, где белые полушария грудей круглились над низким вырезом платья. То-то мадам Кастельно поглядывает на меня с насмешливым укором, как на провинившегося школьника! Горячая кровь прихлынула к моим щекам. Больше всего меня волновала реакция посла, но он, как я убедился, взглянув на него исподтишка, ничего и не заметил, ибо тем временем давал Курселю подробные наставления насчет обратного пути, зато Курсель, метавший глазами молнии, не упустил ни малейшей детали.

— Ваша брошь! — поспешно произнес я и еще только усугубил неловкость, ткнув в украшение пальцем.

— Красивая, не правда ли? — все тем же шелковым голосом прошелестела она. — Я очень дорожу ею. Герцог Гиз подарил на память, когда я уезжала из Парижа.

Она легонько прикоснулась к броши и позволила своим пальцам как бы в задумчивости пробежаться по всему декольте. А я позволил моему взгляду следовать за ее пальцами, притрагиваться вместе с ними к светлой коже, изящной линии ключицы и к тени, что полумесяцем уходила в ложбинку между грудями. С трудом оторвав взгляд от этих красот, я убедился, что женщина пристально смотрит на меня.

— Вот как? Прошу прощения… — Я услышал, как дрогнул мой голос, и мысленно обругал себя. — Мне показалось, что я узнал этот герб.

— Феникса? — Наклонив голову, она повернула брошь так, чтобы получше ее видеть. — Наверное, вы не раз видели его во Франции. Это эмблема Марии де Гиз, тети герцога. Он получил брошь в наследство после ее смерти.

— Тети герцога? Стало быть, матери Марии Стюарт?

— Вот именно. Это был ее любимый символ, потому что она и сама столь часто восставала из пламени. Превратности судьбы не могли ее сокрушить. И Мария Стюарт, насколько мне известно, использует этот символ, как знак того, что из пленницы вновь станет королевой. И это вскоре свершится, если будет на то воля Божья.

Она улыбнулась зазывной, провокационной улыбкой, обнажив жемчужно-белые зубки. Я что-то пробормотал в знак согласия, но разум мой уже трудился вовсю. Узор ее броши во всех деталях совпадал с печатью кольца, и это был феникс, теперь я отчетливо разглядел, что «ветки гнезда» на самом деле были языками пламени, над которыми воскресшая птица с торжеством распростерла крылья.

Гребцы заработали в слаженном ритме, выводя нас на стремнину, усилился пронзительный ветер. Я отвернулся от Мари и уставился, ничего не видя, на южный берег реки, перебирая в уме буквы, окружавшие изображение феникса на печатке: Sa Virtu M'Atire. Припомнить надпись во всех подробностях для меня не составило труда, ибо моя система мнемотехники основана на визуализации, то есть опирается на зрительные образы, и, когда перед моим мысленным взором выстроились в ряд буквы, я вновь с трудом удержал крик, даже стукнуть себя самого готов был за идиотизм, ибо внезапно то, что казалось загадочным, стало ослепительно ясным, как этот золотой солнечный диск, висевший над нами на темно-фиалковом небе. Не шифр, но анаграмма: буквы, танцуя, менялись местами, и столь легко и просто, что и ребенок, мне кажется, разгадал бы, Sa Virtu M'Atire превращается в Marie Stuart.

Я низко склонил голову и прикусил довольно больно костяшки пальцев, чтобы скрыть охватившее меня волнение, ибо с этим открытием пришло и другое, пострашнее: кольцо, полученное Сесилией Эш, было не любовным залогом, скорее залогом политическим, знаком связи с шотландской королевой или какими-то ее сторонниками. Так значит, и ядом во флаконе для духов следовало воспользоваться во имя Марии Стюарт? Сесилия, выходит, была вовлечена в заговор, посягавший на жизнь Елизаветы ради возвышения Марии, а средоточие этих заговоров, насколько мне известно, следует искать во французском посольстве, среди тех, кто наведывается на ужин к Кастельно или в его часовню. Ветер бил в лицо, я отвернулся и прямо перед собой, как будто впервые, увидел лицо Мари — не Стюарт, но Кастельно.

— Что-то случилось, Бруно? — спросила она, осторожно дотрагиваясь до моей руки. — Вы огорчены? Я что-то не так сказала?

— Нет, нет, благодарю вас! — Я поспешно отдернул руку: Кастельно как раз поднял глаза и увидел чересчур интимный жест супруги. — Просто путешествия по воде не для меня. Стоило шагнуть в лодку, и желудок пошел кувыркаться.

— Как это неудобно для вас, вы же столько путешествуете по реке! — сухо заметил Курсель.

Я дернулся в сторону новой опасности:

— На что вы намекаете?

— Ни на что. — Он качнул головой, как бы сожалея, что вообще заговорил. — Но ведь мы вас в последнее время почти не видим, и мне показалось, что вы разъезжаете на лодке. Как-то ваш тощий кошелек выдерживает подобные траты?

— Я представился книжникам Лондона и передал им рекомендательные письма. У меня нужда в их библиотеках для продолжения своей работы, — постарался я как можно небрежнее пожать плечами. — Река — самый быстрый путь, и я предпочитаю путешествовать за свой счет, а не одолжаться лошадью у нашего хозяина. Вот и приходится бороться с морской болезнью. Это вас удивляет?

Курсель все так же неуловимо быстро качает головой и смолкает — понятное дело, я не добьюсь ответа. Он и так выдал себя, поддавшись мгновенному желанию уколоть. Откуда он знает, сколько и каким путем я разъезжаю, и какое ему до этого дело? Не он ли тот человек, что следовал за моей лодкой? Может быть, его послал по моим пятам в Мортлейк кто-то другой из посольских, кто сомневается в моей лояльности? Нет, тем человеком он быть не мог: присутствовал на мессе со всеми домочадцами, когда я накануне вернулся от доктора Ди, а мой преследователь высадился в Патни. И все же Курсель явно интересуется моими поездками. Я глянул на него искоса, и меня пробрала дрожь: с какой стати я позволил себе успокоиться, увериться, будто я могу уходить и приходить незамеченным?

Кастельно разрядил напряжение, указав на красивые дома, чьи окруженные высокими стенами сады спускаются к самой воде. По мере того как мы проплывали мимо, он знакомил нас с обитателями этих вилл: вон там — Сомерсет-хаус, где королева Елизавета жила в бытность свою принцессой, пока не унаследовала трон, а теперь там размещают иностранных дипломатов; вон высокая въездная башня госпиталя Савой, построенного дедом королевы для попечения о бедных, а далее пристань и лестница к величественному зданию Йорк-плейс — эту усадьбу выстроил могущественный кардинал Уолси, но отец королевы отобрал ее и преподнес в дар своей… Тут Кастельно по должности дипломата проглотил слово «любовнице» и выразился аккуратнее: своей второй супруге Анне Болейн, матери царствующей королевы.

Курселю подобные рассказы явно приелись, но Мари и я, недавние гости столицы, еще не усвоившие записанную в камне историю, наслаждались подробностями, кои хранил в своей неистощимой памяти посол. Поросшие влажным мхом каменные стены и громоздящиеся друг на друге каминные трубы обретали краски жизни, когда Кастельно передавал драмы, разыгрывавшиеся внутри, в этих залах и галереях. Мари, кажется, особенно занимала судьба Анны Болейн.

— Подумать только, — вымолвила она, ни к кому в особенности не обращаясь и жестом указывая на стены Йорк-плейс, в то время как гребцы дружно налегали на весла, чтобы пройти изгиб реки, и величественное здание постепенно отступало, скрываясь из глаз. — Подумать только, много лет король любил ее и сражался за то, чтобы сделать ее своей королевой, и она ждала его, выглядывая из этих окон. Все были против их брака, но любовь сметала любые препятствия. Он готов был пожертвовать своим королевством ради женщины. Это так романтично! Вы согласны со мной? — Обернувшись, она адресовала этот вопрос мне — сама невинность, глаза широко распахнуты, мягко округлены губы.

Я заметил, что ее ужимки действуют на нервы Курселю; Мари забавляла такая игра: она сталкивала нас лбами, пробуждала соперничество и ревность. Вероятно, так же она обходилась и с Трокмортоном, когда он был под рукой, да и со многими другими мужчинами. Эта женщина даже не понимала, что я отказался играть по ее правилам.

— А как только он заполучил ее, стал изобретать предлог, чтобы отрубить ей голову, — с улыбкой добавил я. — Утоленное желание быстро приводит к пресыщению.

— Цинические у вас понятия о любви, Бруно, — пожурила меня мадам де Кастельно.

— Они основаны на опыте, как и все мои гипотезы.

— Вот и дворец! — резко прервал нас Курсель, и мы все обернулись, наблюдая, как низкие красно-кирпичные стены пристройки, доходившие до самого берега, сменяются более высокими оградами из светлого камня, а впереди выступало в воду какое-то сооружение — причал? — густо увешанное светильниками.

Кастельно поднял руку, призывая к молчанию, и медленно обвел нас взглядом, давая понять, насколько серьезно то, о чем он собирается нас предупредить.

— Сегодня вечером мы не вступаем в разговор с Генри Говардом и его спутником; ничего, кроме обычного приветствия, — предостерег он. — Недопустимо, чтобы ее величество или кто-то при дворе заподозрил особые отношения между нами. Договорились? — Вопрос был обращен ко всем, но смотрел он в глаза супруге.

Мы покорно кивнули в ответ.

— Причальте у Приви-бриджа, — распорядился Кастельно, и Мари заранее принялась разглаживать складки платья и плаща.

Вопреки своему названию, Приви-бридж не мост, а пристань; приподнятый на деревянных сваях и накрытый сводом причал. Построен этот своеобразный домик на воде с таким расчетом, чтобы королевские гости не вымокли по пути в лодку. Нынче его стены были украшены золотыми и алыми флагами с гербами королевы, лев и дракон двигались, оживая под речным ветерком. Лестничные ступеньки спускались от этого «моста» непосредственно к воде, и двое мужчин в королевских ливреях ждали там, чтобы помочь гостям подняться на пристань.

Кастельно высадил супругу и последовал за ней, мы с Курселем тоже не отставали, хотя я и приостановился на миг, озирая нависавшие над головой стены дворца. То был мой первый визит к английскому двору, и теплилась надежда, что меня представят самой Елизавете, но предчувствие было скорее тревожным, чем радостным.

Нас провели под длинной аркой, а затем по широкому мощеному двору, который был со всех четырех сторон окружен крепостными стенами красного кирпича, с зубчатыми ограждениями на крышах и высокими створчатыми окнами, обрамленными жемчужно-белым камнем. В каждом проходе, у каждой двери, в сгущающихся вечерних сумерках темнели фигуры высоких и крепких молодых людей во всеоружии и с королевским гербом на плаще.

— Елизавета устрашена, — негромко заметил Курсель, кивая в сторону одного из каменноликих охранников. — Обычно во дворце не выставляют столь многочисленную стражу.

— Должно быть, у нее есть на то причины, — ответил я, и Курсель разразился хищным смехом.

С высокой открытой галереи большого зала доносились обрывки музыки и болтовни и плыла густая волна аромата или какого-то курения, каким очищают воздух. На пороге Кастельно остановился и предостерегающе поднял палец, так внезапно, что я чуть было не споткнулся и не рухнул на моего покровителя.

— И чтоб без неприятностей, Бруно! — Улыбка смягчала, но отнюдь не отменяла это предостережение.

Еще бы, он взял меня ко двору на свою ответственность, это дорогого стоит. В Европе я заслужил репутацию спорщика и даже бунтаря, но сейчас я был членом французской делегации, можно даже сказать, представлял самого короля Генриха. Мне и вообще-то следовало вести себя в Англии потише, а в этот вечер нужно еще и поддержать доброе мнение королевы Елизаветы о Генрихе Французском и его посольстве. Возможно, Кастельно прав, и только эти добрые отношения еще отделяют нас от войны. У Курселя это предупреждение вызвало неприязненный смешок, но я покорно кивнул, и Кастельно, вполне удовлетворенный, отвернулся от меня, оправил камзол и приготовился войти как подобает. За его спиной Мари глянула на меня и подмигнула. Но в тот момент величие разворачивавшегося перед нами зрелища вытеснило все прочие мысли и впечатления.

Верхняя часть уходивших к аркам свода стен была ярко освещена благодаря высоким стрельчатым окнам, и эти окна, и этот свет увлекали взор ввысь, к темному дереву консольных балок крыши, изысканно украшенных резьбой, с позолоченными антрвольтами. Настенные скрепы удерживали многочисленные цветные флаги, каждый с какой-нибудь королевской эмблемой, вышитой золотом, багрянцем и лазурью. Нижняя часть этих длинных стен — насколько я мог рассмотреть за столпотворением — была завешена фламандскими гобеленами, на которых с изощренной детальностью были представлены сцены Ветхого Завета.

Придворные в шелках и бархате всех оттенков собирались группами или бродили по залу, поглядывая друг на друга и выставляя напоказ свои наряды. Мужчины были одеты в короткие, до колен, панталоны с буфами, белые шелковые чулки подчеркивали изящество лодыжек, прорезные рукава камзолов открывали изысканные цвета подкладок, а широкие накрахмаленные кружевные воротники придавали им вид экзотических птиц, раздувающих зоб и поднимающих перья при виде соперника, впрочем, у них и запястья были украшены манжетами под стать. На одном плече щеголи закрепляли золотой или нефритовой брошью короткий бархатный плащ, и, когда они склоняли головы в беседе, длинные павлиньи перья на шляпах кивали и колыхались и порой зацеплялись друг за друга. Многие носили у пояса серебряные шарики с благовониями, воздух был насыщен пряным и душистым ароматом. Мужчины все без исключения нацепили парадные шпаги, висевшие у бедра в разукрашенных ножнах.

Удивительно, что королева, живущая под вечной угрозой заговоров и покушений, допускает к себе вооруженных придворных, но, видимо, даже она не вправе разлучить джентльмена с его мечом. Сидни рассказывал мне, что дуэли между придворными она запретила, виновный лишится правой руки. Неудобство этого парадного костюма принуждало вельмож передвигаться слегка расставляя ноги, эдакой петушиной походкой. Забавно, как они старались обратить на себя внимание, как поглядывали тревожно во все стороны, проверяя, удалось ли им это. Я мог только вообразить, что бы они вытворяли, будь среди присутствующих больше дам.

Небольшой оркестр наигрывал струнные композиции в сводчатой нише перед высоким, от пола до потолка, окном. Будто в сказке, заходящее солнце, бросая почти горизонтальные лучи сквозь стекла витража, подсветило головы и плечи музыкантов, а потом уж свет цветными геометрическими узорами лег на застеленный камышом пол.

Мари проворно вертела головой, широко раскрывая глаза, точно попавшее на праздник дитя. Я не удержался от сочувственной улыбки. Да уж, самое подходящее место для молодой женщины, ищущей поклонения мужчин: джентльменов в зале собралось куда больше, чем дам. Я слышал, что королева не желает иметь соперниц, тем более теперь, когда сказывается возраст, а потому аристократам вменено в обязанность оставлять жен дома. Немногочисленные присутствующие женщины были уже не так юны, того же примерно возраста, что и королева, туго стянуты корсетами над широкими юбками с фижмами, скорее наштукатурены, чем накрашены. Мари уже бросала взгляды направо и налево, по мере того как мы неторопливо пробирались через толпу, и, хотя она крепко держала под руку мужа, я заметил, что она улыбалась и отнюдь не потупляла глазки, как следовало бы молодой женщине, на которую упал хищный взор молодого человека.

Я тоже вертел головой и прочесывал взглядом толпу в поисках знакомых лиц, но Эбигейл нигде не было видно. На дальнем конце зала, ближе к музыкантам, на примыкавшем к стенной панели возвышении были установлены кресла, а посреди — позолоченный трон. Я предположил, что королева и ее приближенные выйдут перед самым концертом, а вместе с королевой явятся и фрейлины. Вероятность того, что мне удастся поговорить с Эбигейл наедине, была невелика: придворный этикет требовал, чтобы я оставался подле Кастельно в ожидании, пока меня представят, но я надеялся передать ей весточку с просьбой о новой встрече. Я оставался при подозрении, что девушка что-то скрывает, а теперь, когда выяснил тайну кольца, мне еще настоятельнее требовалось выпытать у Эбигейл все секреты. К тому же после того, как Эбигейл обмолвилась насчет выбора подходящего любовника, мне тем более хотелось увидеться с ней вновь, и порой я ловил себя на мысли, не мне ли был адресован этот намек, хотя в более трезвые минуты сам себя называл нелепым дурнем. И все же легкая дрожь пробирала меня, покуда я высматривал в блестящей разнаряженной толпе неповторимый оттенок ее волос — червонного золота.

Вдруг прямо передо мной плотная группка людей расступилась, и на том конце зала я увидел группу заговорщиков: Генри Говарда и его племянника Филипа, графа Арундела, погруженных в беседу с доном Бернардино де Мендозой и Арчибальдом Дугласом, которого я на этот раз едва узнал: по таком случаю он постригся и выбрился, так что выглядел моложе и намного опрятнее, чем когда я видел его в посольстве. Кастельно наклонил голову, приветствуя знакомых, Говард ответил небрежным кивком и вновь обернулся к Мендозе, тот что-то шептал ему, но глаз не сводил с нашей небольшой компании. Поверх головы супруги Кастельно бросил мне взгляд, и я увидел в этом взгляде боль и растерянность.

Тем не менее он продолжал прокладывать себе путь к помосту, желая непременно устроить нас на удобном месте поблизости от королевского трона, откуда он сможет перехватить монарший взгляд, и я покорно следовал за ним через толпу. Одно утешение: я заприметил Сидни и его дядю, графа Лестера, оба не только головой, но и плечами возвышались над всеми, кто стоял с ними рядом. Волосы Сидни были еще более растрепаны, чем обычно, словно он только что побывал на ветру. Я попытался перехватить его взгляд, рассеянно блуждавший по залу. Мой друг увидел наконец меня, и теплая улыбка раздвинула его губы, но больше — ни жеста, ни шага в мою сторону, и я припомнил то, чего не хотел помнить: прилюдно, тем более на глазах у Кастельно и следящего за мной, словно кошка за мышкой, Курселя, я должен держаться на изрядном расстоянии от верных слуг Елизаветы.

Граф Лестер выглядел внушительно, как и подобает аристократу, в изысканно расшитом камзоле темно-фиолетового бархата; руки он плотно сложил на груди и тоже пристально оглядывал толпу; лицо его с высокими скулами и тонкими губами приняло озабоченное выражение, глаза смотрели с подозрительностью. Однако граф не забывал и об осторожности: вот он склонился к уху Сидни, шепнул ему что-то, и оба засмеялись с притворной беззаботностью. Я отвернулся, подавив вздох сожаления: мне бы хотелось присоединиться к другу. Не так уж у меня много знакомых в Англии, и ни с одним я не мог даже поговорить на виду у людей. В этой толпе сверх меры разодетых красавцев я чувствовал себя одиноким, я устал носить маску, играть роль.

Но все мои приватные мысли рассеялись, когда музыканты вдруг оборвали напев и воцарилась тишина, прорезанная мгновение спустя чистой нотой восьми труб. Повинуясь этой команде, толпа раздалась в стороны, оставляя свободным проход от главных дверей к возвышению с троном и креслами на противоположном конце помещения, и я увидел, что по центру зала, по всей его длине, расстелен ковер. Кастельно продолжал проталкиваться вперед, продвигая нас перед собой, и теперь мы стояли чуть ли не в первом ряду. Зал замер, трубы пропели вновь, и двойные двери распахнулись. Присутствующие все, как один, преклонили колени, и я, подняв из этой смиренной позы взгляд, увидел белые юбки девушки, разбрасывавшей по ковру лепестки. Она медленно шла по проходу между коленопреклоненными вельможами и сыпала розовые лепестки то вправо, то влево. Я осмелился приподнять голову и впервые в жизни узрел королеву Англии. Еще прежде, чем я перебрался в Англию, я создал в душе образ Елизаветы Тюдор, ставший для меня символом великой надежды: протестантская королева, на протяжении четверти века своего царствования успешно дававшая отпор вот уже третьему папе. Считайте это пустым тщеславием, но я был уверен: если только она прочтет мою книгу или выслушает мою речь, она ощутит некое духовное сродство. Как и я, эта монархиня была отлучена от католической церкви за ересь; за свои идеи была провозглашена врагом Рима; Святой престол желал ее смерти, как и моей; вопреки всем стараниям более «рациональных» советников, тех же Уолсингема и Бёрли, она приближала к себе мистиков, вроде Джона Ди, и проявляла искренний, глубокий интерес к его эзотерическим исследованиям. Если существует в мире правитель, способный оказать покровительство философу-еретику, прославившемуся неортодоксальными, да что там, революционными воззрениями, то конечно же таким правителем окажется эта королева с открытым умом, не стесняющаяся своего интеллектуального любопытства. За улыбками, коими она щедро наделяла склонившихся перед ней придворных, я угадывал стальную волю — без нее женщина не продержалась бы двадцать пять лет в мире мужчин.

Елизавета Тюдор вошла в зал походкой королевы: безукоризненно прямая осанка, вопреки возрасту и тяжеловесному наряду — юбки из плотной, алой с золотом парчи, алый лиф, сплошь усыпанный бисером и мелкими драгоценными камнями, — двигалась она с удивительной грациозностью. Шею королевы прикрывала полоска накрахмаленных узких кружев, а над ними — глухой воротник, сложная конструкция из кружева на проволоке, которая сзади поднималась над головой. Длинные нити жемчуга в шесть рядов свисали ей на грудь. Темно-рыжие волосы были уложены в громоздкую прическу: высоко зачесаны и заколоты прядь за прядью на затылке, так что двигать головой ей не следовало, так и упасть недолго. Вряд ли все это изобилие волос было природным, подозреваю, большую часть этой массы составлял парик. Все в ее осанке, позе, выражении лица было истинно королевским. За белой прозрачной вуалью, кокетливо прикрывавшей лицо, не распознать настроения и мыслей королевы, тем более что глаза ее подведены, губы и чело густо накрашены — она будто надела маску. Некрасива, но подобная утонченность стоит дороже любой красоты, и по сравнению с ее решительным взглядом и поразительным самообладанием меркнет банальная девичья краса. В руках Елизавета сжимала веер из длинных красных перьев с перламутровой рукоятью, саму королеву и ее фрейлин окружали тончайшие облака душистой пудры. На одно мгновение мне, глупцу, почудилось: вот сейчас она глянет влево и заметит меня, однако королева продолжала неспешно продвигаться к трону, улыбаясь своим коленопреклоненным подданным, но по-прежнему глядя не на них, а словно бы внутрь себя.

Вслед за королевой прошли ее фрейлины, все в длинных платьях из белого шелка, они-то вовсю смотрели по сторонам, так и стреляли глазками, отмечая то одного, то другого молодого человека, и тут же стыдливо отводили взор прочь. Процессию замыкали женщины постарше, семь камер-фрейлин, и среди них леди Ситон, которая как раз опустила взгляд в тот миг, когда я поднял глаза. Наши зрачки встретились, и дама нахмурилась (наверное, подумал я, от любопытства: гадает, что я тут делаю) и уставилась прямо перед собой, усилием воли вернув своему лицу обычное, слегка уксусное выражение. Лишь когда королева взошла на помост и величественно опустилась на трон, а все девицы собрались перед ней, я окончательно убедился в отсутствии Эбигейл Морли, и тревожное предчувствие сдавило грудь.

По обеим сторонам помоста заняли свои места Уолсингем, Бёрли и еще несколько немолодых и угрюмых мужчин — седые бороды, строгие черные костюмы. То были члены Тайного совета. Они стояли напряженно, крепко сцепив руки за спиной, будто часовые. Если Уолсингем и заметил меня, то ничем этого не обнаружил. Милостивым жестом Елизавета разрешила придворным встать с колен, и мы, кто изящнее, а кто со стоном расправляя затекшие члены, поднялись. Дождавшись, чтобы шорох затих, королева простерла вперед руку.

— Милорды, леди и джентльмены, — заговорила она отчетливым, низким для женщины голосом, умело рассчитывая и громкость его, и модуляции, как человек, привыкший к публичным выступлениям. — Я пригласила вас нынче послушать новые сочинения мастера Бёрда в исполнении хористов Королевской капеллы. Красота музыки как духовной, так и светской превыше наших делений на религии и нации, она — для всех. — И, повинуясь ее кивку, главные двери раскрылись вновь.

— Это она говорит в угоду пуританам, — прошипел за моей спиной Курсель. — Их тут полным-полно при дворе, полифоническую музыку они числят среди страшнейших грехов Рима.

Я кивнул — мол, слушаю, не пропускаю мимо ушей, но в тот момент меня больше интересовал человек, который вошел в главные двери и направлялся по центральному проходу к помосту. Человек был невысок, темные волосы он зачесывал со лба назад, бородка была аккуратно подстрижена, и лишь сверкающий взгляд выдавал неуемную энергию. Он вел за собой хор — тридцать мужчин и с дюжину мальчиков — к алькову перед высоким окном, откуда раньше доносились звуки оркестра. Так вот он, Уильям Бёрд, человек, за которым неусыпно следят агенты Уолсингема! Католическую веру он исповедовал открыто, и до сих пор его спасала только должность в Королевской капелле. Сам факт, что Елизавета не карает композитора за его религиозные убеждения, напротив, устраивает в его честь публичный концерт, для одних означает, что королева и сама нетверда в вере, для других — что королева придерживается собственной линии, не поддаваясь фанатикам какого бы то ни было толка.

Полная напряженного ожидания тишина повисла в зале. Бёрд дал своим хористам время построиться в несколько рядов. Дождавшись этого, он поднял руки, развел их широко, будто натягивая лук, и все затаили дыхание, мы словно провалились куда-то в зазор между этим мгновением и следующим, туда, где время неподвижно. Плавным взмахом Бёрд опустил руки, и из уст самого маленького хориста полилась чистая, звонкая, словно птичья трель, нота, сладостно вознеслась к высокому своду. И вот уже ее подхватили другие голоса, один божественный звук накладывался на другой, басы печально и твердо выводили свой мотив — основание, от которого поднималась, взлетала вверх переливчатая мелодия ясных мальчишеских голосов. Исполнялась молитва во здравие королевы, но слова скользили меж нот и растворялись в них, будто вода, изливающаяся в хрустальную чашу.

Это было прекрасно, это было не от мира сего. Покосившись на Мари, я увидел, как преобразилось ее лицо: голова склонена набок, глаза прикрыты, губы слегка раздвинулись, будто музыка всецело овладела ею. При виде столь глубокого и всепоглощающего экстаза я решил, что составил несправедливое мнение об этой женщине: я-то думал, она столь легкомысленна, что единственный доступный ей вид красоты — собственное отражение в зеркале. Видимо, я был не прав, но я поспешил отвести глаза, ибо эта обнаженная и покорно изогнутая шея, влажный блеск губ, бледные трепещущие веки были столь соблазнительны, что воле и разуму вопреки я ощутил внезапный прилив желания. Ни в коем случае нельзя позволять себе подобные мысли по отношению к жене моего хозяина.

В поисках отвлечения я вновь принялся блуждать взглядом по залу, присматриваясь к лицам, разглядывая их выражения: от полной поглощенности небесными звуками до откровенной скуки, и тут уголком глаза заметил какое-то движение у помоста. Приподнявшись на цыпочках, я увидел, как дворцовый стражник торопливо приблизился к лорду Бёрли и что-то зашептал ему на ухо. Подавшись назад, я вклинился между Курселем и Кастельно: с этой позиции, в просвет между головами, я мог лучше разглядеть лорда Бёрли. От его и так не слишком румяного лица отхлынули все краски. Обернувшись, он сделал какой-то знак Уолсингему — быстрое, едва уловимое движение руки. Уолсингем, извинившись, раздвинул своих соседей справа и слева и подобрался вплотную к Бёрли, который что-то горячо зашептал ему на ухо. Выслушав его, Уолсингем поднял голову, окинул взглядом толпу. Я увидел, как застыли его глаза и губы, и желудок мой стремительно куда-то ухнул: случилось что-то страшное, какой-то новый ужас притаился во дворце.

Кое-кто уже оглядывался, пытаясь понять, в чем дело, а нежные и сильные голоса певцов все так же взмывали к балкам высокого потолка. Заметила непорядок и Елизавета, подалась вперед, не снимая рук с подлокотников кресла, присмотрелась, кто смеет мешать хору, но выражение неудовольствия на ее лице сменилось тревогой при виде двух ее ближайших советников за тайной беседой с солдатом. Уолсингем сделал королеве знак, явно говоривший: не беспокойтесь, мы все держим под контролем, но кожу на его лице обтянуло, обметало тревогой, и он вновь приподнялся на цыпочки, оглядывая толпу, на этот раз высматривая кого-то конкретного. Кажется, высмотрел: наклонился к солдату, шепнул ему какие-то поспешные распоряжения, и все трое, Бёрли, Уолсингем и стражник, вышли из зала через боковую дверь.

Я попытался вновь сосредоточиться на музыке, но кровь стучала у меня в висках, и перед глазами проплывали тревожные видения: дворцовый стражник с гримасой тревоги и даже страха, напряженные лица Бёрли и Уолсингема. Что-то жуткое происходило за стенами этого зала, в этом я был уверен, и, как ни пытался обуздать свое воображение, мысли мои все время возвращались к одному: Эбигейл не вышла вместе с другими фрейлинами королевы, а там, у Холбейн-гейт, кто-то наблюдал за нами. Но ведь я не могу уйти с концерта, говорил я себе, и пойти вслед за Уолсингемом: в глазах всех, собравшихся здесь, я никто, нетитулованный гость французского посла. У меня нет права задавать вопросы, проявлять интерес. Хор все пел свою небесную песнь, а на другом конце зала, чуть в стороне от помоста, я вновь заметил какое-то движение. Вытянув шею, присмотрелся, но это всего лишь слуги вносили свечи и вставляли их в настенные подсвечники между гобеленами: дневной свет замирал и гас. За спинами слуг незаметно проскользнули в зал вооруженные мужчины, остановились по обе стороны главных дверей — а пение все длилось. Ладони у меня вспотели, я незаметно обтер их о штаны и постарался сосредоточиться на музыке, но тревога не отпускала, во рту пересохло. Еще один мотет начался, продолжился и завершился горько-сладостным, печальным финалом.

— Джордано Бруно? — Горячее дыхание коснулось моей щеки, шепот едва различим. Бородатое лицо приблизилось к моему вплотную, так близко, что черт не разобрать. — Не отвечайте, сэр, и не оборачивайтесь. Выждите несколько минут и постарайтесь незаметно ускользнуть через дверь позади вас. Приказ государственного секретаря.

Вестник исчез столь же неприметно, как и появился. Я так и не разглядел его лица. Подождал, покуда не убедился, что внимание Кастельно, Мари и Курселя полностью сосредоточено на хоре, а затем сделал шажок назад, потом другой, еще один, покуда не скрылся за спинами других гостей. Боковая дверь была скрыта панелью, при виде меня стражник слегка отодвинул панель, и я проскользнул в узкую щель. По ту сторону меня ждал высокий молодой человек, с бородкой, в черном костюме, с виду клерк.

— Сюда, — указал он мне путь по коридору.

— Может быть, объясните, в чем дело?

Он покачал головой, сурово поджав губы, и вновь жестом велел мне идти по проходу, уводившему от главного зала в лабиринт официальных помещений. Легкое прикосновение к спине предупреждало меня, когда требовалось свернуть. Добравшись до конца очередного коридора, мой спутник — или конвойный? — остановился перед дверью и постучал, а затем пропустил меня в маленький, скудно обставленный кабинет с высокими окнами. Там стоял, прислонившись к стене, глубоко погруженный в раздумья граф Лестер и смотрел в окно на темнеющее небо; тени легли на его лицо, отчетливо проступили высокие скулы и запавшие щеки. Уолсингем бродил по кабинету, по привычке обхватив ладонью подбородок. Бёрли стоял подле письменного стола, уставившись на дверь, шапочка съехала набок, седые волосы растрепались, он все пытался их пригладить. Рядом с Уолсингемом я, к своему удивлению, увидел тощего мальчишку, который тремя днями раньше принес мне записку от Эбигейл. Мальчишка то и дело обтирал руки о полосатый фартук — должно быть, и в самом деле работал на кухне, — а глаза у него покраснели, будто он только что перестал плакать. Едва сопровождающий захлопнул за моей спиной дверь, мальчишка ткнул в меня пальцем и воскликнул тоном свидетеля обвинения:

— Это он, сэр! Тот самый человек!

Глава 8

Дворец Уайтхолл, Лондон, 30 сентября, лето Господне 1583 (продолжение)

Лицо лорда Бёрли смято гримасой изумления. Боюсь, такая же гримаса возникла и на моем лице, хотя я все еще не понимал, что происходит. Все вокруг застыли в неподвижности.

— Ты уверен? Именно этот человек передал через тебя сообщение леди Эбигейл? — Голос Уолсингема звучал сурово, и мальчишка испугался, он в растерянности бросал взгляд то на меня, то на Уолсингема, то на Бёрли и вновь возвращал ко мне, считая, видно, что мы втроем затеяли какой-то обман и пытаемся его запутать.

— Нет! Не сообщение… я хотел сказать, весть была от него, но передал ее мне другой.

— Ты несешь чушь, мальчик!

— Тот человек велел передать весть от мастера Бруно — человек, который остановил меня во дворе, — пояснил бедняга, и паника в его голосе усилилась. — Я не рассмотрел его в темноте, но он говорил, как англичанин. — А это — мастер Бруно, — вновь ткнул он в меня пальцем. — И это был не его голос. Мастер Бруно — не англичанин.

— Это мы знаем. — Лишь на миг Уолсингем дал волю нетерпению, но тут же совладал с собой и смягчил тон. — Нам нужно разобраться, что произошло нынче вечером. Тебя Джем зовут?

Мальчик безотрадно кивнул.

— Хорошо. В таком случае, Джем, расскажи все сначала. Значит, человек, с которым ты не знаком, остановил тебя во дворе возле кухни и поручил передать сообщение для Эбигейл Морли от мастера Бруно. Теперь мы правильно тебя поняли?

— Да, сэр.

— И того человека ты не разглядел в темноте?

— Нет, сэр, не смог. Свечи еще не зажигали, мы стояли в сумраке, а на нем еще и шляпа с широкими полями, он ее на самый нос натянул, и высокий воротник был поднят — вот так, сэр! — И, всячески стараясь помочь, мальчик подергал за ворот своей несвежей рубашки, изображая, по-видимому, дворянское накрахмаленное жабо. Помолчал и с новой надеждой добавил: — А еще у него, наверное, борода.

Уолсингем только глаза закатил:

— Наверное, борода! Отлично, теперь мы можем исключить детей и женщин.

— Не всех женщин, — съязвил стоявший у окна граф Лестер.

Я перехватил его взгляд, Лестер улыбнулся, и, несмотря на царившее в комнате напряжение, я почувствовал желание улыбнуться в ответ. Незатейливая шутка хоть как-то разрядила обстановку. Но Бёрли тоже оглянулся на графа — с упреком.

— Можешь повторить сообщение слово в слово? — продолжил допрос Уолсингем.

— Передать ей, сказать, что мастер Бруно хочет встретиться с ней по секрету у кухонной двери перед концертом. Он сказал, это срочно. И дал мне шиллинг. — Мальчишка с тревогой огляделся, словно боялся, как бы у него не отняли монету.

Уолсингем сдвинул брови:

— И ты доставил это сообщение прямо ей, Эбигейл Морли? Проник в личные апартаменты королевы? Как ты ухитрился?

— Взял с кухни сладости, сэр. Тогда стражники не останавливают. Просто я говорю им, что королева распорядилась принести угощение. Почем им знать, что я вру. Девушки — то есть фрейлины — часто передают и получают сообщения через нас, мальчишек при кухне. — Он покусал губу, чувствуя себя виноватым, и продолжил: — Но до самой Эбигейл я не дошел, остановил одну из девушек и просил позвать Эбигейл.

— Как она приняла это сообщение? Как тебе показалось?

— Она была испугана. — Тут уж у мальчика явно не было сомнений. — Испугалась и сказала, что прямо сейчас придет, а я чтобы никому про это не говорил.

— Это было еще до начала концерта? Сколько времени оставалось до концерта?

— Не могу сказать, сэр. — Мальчик потупился, уставился на свои поношенные башмаки. — Я не умею разбирать часы. Но незадолго, потому как на кухне уже почти никого не оставалось. Нам дали на вечер выходной, потому что она поужинала рано, чтобы успеть на концерт. Я про ее величество. И гости уже съезжались.

Уолсингем посмотрел на меня, как бы призывая объяснить все самому.

— Я не посылал ей сегодня никаких сообщений, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало оправданием. — Кто-нибудь объяснит мне наконец, в чем дело?

— Они убили ее! — выпалил мальчик и чуть ли не с ненавистью уставился на меня. — И если это не вы, значит, тот, другой, а если и не он, тогда сам дьявол!

В тот момент, когда эти слова были произнесены вслух, я понял, что чего-то в этом роде и ждал. Жуткое предчувствие, поселившееся в моей душе, едва я заметил отсутствие Эбигейл в королевской свите, успело уже укрепиться и разрастись в моем воображении, и все же эти прямые, непоправимые слова потрясли меня. Так значит, размышлял я, изо всех сил напрягая ум, чтобы осмыслить поведанную мальчиком историю, значит, убийца подобрался к Эбигейл, и, хотя я не посылал ей никаких известий, это, безусловно, моя вина: я указал врагу путь.

Лестер неторопливо, как будто повинуясь неслышной команде, отошел от окна и, кивнув Уолсингему, легким наклоном головы указал на дверь. Уолсингем приподнял в ответ палец — велел подождать.

— Ты очень нам помог, Джем, — ласково заговорил с мальчиком Уолсингем. — У меня остался один последний вопрос. Как ты думаешь, этот человек поджидал именно тебя, чтобы передать сообщение?

— Думаю, да, сэр. — Мальчик часто заморгал, словно опасаясь очередного подвоха. — Потому что я и раньше передавал сообщение, понимаете? Только откуда же он это знал?

— Какое сообщение ты передавал раньше? — Голосом Уолсингема вновь можно было резать бумагу.

— От леди Эбигейл ему. — Мальчик указал на меня. — На Флит-стрит, сэр. Я там полдня проторчал на конюшне, французские грумы еще грозились меня побить. — Он оскалил зубы в свирепой гримасе, припомнив недавнюю обиду.

— Спасибо, Джем. Сержант тебя проводит. Я хочу, чтобы ты оставался под рукой на случай, если у нас появятся новые вопросы. И если б ты припомнил какие-то подробности о человеке в шляпе, какой у него голос, лицо, фигура, все, что могло бы нам пригодиться, я был бы тебе очень благодарен.

— Это я во всем виноват, да, сэр? — вскричал вдруг мальчик, обращаясь к Бёрли — тот, с виду добрый дедушка, показался ему наименее грозным из всех нас. — Не доставь я ей это сообщение, она была бы жива, да, сэр? Я сгубил ее — за паршивый шиллинг! — Мальчишка изо всех сил прижал руку ко рту, стараясь удержать слезы. — Она всегда была добра ко мне, леди Эбигейл, не то что некоторые.

Бёрли опустил руку ему на плечо:

— Нет, дружок, никто не виноват, кроме того злодея, который ее убил. И мы с твоей помощью разыщем его и казним, чтобы больше он никого не тронул.

Стражник увел мальчика, и у двери тот еще раз обернулся и глянул мне прямо в глаза.

Дверь затворилась, и взгляды еще трех пар глаз, глаз членов Тайного совета, сурово устремились на меня.

— Сообщение, Бруно? — поинтересовался Уолсингем, складывая руки на груди.

Я постарался как можно более кратко изложить историю моих отношений с Эбигейл, от визита кухонного мальчишки в посольство до встречи у Холбейн-гейт, где она передала мне мешочек с сокровищами Сесилии Эш, — тогда я впервые заподозрил, что за нами следят. И далее я поведал об открытии, которое сделал доктор Ди, проверив ядовитые духи на мыши, и как сам я разобрался с тайной золотого кольца — на этом месте я остановился, вынул из внутреннего кармана перстень-печатку и подал его Уолсингему. Министр повертел кольцо между пальцами и легким кивком велел мне продолжать. Но мне было нечего добавить, я молчал, три члена Тайного совета так же молча взирали на меня, однако на их лицах я читал сильную и тревожную работу ума.

— Следует выпустить Эдуарда Беллами из Тауэра, — заговорил Бёрли, нервно сжимая в кулаки пухлые пальцы.

Уолсингем развернулся на каблуках и принялся расхаживать по комнате, тоже попеременно стискивая и разжимая пальцы. Никогда я не заставал его в таком потрясении и ни разу не видел, чтобы ему стоило таких усилий скрыть тревогу. Наконец он остановился и уставился на меня столь свирепо, что я не на шутку испугался.

— И вам в голову не пришло передать информацию мне, Бруно? Вы самовольно назначили себя единственным доверенным лицом бедной девицы, несмотря на то что сами уже догадывались: она может стать следующей жертвой. Почему вы в ту же минуту не обратились ко мне?

— Ваша милость… — Я бессильно поднял руки в жесте извинения. Чувствовал я себя не лучше провинившегося мальчишки. — Я не хотел бить тревогу, покуда не выясню, что именно содержится во флаконе. А надпись на кольце я разгадал только нынешним вечером.

— Я здесь решаю, когда бить тревогу. Эти предметы следовало принести ко мне в ту же минуту, — повторил он, уже не на шутку сердясь.

— Я думал, пока во всем не разберусь, чем меньше людей в это посвящено, тем лучше.

— И к числу тех, кого не следует посвящать, вы изволили отнести и меня?

— Успокойся, Фрэнсис! — Бёрли примирительным жестом протянул к нему руку. — Девушка ничего не стала рассказывать леди Ситон, страх помешал ей обратиться в Тайный совет. Ей легче было довериться Бруно, и с его стороны было вполне благоразумно вначале проверить свои предположения, а затем уже поделиться мыслями с нами. — Лорд Бёрли обернулся к нам и подытожил: — По крайней мере, теперь мы убедились, что убийца хорошо ориентируется при дворе. — Он печально покачал головой, на его лицо легла тень. — Сколькими бы стражами мы ни окружили ее величество, он может проскользнуть у них под носом. Кухонные мальчишки, этого еще нам недоставало!

— Что с ней? С Эбигейл? — Я сам удивился, как за несколько минут охрип мой голос.

Вдруг припомнилось: легкое, теплое дыхание Эбигейл ласкает мою щеку, она шепчет мне на ухо секрет, с которым я уговорил ее расстаться. Она-то думала, что из всех, здесь собравшихся, именно мне она может довериться, и кто-то узнал об этом и воспользовался ее доверием к чужеземцу, чтобы убить девушку.

Уолсингем коротко глянул на Бёрли, затем подошел ко мне, похлопал меня по спине:

— Пошли, Бруно. Тебе тоже следует посмотреть: нам потребуется каждая капля разума и интуиции, какая есть в нашем распоряжении. Милорд Лестер, возвращайтесь в зал и успокойте ее величество. Она видела, как страж говорил со мной, и она, думаю, уже встревожена, однако, мне кажется, не стоит прерывать концерт.

Лестер напряженно кивнул, на его красивом челе залегла морщина. Он медлил уходить, не задав мне тревоживший его вопрос.

— Если я правильно понял, доктор Бруно, — заговорил он, впиваясь в меня взглядом, — ваша теория сводится к тому, что убитая девушка поначалу подготовлялась своим возлюбленным — заговорщиком — для того, чтобы отравить королеву? И этот заговор как-то связан с планами вторжения, которые вынашивают Гизы и центром которых в Лондоне стал Солсбери-корт?

— Так мне это видится, милорд.

— Значит, убили ее, потому что заговорщикам девушка показалась ненадежной и они опасались предательства?

— Думаю, да, милорд.

— А Эбигейл Морли знала достаточно, чтобы опознать возлюбленного Сесилии — по крайней мере, он так думал, — и потому он убил и ее?

Вновь я кивком подтвердил согласие со словами лорда Лестера.

— В таком случае все подозреваемые присутствуют здесь, в этих стенах, — подытожил граф, обращаясь к своим коллегам. — Все известные нам соучастники французского и испанского заговора приглашены сегодня вечером на концерт. Гости собрались по меньшей мере за три четверти часа до выхода королевы, и любой мог незаметно выскользнуть из зала в подобной толкотне. В этот самый момент в зале, вполне вероятно, находится человек, чьи руки буквально обагрены кровью.

Уолсингема эта речь озадачила. Бёрли недовольно цокал языком:

— Чего вы от меня требуете, Лестер? Прилюдно арестовать Генри Говарда и графа Арундела, а заодно французского посла и посла Испании? Предъявить им публично обвинение в убийстве, при том что доказательствами мы покуда не располагаем? — Бёрли мрачно покачал головой. — В любом случае, вы же не думаете, будто вельможи совершают убийства своими руками, даже если они и причастны к заговору. Они себе крутятся в зале на глазах у трехсот свидетелей, а тем временем какой-нибудь сообщник, подручный, покончил с бедной девушкой.

— Будет лучше, если нам удастся усадить гостей в лодки и кареты, не позволив им догадаться о том, что здесь произошло. Я прикажу стражникам быстро проводить всех, когда концерт закончится.

— Она захочет позвать Ди, — предупредил Лестер, поглядывая на Уолсингема с гримасой, значения которой я не мог разгадать.

Уолсингем на миг прикрыл глаза, пытаясь оценить новую проблему:

— Без сомнения, позовет.

— Она и так разволновалась после его вчерашнего визита. А уж теперь… — Лестер оборвал свою речь, жестом указав на что-то, скрывавшееся, по-видимому, за дверью. — Ведь это не совпадение. А она и впрямь подумает, что пророчество.

— Господи, видения доктора Ди! Я-то и не вспомнил! — Бёрли сложил руки, точно на молитве, кончиками пальцев коснулся губ. — Предлагаю немедленно допросить Джона Ди! И необязательно, чтобы допрос вел кто-то из его друзей, — уточнил он, бросив предостерегающий взгляд на Лестера. Затем он вновь сосредоточил внимание на моей скромной персоне: — Пора нам отвести туда Бруно, Фрэнсис. Времени в обрез.

Уолсингем кивнул:

— Верно. Даже мотеты мастера Бёрда не способны занять всю ночь.

По длинным коридорам, мимо гобеленов и пылающих в настенных канделябрах факелов, он повел меня чуть ли не рысью, а Бёрли следовал по пятам и нес дополнительный светильник. Стражей на всех поворотах прибавилось даже по сравнению с тем, что я наблюдал перед концертом; их угрюмые, напряженные лица вполне соответствовали захватившей дворец атмосфере подозрительности и страха. Мы перешли в ту часть дворцового комплекса, что принадлежала ремесленникам и слугам, тому прячущемуся за кулисами празднества люду, чьим неустанным трудом обеспечивается пышность и роскошь власти. Здесь тоже располагались стражи; заслышав наши шаги, они тут же хватались за алебарды, но почтительно опускали оружие, узнавая приближавшихся к ним вельмож.

Вслед за Уолсингемом я прошел по скупо освещенному двору, где в одном углу громоздились бочки, а в другом — то ли доски, то ли дрова. Двое мужчин при свете небольшого фонаря перетаскивали груду мешков из одного флигеля в другой. Всю дорогу Уолсингем не раскрывал рта, и, хотя мне очень хотелось задать пару вопросов насчет Ди и его пророчества, выражение лица секретаря ее величества внятно предупреждало, что мне лучше помалкивать. По правую сторону служебного двора тянулось длинное двухэтажное здание из красного кирпича, на крыше торчал целый ряд высоких труб. Уолсингем замедлил шаги и остановился возле встроенной в стену полукруглой решетки, высотой примерно мужчине по пояс. Сквозь железные прутья я расслышал тихий плеск воды по другую сторону решетки.

— Это дворцовая кухня, — негромко пояснил Уолсингем.

Кивнув головой, я слегка подался вперед и разглядел, что решетка прикрывает сводчатый туннель, проходивший через середину здания, а другой конец туннеля, очевидно, сообщался с рекой. Дневной свет уже расставался с небом, а в туннеле и вовсе ничего не было видно, кроме глухой тьмы. Там, сообразил я, разгружаются лодки с припасами для кухни.

Группка слуг на почтительном расстоянии от нас перешептывалась между собой, неотрывно следя за каждым нашим движением. Послышались приглушенные женские рыдания. Очередной страж — он прислонился к стене у маленькой дверцы слева от решетки — при виде Уолсингема торопливо подтянулся и с военным поклоном открыл перед нами эту дверь. Уолсингем знаком предложил Бёрли, нашему факелоносцу, пройти вперед. Дверь вела в мощенный камнем коридор, за которым, судя по впитавшимся в стены ароматам мяса и приправ, располагалась собственно кухня. Сразу же из коридора открывалась дверь направо. Перед этой дверью Уолсингем помедлил и обратился ко мне:

— Зрелище малоприятное, Бруно, тем более что ты был знаком с девушкой. Но мне нужно знать твое мнение об этом убийстве. Прости, что приходится подвергать тебя… — Голос его смягчился, и я молча кивнул в ответ.

Уолсингем взял светильник у Бёрли. Мы вошли в небольшое помещение, похожее на кладовую. Пусто, лишь деревянные ящики у стены да неподвижная фигура в белом платье на каменном полу — словно призрак. Уолсингем решительно двинулся вперед и склонился над телом, подняв факел так, чтобы в его колеблющемся свете предстали все подробности горестной гибели Эбигейл Морли.

Лиф ее платья был разорван посередине и разведен в стороны, обнажая торс. В левой груди торчал кинжал, вонзившийся в девичью плоть чуть ли не по самую рукоятку. Прямо в сердце, мысленно сказал я себе. Меня преследовало тревожное ощущение, будто я уже побывал здесь прежде, будто передо мной уже представал этот образ или я пережил в недавнем прошлом нечто похожее. Когда я подошел ближе и опустился рядом с Эбигейл на колени, я увидел, что и само тело, и камни, на котором оно лежало, покрыты водой, рыжие волосы жертвы не рассыпались вокруг ее головы, а, намокнув, сбились в тяжелую массу. Уолсингем поднес факел ближе и жестом велел мне еще раз взглянуть на ее грудь. На правой груди, напротив кинжала, в бледной коже был вырезан некий знак: прямой крест, а внизу повернутый вправо хвостик — астрологический символ Сатурна. Я осторожно выдохнул, стараясь угомонить забившийся молотом пульс: в ужасный миг прозрения я понял, почему граф Лестер заговорил о докторе Ди и о чем-то большем, чем совпадение. Образа, показавшегося мне знакомым, я не видал воочию, но слышал его описание; в пророчестве. Эбигейл убили почти в точном согласии с последним видением Неда Келли, о котором рассказывал мне Джон Ди.

Наконец я собрался с духом и заглянул убитой в лицо. Бледное, с оранжевыми отблесками факела, но удивительно мирное для человека, встретившего насильственную смерть. Это само по себе показалось мне странным: за годы, проведенные в скитаниях, я видел много пронзенных клинком трупов, и ни разу — такого спокойного лица. Обычно черты были искажены, сведены судорогой, в них запечатлевались борьба и последняя мука.

Жестом я попросил Уолсингема поднести факел ближе к лицу жертвы. Он повиновался. Теперь мы оба стояли на коленях в воде, разлившейся на полу вокруг тела; она сочилась через трещины между старыми камнями. Незрячие глаза Эбигейл смотрели в пустоту, я разглядел, что сосуды в белках полопались, левый глаз был совершенно красный. Остались синяки вокруг носа и рта, однако, в отличие от Сесилии Эш, Эбигейл убийца не душил за шею.

— Она была в воде? — спросил я и сам едва расслышал свой шепот.

— Ее привязали за руки к причальному кольцу. Одна из кухонных служанок наткнулась на нее, заметив, что эту дверь оставили открытой. Говорит, что поначалу увидела открытые двери причала, а затем — как в воде плещется что-то белое, словно русалка. — Уолсингем скривился.

— Значит, убийца хотел, чтобы ее вскоре нашли. Однако, судя по лицу, Эбигейл не утонула. — Я говорил тихо, словно самому себе. — Думаю, ее задушили, а когда она перестала дышать, нанесли точно в сердце удар кинжалом. Должно быть, он ждал ее в засаде и захватил врасплох, едва она пришла… — Тут голос мой оборвался, ибо она пришла, надеясь поговорить со мной.

Уолсингем с трудом поднялся на ноги.

— Он вошел оттуда. — Сэр Фрэнсис поднял факел, и я увидел на противоположной от той маленькой двери, через которую мы вошли, двойные двери с тяжелым поперечным засовом.

Уолсингем передал мне факел и поманил за собой. Отодвинув засов, он открыл правую часть двойной двери — та подалась вовнутрь, — и я увидел, что эти двери выходят напрямую в сводчатый туннель под зданием, а две широкие ступени ведут к воде. Ширина туннеля позволяла пройти по нему небольшой барже, а сводчатый потолок был достаточно высок — футах в десяти от пола на глаз, — чтобы лодки могли доставлять припасы с реки прямо в дворцовую кухню, в это самое помещение, где их разгружали. Поскольку другой конец туннеля был закрыт металлической решеткой, с дворцом он сообщался только через эти двойные двери.

— Когда ее нашли, эта дверь была открыта, — пояснил Уолсингем, вновь принимая на себя обязанности факелоносца. — Значит, он, по всей вероятности, явился сюда на лодке и таким же путем потом скрылся, и она сама открыла ему дверь изнутри. — Придерживаясь рукой за дверной косяк, он выглянул наружу, где в узком канале почти бесшумно облизывала камни черная вода. — Там она и плавала, у самого причала… — Он указал место возле нижней ступени. — И ты прав, Бруно, это вновь сделано напоказ. Если б он не привязал тело, его бы унесло по туннелю в реку или оно могло утонуть, а он хотел, чтобы ее сразу обнаружили. Вероятно, чтобы ее обнаружили еще во время концерта.

— Снова знак из пророчества — на этот раз Сатурн. Он не оставляет сомнений в том, что эти смерти связаны друг с другом. — Я запнулся, поднял глаза на Уолсингема, напуганный еще одним вдруг всплывшим воспоминанием. — Кукла! Сесилию Эш нашли с куклой в руках, рыжеволосой куклой, которую мы приняли за изображение королевы Елизаветы. И сердце у нее было пронзено иглой.

— Я хорошо это помню. — Сэр Фрэнсис потер тыльной стороной кисти подбородок. — Кукла, какие делают ведьмы. Ее величество это сильно обеспокоило. А теперь, выходит, он пустил в ход живых кукол. Однако суть все та же, если я тебя правильно понял: изобразить смерть королевы?

— Предвещаемую великой конъюнкцией Юпитера и Сатурна, — уточнил я.

— Помнится, однажды ее величество указала мне на эту девицу, когда все фрейлины собрались в приемной, — заговорил остававшийся в проходе Бёрли. — Королева спросила, не кажется ли мне, что девушка — живой портрет ее самой в юности. Такое сходство позабавило ее величество. Девушка и впрямь была на нее похожа, хотя, может быть, все дело только в рыжих волосах. Бедное дитя!

— И все же… — Я покачал головой и сменил позу: колени уже ныли от мокрого камня. Присматриваясь к застывшему белым мрамором лицу Эбигейл, я подметил, как возвращаюсь к привычному для меня анализу: рациональное суждение взяло верх над потрясением, которое я испытал при виде убитой девушки. — Тут что-то не так.

— Умеете вы смягчать выражения, доктор Бруно, — сухо откликнулся Бёрли.

— Я имею в виду, что-то не так с моей теорией. Теперь, когда я пригляделся повнимательнее, вижу, что она не объясняет всех фактов.

Уолсингем внезапно рассмеялся безрадостным смехом, больше похожим на лай:

— Мало кто умеет признавать свои ошибки, Бруно. Почти все, кого я знаю, предпочли бы подогнать факты под свою теорию. Объясни, что тут не так.

— Концы с концами не сходятся. Я думал, Сесилию Эш убили потому, что она помимо воли присоединилась к заговору против королевы, а потом струсила или по какой-либо другой причине превратилась в угрозу для заговорщиков. Теперь мертва и Эбигейл, которая могла знать секреты своей подруги, вероятно, кто-то выследил ее, когда она говорила со мной. Но с какой стати в обоих случаях тела оставляют напоказ прямо во дворце? Зачем обставлять убийство как прообраз грядущей гибели королевы от рук католических фанатиков, если девушек затем и убили, чтобы заткнуть им рот, чтобы уберечь тайну заговора?..

— Возможно, убийство должно послужить предостережением для потенциальных предателей, — со знанием дела возразил Уолсингем. — Если убийца знал или предполагал, что девушки уже проговорились, он убил их не ради сохранения тайны, но в назидание другим.

— И таким образом подставил под удар весь свой замысел?

— Быть может, заговор-то не один, — предположил Бёрли.

— Бога ради, Уильям, заговоров сотни, может быть, целая тысяча! — завопил Уолсингем, стукнув себя кулаком по лбу, и вновь принялся расхаживать между открытыми дверями причала и мертвой девушкой. — Большинство из них — чушь, как с тем идиотом, которого мы перехватили на дороге из Йорка: он размахивал пистолетами и во весь голос выкрикивал угрозы. Но когда флакон с ядом обнаруживается чуть ли не в спальне королевы, а вдобавок к яду у девицы имеется кольцо с гербом Марии Стюарт, и Говарды днюют и ночуют во французском посольстве, назначая дату вторжения, тут уж, я полагаю, речь идет о едином и крайне опасном заговоре, о цареубийстве и войне.

— В таком случае повторяю вопрос: с какой стати привлекать внимание к заговору, если девушки убиты затем, чтобы до поры до времени этот заговор скрыть?

— Не знаю, Бруно. Чтобы посеять смятение и страх? Чтобы направить наше внимание в одну сторону, а ударить с другой? Мне показалось, ты собирался сам, без чьей-либо помощи распутать этот клубок. — Сэр Фрэнсис не повысил голос, однако только глухой не расслышал бы нотки с трудом сдерживаемого гнева.

Он резко взмахнул обеими руками, пламя факела дернулось, и в мечущихся отблесках на шее Эбигейл вдруг что-то блеснуло. Я потянулся нащупать этот блестящий предмет, наткнулся кончиками пальцев на ледяную кожу и инстинктивно отдернул руку. Вновь мне припомнилось, как близко девушка стояла ко мне под Холбейн-гейт, какой упругой и теплой была ее плоть, когда я схватил ее за руку во время нашей первой беседы в королевских апартаментах Ричмонда. Эта юная, доверчивая, полная надежд на счастье жизнь загашена, как свеча. Я собрался с духом и протянул руку во второй раз, усилием воли приказал себе не отдергивать пальцы и нащупал на ее холодной шее плотного плетения золотую цепь с замочком в ямке горла, а медальон оказался сзади и слишком высоко на затылке, запутался в волосах. Я принялся нетерпеливо и неуклюже высвобождать его, и вместе с цепочкой у меня в руках осталась прядь золотисто-рыжих волос. Золотой медальон имел форму ромба.

— Посмотрите, — протянул я его Уолсингему, точно искупительный дар.

Он повертел медальон в руках и недоуменно уставился на меня.

— Ни разу не видел, чтобы она это надевала, — пояснил я.

— Может быть, берегла свое лучшее украшение для праздника. Открой его. — Теперь Уолсингем держал факел неподвижно, и даже Бёрли, преодолев отвращение и страх, подошел ближе.

Замочек был маленький, а пальцы мои слушались плохо. Бёрли в нетерпении принялся перетаптываться с ноги на ногу, пыхтя сквозь выпяченные губы:

— Надо поторопиться, концерт вот-вот закончится.

Не обращая никакого внимания на его призыв, Уолсингем наклонился ближе, чуть не обжег мне факелом лицо. Я сумел-таки подсунуть ноготь в замок, и он поддался. Правая часть медальона была покрыта эмалью, вроде бы не потерпевшей ущерба от пребывания в воде, на ней был изображен красный феникс с головой повернутой вправо, и с распростертыми крылами, со всех сторон птицу окружало пламя. В левой части медальона был выгравирован вензель — большая буква «М», которую змеей оплетала «S». Я передал медальон Уолсингему и, хотя лицо его оставалось в тени, увидел, как резко оно побледнело.

— Что такое, Фрэнсис? — встревожился Бёрли.

Уолсингем сжал кулак, будто пряча проклятый медальон.

— Мария Стюарт. Всегда Мария Стюарт. Значит, девушка тоже была частью заговора. Боже правый, они что, завербовали весь штат фрейлин королевы?

— Этот медальон не принадлежал Эбигейл, — сказал я и поднялся, прислушиваясь к хрусту своих коленей.

— Почему ты уверен?

Я рассказал им о том, как Эбигейл вдруг смутилась в том нашем разговоре у Холбейн-гейт:

— Она упоминала медальон, когда впервые рассказывала мне о тайном поклоннике Сесилии и его подарках, но в бархатном мешочке, который она мне передала, медальона не было. Думаю, в последний момент она решила его присвоить, вот из-за чего она чувствовала себя виноватой.

Уолсингем призадумался.

— Вероятно, она решилась надеть это украшение на сегодняшний праздник, — продолжил он мою мысль. — И если наш убийца (или его заказчик) в самом деле скрывается среди придворных, он увидел медальон на шее Эбигейл и узнал его.

— Так или иначе, милорд Бёрли прав, — оглянулся я на лорда-казначея. — За этими убийствами стоит не одиночка. Тот, кто остановил кухонного мальчишку во дворе и передал Эбигейл приглашение, не мог успеть вернуться к реке и заплыть на лодке в туннель, пока Эбигейл спешила на встречу. Думаю, тот, кто просил передать ей просьбу якобы от меня, преспокойно вернулся в зал, а убийца уже ждал в лодке на реке. И готов прозакладывать что угодно: пока ее убивали, тот человек из тени аплодировал мотетам Бёрда на виду у королевы и всего двора.

С тяжелым вздохом Уолсингем прикрыл дверь причала и опустил засов. Пронзительный запах реки слегка отступил.

— Мне нужны доказательства, Бруно. От подозрений толку мало, когда дело касается столь могущественных людей. Кольцо, медальон — этих побрякушек недостаточно, чтобы ее величество приняла решительные меры против своей кузины, да и Мария Стюарт сможет отпереться, дескать, эти вещи украдены у нее, все подстроено, дабы причинить ей ущерб. По-видимому, тот, кто стоит за этими убийствами, — свой человек при дворе. И этот негодяй умен. Думаю, он не оставил своего намерения и теперь подбирается к королеве другим путем. Кто был любовником Сесилии Эш? — На последних словах он ухватил меня за плечо и слегка встряхнул, вплотную приблизив свое лицо к моему.

Бёрли предостерегающе кашлянул:

— Нам пора возвращаться. Концерт заканчивается, французский посол заметит отсутствие доктора Бруно. Фрэнсис, вы с Бруно возвращайтесь в зал, а я прослежу за тем, чтобы те слуги и стражи, которым уже известно об этом ужасном деле, оставались под присмотром, пока последний гость не покинет дворец. Сплетники могут подождать и до завтра — то-то они примутся чесать языками. — Он втянул щеки и неодобрительно причмокнул, после чего подал нам знак проходить вперед.

Мы с Уолсингемом вновь пересекли служебный двор, теперь уже полностью окутанный тьмой, и вернулись в тот коридор, из которого сюда попали.

— Он следит за тобой, Бруно. Убийца идет за тобой по пятам, — обернувшись через плечо, негромко предупредил меня министр. — Он знал, что именно этот мальчишка побывал в Солсбери-корте.

— Возможно, в тот момент убийца сам находился в посольстве.

— Змеиное гнездо. Вот где надо искать следы заговора, в этом у меня сомнений нет. Пусть глаза твои будут зорки, словно у сокола, Бруно, только ты сумеешь добраться до улик, которые позволят осудить хотя бы одного, а то и всех заговорщиков за измену. Но будь осторожен. Убийца уже знает, что ты ищешь его. И в следующий раз, когда ты на что-то наткнешься, какой бы ерундой тебе это ни показалось, немедленно передай это мне. Изыщи способ. Ясно?

— Да, ваша милость! — Я пристыженно опустил голову.

Он вдруг остановился и так резко повернулся ко мне, что я чуть было с ним не столкнулся.

— Я вынужден задать еще один вопрос, Бруно. — Он огляделся по сторонам и на всякий случай понизил голос до шепота. — Доктор Ди что-нибудь говорил о видениях? О вестях из будущего, доставляемых ему ангелами, и тому подобном?

Я колебался, ответ застрял у меня в горле. Очевидно, вопреки моему совету Джон Ди пересказал королеве видение о рыжеволосой женщине в белом платье, когда она вечером призвала его во дворец. Старый глупец, молча негодовал я, все его гордыня, желание во что бы то ни стало произвести впечатление. И готов держать пари, он даже имени Неда Келли не упомянул, но целиком присвоил видение, хотел убедить королеву, что он с глазу на глаз беседует с ангелами. Конечно, он истолковал это как-нибудь метафорически, мол, образ женщины в белом платье — знак того, что небесные силы пекутся о высочайшей особе. Но теперь, когда на следующий же день видение столь жутко воплотилось в действительность… Ведь доктор Ди со слов Келли твердил, что рыжеволосая женщина была унесена мощным потоком, а тело Эбигейл как раз и нашли в воде. Не это ли имел в виду Лестер, когда сказал, что тут уже нечто большее, чем просто совпадение? И меня осенило: Лестер прав. Нед Келли знал. Другого объяснения быть не может: он описал убийство Эбигейл Морли до того, как оно произошло. Не ангел же и не демон нашептали ему это видение. Вот лжепророк и дал тягу.

— Бруно? — Уолсингем наклонился поближе, всматриваясь в меня, и в голосе его вновь зазвучало предостережение.

— Что-то такое он говорил, — пробормотал я. Не хватало еще, чтобы Уолсингем вновь заподозрил меня в утаивании информации. — У него есть хрустальный шар, в котором, как он думает, являются видения — при подходящих обстоятельствах.

— Говори попросту: он проводит сеансы общения с духами. Ничего страшного, Бруно, этим ты его не предаешь. Мы с тобой заодно: оба стараемся защитить доктора Ди. Но и впрямь он навлек на себя крупные неприятности. — Вздохнув, Уолсингем вновь оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивают ли. — Вчера вечером доктор Ди поведал королеве очередное свое видение: рыжеволосая женщина, отмеченная знаком Сатурна на обнаженной груди, пронзена ударом кинжала в сердце и ее уносит великий поток. Он уверял, будто это видение отражает чаяния врагов королевы, а послано ей ангелами-хранителями, дабы она оставалась настороже. Что-то в таком роде. Сегодня утром ее величество соизволила пересказать видение Тайному совету. Полагаю, сделала она это шалости ради, чтобы позлить Генри Говарда. Она склонна публично высмеивать любую угрозу собственной безопасности, и неважно, идет ли речь о предостережении, вытекающем из собранной нами информации, или о фантазиях Джона Ди, главное, показать миру, что ее не испугаешь. Но ведь она не могла знать… Теперь ты понимаешь, в чем проблема, Бруно?

Я кивнул. Еще бы не понять. Джон Ди, сам того не ведая, предсказал убийство Эбигейл Морли, ближайшим советникам королевы это известно, и напрашивается очевидный вывод: он что-то знал заранее, он как-то замешан. Почему, почему старый глупец не прислушался к моему совету?

— Он то же самое рассказывал мне, — шепнул я, склоняясь ближе к уху министра. — Но он утаил от вас часть правды. Он не сам видел это, хоть и пытается убедить королеву в своем даре ясновидения. На самом деле он держит для этого в доме гадателя по хрустальному шару.

Как можно короче я поведал о Неде Келли с обрезанными ушами, о загадочных и многозначительных видениях, открывающихся оному Келли в кристалле, о том, как он втерся в дом доктора Ди, и о том, как исчез из этого дома, напророчив нечто весьма схожее с убийством Эбигейл Морли. Выслушав рассказ до конца, Уолсингем плотно сжал губы и покачал головой.

— Бедный Ди, — произнес он, и в голосе его прозвучало искреннее сочувствие. — Он всего себя отдает на поиски неведомого и не видит того, что творится у него под носом, хуже того, он доверяется тем, кому нельзя доверять.

— Если б не эта подробность насчет воды, я бы счел, что Келли позаимствовал пророчество из уличного листка ценой в пенни, — продолжал я. — Но он сказал Ди, будто женщину на его глазах уносит поток воды, а тело Эбигейл нашли в канале у причала. С какой стати убийца тратил драгоценные минуты, привязывая жертву к причальному кольцу, если в этом не таится некий символический смысл?

— Нужно во что бы то ни стало разыскать этого Келли. Придется ему, волей или неволей, объяснить нам, откуда у него такие сведения. Уж никак не от духов хрустального шара, в это я не поверю.

— Ваша светлость не признает, что в этом мире есть многое, что нашей мудрости не снилось? — с улыбкой уточнил я, но лицо Уолсингема оставалось серьезным.

— Не в том роде, какого ищет Ди, или королева, и даже ты, Бруно. Я достаточно прожил на этом свете, чтобы верить в разум, дарованный нам Богом, а зло, я уверен, таится лишь в душе человека, а не где-то вовне. Келли нужно допросить. Я пошлю моих людей за ним.

Я покачал головой:

— Если надавить, он притворится идиотом, и от него ничего не добьешься. Надо действовать по-иному: выманить у него тайну лестью или хитростью. Позвольте мне попытаться. Он не слишком-то меня любит, но хотя бы считает союзником.

Уолсингем кивнул и слегка сжал мне плечо рукой:

— Хорошо, Бруно, только разыщи его поскорее. Сегодня вечером Бёрли вызовет Ди во дворец. Тайный совет соберется, чтобы допросить его, и, поскольку детали убийства совпадают с его пророчеством, Ди придется несладко.

По расписным коридорам мы вернулись к тому месту, откуда можно было расслышать музыку. Чистые, ясные голоса показались и вовсе ангельскими теперь, после страшного зрелища, от которого мы возвращались. Завернув за угол, мы столкнулись с молодым человеком в форме дворцового стража, он куда-то несся второпях и, задев меня плечом, пробормотал извинение, однако не остановился и не оглянулся. Я пошатнулся, восстановил равновесие и тут вспомнил.

— Филип Говард! — шепотом воскликнул я.

— Что? — Уолсингем обернулся ко мне, прищурился.

— Филип Говард проходил у Холбейновых ворот в тот день, когда я встречался там с Эбигейл. — Я шептал так тихо, что сам едва различал слова. — Он и его друг толкнули нас, проходя мимо, и вполне вероятно, что до того Говард следил за нами. Он вполне соответствует возлюбленному Сесилии Эш, как описала его Эбигейл: красивый, знатный, любая девушка непременно похвасталась бы таким поклонником перед подругами. И с Марией Стюарт он связан через своего дядю и через посольство.

Уолсингем покусал в задумчивости нижнюю губу:

— Граф Арундел тоже не из тех, кому можно предъявить обвинение без достаточных улик. Я распоряжусь следить за ним. А теперь, Бруно, возвращайся к своим. Посол уже, наверное, заметил твое отсутствие. Придумай для него правдоподобную историю. — Он хлопнул меня напоследок по плечу и направился к боковой двери зала, у которой теперь дежурили двое молчаливых стражей.

Как можно тише я проскользнул в дверь и спрятался за спинами слушателей; все их внимание, как и подобало, было сосредоточено на музыке. Я оказался на другой стороне зала, Кастельно с женой и секретарем находились напротив. Несколько голов обернулось на легкий скрип двери, но любопытствующие взгляды задержались на мне не долее мгновения. На помосте кресло по правую руку от королевы, где раньше сидела одна из фрейлин, теперь занимал граф Лестер. Он заботливо склонился к ее величеству, лицо Елизаветы под маской белил и румян оставалось непроницаемым, она не отводила глаз от певцов. Казалось, королева подает тем самым пример своим придворным: слушайте и не суетитесь. Поверх голов публики я различал неистовые движения рук дирижера, мастера Бёрда. Но музыка, честно говоря, мало меня сейчас занимала. Я прижал руки к груди, уставился в пол и попытался дышать размеренно, усмиряя дрожь.

— Доктор Бруно, вы, часом, не с привидением повстречались? — раздался металлический голос за моим плечом — ни с чьим не спутаешь.

Я обернулся: лорд Говард отошел от своих спутников и с любопытством изучал меня. Я провел рукой по лицу, точно мог таким способом вернуть ему нормальное выражение, изобразить сердечный и почтительный привет католическому лорду. По случаю придворного концерта Говарду подстригли бородку, но оттого он выглядел не цивилизованнее, а сварливее прежнего. Черные волосы зачесаны назад, в руке — бархатная шляпа, украшенная драгоценными каменьями и радужным пером павлина.

— Или это был дух? — продолжал он все с той же притворной любезностью, неторопливо перебирая поля шляпы длинными белыми пальцами.

Меня все еще трясло, ног я почти не чувствовал, но смутно сознавал, что штаны на коленях промокли насквозь, оттого что я стоял на залитом водой полу возле трупа. Вряд ли Говард стал бы присматриваться, но меня тогда почему-то особенно смущал этот дискомфорт. Право, я настолько озаботился мокрыми коленками, что не сразу разобрал его слова, и переспросил:

— Прошу прощения?

— Вы, кажется, много времени проводите в Мортлейке, в библиотеке нашего общего друга доктора Ди, — снисходительно пояснил Говард. — Посол как-то упомянул…

— Иногда я пользуюсь его библиотекой для ученых занятий. — Я говорил медленно в надежде обдумать ответ, но сил соблюдать осторожность уже не было.

Говард приподнял изящную тонкую бровь, как бы намекая: он меня насквозь видит:

— Значит, теперь Ди общается с духами, я правильно понял?

— Не знаю, откуда у вашей светлости подобные сведения, — возразил я и сам расслышал, насколько неубедительно звучит мой голос.

В тот момент я хотел одного: чтобы его милость отстал от меня, не мучил больше, и я бы сумел хоть как-то собраться с мыслями перед возвращением к Кастельно.

— Он поделился своими пророческими видениями с ее величеством, — настаивал Говард. Взгляд его скользнул поверх толпы к помосту, где рядом с Лестером сидела королева. — Она посмеялась над этими видениями и забавы ради пересказала их Тайному совету. Мы все изрядно повеселились. — И тут его взгляд снова уперся в меня. — Однако если Ди и в самом деле пытается заклинать духов, его обвинят в ведовстве, и тогда едва ли даже королева сможет спасти его.

— Милорд, мне об этом ничего не известно.

— Но вы же близки с ним. Этого вы не станете отрицать?

— Я уважаю его знания. И, на мой взгляд, Джон Ди — настоящий ученый и разумный человек, он не станет заниматься ничем подобным.

— Что вы имеете в виду? Не станет заклинать бесов? Заглядывать в магический кристалл? Оживлять изваяния?

Он пробил-таки броню, и глаза Говарда полыхнули огнем, когда он заметил, как дрогнуло мое лицо. Я с шумом втянул в себя воздух. Что же это такое? Либо Генри Говард распространил свою ненависть к Ди на всех друзей доктора, либо у него есть причины полагать, что мы с Ди достаточно близки и старый маг поделился со мной тайной милорда — рассказал, как сам Говард гонялся за трактатом Трисмегиста. Если так, то откуда, откуда он знает о моей дружбе с Ди, о частых визитах в Мортлейк? В самом ли деле о них случайно упомянул Кастельно, или же Говард выслеживал меня? Не сам — сам он вчера слушал мессу в Солсбери-корте, когда я возвратился из Мортлейка, но у него хватает слуг, чтобы шпионить за мной. На миг я встретился глазами с его насмешливым взглядом, но события этого вечера выбили меня из колеи, и я не смог противостоять лорду с обычной моей бравадой. Ожившие статуи — это точно уже из магии Гермеса, и Говард явно рассчитывал, что я попадусь на такую приманку. Я же решил, что разумнее будет притвориться невеждой и пропустить намек мимо ушей.

— Берегитесь, Бруно, — продолжал он, убедившись, что на предыдущую реплику я не отвечу. — Ваша парижская слава — репутация черного мага — добралась уже и до английского двора. — Жестом он охватил собравшуюся в зале публику, словно всё это были мои потенциальные враги.

— Удивительно, моя репутация опережает меня. — Я пытался острить, но выходило плоско.

— Слухи летят на крылатых сандалиях, словно Меркурий, то бишь Гермес. — Кошачья плотоядная ухмылка раздвинула губы Говарда. — Окажетесь чересчур близко к Джону Ди, и он потащит вас за собой. Астрологи и провидцы особой любовью при дворе не пользуются. Да, сначала их просят предсказать будущее, но стоит людям увидеть это будущее, как они, будто стая псов, набрасываются на пророка. Монархи ничем в этом отношении от прочих не отличаются.

— Должен ли я принять это как предостережение, милорд?

— Примите это как совет, доктор Бруно.

— Благодарю вас: если повстречаю мага или астролога, обязательно передам ваши слова.

Говард собирался что-то возразить, но в этот момент голоса певцов угасли на последней, прощальной ноте и толпа взорвалась аплодисментами. Королева жестом поманила к себе мастера Бёрда. Он поднялся на помост и там, стоя на коленях, поцеловал милостиво протянутую руку ее величества, а затем, поднявшись во весь рост, поклонился залу. Под несмолкаемую овацию он повел свой хор гуськом через толпу, и высокие двойные двери распахнулись навстречу процессии певцов. Когда хор скрылся из глаз, поднялась и королева, и весь двор, как один человек, припал на колено, покуда она не подала знак подняться. Музыканты, сопровождавшие аккомпанементом пение, теперь играли негромко, на заднем плане, а ее величество, растянув губы в благосклонную улыбку — насколько позволял туго стягивавший лицо грим, — поправила шлейф платья, подала фрейлинам сигнал поднять его и, горделиво ступая, сошла с помоста. Как я понял, королева имеет обыкновение на таких придворных собраниях какое-то время общаться со своими подданными, прислушиваться к их лести и даже порой — если они на это отважатся — к их жалобам и прошениям. Словно по сигналу, молодые придворные бросились вперед, отталкивая друг друга и борясь за возможность обменяться хоть словечком со своей владычицей.

Случалось, что таким образом добывали (а то и теряли) состояния: если королева в настроении, симпатичное личико или удачный комплимент способны угодить ей; нельзя упускать такой шанс, и эти англичане явно не собирались его упускать. Но меня восхищало самообладание Елизаветы: как спокойно, будто ни в чем не бывало, двигалась она среди толпы! Если граф Лестер предупредил ее об очередном убийстве — в этот самый вечер, в ее собственном дворце, — королева ничем этого не обнаружила и (так мне показалась) намеренно держала себя так, чтобы ничего не заподозрили ни гости, ни собравшиеся в зале придворные. Я заметил, что Лестер шел вплотную за королевой и руку держал на эфесе своего меча.

Рядом с Говардом вынырнул Мендоза, положил ему руку на плечо, а меня смерил пренебрежительным взглядом.

— А, Еретик, — проворчал он, кивнув. Выдумал мне прозвище и был этим вполне доволен. Говорил он по-испански и не слишком разборчиво: слова увязали в зарослях черной бороды. — Глянь-ка на своего посла. На все готов ради внимания английской королевы.

Я повернулся в ту сторону, куда он указывал: Кастельно и в самом деле пытался проложить себе путь к королеве и на его лице застыло выражение трогательной, если не жалкой надежды — он тщетно ловил взгляд Елизаветы.

— Он бы на родного ребенка ногами наступил ради улыбки этой рыжей! — фыркнул Мендоза. — Все еще верит, будто удастся заключить союз между Англией и Францией, так, что ли? — И он воткнул в меня взгляд двух маленьких черных глазок.

— Об этом не меня следует спрашивать, милорд!

— Не увиливай, Бруно! Ты пользовался доверием французского короля, и посол вовлек тебя в государственные дела, хотя одному Господу известно, с какой стати! Отвечай: Кастельно донес французскому королю о том, что Гиз собирает армию для вторжения?

— И этого я не знаю. — Я так привык лгать, что даже сейчас, когда говорю правду, в голосе проскальзывают какие-то неискренние интонации. — Не знаю и не думаю, чтобы он сообщил королю.

— Вот как? Почему?

Поколебавшись, я все же пояснил:

— Из-за своей супруги. И еще потому, что не хочет усугублять страх короля перед герцогом.

— А еще потому, что не оставил надежду привести все стороны к компромиссу? Он воображает, будто сам управляет всем замыслом, будто он один способен найти удовлетворяющее всех равновесие интересов?

— Возможно. — Мне припомнились слова Фаулера: Кастельно слишком многим пытается угодить одновременно.

— Трогательная вера в дипломатию, — покачал головой Мендоза. — Прямо жаль его разочаровывать. Но ты-то проницательный малый, Бруно. Ты слишком умен, чтобы связать свою судьбу с монархом, дни которого сочтены.

— Вы подразумеваете Елизавету или Генриха?

— И того и другого. Обоих. Занимается новая заря, и людям вроде тебя и Кастельно пора определиться, на чьей вы стороне. Если ты пользуешься хотя бы мало-мальским влиянием на посла, порекомендуй ему не передавать королю всего, о чем говорят в посольстве. Entendido? Ясно вам? — Мендоза вытянулся передо мной во весь свой немалый рост, выпятил грудь, распушил бороду.

Разумеется, запугать меня ему не удалось, но и сил спорить с ним у меня уже не было. Я попросту кивнул в знак согласия и поспешил ускользнуть от него в кипящую толпу.

— Бруно!

Я обернулся на мое произнесенное шепотом имя и увидел у стены меж двух гобеленов Уильяма Фаулера в изящном костюме из серой шерсти. Берет того же цвета он зажал в руке.

— Чего от вас добивался Говард?

— В очередной раз напомнил, как он ненавидит меня. — Я оглянулся на эту парочку: Говард и Мендоза продолжали беседовать, сблизив темноволосые головы и не обращая внимания на придворных, пробивавшихся мимо них поближе к королеве.

Голова у меня шла кругом, я сам еще толком не понял, как истолковать этот короткий разговор с Генри Говардом. По-видимому, он опасался, не поведал ли мне Ди факты, которые я мог использовать против него, и поспешил предупредить меня, что в его власти уничтожить Джона Ди, а вместе с ним и меня. Однако мне все еще продолжало казаться, будто Говард пристально наблюдает за мной, и от одной этой мысли волосы дыбом вставали на затылке. Так это Говард или кто-то, им подосланный, видел нас с Эбигейл подле Холбейн-гейт? Я невольно вновь глянул через плечо, и впервые с тех пор, как началось это кошмарное дело, необоримый страх завладел мной.

— Что-то случилось? — шепнул мне Фаулер, придвигаясь поближе за спинами очередной парочки ревностных придворных. — Я видел, как вы вернулись — бледнее покойника. Подумал, неужели…

Я слегка покачал головой, намекая: тут не место для обсуждения.

— Советники ее величества все время то выходили из зала, то возвращались, — продолжал Фаулер, отмахнувшись от моего предостережения.

Я хорошо понимал, какого рода тревога снедает его, ибо мне тоже знакомо это беспокойство: не пропустил ли что-то важное, не оказался ли на обочине. В кои-то веки мне известно больше, чем проныре Фаулеру, я оказался конфидентом Уолсингема, и даже при таких обстоятельствах мне это было лестно.

— Бруно, вы здоровы? — теребил меня Фаулер. — Выглядите ужасно. Вам что-то Говард сказал?

— Встретимся завтра, — прошипел я сквозь зубы в ответ. — В два часа. Не в «Русалке», нужно другое место.

Он призадумался на миг, затем придвинулся ко мне еще ближе:

— «Митра», на Крид-лейн. В задней комнате. — Произнося эти слова, он уже начал движение мимо меня и растворился в толпе с присущей ему ловкостью — серый кот в сумерках.

Я стал проталкиваться в сторону Кастельно. Посол все еще пытался отвоевать позицию поближе к королеве, а Мари тем временем о чем-то шепталась с Курселем. Курсель заметил меня первым, слегка сморщил свой изящный носик.

— А вы-то куда подевались? — резко спросил он.

Я как ни в чем не бывало указал подбородком на ближайшее окружение королевы.

— Сама королева? — переспросила Мари.

Вроде бы мне удалось произвести на нее впечатление.

На причале кокетка слегка вздрогнула, плотнее завернулась в плащ. Над рекой поднялся ветер, в его дыхании чувствовалось предвестие ранних заморозков. Фонари на лодке покачивались в такт движению весел. Мне представилось, как убийца Эбигейл торопливо греб прочь по течению, оставив безжизненное тело привязанным в канале у кухонного причала. Ее рыжие волосы всплыли и шевелились на воде, словно водоросли…

— Вообрази, Мишель! — Мари подтолкнула мужа и указала ему на меня. — Королева Англии желает освоить изобретенную Бруно систему памяти. А ведь я первой набивалась ему в ученицы. До чего вы сделались модным, Бруно!

Курсель холодно глянул на меня:

— Разве королева знала, что вы явитесь на концерт? С какой стати ее люди ждали вас там?

— Ей рассказал обо мне сэр Филип Сидни, — сымпровизировал я, стараясь держаться как можно спокойнее и независимее. — Он знаком с моей работой и, видимо, упомянул обо мне в разговоре с ее величеством.

Секретарь посольства продолжал взирать на меня все с той же скептической усмешкой. Понятное дело, если чересчур настаивать на моей версии, его сомнения лишь усугубятся. Лично мне плевать, что там Курсель думает про себя, однако нельзя допустить, чтобы он вливал свои подозрения в уши Кастельно, тем паче сейчас, когда Уолсингему столь важно, чтобы я сохранил за собой место в Солсбери-корте.

— Не показалось ли вам, будто нынче вечером что-то произошло? — Этот вопрос Курсель адресует не только мне, но и всей компании. — Столько стражи. Советники королевы мельтешат взад-вперед. Граф Лестер все время шептался с ними. Странно все это выглядело: как будто что-то случилось, но перед гостями делают вид, словно все в порядке.

Кастельно всполошился:

— Нет, я ничего такого не заметил.

— И я тоже, — поспешил подтвердить я.

— Вас же там не было, — впился в меня взглядом Курсель.

— Жаль, что вы пропустили концерт, — задумчиво добавил Кастельно. Похоже, и он не слишком поверил моей истории. — Равного я давно уже не слыхал. Что ж вас так задержали — много вопросов?

— Видимо, королеву не на шутку заинтересовало мое искусство памяти, но, к сожалению, до ее советников дошли и неблагожелательные отзывы насчет моих методов.

— Считают их черной магией? — приподнял бровь Курсель. — Кто ж в Европе не знаком с этими слухами.

— Да, в этом роде. — Я попытался смутить его широчайшей улыбкой, но вряд ли он разглядел мои зубы в темноте. — Главное же — им требовалось убедиться, что я не представляю опасности ни для особы королевы, ни для репутации ее двора.

— Замечательный шанс, — задумчиво отозвался Кастельно. — Похоже, англичанам вы нравитесь. Должно быть, из-за вашей славы еретика, восставшего против Рима.

Взгляд его сместился, углубился в себя, и я попытался угадать, терзают ли Кастельно сомнения насчет моего рассказа или же он прикидывает, как ему использовать осенившую меня королевскую милость в собственных целях.

— Вероятно, милорд. — Я начал опасаться, не запутался ли я в собственной паутине вранья.

— Что ж, придется королеве подождать своей очереди, — намекнула Мари, подаваясь вперед и чарующе улыбаясь мне. — Ведь я просила вашего наставничества раньше ее, так что я — первая. — Положила руку мне на локоть и добавила: — Завтра утром и начнем, когда Катрин будет заниматься с гувернанткой. И никаких отговорок, Бруно! — Обернувшись к мужу, но так и не отнимая от моего локтя затянутой в зеленый шелк руки, она с горящими глазами добавила: — То-то при этом надутом английском дворе суета поднимется: супруга французского посла берет уроки у того же учителя, что и королева!

— Мне казалось, английская королева не очень-то тебе нравится, — кротко заметил Кастельно.

— А мне казалось, вам не так уж нравится Бруно! — не столь кротко заметил Курсель.

Взгляд его я отразил равнодушным взглядом, но слова его принял к сведению. Мари де Кастельно я совершенно не знал, не понимал, чего она хочет от меня, с какой стати заинтересовалась моей системой. Известно одно: она фанатично предана католическому заговору Марии Стюарт и герцога Гиза. Достаточная причина, чтобы держаться настороже. У меня еще оставалась надежда, что посол запретит уроки хотя бы из соображений приличия. Но Кастельно, поразмыслив, улыбнулся нам обоим, словно благосклонный патриарх:

— Если тебе это интересно, дорогая, Бруно конечно же не откажет в любезности. Видит небо, всем нам не повредило бы укрепить память.

Тем дело и решилось. Мари еще разок сжала мне руку и откинулась, удовлетворенная, на подушки. На губах ее в свете покачивавшегося над головой фонаря мерцала блаженная улыбка. Весла продолжали свой ритмичный труд, рассекая черную воду. Из-под завесы шелковых волос Курсель лисьим взглядом следил за мной, подкарауливал первое же неверное движение. А я… я смотрел, как вода серебряной стружкой сыплется с весел, и вспоминал вновь и вновь застывшее лицо Эбигейл Морли, в чьей смерти, по крайней мере отчасти, был виноват и я.

Глава 9

Солсбери-корт, Лондон, 1 октября, лето Господне 1583

Словно дождавшись знака, октябрь с первого же дня задул пронизывающими восточными ветрами. Васильковое небо над столицей подернулось сизыми, гневными тучами; мертвые листья скреблись в окно, осыпали дорожки. В маленькой гостиной, где Мари назначила мне встречу для проведения первого урока, растопили камин. Отказаться я не мог, хотя и не терпелось отправиться в Мортлейк на поиски Неда Келли.

Ночью я спал плохо: изувеченное тело Эбигейл плавало в воде, плавало в моих снах и в моих мыслях наяву, совесть терзало сознание, что я мог ее уберечь, да не сделал всего, что было в моих силах. Пойди я сразу к Уолсингему, вместо того чтобы доказывать свою сыщицкую доблесть, кто знает, может, девушка осталась бы жива. Задаваться подобными вопросами бессмысленно, однако изгнать их не удавалось, и до утра они точили мой мозг, острые, настойчивые, будто бесы, что протыкают вилами грешников и отправляют их в адский огонь.

Мари ждала меня у окна, волосы были уложены в высокий узел, она, без сомнения, знала, что ее фигуре льстит этот серый предутренний свет. Едва я прикрыл за собой дверь, как она с горящими глазами подскочила ко мне, ухватила за рукав:

— Вы слышали, Бруно? Вчера вечером во дворце убили еще одну девушку! — Она чуть ли не смаковала новость.

— Это ужасно! Кто вам сказал? — Весь мой шпионский опыт понадобился, дабы придать лицу соответствующее выражение испуга и потрясения.

— Кто-то из слуг, — пожала она плечами. — Слуги поутру отправились на рынок, а город, я так понимаю, гудит слухами. Еще одна фрейлина королевы, и убита точно так же, как первая, — на груди у нее вырезали астрологические знаки.

Ласково, но твердо я отвел ее руку от своего локтя и устроился подле камина, протянув ладони к танцующему пламени. Не могу себе представить, чтобы Мари поднялась спозаранку посплетничать со служанками, но кто ее знает. Если она не солгала, значит, известие об очередном убийстве распространилось с невероятной скоростью вопреки всем усилиям Уолсингема и Бёрли загасить слухи. Но это — если.

— Но ведь убийцу схватили несколько дней тому назад?

— Конечно! — Мари то жмурилась, то широко раскрывала глаза от восторга. — Значит, взяли не того человека или же их несколько. Подумать только, ее убили, как раз когда мы, ни о чем не подозревая, наслаждались музыкой! Кошмар! — Она театрально передернула плечиками. — Между прочим, я припоминаю, там началась какая-то суета: советники королевы входили, уходили, я тогда еще подумала, зачем же они портят концерт? Потом вошел граф Лестер, с виду очень взволнованный, и сел рядом с королевой. Это они, значит, обнаружили тело? Наверное, как раз в тот момент, когда вас расспрашивали насчет вашей методы запоминания? И вы ничего не слышали?

Мне почудилось, будто последние слова она произнесла с нажимом, и я поспешил заглянуть ей в глаза, но Мари преспокойно встретила мой взгляд и кротко сложила руки на груди.

— Я видел, как дворцовые стражи торопливо куда-то прошли, потом вернулись, но я ничего особенного не заметил. Меня отвели в какое-то дальнее помещение и там подробно расспрашивали о моей работе. Что бы ни произошло, это, наверное, случилось в другой части дворца. — Я даже плечами пожал, чтобы продемонстрировать, до какой степени все это неинтересно.

— Кто вас расспрашивал? — Легким тоном, но не сводя с меня глаз, так что сморгни я — и сразу выдал бы свое замешательство.

— Лорд Бёрли.

— А! — Она кивнула, улыбнулась, устроилась на скамье подле меня, расправляя и приглаживая свои юбки. Долго расправляла, пока не добилась желаемого эффекта. Тогда принялась за меня, провела пальчиком по запястью, будто нащупывая мой пульс, по нему сверяя, правду ли я говорю. — Вы ведь не станете обманывать меня, Бруно?

Под ее пальчиком кожа пошла мурашками.

— С какой стати мне лгать?

— Не знаю. Может быть, вы прячете от нас женщину? — покосилась Мари на меня с шаловливой улыбкой.

— Возлюбленную при дворе? — Я выдавил из себя ответную улыбку. — Где уж мне. Нет никакой женщины. Я живу отнюдь не так интересно, как вам представляется, мадам. Дни мои по большей части проходят в библиотеке, среди пыльных рукописей.

Опять эта кошачья улыбка. Мари аккуратно сложила руки на коленях. Я позволил себе тихонько выдохнуть: допрос вроде бы закончен.

— Что ж, посмотрим, может быть, нам удастся как-то оживить эти ваши скучные дни. Итак, Бруно, вы наставник, я — ваша покорная ученица. Я вся в ваших руках, придайте мне ту форму, какую пожелаете.

Благостное и кроткое выражение лица, но в уголках глаз затаилось озорство, на которое я предпочитаю не обращать внимания. Мне только и остается, что притвориться наивным, понимать все буквально, не дать намекам проникнуть глубже поверхности. Притвориться тупицей, которому не разгадать двойной смысл чуть ли не каждого ее слова.

Надо сосредоточиться на моей системе запоминания, решить, сколь многим я могу поделиться. Слухи, преследовавшие меня в Париже и догнавшие в Лондоне, разумеется, вполне справедливы: моя мнемоника — arsmemoria[9] — представляет собой нечто существенно большее, нежели подспорье для ораторов или костыль для забывчивых. Это сложнейшее магическое искусство, отточенное годами учения. Я разрабатывал его все долгие месяцы, когда скитался беглецом по Италии, а затем в библиотеках и архивах Женевы, Тулузы и Парижа. Это величайшее достижение — да, я готов заявить об этом без ложной скромности, — и мало кто из современников сумеет его оценить. Моя система впервые объединила классическую мнемотехнику с системой Фомы Аквинского, которая передается из поколения в поколение в моем ордене монахов-доминиканцев, и добавила к этим двум ингредиентам третий, самый мощный: древнюю египетскую мудрость Гермеса Трисмегиста. Без этого магического элемента мое учение не представляло бы интереса для французского короля Генриха, ненасытного искателя эзотерических знаний. Право, его энтузиазм едва ли не компенсирует полное отсутствие таланта. Мари де Кастельно пользуется дружбой французской королевы, так что же ей известно? И вновь я стиснул зубы при мысли, что все это уловки, хитрый, запутывающий меня трюк. Но даже если так, с чего-то надо начать. Я положил перед своей ученицей большой лист бумаги, на котором нарисовал диаграмму, и откинулся к спинке скамьи, с некоторым удовлетворением наблюдая за тем, как она вертит бумагу так и сяк, вчитывается, пытается уловить смысл бисерным почерком выведенных надписей.

— Бога ради, Бруно! — взрывается она после того, как лист описал в ее руках полный круг. — Что из этого можно уразуметь?

— Это не для всякого разумения.

Как ни странно, женщина не обиделась, а обрадовалась:

— Понимаю. Для адептов, как выражается король Генрих. Ну что ж, я хочу стать адептом. — Она щелкнула пальцем по листу, скрестила лодыжки и пристроила подбородок на ладонь. — С чего начнем?

В самом деле, с чего? Я чуть не расхохотался ей в лицо. Система моя невероятно сложна, я и сам еще не все ее тайны постиг. Диаграмма, начерченная согласно с правилами, которые я изъяснил в книге «Тени идей», опубликованной в Париже незадолго до моего отъезда (собственно, и послужившей причиной моего отъезда), изображает концентрические круги по числу знаков зодиака, и каждый круг, в свою очередь, имеет деления и подразделения, так что общее число возможных комбинаций практически неисчерпаемо и полностью охватывает совокупность человеческих знаний. На этих своеобразных «колесах» представлены свойства элементов натурального мира, то бишь растений, животных и минералов, а на более высоких уровнях — человеческие открытия, весь спектр искусств и наук. Далее символы Луны и планет, созвездий и зодиакальных домов. Наконец — и в этом вся сила — имена и образы тридцати шести деканов зодиака, коих ни один человек до меня не отваживался призывать. Именно по этой причине ученые доктора Сорбонны и авторитетные богословы Парижа помавали головами и обвинили меня в колдовстве, ибо не хватало им света подлинного разумения. Моя система, ежели постичь ее верно, становится средством соединить все во Вселенной единой златой цепью, восходящей от низшей субстанции к образам в душе человека и выше, к богам времени, обитающим по ту сторону сфер планет, к богам, которые движут все, что мы именуем небесами и Землей. Человек, который сумеет полностью охватить сокрытые в этой системе знания, овладеет разумом Вселенной и в самом себе откроет божество, то есть ту часть человеческой природы, что во время оно свободно общалась с божественным разумом и с богами времени — прежде, чем знание это было утрачено. О, этот человек будет уже не «адептом», но уподобится Богу.

Вот что подразумеваем мы с Ди, говоря о возможности для человека войти в разум Бога, хотя относительно природы деканов мы сходимся не во всем. Ди, не решаясь достаточно далеко отойти от привычных форм христианской религии, именует этих духов ангелами и с ними-то пытается собеседовать через посредство Неда Келли, на коего совершенно напрасно возлагает такие упования. Я, со своей стороны, заведомо знаю, что подобные Келли никогда не сумеют достичь деканов. Покуда не рухнула великая египетская цивилизация и мудрость ее не была утрачена, священники и маги ведали тайну общения с богами времени и умели сдерживать и направлять их силу. Эти секреты бдительно хранились в архивах храмов, и, когда последние жрецы спасались бегством, они унесли с собой свитки с тайным знанием в дальние концы ойкумены. Среди этих жрецов был Гермес Трисмегист — иные отождествляют его с Тотом, божественным писцом богов. Имена деканов переданы нам в творениях Гермеса, но точные инструкции, как сообщаться с ними и как совершать восхождение, до сих пор скрыты от нас — как я полагаю, в утраченной пятнадцатой книге его трактата, книге, которая, по мысли Джона Ди, попала в руки Генри Говарда. Моя мнемотехническая система представляет собой попытку воссоздать этот метод настолько близко, насколько это возможно, не владея сокрытым в этой книге главным ключом. Но даже без этого ключа я привлек достаточно древних знаний, чтобы удостоиться костра, о чем и мне, и королю Генриху прекрасно известно.

А Мари все глядит на меня. Отсвет огня смягчает ее профиль, теплое сияние разливается по скуле и щеке. В комнате чересчур сумрачно — день, что ли, такой пасмурный? — тень, янтарный полусвет, все это слишком интимно. Я наклонился над своей диаграммой и указал на внешний ее круг, смущенно чувствуя на себе пристальный женский взгляд в полной тишине.

— Любая мнемотехническая система основана на символах, ибо наш разум лучше воспринимает и запоминает образы, — не глядя в глаза ученицы, начал я лекцию. — Здесь эти образы распределены по их общим свойствам. Например, в этом круге собраны камни и минералы, связанные с планетой Марс…

— В Париже много толков ходит о вашей премудрости, — перебила она, наматывая выбившуюся из прически прядь на палец. — Говорят, вы учили короля Генриха вызывать демонов, чтобы он выступил в союзе с еретичкой Елизаветой против папы.

— Что ж, невежественным людям приходится чем-то заполнять досуг. Так вот, эти колеса можно поворачивать, дабы получить различные ряды связей и комбинаций…

— Герцог Гиз воспользовался этими слухами, чтобы подогреть недовольство против короля, — вновь перебила она. — Он говорил, что вы с помощью колдовства завладели душой Генриха, обратили его в свою ересь, и потому он защищает вас от инквизиции. Из-за этих-то слухов король изгнал вас. Вам это известно?

— Король Генрих не изгонял меня! — возмутился я. — Это была моя идея, я сам хотел поехать в Англию.

Раздался издевательский смех.

— Вы сами себя обманываете. Генрих боится Гиза. Французскому народу не нужен слабый король, и Генрих это прекрасно знает. Французам нужен суверен, защищающий католическую веру, а не такой, который будет покровительствовать протестантам и тешиться колдовством. О да, Бруно, о вас много говорили в Париже, даже после вашего отъезда. Говорили также, будто в Риме вы убили человека. — Она приподняла подбородок и вздернула бровь, как бы призывая меня к ответу.

— Вам кажется, я похож на убийцу, мадам? — Я улыбался, но чувствовал, как ладони вспотели. Филип Сидни однажды со смехом упомянул об этом инциденте, но он узнал о нем на месте, в Италии. Я никак не думал, что молва покатится за мной через всю Европу и даже за море.

Мари де Кастельно рассмеялась снова, на этот раз — теплее и мягче:

— Нет. Но, с другой стороны, вы не похожи и на колдуна, и на еретика, а уж тем более на монаха.

— Потому что я не колдун, не еретик и не монах, мадам.

— Ах, оставьте вы это «мадам»! Сразу чувствую себя столетней старухой. Я — Мари. Просто Мари. — На миг она опустила глаза, словно изучая свои безупречные ногти, затем вновь посмотрела на меня в упор все с той же странной полуулыбкой. — Так кто же вы, Бруно? В Париже ни один человек не сумел в этом разобраться. И здесь, в Солсбери-корте, никто не знает. Все зовут вас к столу ради вашего остроумия и дерзких идей, все женщины пытаются привлечь ваше внимание, а вы держитесь сами по себе, никого к себе не подпускаете, не показываете свое истинное лицо. Потому и разрастаются слухи: надо же как-то заполнить лакуны.

— Я — всего лишь человек, которого вы видите перед собой, и более ничего, — отвечал я, приподняв руки и открывая пустые ладони в доказательство того, что ничего не скрываю. — Ничего таинственного.

На этот раз она смотрела на меня долго и пристально, будто пытаясь вычитать в моих глазах тщательно скрываемый секрет. Я выдержал ее взгляд, стараясь придать себе как можно менее подозрительный вид. Слышно было, как потрескивают дрова в камине да наше взволнованное дыхание. Вновь я поразился необычайной красоте этой женщины и ощутил, насколько она, по-видимому, не удовлетворена стеснительными рамками своей судьбы: стареющий муж, занятый государственными заботами, маленькая дочь. Я припомнил резкость ее тона и движений в общении с ребенком — она словно принуждала себя против воли играть роль матери. На миг я призадумался над участью, которое общество предназначает женщине знатного рода: ей недолго позволяют блистать, являться в обществе, покоряя всех красотой и свежестью, — недолго, лишь столько времени, сколько понадобится, дабы сыскать ей подходящего мужа. День бракосочетания делается зенитом этого недолговечного сияния, а затем женщина должна отступить на задний план и вновь стать никем, покрыть волосы, как полагается замужним, и сиять уже не собственным блеском, но отраженным сиянием мужа и детей. Такой женщине, как Мари, эти правила подходят не больше, чем власяница.

Игра, которую она ведет со мной, — кокетливые реплики, прикосновения, ловкое распределение внимания между мной и Курселем — все это лишь способ выстроить вокруг себя драму, не позволить, чтобы ее отстранили от главной роли. На миг я почувствовал к ней жалость, но тут же припомнил, с какой жестокостью она за обеденным столом призывала к священной войне, и эмблему герцога Гиза она носит, будто орден, ту самую эмблему, которой отмечены обе убитые девушки. Знает она об этом или нет, но каким-то образом Мари связана с этими преступлениями. Хотя, быть может, даже энтузиазм по поводу франко-испанского вторжения для нее — лишь еще один способ ощутить свою роль в мире, а не сидеть праздно, как подобает знатной даме, в увешанных гобеленами покоях, куда доносятся лишь смутные отголоски событий.

— Я вам не верю, — покачала она головой все с той же насмешливо-удивленной улыбкой. — Кем бы вы ни были, Бруно, внутри у вас спрятано нечто совсем иное, чем представляется снаружи. Хотя и снаружи вы вполне милы. — Она развернула большой лист с диаграммой так, что он лег нам обоим на колени, и притворилось, будто внимательно его изучает: палец медленно скользил от круга к кругу, а локоток тем временем все плотнее прижимался к моему. У меня же тело судорогой сводило от усилий не откликаться на недвусмысленный призыв.

— Так вы учили короля Генриха магии? — шепнула она, как будто рассчитывая, что перед такой близостью я не устою, во всем сознаюсь.

— Нет.

— А Елизавета хочет, чтобы вы учили ее магии? Об этом были вчерашние тайные переговоры?

— Нет.

Почему она так настаивает на этом? Кто-то подучил ее, подослал? Например, Генри Говард. Выпытывает сведения, которые повредят репутации королевы?

— Всем известно, что она держит при дворе астролога.

— Это не астрология. — Для убедительности я постучал пальцем по диаграмме. — Это способ упорядочить свой ум.

Ее пальчик остановился во внутреннем круге.

— Имена демонов?

Я выдавил из себя смешок, больше похожий на полузадушенный хрип.

— И еще раз: нет. Это тридцать шесть деканов зодиака, по три лика на каждый знак. Они же символы, образы памяти.

Тихо, словно призывая их в молитве, она забормотала имена: Ассикан, Сенахер, Ацентадер, Асмодель, Азикат, Вироазо… Волосы у меня встают дыбом от звуков этого вкрадчивого голоса, воздух плотно окутывает нас, точно бархат. Женщина оборачивается, плавным движением поднимает руку к моему лицу, подушечка большого пальца скользит по моей скуле, спускается к губам, тоска и желание в ее глазах пленяют меня, сбивают с толку. Отблески пламени танцуют в глубине ее зрачков — я пленен, я недвижен. Но в тот самый миг, когда ее лицо неотвратимо сближается с моим и я понимаю, что бессилен противиться, в камине с грохотом и треском лопается головня, разбрасывая во все стороны уголь и пепел. Мы оба подскакиваем от неожиданности — чары сброшены, и я поспешно встаю, прихватив в смятении лежавший у нас на коленях лист бумаги.

— Мари… я не могу. Ваш муж предоставил мне приют, я гость в его доме. Это будет… — Фразы повисают в воздухе недосказанными.

Женщина корчится на скамье, тело ее выгибается в одну, затем в другую сторону. Наконец она поднимает глаза, испепеляет меня взглядом. Я ранил ее гордыню, и ее гнев готов обрушиться на меня — щеки разгорелись, губы сжаты в тонкую белую линию.

— Одно слово моему супругу, — говорит она, и голос ее натянут как проволока, по которой ходят уличные акробаты. — Одно только слово, что вы осмелились дотронуться до меня, и вас выбросят из этого дома. Куда вы тогда денетесь? — Я не ответил, и она, еще выше вскинув голову, продолжала: — Вам останется лишь бежать поджав хвост в Париж. Одним словом я могла бы уничтожить вас.

— Конечно, это в ваших силах. Но зачем, Мари? Я вас ничем не обидел.

Она промолчала, отвернулась, зубы все так же стиснуты.

— Чего вы хотите от меня? — спросил я как можно мягче.

Она покачала головой, не отводя сосредоточенного взгляда от огня. Разгадать этого сфинкса не в моих силах, и я остаюсь при подозрении, что она пустила в ход свои чары, чтобы выманить у меня какой-нибудь секрет, думала, я окажусь слаб, поддамся. Впрочем, нельзя исключить и возможность, пусть призрачную, что она и впрямь испытывала искренние чувства или, по крайней мере, убедила себя в этих чувствах. В любом случае ни одна женщина не смирится так легко с тем, что ее отвергли, и нет хищника опаснее, чем оскорбленная женщина. Я опустился на пол перед этой нежной львицей, осторожно накрыл ладонями ее руки. Она не оттолкнула меня, но и не взглянула в мою сторону.

— Мари, — заговорил я, тщательно подбирая слова. — Мари, тринадцать лет я провел в монастыре. Я научился обуздывать желание. И сколь бы красивы вы ни были — а вы прекрасны (тут-то она удостоила меня взглядом, хотя все еще холодным), — я скован долгом уважения и верности вашему мужу и королю Генриху, его и моему господину. И я не хотел бы лишиться вашего уважения. — Если я когда-либо располагал им, но эту оговорку я воздержался произносить вслух.

Она в очередной раз стиснула губы, обдумывая и взвешивая мою речь, и наконец коротким кивком одобрила ее. Теплая волна облегчения прошла по моему телу. Я не хуже ее понимал, что она вполне способна отравить мне жизнь при посольстве, стоит ей только пожелать. С минуту я еще постоял на коленях, прикидывая, как быть дальше. Довольно одного неуклюжего движения, и гнев ее вспыхнет вновь.

— Может быть, на сегодня нам стоит закончить урок? — робко предложил я.

Она кивнула, и тут в дверь громко постучали. Я подскочил и выпустил из рук пальцы Мари, но поздно: Курсель, без приглашения ворвавшийся в комнату, застиг нас врасплох, и от его пронзительного взора не укрылась ни одна деталь этой сцены. Мари хватило совести хотя бы прикинуться на миг смущенной, но тут же она взглянула на своего злосчастного обожателя с лукавой усмешкой.

— Занимаетесь? — поинтересовался он — в шелковый голос завернут стальной клинок.

— Да, Клод, у нас все в порядке, благодарю, — лениво отвечала она. — Вам что-то нужно?

— Да, мадам. Гувернантка вашей дочери просила сходить за вами. Катрин не желает садиться за уроки.

Я внимательно следил за Мари и подметил ее первую, невольную реакцию — раздражение. Я видел, как досада стянула ее лицо в гримаску, но женщина тут же опомнилась и переделала выражение на более подходящее — материнской заботы.

— Неужто я должна все делать сама? За что мы ей в таком случае платим? — пробормотала она, поднимаясь и расправляя складки платья.

Она помедлила, словно соображая, следует ли попрощаться со мной, затем решительно выставила вперед подбородок и устремилась прочь, не сказав больше ни слова ни одному из нас. Курсель направил на меня взгляд, от которого мог бы потрескаться мрамор.

— Я полагал, вы даете ей уроки для улучшения памяти? — заговорил он, опустив руку на дверной засов. — Похоже, ваши занятия имеют противоположный эффект: вы оба забыли о том, что она замужем. Интересно, что скажет по этому поводу Кастельно.

— Узнаем, когда вы донесете ему, — огрызнулся я, не поднимая глаз. Я был слишком занят, сворачивая лист с диаграммой и пряча его от пролазы Курселя.

— О нет, Бруно, я-то не донесу. Я нем как могила. — Он выдержал хорошо рассчитанную паузу. — Разве что вы дадите мне основания думать, что господина посла необходимо предостеречь.

— Не о чем его предостерегать, — буркнул я, поднимаясь на ноги.

— Разумеется, не о чем. Хотя господин посол весьма чувствителен в этом вопросе, что и неудивительно. Кстати, вы уже слышали? При дворе произошло еще одно убийство, в точности похожее на первое.

— Да, я слышал. Ужасная трагедия.

— Вчера вечером, можете себе представить, как раз в то время, когда все мы слушали концерт. То есть все, за исключением вас.

— Удивительное совпадение.

Курсель издал сухой, неприятный смешок:

— Никаких совпадений. Разве не таков принцип ваших собратьев-звездочетов? — И, тряхнув напоследок красивыми волосами, он вышел из комнаты, оставив меня наедине с неприятной мыслью о том, что мое положение в Солсбери-корте сделалось еще ненадежней прежнего.

Глава 10

Лондон, 1 октября, лето Господне 1583

— Мария Стюарт будет недовольна.

Томас Фелипс произнес это замечание, не поднимая глаз; взгляд его проворной ящеркой скользил по рядам чисел, из которых состояло только что ловко вскрытое им послание. От Уолсингема я слышал, что Фелипсу достаточно разок-другой прочесть новый шифр, чтобы полностью его усвоить, и говорил об этом Уолсингем чуть ли не с отеческой гордостью. Если б Фелипс не поступил на тайную службу ее величества, говорил Уолсингем, он бы прокормился, давая ярмарочные представления. Слухи о невероятной силе памяти этого человека, разумеется, заинтересовали меня, однако держится он отнюдь не так, чтобы с ним легко было наладить отношения. Напротив, он как-то совсем не умеет ладить с людьми, никогда не смотрит в глаза, ежится под чужим взглядом, если только его не попросят объяснить какие-либо тайны его ремесла, вот тут-то он пускается разглагольствовать странным, монотонным голосом, не делая паузы даже затем, чтобы набрать в легкие воздух, и обрушивая на голову спросившего неиссякаемые потоки сведений.

Здесь, в сумрачной задней комнате его жилища на Лиденхолл-стрит, где даже днем рамы закрыты и горят светильники — таинственность его работы не допускает открытых окон, — Фелипс казался неким сказочным лесным жителем, обитателем берлоги. Природа наделила его сверхъестественным интеллектом и уравновесила свой дар, лишив Фелипса малейшей внешней привлекательности: он приземист и широкоплеч, с тяжелой челюстью и плоским носом. Оспа исклевала его щеки.

— Разве Мария Стюарт когда-нибудь бывает довольна? — возразил я, следя за тем, как взгляд дешифровщика с легкостью проникает в содержание письма, перехваченного на пути от лорда Генри Говарда к Фрэнсису Трокмортону, который вновь снаряжается ехать в замок Шеффилд.

Не имея чем занять руки, я взял со стола Фелипса комок воска для печатей, повертел, положил на место. В уголке той же комнаты Дюма торопливо переписывает письмо Кастельно Марии. Копия останется у Фелипса, а оригинал тоже надо передать Трокмортону. Бедный писец скрипит пером, точно мышь в норе, — страшно ему, безысходно. Фелипс не глядя протянул руку и сдвинул воск на положенное место — на волосок влево от того, куда его положил я, да еще и языком прицокнул в досаде. Взял со стола книгу, торопливо пролистал страницы, сверяя с ними числа на листке. Я успел разобрать название: тот самый трактат Генри Говарда, разоблачающий лжепророчества.

— Интересное чтение?

Фелипс слегка приподнял голову — ровно настолько, чтобы одарить меня пренебрежительной усмешкой.

— Это шифр, — пробурчал он, как будто не желая тратить свои усилия на столь тупого, как я, человека. — Книжный шифр. Самый распространенный. Потому он и посылает ей экземпляр. Видите, цифры идут рядами по три? — Он повернул лист так, чтобы я мог увидеть ряды цифр и узнать скупой почерк Говарда. Значки зябко теснились друг к другу. — Страница, строчка, слово. Ясно? Тот, кто не знает, на какую книгу опирается шифр или не располагает собственным экземпляром, ничего не поймет. И разгадать шифр методом подбора теоретически нереально, ведь можно каждый раз обозначать одно и то же слово по-разному. Вот только Говард — лентяй. Некоторые слова он все время обозначает одинаково, вместо того чтобы поискать их на других страницах. Сильно облегчает мне работу.

— Вы что же, наизусть запомнили эти обозначения?

— Большинство из них — да.

Если Фелипс и расслышал в моем голосе нотки восхищения, он никак не дал этого понять, незаметно в его манере держаться и каких-либо признаков гордыни. Он попросту констатирует факты. Ниже склонившись над письмом, свободной рукой он продолжает листать книгу.

— Некоторые слова придется перепроверить по книге, но общий смысл я уловил: Говард пишет, что о кольце ему ничего не известно. Очевидно, Мария послала ему ценный перстень, наследство своей матери, с семейной эмблемой. В шкатулке, отделанной зеленым бархатом. Она велела ему запечатывать послания этим перстнем, чтобы она была уверена в их подлинности, но Говард уверяет, будто не получал от нее ни шкатулки, ни кольца. Судя по обмену кольцами, их можно принять за обрученных. — Фелипс испустил странный, лающий смешок — звук, явно непривычный для его глотки.

— Говард не получал перстня, — пробормотал я, и вновь лихорадочно заработал мозг.

Кольцо, посланное Марией как любовный или политический залог Говарду, попало к Сесилии Эш от ее поклонника — речь, несомненно, идет об одном и том же кольце. Но если так, то кто же даритель? Если вся переписка шотландской королевы с Говардом проходит через французское посольство, то посылку с кольцом могли перехватить до того, как она попала к Говарду (например, кольцо присвоил Трокмортон или кто-то в Солсбери-корте), либо Говард лжет Марии, и он сам и отдал кольцо Сесилии. Он сам или его племянник, ведь я уже отметил, насколько он подходит под описание «красивого и знатного» поклонника Сесилии, о коем мне поведала Эбигейл. И все же я в недоумении качал головой: главная проблема так и не решена. Зачем Сесилии отдали кольцо, которое напрямую указывало на участников заговора вокруг Марии Стюарт? Это выглядело как предательство.

В комнате вдруг наступила тишина. Я оглянулся: Дюма прекратил писать и уставился на меня. Лицо бледное, мученическое, глаза пуще прежнего выкатились из орбит. Я вопрошающе приподнял бровь, и он ответил мне движением губ: «Время».

Он прав, подумал я: ему пора бежать с письмами к Трокмортону, а меня ждет в «Митре» Фаулер. В задней комнате у Фелипса мы стараемся работать как можно быстрее, но всегда остается опасность, как бы кто-то из Солсбери-корта не подглядел нашу встречу с Дюма у Ладгейт и не стало бы известно о нашем кружном пути через весь город в Лиден-холл. Опасность тем более возросла теперь, когда за мной, в чем я практически уверен, кто-то следит. Мы и так потеряли утро — большое спасибо Мари де Кастельно с ее ужимками, — а я еще собирался заглянуть в Мортлейк и либо поговорить с Недом, либо выяснить, куда он подевался. Фелипс, мне показалось, тоже замер и прекратил читать. Я легонько кашлянул, но дешифровщик лишь сморгнул и ответил:

— Сейчас-сейчас.

Он не сводил при этом взгляда с листка бумаги, и я догадался: заучивает наизусть последовательность цифр. Хотел бы я выяснить подробности его метода запоминания, однако не решился ему мешать. Быстро записав нужные ему сведения, Фелипс сложил письмо Говарда и достал инструменты другого своего ремесла — мастера по подделке печатей: бруски воска, свечу, небольшие ножи с серебряными лезвиями, иные тоньше кончика пера. Покрутил бруски воска в руках, подбирая точный оттенок — как на старой печати. Я завороженно следил за ловкими движениями рук: проворные пальцы соединили края сломанной печати, подержали ее над огнем и добавили ровно столько воска, чтобы восстановить печать, не оставив ни трещинки на ее поверхности, не потревожив проходившую под воском нить. В этот критический момент хватило бы одного неосторожного движения, и печать Говарда оказалась бы повреждена так, что не удалось бы утаить следов вскрытия; уж подозрительный взгляд Марии не пропустил бы таких признаков измены. Я затаил дыхание, замер, стараясь не шелохнуться, не издать даже тишайшего звука, страшился отвлечь Фелипса, но тому, похоже, и дела не было до окружающего мира. На редкость тонкие и ловкие пальцы для столь неуклюже сбитого человека, белые, длинные, словно у белошвейки, маленьким ножиком подправляли мягкий воск, покуда Фелипс не остался вполне удовлетворен своей работой. Тогда он уложил письмо в пакет из непромокаемой ткани, который Дюма спешил доставить Трокмортону.

Краем глаза я видел, как ерзает Дюма: бедняге не терпелось тронуться в путь. Он отдал Фелипсу переписанную копию, а оригинал письма тоже уложил в пакет — дешифровщик и тут восстановил печати. После этого Фелипс выпустил нас через черный ход и пожелал нам доброго дня, как всегда, глядя в землю и передергивая неловко плечами.

Мы прошли через двор в проулок, а по нему добрались до маленького кладбища при церкви Святой Екатерины Кри. Холодный порыв ветра бросил нам в лицо капли дождя, Дюма затрясся и никак не мог унять дрожь — она шла изнутри его тощего тела. Очень уж он был напряжен и напуган; когда мы вышли на улицу, подняв повыше воротники, мимо проскочил какой-то мальчишка и Дюма всполошенным кроликом аж подпрыгнул и вцепился в мой рукав.

— Что с тобой, Леон? — спросил я.

Мальчишка, расплескивая воду из луж, пронесся мимо и скрылся за домами на противоположной стороне улицы. Дюма поглядел на меня с немой мольбой, словно хотел, но не решался о чем-то заговорить, затем покачал головой и пробормотал, дескать, надо спешить. И я опаздывал на встречу с Фаулером. Поутру я досадовал, ибо это свидание разбивало мой день, но теперь испытывал чувство, близкое к облегчению. Гневная отповедь Уолсингема напомнила мне, что в одиночку убийцу не поймать, и мой контакт, спокойный, умеющий держать себя в руках шотландец с его разветвленной сетью связей, в том числе и в Солсбери-корте, мог оказаться наилучшим помощником в этом деле. Уолсингем недвусмысленно велел мне делиться любой информацией, и я почувствовал, что тем самым разделю и отягощавшее меня бремя, эта перспектива более не казалась мне неприятной.

Я коснулся рукой плеча Дюма — писец снова дернулся. Здесь наши пути расходились: мне на запад, на Крид-лейн, ему на юг, к дому Трокмортона.

— Увидимся в Солсбери-корте.

Он быстро огляделся по сторонам и подался ко мне:

— Они ведь это заметят? Поймут, что письма были вскрыты.

— С чего вдруг?

— Перстень. Если из пакета украли шкатулку и перстень, будут проверять каждого, кто имел доступ. — Он продолжал цепляться за меня, глаза его расширились и блестели от ужаса.

— Спокойнее, Леон. Кольцо могло пропасть на любом этапе пути. А может быть, оно вовсе и не пропало. Нет причин считать, будто сейчас к нам отнесутся с большим подозрением, чем прежде.

Но убедить его мне не удается, напротив, юноша выглядит еще более испуганным. Если страх полностью завладеет им, если он, страшась разоблачения, откажется от дальнейшего сотрудничества, мы лишимся доступа к проходящей через французское посольство корреспонденции Марии, а значит, и сведений о готовящемся вторжении и не добудем улик против заговорщиков. Нельзя этого допустить, вся операция зависит от Дюма, от его заячьей храбрости, от того, сумею ли я подбодрить его.

— Нужно сохранять спокойствие, Леон. Главное — самим себя не выдать. Но об этом мы поговорим позже. Заходи ко мне в комнату, когда освободишься. — И я в очередной раз хлопнул его по плечу. — А сейчас ступай с Богом.

Я смотрел ему вослед, как он брел к югу, в сторону реки, сгорбив под дождем плечи. Когда же я повернулся и начал подниматься на холм, мне померещилось какое-то движение — словно кто-то метнулся и укрылся в тени позади церкви Святой Екатерины. Сердце ухнуло в желудок, рука потянулась к вырезанной из кости рукояти кинжала, который я всегда ношу у пояса; это единственная вещь, прихваченная мною в ночь бегства из неаполитанского монастыря Сан Доменико Маджоре. Но, поравнявшись с кладбищем, я никого там не увидел. Навстречу мне на восток шли двое углубившихся в беседу мужчин, и я, расправив плечи, заставил себя сделать глубокий вдох. Лондон — многолюдный город, люди спешат по своим делам, не обращая внимания на дождь, и не стоит уподобляться Дюма, шарахаться от каждой тени. Я поглубже натянул берет, чтобы укрыться от непогоды, и решительным шагом двинулся дальше, но на всякий случай не снимал руки с эфеса кинжала.

Крид-лейн уводила на запад от собора Святого Павла, пробиваться к «Митре» пришлось через плотную толпу, тут толкались и осыпали друг друга оскорблениями торговцы, пытавшиеся кое-как укрыться сами и укрыть от дождя свой товар. Как раз в тот момент, когда я открывал дверь таверны, чьи-то пальцы сомкнулись на моем плече. Мои пальцы сжались на рукояти кинжала, я рывком обернулся: ухмыляющееся лицо Арчибальда Дугласа уставилось на меня, в нос ударило его дыхание, уже основательно пропитанное спиртом, хотя глаза оставались ясными и озорными.

— Бруно! Гадал, ты ли это! По берету опознал тебя в толпе. Какое дело завело тебя в эту часть города?

Я взирал на него, прищурившись, насторожившись. Разве Дуглас когда-либо видел меня в берете? И даже если видел, что особенного в этом берете из черной кожи, каждый второй такой носит. Неужели меня преследовал Дуглас?

— Книги! — выпалил я, кое-как оправившись. — Решил оглядеть лотки книготорговцев у собора.

— Не думаю, чтобы нужные тебе книги выставляли на лотках, — усмехнулся он и, по-свойски подмигнув, подтолкнул меня внутрь. — Пошли, закажу тебе чего-нибудь выпить.

Смущало меня и внезапное появление Дугласа, и еще более внезапное дружелюбие, однако он застиг меня на пороге трактира, и я не мог отвертеться от его предложения, не навлекши на себя еще больших подозрений. Мне оставалось лишь пожать плечами и позволить ему проводить меня внутрь, где мало что можно было разглядеть в клубах дыма и пара, где запах сырой шерсти успешно соперничал с ароматами мяса, пирогов и пива.

Дуглас ловко проложил себе дорогу сквозь гущу промокших, пытающихся укрыться от дождя клиентов. Все громкими голосами требовали еще пива, служанка металась в толпе, расплескивая пену и напиток из четырех кружек, которые она ухитрялась тащить одновременно, и чертыхаясь громче завсегдатаев.

— Смотри, чтобы карманы тут не обчистили, — предупредил меня Дуглас, оглянувшись через плечо, затем приостановился, внимательнее поглядел в дальний угол зала, скорчил гримасу и чертыхнулся.

Добравшись до углового столика, он жестом приказал сидевшим там людям подвинуться, освободить нам место. Ворча, они подчинились. Дуглас человек непростой — нельзя сказать, чтобы он мне нравился, но и ссориться с ним не хотелось бы, а поскольку он близок с собирающимися в Солсбери-корте заговорщиками, глупо было бы упустить такой шанс присмотреться к нему поближе. И все же меня преследовало чувство, будто он решил присмотреться ко мне, а не я к нему.

Мы уселись, перед нами поставили напитки, и Дуглас, подавшись вперед, сделал мне знак наклониться поближе:

— Ни за что не угадаешь, кого я только что видел в том конце зала. — Не дожидаясь моих предположений, он сам же и ответил, дохнув на меня пивом: — Уильяма Фаулера.

— Вот как? Фаулера? — Я сосредоточился на стоявшей передо мной кружке.

Бедняга Фаулер! Видел ли он, как я вошел в таверну вместе с Дугласом, после того как заставил его прождать более часа? Остается лишь надеяться на его понимание: в нашем деле приходится порой внезапно менять планы.

— Вот именно. Что ты о нем скажешь?

Вопрос Дугласа требовал какого-то ответа. Я поднял глаза: шотландец наклонился, чуть ли не ложась грудью на стол, глаза его пристально за мной следили.

Пожав плечами, я ответил:

— Да я едва его знаю. Тихий, весь в себе.

— Ага! — Дуглас кивнул, шумно отхлебнул пива. — Вот уж это точно, весь в себе. — Измазанными в чернилах пальцами он постучал по столу. — Милорд Говард подозревает, что кто-то перехватывает его переписку с королевой Марией.

— С чего он взял? — Я тоже был вынужден податься вперед: не так-то легко вести разговор в шумной пивной, если один из собеседников грешит шотландским акцентом, а другой — итальянским.

— Говорит, пропали вещи. Испарились. Вот он и заподозрил, что кто-то запускает руки в посылки из Шеффилдского замка.

— Какие вещи?

Дуглас отрицательно покачал головой:

— Вложенные в послания от королевы Марии Говарду. Подробнее он не говорит. Он, понятное дело, ищет виновного в Солсбери-корте. — Дуглас с деланой небрежностью уронил этот намек, косясь в сторону соседнего столика, а у меня все мышцы судорогой свело.

— У Говарда нет причин подозревать кого-то в посольстве, — возразил я, стараясь, чтоб голос не дрогнул.

Горький опыт научил: в чем бы тебя ни обвиняли, прав ты или виноват, как только начинаешь спорить, сразу же выглядишь оправдывающимся и в чем-то замешанным. Потому-то я и бежал из монастыря, предпочел не встречаться лицом к лицу с отцом-инквизитором.

Дуглас вдруг громко, широко разевая рот, захохотал:

— Да полно же, Бруно, дурачком-то не прикидывайся! Ты бросил вызов Святому престолу, господи боже, ты — монах-расстрига! И с точки зрения Говарда… — Тут он все-таки приглушил звук. — С точки зрения Говарда, ты — противник католической веры, а никак не союзник. Я же не говорю, будто разделяю это мнение, но знать мнение Говарда тебе следует. Он в ярости, оттого что Кастельно допустил тебя на тайные собрания в посольстве.

— Жаль его разочаровывать, но в данный момент я в первую очередь служу тому, кто обеспечивает меня кровом и пищей.

— За это и выпьем! — подхватил Дуглас, приникая губами к кружке.

— О письмах Марии мне известно лишь то, что я слышал за столом вместе со всеми. — Я постарался как можно честнее заглянуть в глаза собеседнику. — Вы сами-то католической веры?

Усмешка слегка искривила его губы.

— Должно быть, да. Судьбу свою я связал с католиками, но предпочитаю считать себя прагматиком. Я разбираюсь в приметах, мой друг, и мне астролог или какое-нибудь там древнее пророчество не требуется, чтобы понять: звезда Елизаветы вот-вот закатится. — Он быстро глянул по сторонам, проверяя, не заинтересовался ли кто нашей беседой. — Я умею услужить молодым людям в начале их карьеры, а когда они добираются до верхних ступеней, могу и получить с них должок. Насчет моей веры Генри Говард иллюзий не питает, но знает, что рисковать по-глупому я не стану. Королева Мария поручилась за меня, и для Говарда этого достаточно. А вот с Фаулером не все так ясно. У него много друзей при дворе. Кастельно считает, будто Фаулер трудится в нашу пользу, но у меня имеются сомнения.

— Я слышал, однажды вы уже оказали королеве Марии неоценимую услугу, — напомнил я (отчасти затем, чтобы переменить тему).

Обсуждать, надежен ли Фаулер с точки зрения постоянных гостей Солсбери-корта, явно не стоило, не хотелось и привлекать к моему контакту внимание.

В ответ на мой булавочный укол Дуглас ухмыльнулся во весь рот, хлопнул ладонью по столу и заорал на весь зал, требуя еще пива.

— Это ты насчет безвременной и всеми оплакиваемой кончины второго мужа королевы, лорда Дарнли, приключившейся в Керк-о-Филде? — Он осушил кружку и с кротким недоумением заглянул внутрь, как будто ожидая увидеть там остатки живительной влаги. — Болтают, будто на следующее утро там отыскали мои башмаки. И это, я вас спрашиваю, улика? Чьи башмаки, почем знать? Я на своих имя и герб не вышиваю. Но попробуйте сказать об этом Тайному совету Шотландии. И еще показания бывшего моего слуги на эшафоте. Да ведь приговоренный скажет что угодно, когда шею захлестнет веревка, не так, что ли? Спасибо, радость моя! — Он одарил сияющей улыбкой служанку, поставившую перед нами еще две пенящиеся кружки. Я еще и первую толком не пригубил, но Дуглас словно бы не заметил этого.

— А что за история с пирогом? — поинтересовался я.

— А, с пирогом! Ладно, слушай. Когда Мария узнала, что с ее супругом покончено, она созвала множество дам на бал во дворец, и они плясали ночь напролет. Все до единой голышом. — Последнее слово Дуглас для пущей выразительности прошептал. — А потом они наголо состригли волосы.

— Состригли волосы? — изумился я.

— На своих штучках, придурок! — На случай, если я и теперь не понял, он ткнул себя в пах. — И эти волосы запекли в пироге с фруктами, пригласили кавалеров и пущего веселья ради скормили им этот пирог. И эту женщину хотят возвести на престол! — Дуглас засмеялся, будто собака залаяла, и закивал — сам получил удовольствие от своего рассказа.

— Это правда?

Он приложил руку к груди:

— Святая истина, как то, что я сижу перед тобой, сынок!

— Доброе утро, господа! Не сразу вас узнал.

Я вздрогнул и обернулся. Из сгрудившейся кучи влажных плащей вынырнул Фаулер и пробился к нашему столику. Улыбнулся смущенно.

— О, привет! Вот так совпадение, мастер Фаулер! — Дуглас, как бы провозгласив тост, поднес кружку к губам, и любезная улыбка тронула его губы, однако не коснулась глаз.

Фаулер наклонил голову — тоже без особой радости. Между двумя шотландцами ощущалась какая-то враждебность, взаимное недоверие. Вот и верь басням, будто на чужбине земляки тянутся друг к другу. Я попытался взглядом извиниться перед Фаулером, но тот с профессиональным хладнокровием приветствовал меня кивком и невнятным бормотанием — «Бруно», после чего полностью сосредоточил внимание на Дугласе.

— Зачем сюда пожаловали, Арчи? — взял он быка за рога.

— По делу, — отмахнулся Дуглас. — Все дела, дела… вы же меня знаете, Фаулер. А наш друг Бруно бродил по площади Святого Павла в поисках книг. Кстати, о книгах… — Он пошарил под камзолом и вытащил сложенный в несколько раз, сильно измятый лист. — Вы это читали?

Он разгладил памфлет на столе — все то же, однако на этот раз вместо Юпитера на гравюре был изображен Сатурн. Дуглас подтолкнул лист ко мне, я его развернул, а Фаулер, не удержавшись, заглянул через мое плечо. Внутри — кое-как намалеванный женский труп, меч торчит из левой груди. И подпись: «Убийство второй фрейлины уже с полной ясностью указывает на близкий конец царствования Елизаветы и того, что автору угодно было именовать „протестантским экспериментом“». Сами убийства и их подробности — связь с великой конъюнкцией и апокалипсическими пророчествами — толковались как знамение Божьего гнева. Господь поразит самозванку и еретичку, восставшую против Рима и обращающуюся за руководством к колдунам и прислужникам дьявола (первый же из них Джон Ди). И если дьявол не собственноручно совершил эти убийства, так кто-то, ведомый и направляемый Сатаной.

— Уберите! — прошипел Фаулер, окидывая быстрым взглядом таверну и присаживаясь возле нас. — Теперь уже и читать эти памфлеты запрещено, а почем вы знаете, кто следит за нами!

— Эти убийства работают на нас, — заявил Дуглас, игнорируя предупреждение и одобрительно тыча пальцем в брошюру. Спасибо хоть голос понизил до шепота. — Они подрывают доверие к власти, а нам того-то и надобно. Вот увидите, почти никто не воспротивится перемене правления, как только народ убедится, что Всемогущий отвратился от нее.

— Зря вы недооцениваете упрямство англичан, — покачал головой Фаулер. — И нелюбовь к Риму тоже нельзя скидывать со счетов. Вспомните, как взъерепенилась улица, когда прошел слух, будто королева готова вступить в брак с католиком-французом, сколько тогда появилось памфлетов.

— Вот к-а-ак? — Дуглас выпрямился, будто готовясь к схватке, но припомнил, сколько народу вокруг, и снова понизил голос. — А вы недооцениваете простой народ королевства, Уильям. Среди простых людей куда больше приверженцев Рима, чем вам думается. Люди тоскуют по старой вере, по иконам и деревянным статуям святых, паломничествам, по тому утешению, что гарантировала им исповедь, епитимия и отпущение грехов. — Подчеркивая свои слова, он ткнул пальцем в лицо Фаулера. — Старая вера надежна, а народ предпочитает надежность. Загляните в какой-нибудь мелкий городок в глубинке, в любую деревню: там никто не читает чертова Эразма. Ходят в государственную церковь — а куда деваться, и штраф не по карману, — но в глубине души все так же верят в чудо литургии и в пресуществление Даров. Не только прихожане, сами священники! И как только они услышат, что дьявол собирает кровавую жатву при дворе, потому что правительница вздумала тешить себя колдовством, они ухватятся за любую возможность получить другого монарха, можете мне поверить. Простые люди составят целую армию, когда наступит день мятежа, стоит лишь подтолкнуть их в нужную нам сторону.

Он рассуждал с таким увлечением, как будто сам и составил этот план. И он был прав по крайней мере в том, что убийства, если правильно их «подать», сыграют на руку заговорщикам и только поспособствуют вторжению. Но снова все тот же вопрос: если убийства — часть католического заговора, почему их с такой откровенностью обставили как часть католического заговора? Что скрывается за столь сложным двойным блефом?

— Хотелось бы знать, догадывается ли убийца о том, что играет нам на руку, — запустил я пробный шар, уткнувшись глазами в памфлет.

Новости, однако, распространяются будто на крыльях: не прошло и дня, а памфлет уже написан, отпечатан и продается. Впрочем, в Уайтхолле десятки слуг оказались свидетелями этого ужаса, а в Лондоне сыщется немало людей, столь враждебных Елизавете, что и жизнью готовы рискнуть, лишь бы насолить ей, издав подобное чтиво.

— Разумеется, нет. — Тут уж и Дуглас огляделся по сторонам. — Это какой-то маньяк, женоненавистник. Но мы используем ситуацию к своей выгоде.

— Маньяк при дворе, — добавил Фаулер, складывая руки на груди. — Прошлым вечером все собрались на концерт.

Дуглас пожал плечами:

— Воспользовался моментом: все слушали музыку, а он сделал свое дело. — Он фыркнул. — Кто он и как пробрался, мне наплевать. Нам нужно, чтобы такие вот писульки, — жестом указал он на памфлет, — читали по всей стране. Надобно сеять страх. Для начала подорвать ее популярность в народе. — Он выбрался из-за стола, накинул плащ на плечи и, словно спохватившись, осушил вторую кружку и со стуком поставил ее на стол. — Мне пора, дела заждались. Всего доброго, джентльмены. Полагаю, в один из ближайших вечеров мы встретимся. — Он надвинул на брови бесформенный шерстяной колпак, коснулся его, полунасмешливо отдавая честь, и растворился в толпе.

— Вы за него расплатитесь? — Возле меня, откуда ни возьмись, появилась служанка, нетерпеливо протягивая руку.

Тут только я сообразил, что Дуглас пригласил меня на кружку пива, а сам ушел, не расплатившись. Впрочем, такой поворот событий я мог бы и предусмотреть.

Фаулер сочувственно усмехнулся, глядя, как я отсчитываю монеты:

— Еще не свыклись с манерами нашего друга Дугласа?

Девушка повертела монеты в руке, подозрительно глядя на меня: смуглый иностранец, того гляди, подсунет фальшивую. Успокоившись, указала рукой на кружку, спрашивая, принести ли еще. Я вопросительно глянул на Фаулера, но тот отмахнулся:

— Спасибо, не надо. У меня голова раскалывается от шума. Небо вроде бы прояснилось, мы могли бы прогуляться.

— Похоже, Дуглас вас недолюбливает, — заговорил я, пробираясь к двери.

Фаулер был прав: хотя грозные серые тучи все еще заволакивали небо и ветер стремительно гнал листья по обочине и сточным канавам, дождь ненадолго стих. На мокрой соломе и расползшемся конском навозе ноги скользят, а если оступишься, как раз угодишь в мерзкую бурую жижу, которая течет по канаве.

— Полагаю, что так. — Он поднял воротник и решительно направился к собору Святого Павла: там, на площади, легче всего затеряться среди толпы. Только вот руку не стоит снимать с кошелька.

— Беда в том, что я слишком давно знаю Дугласа, — продолжал он. — Если человек бежал на чужбину, чтобы уйти от прошлого и начать жизнь заново, меньше всего ему хочется встретить земляка, который может много чего о нем порассказать. Вам бы вряд ли понравилось, если б в Солсбери-корт явился какой-нибудь итальянец, — с улыбкой закончил он.

Мне тут же припомнилось, как Мари де Кастельно чуть ли не игриво намекала на совершенное мною в Риме убийство. И снова эта холодная дрожь. Обнимать самого себя, плотно прижимать руки к груди вскоре войдет у меня в привычку.

— Надо бы поостеречься, — предупредил я, проскальзывая вслед за Фаулером сквозь калитку в тень собора, величественно возвышающегося над нами; сломанный шпиль, как обрубленный палец, тычет в небеса. — Подозревают, что кто-то перехватывает корреспонденцию.

Прогуливаясь вдоль ларьков книготорговцев — наружные лотки с товаром убраны от дождя, — я пересказал все, о чем говорилось у Фелипса, упомянул пропавшее кольцо и нарастающую тревогу заговорщиков по поводу переписки с Марией. Пересказывая, я сам для себя сделал еще одно открытие: очевидно, Говард ни словечком не обмолвился при Дугласе о покраже, то есть за стенами Солсбери-корта множатся тайны и тайны внутри тайн. И шуточка Фелипса насчет обрученных, обменивающихся кольцами, обрела внезапный смысл, настолько внезапный, что я споткнулся и замер на месте. Говард, значит, ведет приватную переписку с Марией Стюарт. Уж не решился ли он занять место казненного брата? Ставки высоки, но, если вторжение состоится и победа останется за католиками, супруг Марии Стюарт сделается королем Англии. Не добивается ли он ее руки в этих частных, шифрованных посланиях? Столь честолюбивые устремления как раз в духе Генри Говарда.

— Бруно? — Фаулер тоже остановился и с тревогой поглядел на меня.

Однако я решил пока что придержать эти размышления про себя.

— Говард считает предателем меня, а Дуглас предпочитает подозревать вас, — закончил я как раз в тот момент, когда мы дошли до восточной апсиды храма и оказались за спиной толпы, окружившей небольшую кафедру под открытым небом у Креста Павла.

Под напором ветра слушатели сгрудились и стояли не дрогнув, выгибая шеи, чтобы уловить слова проповедника прежде, чем их отнесет прочь штормовым порывом. Самого проповедника в шляпе-перечнице я едва различал, но, судя по долетавшим до нас обрывкам фраз, ораторствовал он против гаданий, предсказаний судьбы и — о да! — против античного искусства прорицания. Что-то выкликал насчет царя Саула и аэндорской волшебницы, но тут опять слова подхватил и унес ветер. Наверное, проповедь была заказной, и самое место для нее — площадь у собора, где распространяют свой товар подпольные печатники, продают за пенни листки вроде того, что показал нам Дуглас, снуют в толпе, как и те ловкачи, которые прячут под плащом и примерно за ту же цену продают запретные католические реликвии.

— А ваш пугливый приятель Дюма, писец? — заговорил Фаулер. — На него еще не пало подозрение?

— Пока нет. Он держится в тени.

— Тем лучше. Вас или меня обвиняют просто по злобе, никаких доказательств у них нет, и мы легко сумеем оправдаться. Важно, чтоб никто даже не вспомнил про Дюма. Стоит на него надавить, и нам всем конец.

— Совершенно верно, — с чувством подтвердил я.

При первом же слове обвинения Дюма развалится на части, так что любой ценой следует отвести от него даже тень подозрения. Тут мне припомнилась фигура, призраком скользнувшая за церковь на Лиденхолл-стрит, когда мы выходили из дома Фелипса, и — странное совпадение — появление Дугласа как раз у той таверны, где была назначена наша встреча с Фаулером, и вновь побежали мурашки, кольнули затылок. Кому верить?

— А второе убийство? — шепнул мне Фаулер, когда мы пристроились на краю заслушавшейся проповедника толпы. — Девушку убили прямо у нас под носом. Вас по этой причине вызвали вчера из зала?

Так же тихо я пересказал ему все, что произошло накануне в Уайтхолле, в том числе поведал и о моем свидании с Эбигейл, о том, как была убита Сесилия Эш, не утаил и своего предположения, что убийства как-то связаны с католическим заговором, средоточие коего — Солсбери-корт. Он выслушал до конца, слегка присвистнул и покачал головой, не отводя глаз от кафедры проповедника.

— Иисусе сладчайший! — прошептал он. — Бруно, этот заговор шире и страшнее, чем нам представлялось. Вы думаете, они готовят убийство Елизаветы? Мне-то казалось, герцог Гиз намерен захватить ее в плен, если вторжение удастся, и публично судить как еретичку, всем на устрашение.

— Возможно, они хотят обеспечить себе победу, заранее лишив страну монарха, — шепнул я в ответ. — Убить ее, и тогда Англия погрузится в хаос, сделается беззащитной. В плену она привлечет сочувствие, как сейчас Мария, мертвая же она никому не будет нужна.

— И народу понадобится сильный правитель. — Фаулер прищурился на ветру. — Господи! Так вы думаете, убийца — кто-то из Солсбери-корта?

— Если не сам убийца, то заказчик. Может быть, этот человек сам ножом не орудовал. Но другого объяснения я не вижу. Сесилия Эш получила от своего «поклонника» перстень, который Мария Стюарт послала Говарду. Тем самым она была приобщена к заговору. И тот, кто вручил перстень, стал ее убийцей, вероятно испугавшись, как бы она его не выдала.

— И он же убил вторую девушку? Эбигейл?

— Эбигейл погибла потому, что была подругой Сесилии. Убийца опасался, что она сможет указать какие-то его приметы. Хуже того: я думаю, что она погибла потому, что в тот день ее видели вместе со мной. — Я отвел взгляд и набрал в грудь побольше воздуха. — Одного человека я точно видел у Холбейн-гейт: Филипа Говарда. Кстати, он вполне подходит под описание поклонника Сесилии.

Фаулер хмурился в задумчивости:

— Но граф Арундел присутствовал вчера на концерте. Я его видел. Они все там были.

— Ему требовалось всего лишь несколько минут перед концертом, чтобы разыскать кухонного мальчишку и через него назначить девушке свидание у кухонного причала. Там ее поджидал сообщник, убийца.

— Все, что нам известно об этом человеке, — вслух размышлял Фаулер, потирая указательным пальцем подбородок, — что он достаточно знатен и на взгляд юных девушек хорош собой. Но под это описание подходят все, кто собирается за столом посла. Взять хотя бы Курселя, он дворянин и чрезвычайно привлекателен в глазах дам. Мадам де Кастельно явно находит его неотразимым — вон как она смотрит на него. И он вполне располагает возможностью перехватить доставленную в посольство почту.

— И Трокмортон тоже имеет доступ к корреспонденции, и тоже хорош собой.

— Да, но Трокмортон редко задерживается в Лондоне, он бы не успел спланировать покушение на королеву и осуществить два убийства. Почти все время он проводит на пути в Шеффилд или обратно. Кольцо из посылки он мог взять, но изобретательности выстроить самостоятельный заговор ему бы не хватило. Он из той породы, что охотно выполняет приказы, но организовать заговор… — Фаулер покачал головой. — Остаются только Дуглас и Генри Говард.

— Дуглас! — изумился я, забыв даже приглушить голос.

Женщина передо мной обернулась и смерила нас строгим взглядом, требовательно приложила палец к губам — что уж там она пыталась расслышать сквозь радостные возгласы толпы? Я призадумался на миг над этой кандидатурой и допустил, что логика в словах Фаулера есть. Вид у Дугласа потрепанный и волосы седеют, но линия подбородка и скул все еще тверда, и глаза лукаво поблескивают, он вполне доволен собой и своей внешностью, так что наивной девушке он мог показаться красавцем. И даже Генри Говард с его острой бородкой и угловатыми бровями невольно внушает уважение и страх. В общем, столь субъективное описание ничем не поможет.

— Как вообще определить, кого женщины считают красивым? — зашептал Фаулер, словно угадав мои мысли. — Кому-то даже вы, Бруно, можете приглянуться, — добавил он с лукавой усмешкой.

— Grazie, спасибо. Вы тоже собой ничего, — с такой же ухмылкой ответил я, невольно припомнив Мари и ее заигрывания.

Какими бы побуждениями она ни руководствовалась, вряд ли ее привлекла моя красота.

— Только послушать, как мы тут обсуждаем юношескую красу, будто парочка священников, наведавшаяся в Саутуорк, в притон с мальчишками, — хохотнул Фаулер. — Нам нужны улики понадежнее, чтоб разыскать убийцу. С чего же начать?

— Я знаю с чего, — проворчал я сквозь зубы.

Проповедник у Креста Павла достиг кульминации, толпа разразилась аплодисментами, точно на ярмарочной потехе, а затем начала расходиться, растворяясь, как чернила в воде, и вот уже люди по двое, по трое бредут прочь от кафедры. Со стороны реки надвигались тучи, ветер становился все сильнее, в воздухе снова запахло дождем. Фаулер натянул берет, и мы с ним двинулись прочь, обратно к южной стене собора, подле которой суетились торговцы, разносчики и карманники. Разговор почему-то принес мне облегчение, хоть мы и не пришли ни к какому выводу. Мне стало спокойнее теперь, когда я разделил все тайны с Фаулером, и только все корил я себя за то, что с таким упорством пытался разыскать убийцу Сесилии в одиночку, без всякой помощи. Не гонись я за славой проницательнейшего сыщика, кто знает, быть может, Эбигейл осталась бы в живых. Бесплодные сожаления — точно камни в желудке. Все представлялось, как она лежит на холодном полу кладовой, и все крепла решимость во что бы то ни стало отыскать злодея, выдать его правосудию.

— Послушайте, Бруно. — Фаулер дружески коснулся рукой моего плеча. — Вам бы хотелось, чтобы это оказался один из Говардов. Понятное дело, оба они на редкость противные. Однако нужно сохранять непредвзятость, держать глаза и ум открытыми. В этой истории много странного. Если Гиз планировал отравить королеву, почему об этом и речи не заходило на тайных собраниях у Кастельно? И если Сесилию Эш убили заговорщики, почему же они все делают вид, будто понятия ни о чем не имеют?

Такие же точно сомнения преследовали и меня. Я запрокинул голову, глядя в темнеющее небо; нужно поторопиться, иначе ни один лодочник не согласится свезти меня до заката в Мортлейк и обратно.

— Кто-то из них лукавит, один человек или несколько, — предположил я. — Все люди, что собираются в Солсбери-корте, не любят друг друга и никому не доверяют. Возможно, кто-то из них действует в собственных интересах, задумывает смерть Елизаветы, а вторжение для них — лишь средство для достижения иной цели. — Например, думал я про себя, Генри Говард добивается руки Марии и престола, однако Фаулеру я ничего не сказал. Считайте это ребячеством, но я хотел сам представить эту теорию Уолсингему.

— Верно, — кивнул Фаулер и тоже сощурился на вечернее небо. — Мне показалось, что Генри Говард предпочел бы сам руководить всем предприятием, но власти пристально следят за ним, и для него чересчур велика опасность разоблачения. Он вынужден действовать под прикрытием посольства и через него сообщаться с приверженцами Марии в Париже, но нетрудно заметить, до чего ж он недоволен тем, что Кастельно привлекает людей вроде вас и меня.

— Какие у вас отношения с Говардом? — поинтересовался я.

Фаулер пожал плечами:

— Он терпит меня ради моих связей при шотландском дворе. Как вы знаете, любые сведения о планах короля Иакова по отношению к его матери имеют для заговорщиков большую ценность. Вряд ли Говард не доверяет мне лично, однако ему становится не по себе, когда я рядом. Очевидно, он подозревает любого, кто не разделяет вполне его фанатизм, не имеет личных мотивов для ненависти.

— В таком случае кому же из нас он может верить? — удивился я. — Кроме него, ни у кого нет причин для мести Елизавете и ее правительству.

Фаулер закивал и нахмурился.

— Более того, его не устраивают дипломатические методы Кастельно. Вы сами были свидетелем в тот вечер. Если Испания даст денег, Говард может и вовсе разорвать связи с французским посольством и переметнуться в испанское. — Поджав губы, он добавил: — В Мендозе он обретет союзника столь же неистового и беспощадного, как он сам.

И вновь эта картина: Говард и Мендоза в приемном зале Уайтхолла, две темноволосых головы склоняются друг к другу и с одинаковым презрением поворачиваются ко мне: как это я посмел подойти. Я хотел и об этом рассказать Фаулеру, но в этот момент неожиданное движение, скорее его тень, привлекло мой взгляд. Я обернулся: церковный двор забит людьми, все куда-то спешат, толкают друг друга, и по такой непогоде почти все надвинули шляпу на глаза или накрыли голову капюшоном. Не отличишь одного от другого, никого не узнаешь, но мгновение назад мне почудилось, будто за нами следят. Так ли это? Или я становлюсь параноиком, как злосчастный Леон Дюма?

— Что ж, завтра на приеме у Арундела выясним, — шепнул мне Фаулер, когда мы прошли в широкие двери южного придела и направились прочь от собора. — Граф Арундел собирает на ужин все тех же лиц.

— Вряд ли мое имя значится в списке приглашенных.

— Посол добьется, чтобы вас включили. Попросите его. И раскройте глаза пошире, отточите свой ум. Куда вы теперь идете?

Я приостановился, заглянул в узкий проход между деревянными домишками — по нему я мог бы выйти на более широкую дорогу, ведущую к причалу Святого Павла.

— Пойду к реке. Завтра увидимся.

— Вам на запад? Можем нанять одну лодку на двоих.

— В Мортлейк. И, думаю, выйдет быстрее, если я поеду один. Не обижайтесь, — поспешно добавил я, — но я сильно опаздываю. К тому же нам следует соблюдать осторожность. — И я вновь оглянулся через плечо.

— В Мортлейк? К Уолсингему? — еле слышно уточнил Фаулер.

— Нет. К знакомому, который живет там поблизости.

Прищурившись, Фаулер смерил меня недоверчивым взглядом. Решил, что я веду с ним двойную игру, скрыл от него часть информации и хочу лично доставить лакомый кусочек министру? Наш наставник в шпионском деле приучил нас не доверять друг другу, мы ищем в каждом слове собеседника двойное дно, даже если этот собеседник — самим же Уолсингемом назначенный контакт.

— Ну, тогда с Богом — дорога не близкая. — Фаулер помедлил, как будто вдруг засмущался. — Хорошо, что мы обо всем поговорили, Бруно. Ремесло наше порой такое… одинокое. А вот если бы мы объединили наши силы, ваш разум и мой, Бруно, мы бы сумели добыть Уолсингему улики, которых хватило бы для осуждения заговорщиков. Что ж, вы знаете, где меня искать, если захочется поговорить по душам или что-то сообщить. — Он слегка ударил меня по плечу, поднял повыше воротник и проворно зашагал к Картер-лейн, я же повернул к реке, и потемневшее небо вновь принялось плевать в меня крупными каплями дождя.

Глава 11

Мортлейк к юго-западу от Лондона, 1 октября, лето Господне 1583

На реке я обрел наконец-то немного тишины и покоя, чтобы, как мне казалось, впервые за много дней распутать сбившиеся в клубок мысли. Из-за грозы в тот день стемнело еще до вечера; я сидел на носу маленькой лодчонки, завернувшись в плащ, глядя на мир сквозь завесу легкого дождя, не различая сторонних шумов сквозь убаюкивающий напев весел и воды. Из окон береговых зданий приветливо подмигивали огоньки. Мне повезло: попался молчаливый лодочник (что большая редкость), он не считал своей обязанностью сопровождать поездку пустой болтовней. Тихо раскачивался фонарь, весла с усилием выгребали против течения, а я, поскольку ничто меня не отвлекало, смог обдумать утреннюю сцену с Мари. Я отказал ей и теперь зависел от ее прихоти: захочет, так жестоко накажет меня. Не проще ли было отчасти поощрить ее, дать ей — не все, разумеется, но что-то из того, что она хотела? В то мгновение, когда она близко придвинулась ко мне, чтобы поцеловать, мое тело прекрасно все вспомнило. Прошло немало месяцев с тех пор, как я в последний раз целовал женщину, да и тогда все кончилось скверно. Я сказал Мари правду: годы в доминиканском монастыре научили меня обуздывать желание, справляться с упорными похотями тела. Но никакая дисциплина не согреет одинокое сердце. Моя жизнь — выбрал ли я себе этот путь, или он был мне навязан, пока еще сам не пойму — не сулит близости с женщинами. Писатель, тем паче писатель в изгнании, учится быть самодостаточным, довольствоваться утехами разума. По большей части мне это удается. Но заглушённая, задавленная, так и живет во мне глухая тоска, порой я задумываюсь, не навеки ли она моя участь. Будь я другим человеком, безо всяких сомнений воспользовался бы благосклонностью Мари; Дуглас, к примеру, не задумываясь, взял бы женщину, которая столь откровенно предлагает себя. Но меня останавливала не только преданность Кастельно — чувствовался в Мари какой-то холодок, и он, вопреки ее внешней привлекательности, отталкивал меня. Мысли мои сами собой обратились к Софии Андерхилл, к последней, кого я держал в своих объятиях, к той, чьим ум и красота разрушили — всего лишь несколько месяцев прошло с тех пор — мою тщательно выстроенную линию обороны. Где-то она теперь, удалось ли ей обрести хоть капельку счастья?

Обычно когда я задумываюсь об этом, то смиряю свои мысли, заставляя себя последовательно прорабатывать круги моего мнемотехнического колеса, но в тот вечер каждый зодиакальный символ превращался в глаза или уста Мари — не слишком-то эффективное средство для укрощения разума и чувств.

В итоге до Мортлейка я добрался, насквозь пропитанный не только дождем, но и меланхолией. Сумерки уже пали на землю, очертания домов и деревьев на берегу реки едва угадывались на фоне серого неба, размытые дождем. Дрожь пробрала меня, я вдруг ощутил, как далеко я от дома. Но тут же строго велел себе не поддаваться слабости; цель моя — отыскать убийцу, и некогда поддаваться жалости к себе, этой погремушке слабых душ.

Поначалу в доме Ди никто не откликался. Я простоял на крыльце несколько минут — дождь колотил все сильнее, — и холодные щупальца страха сдавили мне горло. Неужто всех домочадцев забрали на допрос? Или Нед Келли вернулся, взял их в заложники, забаррикадировал дверь? Я приставил ладонь козырьком ко лбу и попытался заглянуть в узкую бойницу рядом с дверью, но внутри было темно. Однако в тот самый момент, когда я уже подумывал обойти дом в поисках окна, которое удалось бы открыть или взломать, послышался скрип и дверь приоткрылась настолько, что я сумел разглядел горящую свечу в женской руке.

— Мистрис Ди, это я, Джордано Бруно, пришел узнать, какие новости при дворе.

Лицо кривится и гримасничает в темноте. Это не супруга доктора Ди.

— Прошу прощения. Дома ли ваша хозяйка?

Женщина отвернулась. Я услышал шаги, торопливые переговоры шепотом, потом дверь открылась шире, но приветствия я так и не дождался. За спиной угрюмой служанки я приметил Джейн Ди, она дождалась, чтобы за мной закрылась дверь, и выступила на свет. Малыш Артур крепко держался за ее юбку, его маленькое овальное личико было обращено ко мне с тревогой и подозрением.

— Доктор Бруно. — Женщина улыбнулась, но взгляд оставался напряженным.

У бедра она придерживала младенца, кроха, потирая глаза кулачком, сбил набок льняной чепчик. Джейн ловко поправила ему головной убор; тревога так и не сошла с ее лица. Ей было на вид лет тридцать; некрасива, но лицо доброе и открытое. Ди ее обожал и мне говаривал, не совсем в шутку, чтоб я не женился, покуда не найду вторую Джейн. Я питал к ней величайшее уважение: немного на свете женщин, которые позволили бы мужу наполнять дом запахом варящегося конского навоза, а большую часть дохода тратить на книги и астрономические приборы. И вот она стоит передо мной, волосы выбились из прически — младенец то и дело хватается за них, — и ее бледное, утомленное лицо кажется старше ее лет.

Джейн подняла глаза и отважно попыталась улыбнуться мне:

— Вы принесли известие о моем супруге?

— Нет. Напротив, я рассчитывал что-нибудь услышать от вас.

Она оглянулась на служанку, которая все еще торчала у двери, — что-то неприятное, вороватое чудилось в движениях этой женщины. Решившись, Джейн кивнула мне, пересадила младенца на другое бедро, и я двинулся вслед за ней и Артуром по проходу в промозглую гостиную, где огонь уже догорал в камине. Джейн пошевелила угли; на миг поленья вспыхнули ярким пламенем. Хозяйка с сожалением посмотрела на меня:

— Снимайте плащ, доктор Бруно, и обсушитесь, пока есть хоть какое-то тепло. Они пришли за ним прошлой ночью. — Она откинула волосы с лица и легонько покачала младенца, чтобы он не плакал. Артур уселся в ногах матери и вновь уставился на меня. — Пять человек в королевских ливреях, сказали, что его срочно требуют, и поволокли в лодку, даже плащ не дали толком надеть. — Рот ее сжался в тонкую белую линию.

— Они грубо с ним обращались? — Оберегая мальчонку, я понизил голос.

Джейн покачала головой:

— Нет. Но они были вооружены. С какой стати она посылает вооруженных людей за моим мужем, доктор Бруно? Джон Ди в жизни мухи не обидел!

Я попытался смягчить ответ:

— При дворе произошло еще одно убийство. Вчера вечером. Вы еще не слышали?

Глаза ее расширились в испуге.

— Я не выходила. Тут и так ходят взад-вперед. — Лицо ее омрачилось. — Убийство? Но ведь… К нам-то оно какое имеет отношение?

— Накануне убийства, когда доктор Ди был у королевы, — все таким же тихим голосом пустился объяснять я, — он пересказал ей видение — убийство рыжеволосой женщины. Его видение почти в точности совпало с тем, как погибла на следующий день одна из фрейлин, девушка с рыжими волосами. Неудивительно, что такое пророчество заинтересовало Тайный совет. Эти убийства рассматриваются как угроза ее величеству. — Я приостановился, не зная, сколь многое можно рассказать, а что утаить. Джейн осторожно кивнула, губы ее были все так же крепко сжаты. Малыш закряхтел; не глядя мать сунула ему в рот согнутый мизинец, и он с удовольствием принялся его сосать и глодать.

— Так они думают, это видение от бесов?

Презрительный тон Джейн ободрил меня, и я смелее сказал правду:

— Думаю, их интересует, не получил ли он эти сведения более… более обыденным путем.

Женщина в недоумении нахмурилась:

— Да нет же! Все это увидел в хрустальном шаре Нед Келли. Но мой супруг, само собой, не признался в этом королеве. Как же, кто-то проведает, что он не обладает даром ясновидения. Бедный Джон! — грустно рассмеялась она. — Нет у него дара и не будет. Дар ясновидения не вычитаешь из книг, хоть потрать на них все свое время и все деньги. У моей бабушки дар был, она гадала по ситу и по овечьим ножницам и могла истолковать сон, так что я в этом разбираюсь. И, на мой взгляд, нет дара ясновидения и у Неда Келли. Он человек темный, и я не удивлюсь, если ко всему прочему он стал еще и убийцей, но будущего он не видит и не разговаривает с духами. — Она кивнула, как бы в знак того, что окончила свою речь, и вновь переместила младенца на другое бедро.

— В этом я с вами согласен, — с чувством подтвердил я. — Но хотел бы я знать, откуда Келли черпает свои пророчества. Это не похоже на совпадения. Боюсь, что ваш супруг напрасно его покрывает. Если Джону что-то известно, он все равно постарается скрыть это от членов Тайного совета и может дорого за это заплатить.

Джейн вздохнула и посмотрела на сына, который теснее прильнул к ее ногам:

— Вы совершенно правы, доктор Бруно. Мы с мужем немало ссорились из-за этого в последние месяцы. Один Господь ведает, почему Джон позволяет Неду Келли себя обманывать, а я с этим смириться не могу. Он спит в нашем доме, ест с нашего стола, вырывает кусок хлеба изо рта моих малышей… — Она опомнилась, заметив, что невольно возвысила голос, и краска бросилась ей в лицо.

Маленький Артур вертел головой, стараясь заглянуть в лицо матери:

— Кто взял хлеб?

— Ш-ш, ягненочек мой! — Джейн замерла и мне подала знак молчать.

Мы постояли с минуту в тишине, напрягая слух, а затем она прошла на цыпочках через гостиную и распахнула дверь. Мы оба услышали, как кто-то удирает по коридору. Джейн дернула головой в сторону этого звука и бросила на меня многозначительный взгляд: видите, с чем приходится мириться?

— Вы что-то сказали про людей, которые приходили и уходили, — спохватился я, когда она закрыла дверь. — Что вы имели в виду?

— Приходили в библиотеку Джона — он ведь привечает всех, говорит, что его собрание предназначено для любого исследователя, лишь бы читали аккуратно. Разумеется, книги по магии он прячет, — шепотом уточнила она. — Так вот, сегодня утром явился незнакомый человек — еще и девяти утра не было, — сказал, что проделал огромный путь, чтобы заглянуть в одну рукопись, и что у него при себе есть письма моего мужа, который, мол, разрешил ему воспользоваться библиотекой. — Младенец снова закряхтел, и мать опять предложила ему костяшку своего пальца, однако на этот раз человечек не поддался на обман, отвернулся и начал наливаться краской, готовясь к крику, но передумал и увлеченно зачмокал. — Не хотелось мне пускать чужого человека, когда Джона нет дома и я тут одна с детьми, но и прогнать я его не могла, потому что Джон никогда никого не гонит, хотя сами знаете, что за люди порой являются к нам.

Нед Келли, например, подумал я, подтверждая ее слова кивком:

— Значит, вы его впустили.

Она беспомощно пожала плечами:

— Что было делать?

— А письма он вам показал?

— Предъявил какие-то бумаги. Я почти не умею читать, доктор Бруно, однако подпись моего мужа узнала. Поэтому я провела этого человека во внешнюю библиотеку, но сказала, что не знаю, в каком разделе искать нужную ему книгу, так что пусть ищет сам, как сумеет. Вы же знаете, какой у Джона беспорядок на книжных полках.

— Он назвал книгу, которую искал?

Джейн нахмурилась:

— Назвал, но сумею ли я повторить? Книга-то на латыни. — Она покачала головой. — Во всяком случае, он ее не нашел. Я приглядывала за ним, каждую минуту заходила. Я ведь не дура, иные из этих книг стоят годового жалованья, так что мало ли кто может на них польститься, даже и разодетый кавалер. Джон недавно искал и не смог найти несколько книг, хотя тут, я думаю, замешан наш постоянный гость. — Губы ее еще сильнее сжались, выражая неудовольствие.

— Значит, этот посетитель выглядел как джентльмен? — Подозрение зрело в моем разуме. — Он был хорошо одет? Как он выглядел?

— Высокий. На голове шляпа с длинным пером, и он ее не снял, когда вошел в дом. Я еще подумала: что за манеры? Нарядиться-то всякий может, а воспитания от этого не прибавится. У него темная борода, острая, треугольником. — Она изобразила треугольник движением руки, для чего пришлось отнять палец у младенца, и тот громко запротестовал.

— Молодой человек?

Она прикинула:

— Моложе Джона. Старше вас на вид. Лет сорока с чем-то.

Сердце тревожно забилось: вылитый Генри Говард. Разумеется, под такое описание подошли бы и другие люди, но кто еще мог воспользоваться шансом порыться в библиотеке Джона Ди, узнав, что доктора вызвали ко двору и задержали там? А если это Говард, что он тут хотел найти?

— Вы следили за ним, пока он копался в библиотеке? — переспросил я, стараясь не выдать свою озабоченность: бедной женщине и так было нелегко. — Что он читал? Пытался ли взять какие-то книги?

— Вроде бы нет. Он вел себя странно. Прочесывал полку за полкой с такой скоростью, словно за ним адские псы гнались. А стоило мне отойти, пытался отворить дверь во внутренние помещения, где Джон хранит свои секретные книги. Слава богу, ту дверь Джон запер и ключ забрал с собой. Этот человек еще и стены простукивал, словно тайник искал. Похоже, он и в каминную трубу руку засунул. Сама я не видела, но, когда он уходил, заметила, что рукав у него весь в саже. — Она чуть было не рассмеялась, припомнив такое зрелище.

Мы с ней оба знаем, что Ди хранит некоторые бумаги в ларце, спрятанном в стене каминной трубы, так что этот человек — кто бы он ни был — искал что-то вполне определенное и заранее собрал сведения о тайниках в доме доктора Ди.

— Долго ли он тут пробыл? Как вам показалось, он был удовлетворен, нашел, что искал?

— Сколько вопросов сразу, доктор Бруно! — Джейн пыталась отшутиться, но в ее голосе слышался страх, и она теснее прижимала к себе младенца. — Он оставался тут до обеда и даже в послеобеденное время, будто не замечал, как летят часы. Какие-то книги он снимал с полок и заглядывал в них — не знаю, в какие именно, — и делал это напоказ. Мне показалось, он пришел нарочно, знал, что Ди нет дома, и хотел обыскать библиотеку. Но кто же мог знать, кроме самой королевы и ее людей? — Вновь голос женщины сорвался, и она посмотрела на меня, как бы ожидая утешения. — Вам известно, кто это, доктор Бруно? Вы кого-то подозреваете, по лицу видно.

— Думаю, вам не следует пускать в дом посторонних, покуда ваш супруг не вернется, — посоветовал я. — В особенности этого человека не пускайте, если вдруг он возвратится. А я узнаю, нельзя прислать кого-то побыть с вами, пока Джон остается при дворе. Не следует вам быть одной.

— О, я не одна, — сухо возразила она. — Есть у меня неряха для компании.

Я догадался, что она имеет в виду ту угрюмую служанку, что отворила мне дверь. Отчего же Джейн не подыщет себе другую, коли эта ей так досаждает? Возможно, сказал я себе, на лучшую служанку денег не хватает, отсюда и недовольство в голосе.

— Можно мне осмотреть комнату Неда Келли? — спросил я. — Вдруг там обнаружится ключ к его видениям, и это поможет нам очистить от подозрений Джона.

— Конечно, посмотрите. — Она проводила меня до двери, вручила свечу и жестом указала на главную лестницу. — Комната наверху. Идите, переройте все, даю вам на это и разрешение, и благословение. А на нее даже внимания не обращайте, — загадочно намекнула она.

Дом доктора Ди старый, странный, дерево ступенек и перил потемнело и блестит, вытертое многолетними прикосновениями рук и ног. Лестница стонала под моими ногами, словно удрученное возрастом живое существо, и в лужице света от свечи мне чудились промельки теней. Хотя в доме находились только Джейн с детьми и «неряха», все чувства мои были напряжены в ожидании внезапного нападения, мне казалось, что кто-то затаился в проходах и коридорах, а Нед Келли не покидал дом, все это время где-то прятался.

Дверь на верхней площадке оказалась не заперта. Она открывалась в приятных пропорций комнату с двумя окнами; судя по их расположению, они выходили на фасад дома и смотрели в сторону реки. В темноте я мог разглядеть в них лишь собственное искаженное отражение со свечой в руке. Когда я медленно повернулся, в призрачном свете пламени замерцали какие-то предметы: низкая деревянная кровать, простыни смяты и отброшены, словно Келли только что вскочил с ложа; два сундука, один заперт, в другом, распахнутом, громоздятся одежды или ткани; на столе несколько огарков, а рядом с ними игральные кости и медальон. Тени этих вещей карабкались на стену и обрывались, когда я направлял на них свет.

Я захлопнул за собой дверь, взял со стола подсвечник и закрепил в нем свечу. Опустившись на колени, я присмотрелся к закрытому сундуку. Замок был старый, ржавый и, когда я сунул в него кончик своего маленького кинжала, почти сразу же поддался, и мне удалось поднять крышку. Сердце зачастило: пальцы наткнулись на какие-то бумаги, вероятно письма, а под ними прятался кожаный переплет книги. Я вытащил сначала рукописные страницы, взглянул на них в мерцании свечи — и задохнулся.

То были заметки и неумелой рукой набросанные рисунки астрологических и алхимических символов, а также каббалистических шифров, списки имен на странном, выдуманном языке, геометрические чертежи, похожие на те, что Ди применял на сеансах (ему, дескать, их духи сообщали через посредство Келли), карты звездного неба и образы деканов по описаниям из книги Гермеса Трисмегиста, какие-то обрывки магических заклинаний, почерпнутые в книгах, кои давно уже были запрещены во всем христианском мире. Сверх того я обнаружил три недавно изданных анонимно памфлета: один — похожий на тот, что продавали возле собора Святого Павла, в нем убийство Сесилии Эш трактовалось как знамение скорого конца света, а иллюстрации были на редкость отталкивающие. Более всего меня обеспокоила находка на дне сундука: рисунки от руки, еще более выразительные, чем те, в памфлете, то были изображения юной девушки с распушенными волосами, с книгой в одной руке и ключом в другой, разорванное платье обнажало пронзенную кинжалом грудь, на некоторых картинках убитая была заклеймена знаком Сатурна, на других — Юпитера. Детали варьировались: то девушка стояла в бушующем потоке, то лежала на некоем подобии алтаря, но всюду ее лицо было искажено смертной мукой. Я почувствовал, как сжалось в груди сердце при виде этих картинок, того очевидного наслаждения, с каким художник предавался жестокой фантазии. Его привлекало не только обнаженное женское тело, но и страдания женщины. Смотри-ка, а Келли, хотя пишет безграмотно, рисует вполне талантливо, его образы врезаются в память. Этот навык, разумеется, помогал ему передавать свои «видения» с убедительными подробностями.

Я сложил страшные рисунки и спрятал их под куртку. Это смахивало на наглядный план подготовки убийства Эбигейл Морли, и, если наброски сделаны рукой Келли, этого будет достаточно для суда или по крайней мере для ареста. При одной мысли, что Келли сделал Эбигейл объектом своей извращенной похоти, гнев ударил мне в ребра и дыхание участилось. Я прикрыл на миг глаза, понуждая себя сохранять спокойствие, действовать разумно. Если Келли — убийца, то как он подобрался к фрейлинам королевы? Разве что у него есть наниматель — знатный, состоящий при дворе человек.

Пошарив в сундуке, я нашел еще спрятанные между бумагами книги. Во-первых, переписанную от руки и переплетенную «Книгу Сойга», имена и заклинания, якобы написанные на том могущественном, не оскверненном грехопадением языке, на котором Господь беседовал с Адамом. Я видел в Париже рукопись этой книги и усомнился в ее подлинности, однако мне было известно, что Ди владеет другим экземпляром и верит в его скрытую силу. Некоторое время назад я попросил разрешения взглянуть на его книгу, но оказалось, что она пропала. Очевидно, его домашний духовидец был не только лжецом, но и вором.

Вторая книга меня удивила, то было мое собственное сочинение «Тени идей», что я годом ранее опубликовал в Париже. Перелистывая страницы, я увидел, что Келли подчеркнул описания деканов. Так значит, откровения египетских богов были всего лишь повтором заученных слов; маленький сквернавец оказал мне честь, заучив не чьи-либо слова, а мои. Вернется Ди, я предъявлю ему эту книгу с заложенными страницами и пометками, явное доказательство того, что Келли обладает не большим даром ясновидения, чем последний слуга. Может, поймет наконец, как его дурачили.

Я засунул книгу под камзол, к прочим бумагам. Меня глодала досада не только на Ди, но и на самого себя: как я-то не догадался, когда впервые услышал из уст Келли «видение» декана Овна. С писаниями Гермеса Келли не знаком, с духами не общается, его видения — чистой воды вымысел на основе книг, украденных или подсмотренных в библиотеке самого доктора Ди.

— Это книги моего мужа!

Я дернулся и чуть не перевернул свечу: погруженный в свои мысли, я не расслышал тихих шагов служанки, и от ее резкого оклика сердце скакнуло в горло. Я обернулся: она стояла в проходе с огарком свечи в руках.

— Господи, женщина, ну и напугала же ты меня! — Напугала так, что я не сразу осознал смысл ее слов. — Вашего мужа?

— Вы не имеете права рыться в его бумагах. К вам они никакого отношения не имеют.

— Ошибаетесь, мадам, на этой даже стоит мое имя. — Я поднес книгу к ее глазам, но она лишь прищурилась и продолжала в упор смотреть на меня, словно пытаясь запугать.

— Так значит, Нед Келли — ваш муж. Где же он в таком случае?

Женщина пожала плечами. При свете свечи я разглядел, что она старше, чем показалось сначала, ей было ближе к сорока, нежели к тридцати, но еще различались остатки если не красоты, то грубой привлекательности.

— Его нет. Скоро вернется, и тогда вы об этом пожалеете.

— Вот как? А скажите-ка, вернувшись, он по-прежнему собирается обманывать человека, предоставившего ему кров и пищу? Ему-то какая выгода во всем этом? Кто его подучил?

— Не знаю, о чем вы толкуете, — пробормотала она, отводя взгляд. — Я в мужнины дела не мешаюсь.

— Тем лучше для вас, ведь главное его дело — убивать молоденьких девушек.

Тут я ее прижал. Женщина обернулась ко мне, выпучив глаза, приоткрыв рот, однако ее замешательство длилось недолго.

— Мой муж никому зла не причинял, подлый вы клеветник! У него дар от Бога. Но чего и ждать от грязного иностранца! И глаза у вас черные, точно у мавра, — мстительно добавила она.

— Может, у меня прапрабабушка была мавританка, почем знать? — ответил я и поднялся на ноги, прихватив свечку.

У англичан совсем плохо с воображением. Женщина тупо уставилась на книгу, зажатую у меня под мышкой.

— Где твой муж? — повторил я. — Кое-кому не терпится с ним поговорить насчет его «дара от Бога». — Я поднес свечу поближе к лицу служанки, но она была женщина рослая — вровень со мной — и крепкая, такую нелегко запугать. Она смотрела на меня со спокойной наглостью городской шлюхи.

— Положите книгу, вы не имеете права, — упорствовала она.

Мое терпение лопнуло.

— Довольно рассуждать о правах! — гаркнул я, хватая ее повыше локтя и толкая к двери. — Вы с мужем кормитесь за счет великодушия доброго человека и его супруги. Отвечайте: где он сейчас? — Я резко встряхнул чертовку.

Она, словно зверь, обнажила зубы, только что не зарычала на меня. Потом неподвижная маска вернулась на ее лицо, но я успел с удовлетворением подметить проблеск страха.

— Великодушие? Ха! Скорее легковерность. Где Нед, не знаю, но думаю, там, где колдуну вроде вас и такому глупцу, как Джон Ди, его не отыскать.

— К счастью, у королевы есть специально обученные люди, они умеют разыскивать беглецов, тем паче подозреваемых в убийстве.

Женщина попыталась высвободиться, но, поскольку в руке у нее тоже была зажата свеча, движения ее оставались скованными.

— Нед никого не убивал. Такое не…

— Такое — что? — Я еще крепче сжал ее руку. — Не предусматривалось сделкой? А может быть, планы изменились. Ничего, из твоего мужа быстро выбьют признание.

— Не делайте Джоанне больно! — взмолился тихий голосок где-то на уровне моих колен.

Я глянул вниз и увидел на лестнице Артура Ди, серьезные темные глаза перебегали в тревоге с меня на мистрис Келли. Я нехотя выпустил руку женщины. С торжеством глянув на меня, супруга Неда расправила юбки, демонстративно потерла то место на руке, где остались следы моих пальцев. Господи, да мне противно было даже притронуться к ней!

— У вас все в порядке, доктор Бруно? — окликнула меня с нижней площадки Джейн Ди.

— Все хорошо. — Я склонился над малышом. — Никто никого не обижает, Артур. Пойдем вниз, к маме?

Он кивнул и вложил в мою руку свою ладошку. Вместе мы покинули чердак, а Джоанна Келли — если таково было ее настоящее имя — со свирепым выражением лица принялась наводить порядок в сундуке своего мужа.

— Вообще-то она мне не нравится, — признался Артур по дороге (шептал он громко, должно быть, на весь дом было слышно). — Один раз она меня стукнула, и мама назвала ее ведьмой.

Я чуть не расхохотался вслух.

— Потаскушка не обрадовалась, когда застала вас в комнате своего мужа, — с явным удовлетворением приветствовала меня миссис Ди. — Если он и правда ее муж.

— Да уж, любезностью она не отличается.

— И не подумаешь, что она когда-то служила в хороших домах, — продолжала хозяйка. — Должно быть, тогда она следила за своими манерами. А может, и нет, — с намеком добавила она.

Я как надевал на себя плащ, так и застыл:

— В какой семье она раньше служила?

— Горничной у графа Арундела, в его доме на Стрэнде. Почему ушла, не говорит, но подозреваю, что ее выгнали. У нее есть девочка, ровесница Артура, она оставила ее на попечение какой-то вдовы в Хаммерсмите. Ребенок не от Келли, — уточнила она. — Да и с Келли она вряд ли обвенчалась честь по чести.

— Думаете, она забеременела от кого-то в доме графа? — Я пытался переварить новую информацию.

Еще одна ниточка, ведущая к Говарду. Неужто, думал я, уставившись в тревоге на Джейн, Келли работает на Генри Говарда или на его племянника? Джоанна могла их свести. Мне вновь припомнился тот странный разговор с Говардом после концерта, его завуалированные угрозы. Он особо упоминал духов, которых Ди видит в магическом кристалле. Случайная догадка или сведения из первых рук, от доносчика?

— Откуда мне знать? Но кто-то дает ей деньги на содержание ребенка. И она хорошо одевается, лучше, чем большинство женщин ее возраста и положения. Коль скоро мой супруг столь опрометчиво предоставил жилье ее мужу, или кем он ей там приходится, я настаивала, чтобы она хотя бы помогала по хозяйству. Да, видно, зря старалась. От этого малыша в доме и то больше пользы. — Она легонько покачала младенца, и тот икнул. — Она только еду у меня из кухни ворует, и больше ничего.

Эти слова заставили меня предположить, что Келли прячется где-то поблизости, но с Джейн я делиться своей догадкой не стал: ей и так страшновато в доме без мужа, а если она заподозрит, что где-то в саду устроился «ясновидец», так и вовсе не уснет ночью.

— Не открывайте никому дверь, пока ваш муж не вернется, — наставлял я ее уже на пороге, охлопывая свою куртку, чтобы убедиться, при мне ли бумаги Неда. — У меня теперь имеются улики, которые немедля оправдают Джона, как только я предъявлю их кому следует, и пойдет охота уже на Неда Келли.

— Как будто без того не было ясно, кто виноват! — фыркнула Джейн. — За нас не беспокойтесь, доктор Бруно, мы справимся, мы привычные. Спасибо, что навестили нас, — добавила она, вымучивая улыбку и машинальным движением отбрасывая с лица прядь волос. Я вновь подметил усталость в ее тоне и облике. — На улице так сыро… Вам непременно нужно идти? У нас найдется для вас комната, если вы предпочтете остаться.

Я понимал, что она была бы рада хоть какому-то обществу, обнадеживающему присутствию мужчины в доме, однако, заполучив бумаги Келли, я спешил доставить их Уолсингему.

— Нельзя терять время. Если появится Келли или если она, — движением головы указал я на второй этаж, — как-нибудь обнаружит, что ей известно, где он, сразу же сообщите в усадьбу Уолсингема, в Вязы. А я со своей стороны попрошу его прислать кого-нибудь для охраны дома, пока Джон не вернется.

— Спасибо вам, Бруно. Погодите, нельзя же в такую темень без фонаря. Джоанна! — крикнула Джейн, обращаясь к темному второму этажу. — Принеси нашему гостю фонарь!

Ответа не последовало. Сердито прищелкнув языком, она исчезла в глубине дома, покачивая на ходу младенца. Мы с Артуром остались стоять у двери, серьезно глядя друг другу в глаза.

— Присмотри за мамой, пока отец не возвратится, — поручил я мальчику, наклоняясь и ероша мягкие волосики на его голове.

Внешность он взял от матери, но проницательный взгляд — отцовский. Мальчик послушно кивнул. Вернулась его мать и протянула мне новую свечу в подсвечнике.

— Верните, когда сможете, — попросила она. — Ступайте с Богом.

Плащ мой так и не просох, хотя и висел у камина, и ледяной вечерний воздух, как только я перешагнул порог, пронзил меня насквозь, до костей. Мужественно преодолевая дрожь, я бодро попрощался с Джейн Ди, которая оставалась на пороге и махала мне вслед, пока я не дошел до калитки. Я глянул в сторону второго этажа и мог бы поклясться, что в окне безмолвно маячила окутанная тенью женская фигура.

Пройти требовалось меньше мили по узкому языку суши, который заставляет реку сделать крюк между усадьбой Уолсингема и Мортлейком. По лику луны то и дело пробегали гонимые ветром тучи, но дорога тут была одна; немногим шире пешеходной тропы, она тянулась вдоль берега, и даже в кромешной темноте трудно было бы сбиться с пути. Вопреки наставлениям Уолсингема посылать известия через Фаулера, я считал бумаги, спрятанные у меня под камзолом, столь важными, что медлить было бы глупо: я мог вручить их самому министру или Сидни и двинуться дальше прежде, чем кто-нибудь меня заметит. Пламя моей свечи отражалось в придорожных лужах, а я, поплотнее укутавшись в плащ, вышел за калитку и двинулся вперед.

Шагов за спиной я не услышал, скорее почувствовал в тот самый момент, когда ступил на влажную тропу, которая вела к береговой дороге. Не шаги — шорох, движение за пределами светового круга, дуновение в воздухе, легкий всплеск потревоженной воды. Я начал поворачиваться, вытягивая руку, чтобы расширить оберегавшее меня световое пятно, однако тот, безликий, отступил дальше в тень. Все равно он оставался где-то поблизости, и я проклял опрометчивость, с какой решился под вечер выбраться за город, ведь я же знал, что за мной следят. И все же я упорно продвигался вперед, прижимая к себе бумаги Келли, заглушая голос страха в крови, повторяя про себя: мы всего в шаге от разоблачения убийцы Сесилии Эш и Эбигейл Морли, и Нед Келли — та самая ниточка, что свяжет эти преступления с Говардами.

Я уже почти бежал, подгоняемый надеждой, что скоро все разрешится, но тот, неведомый, в темноте, не отставал от меня: я слышал как бы отзвук собственных шагов в мягкой грязи, но больше не оборачивался. Я не сводил глаз с тропы, одной рукой нащупывая рукоять кинжала, другой вытягивая перед собой фонарь со свечой и подбадривая себя мыслью, что каждый шаг приближает меня к усадьбе Уолсингема. Как только преследователь увидит, куда я поспешаю, он конечно же испугается и растворится во тьме. У ворот усадьбы министра дежурит вооруженная стража, как же иначе, когда в стране столько тайных католиков, злоумышляющих его гибель.

Влажное дыхание ночи, кажущиеся особенно четкими в тени очертания влажных деревьев по краям дороги, невидимое, но ощутимое присутствие странного спутника в ночной тиши. Я почти уговорил себя, что этот человек не причинит мне зла, он лишь подглядывает, куда именно я направляюсь. Крик совы разорвал тишину, я громко выдохнул в испуге, поскользнулся на мокрой земле, и мне послышался — сзади? сбоку? — такой же встревоженный вздох. Я пробежал с полмили и тут услышал звук, который уже безусловно исходил от человека, — не слово, скорее уханье, выдох напряженного усилия. Я резко обернулся, поднял фонарь и правой рукой выдернул из-за пояса кинжал, в этот самый момент я почувствовал движение воздуха, услышал негромкий свист и, повинуясь инстинкту самосохранения, пригнулся, чуть не ткнувшись в руку, сжимающую рукоять, и в эту секунду что-то тяжелое ударило меня сзади, сбило с ног.

Глава 12

Усадьба Уолсингема к юго-западу от Лондона, 1 октября, лето Господне 1583, ночь

Свет вернулся. Поначалу перед глазами плыли тени, потом я увидел врага, склонившегося надо мной, и забился; полузадушенный вскрик сорвался с моих уст, но он прижал меня к земле, и лезвие боли рассекло мой череп, вонзившись в черноту на месте левого глаза. Члены, будто водой налитые, отказались повиноваться. Я все глубже проваливался в темноту и не мог противостоять ей.

— Он очнулся. — Голос исходил от человека, стоявшего, должно быть, прямо передо мной, и казался знакомым, но один глаз не открывался, а другой мне не удавалось сфокусировать.

Я подумал, не собирается ли он меня убить. С некоторым усилием мне удалось прижать ладони к той поверхности, на которой я лежал, и я нащупал нечто гладкое и прохладное. Что-то влажное и холодное опустилось мне на лицо, и я полностью очнулся, попытался даже приподняться на локте.

— Господи, Бруно, ну и напугал же ты нас! — произнес знакомый голос.

Теперь, когда с глаза, которым я мог видеть, смыли запекшуюся кровь, я разглядел Филипа Сидни. Откуда он здесь взялся, я понятия не имел, но обрадовался его появлению, как и в Оксфорде, где без его помощи я бы погиб.

— Каждый раз ты ухитряешься превратить меня в няньку, — весело продолжал он, припомнив, должно быть, как и я, приключение в университете. — Что с тобой сегодня стряслось, во имя Господа? Что-нибудь помнишь, или память отшибло?

— Я даже не понимаю, где я.

— Лежи, не вставай. — Он поднялся и потянулся, распрямляя длинное тело, но влажная ткань все так же нежно двигалась по моему лицу, и я догадался, что в комнате находится кто-то еще, только не мог повернуть голову и посмотреть.

— Ты в Вязах, — уже с другого конца комнаты ответил мне Сидни. — По правде говоря, тебе чертовски повезло, Бруно. Слуга, возвращавшийся домой, нашел тебя на дороге из Мортлейка. Он не знал, кто ты, но, когда тебя принесли к нам, Франсес тебя узнала. Так было дело, дорогая?

— Да, Филип, — донесся откуда-то сверху тихий девичий голос.

Так значит, на этот раз за мной ухаживает молодая жена Филипа. В тот миг, когда она отняла мокрую ткань от моего лица и отжала, я успел краем глаза заметить, что вода — ярко-розового оттенка.

— Бьюсь об заклад, ты бы там на дороге простился с жизнью, — с присущей ему грубоватой прямотой продолжал Сидни. — Ты хоть разглядел, кто это был? Стукнул он тебя крепко, но рана страшнее на вид, чем есть на самом деле. Он тебя ограбил?

— Merda![10] — Я попытался сесть, откинув простыню и чуть не перевернув при этом кувшин с водой. Мелкие белые искры вспыхнули перед глазами, но я ухватился за столбик кровати и перетерпел дурноту. Пока я валялся без сознания, меня раздели, теперь на мне была только рубаха да подштанники. — Бумаги! Где бумаги?

— Какие бумаги? Угомонись, опять начнется кровотечение!

— Кто снял с меня куртку? — Я кое-как поднялся, комната покачнулась и поплыла под ногами.

— Я снял, дурень ты чертов, — отрезал Сидни. — Я сидел над тобой с той самой минуты, как тебя принесли. Уолсингем то и дело заглядывал. Мы боялись, ты не оклемаешься. — Он помолчал и прибавил, опасаясь, как бы его не заподозрили в сентиментальности: — Мне бы следовало знать, что такого, как ты, ударом по голове не убить. Никаких бумаг у тебя при себе не было. Ни бумаг, ни кошелька. Вообще ничего. Куртка и рубашка были расстегнуты.

Я рухнул на кровать, прижимая ладонь к ноющему виску.

— Я нес бумаги Уолсингему. Он ограбил меня.

— Кто?

Я глянул на Франсес и слегка покачал головой. Даже от такого движения мне показалось, будто мозг перекатывается внутри черепа.

— Дорогая, сходи позови отца, если он сейчас не занят. Скажи ему, что Бруно пришел в себя. Большое тебе спасибо. — Он жестом господина указал на дверь, жена послушно присела в реверансе и направилась к двери, унося с собой миску с кровавой водой. Дверь бесшумно закрылась за ней.

— Хорошая девочка, — кинул ей вслед Сидни без особого тепла, как будто обсуждал выезженную лошадь.

Я лежал на огромной удобной кровати с белым льняным пологом — теперь красным от моей крови. Одну стену закрывал гобелен со сценой охоты; свет от многочисленных подсвечников, теплый и приятный, заливал помещение, но мне казалось, что он мерцает, как солнечный луч, пробивающийся сквозь воду, все вокруг колебалось и плыло. Я осторожно ощупал шишку на голове и вздрогнул, когда во всей полноте осознал случившееся этой ночью. Выжил я, очевидно, лишь благодаря недосмотру убийцы. Скорее всего, он был уверен, что покончил со мной.

Только я закончил пересказывать Сидни события в доме доктора Ди, как дверь с грохотом распахнулась, врезавшись в стену, и Уолсингем ворвался в комнату столь поспешно, что мне показалось, он готов заключить меня в объятия. До этого дело не дошло, но я увидел на его лице искреннюю тревогу обо мне и был весьма польщен.

— Будь уверен, Бруно, я отыщу того, кто так обошелся с тобой! — заявил министр, взмахнул у меня перед глазами сжатым кулаком и припечатал для убедительности левую ладонь.

— Или ту, — уточнил я. Язык с трудом ворочался во рту.

Уолсингем вопросительно приподнял бровь:

— Ну-ка, объясни. — Кивком он велел Сидни прикрыть дверь.

С трудом приподнявшись, я рассказал ему о таинственном посетителе, наведавшемся к Джейн Ди, о том, что обнаружил в сундуке Неда Келли, в особенности о рисунках, указал на связь Джоанны Келли с семейством Говард и пояснил, каким образом мой преследователь узнал, что я нашел важные улики в доме доктора Ди. Услышав, что бумаги пропали, Уолсингем нахмурился и закусил губу, а когда я закончил, задумчиво провел рукой по лицу и кивнул.

— Если жена Келли ворует для него еду, значит, и сам он прячется поблизости, — заговорил Сидни. — Либо он следил за домом, либо она сама нагнала тебя, чтобы не отпускать с такой добычей.

— Жаль, что я не видел этих бумаг, — поморщился Уолсингем. — Сначала эта история с кольцом Марии, теперь Келли и его женщина — неужто и в самом деле за всем стоит Генри Говард?

— Нельзя ли арестовать его под каким-нибудь предлогом? — нашелся Сидни. — Запугаем его, он и заговорит.

— Под каким, собственно, предлогом? — сердито обернулся к зятю Уолсингем.

Министр ее величества редко повышал голос, и я горько пожалел, что не сумел доставить ему бумаги, которые всех бы нас вывели из затруднения.

— Нам нечего предъявить ему, ровным счетом нечего! А если королева без достаточных на то оснований бросит Говарда в тюрьму, вся католическая знать ополчится на нее, только этого нам не хватало сейчас, когда послы пытаются подвигнуть наших католиков на мятеж! Кровь Христова! — Уолсингем колотил правым кулаком в левую ладонь и расхаживал по комнате, словно медведь на цепи, а мы с Сидни мрачно взирали на него. — Я не могу долее спасать Джона Ди от его же собственной глупости! — вновь взорвался он, как будто обращался не к нам, а к самому себе. — Заклинатель духов! Он напрашивается на то, чтобы его облапошили! А если вдобавок выяснится, что в своем доме он укрывал убийцу… — Уолсингем поскреб бороду, глубоко вздохнул и вновь обернулся ко мне, постаравшись вернуть себе обычную невозмутимость. — Бруно, что ты сам думаешь обо всем этом?

Голова моя точно шерстью была набита, голос Уолсингема доносился издалека, но я, как мог, собрался с мыслями:

— Разыщите Неда Келли! — Что еще я мог присоветовать? — Генри Говард, Филип Говард, убитые девушки — все они каким-то образом связаны, и Нед Келли — связующее звено.

Уолсингем ждал продолжения, но у меня все поплыло перед глазами, и я обеими руками вцепился в столбик кровати.

— Я пошлю своих людей на поиски Келли, — присматриваясь ко мне, пообещал министр. — И к дому Ди приставлю стражу, никаких больше «джентльменов» в его библиотеке. Джон мало что говорит, только клянется, что ни он, ни Келли не имеют отношения к убийствам. Теперь я отлично понимаю, почему он не желает раскрывать свои отношения с «медиумом». Придется допросить его еще раз по поводу этих рисунков. Заодно арестуем и допросим Джоанну. А что касается тебя, Бруно, тебе повезло, что ты остался жив. Нельзя было отпускать тебя на такое дело одного, я виноват. Отдыхай теперь.

— Мне нужно вернуться в посольство, — заволновался я и попытался встать. — Меня и так подозревают, нельзя исчезать на ночь. Который час?

— Девять, — ответил Сидни. — Оставайся, старина. Ты посла насмерть испугаешь, если явишься в таком виде.

— Бруно прав, — вмешался Уолсингем, подходя ближе и при свете свечи осматривая мою рану. — Для нас его положение в посольстве бесценно. Тебя отвезут по реке. Скажешь, что тебя избили, потому что ты иностранец.

— Такое часто случается. — Я снова ощупал заплывший глаз. Голова словно вдесятеро увеличилась. Я кое-как выпрямился, перемогая дурноту.

— Бруно. — Уолсингем отечески коснулся моего плеча. — Ты, как всегда, действовал отважно и безрассудно. Эти бумаги для нас на вес золота, и я тоже сожалею об их утрате. Но куда больше я был бы огорчен, если бы мы потеряли тебя. Отныне прошу тебя не выносить расследование за пределы Солсбери-корта. Всегда будь при оружии, а если тебе понадобится выйти, например чтобы передать сообщение, подбери себе спутника. Почаще обращайся к Фаулеру, вы должны работать вместе. И не болтайся по темноте в пригороде, пытаясь сам во всем разобраться — capisce[11]?

Я кивнул и тут же пожалел об этом.

— Отлично. — Он улыбнулся, но улыбка удержалась лишь на миг. — Сейчас велю приготовить лодку, доплыву с тобой вместе до Уайтхолла. Попытаюсь разговорить доктора Ди. — Он решительными шагами направился к двери и уже на пороге обернулся, чтобы спросить: — В этом есть хоть капля истины, Бруно? Ты веришь в общение с духами? По Парижу ходили слухи, будто ты сведущ в этом искусстве.

Я прищурился, стараясь получше разглядеть его лицо, и не увидел ничего, кроме благожелательного любопытства.

— Это искусство запрещено обеими церквями, — напомнил я. — И римской, и вашей.

— Я знаю. Я сам пишу законы, Бруно, — нетерпеливо напомнил он. — Потому-то никто не сознается в занятиях магией, хотя страна полным-полна ясновидцами, духовидцами и прочими шарлатанами, которые дурачат невежественных и бедных. А порой и образованных обводят вокруг пальца, — добавил он, презрительно искривив губу. — Но допускаешь ли ты, что у кого-то и в самом деле есть дар беседовать с духами, будь то ангелы, или демоны, или как вы их называете? Тебе случалось видеть такое, или это лишь суеверия, наследие темного прошлого? — Он всмотрелся в мое лицо, все еще придерживая рукой дверь.

Я чувствовал, что и Сидни смотрит на меня с ожиданием. Он сам состоял одно время в учениках у доктора Ди, взыскуя подобного знания, но с тех пор, как обрел положение при дворе, благоразумно держался подальше от запретного искусства. Бедный мой ушибленный мозг не годился для тех тонкостей, которых требовал ответ.

— Если, как я полагаю, — заговорил я, тщательно взвешивая каждое слово, — Вселенная бесконечна, то в ней должно быть еще множество загадок сверх того знания, что мы сумели постичь и предать бумаге. Во всех священных преданиях — не только нашей веры, но и прочих — говорится о посредниках между нами и божеством. На протяжении веков во всех концах земли появлялись люди, беседовавшие (или утверждавшие, будто они беседовали) с этими существами и узнававшие от них будущее. Я не могу оценить правдивость их слов, но в одном я уверен: если такие люди и существуют, Нед Келли не принадлежит к их числу. И Джон Ди — тоже не из них.

— А ты? — мягко уточнил Уолсингем.

Я услышал, как Сидни резко втянул в себя воздух.

— И я нет, ваша милость. — Я не добавил «пока», хотя это уточнение и прокатилось в пустотах моей раскалывающейся от боли головы.

Уолсингем еще с полминуты внимательно присматривался ко мне, затем уверенно кивнул и вышел за дверь, махнув нам, чтобы мы поспешали за ним. Сидни слегка придержал мою руку.

— Будь осторожнее, Бруно, — тихо посоветовал он. — Что бы ни выяснилось насчет Келли и убийств, Ди все равно не поздоровится. Эта его магия — самое настоящее ведовство, многих за меньшее на костер отправляли. Королева убережет его от казни, но ей придется отлучить его от двора, и ты, если будешь водить с ним дружбу, пострадаешь заодно с ним.

— Выходит, Говард своего добился! — выдохнул я, цепляясь за рукав друга. — Ди осрамят и прогонят! Надо найти улики против Говарда, пока он не погубил учителя.

— Так ты подозреваешь Говарда в причастности к этим убийствам?

— Пока не знаю. Многое указует на него, но многое и не сходится. — Я примолк, вспомнив предостережение Фаулера. — Мне следует избегать предвзятости, мне слишком хочется, чтобы причиной всему оказался Говард. — Я снова потрогал рану на виске. — Господи, и дурак же я! Доставь я в Вязы эти бумаги…

— Если б тот парень получше прицелился, он бы тебе камнем голову расколол! — одернул меня Сидни. — Плюнь на бумаги, Бруно. Подберись к Говарду поближе, рано или поздно он выдаст себя.

— Или прикончит меня, — откликнулся я.

На руке, которой я только что дотронулся до виска, остался кровавый след.

Глава 13

Солсбери-корт, Лондон, 2 октября, лето Господне 1583

Поначалу я не понимал, что это за звук — настойчивый стук, пробивающийся сквозь толстое шерстяное одеяло моего сна. При пробуждении острее всего была боль в глазах; когда я осторожно ощупал висок, то убедился, что опухоль спадает. Обрывки событий прошлой ночи проплывали в моем сознании — смутное воспоминание о том, как Уолсингем высадил меня на Уотер-лейн и его слуга проводил меня до садовой калитки в ограде Солсбери-корта. Я рассчитывал доплестись на второй этаж незамеченным, но в ту самую минуту сверху спускался Курсель, и я почему-то даже повеселился при виде его испуга — вид у меня был, наверное, точно у выходца с того света. Не слушая моих возражений, он повел меня прямиком в кабинет Кастельно. Посол без лишних вопросов принял мой рассказ о драке в кабаке с английскими головорезами (все мы, иностранцы, порой нарываемся в Лондоне на подобные приключения) и проявил ко мне величайшее участие. Он грозился даже обратиться в суд или напрямую к лорд-мэру, и я с трудом умолил его отказаться от этой затеи. Хотел я одного: как можно скорее рухнуть в постель и сомкнуть усталые веки.

И вот меня будят спозаранку — еще и свет не пробился сквозь ставни. На миг стук прекратился, и я понадеялся, что стучавший угомонился и ушел, но нет, из-за двери послышался настойчивый шепот: «Бруно, Бруно, впустите меня!» — и в дверь заколотили с еще большей силой. Проклиная все на свете, я выполз из простыней и открыл дверь. Леон Дюма предстал передо мной, трясущийся, в ночной рубашке, с глазами вытаращенными, точно у попавшей на крючок рыбы.

— Скорее! — шепнул он, оглядываясь через плечо на пустой коридор, и проскользнул в мою комнату. — Кровь Христова, что у вас с головой?

— Побили в кабаке. Лондонским парням не по душе мой акцент.

— Вот как? — Он еще больше перепугался. — В меня плевали за то, что я француз, но чтоб так… Они были пьяны?

— Вусмерть. Мне следовало бы сделать вид, будто я ничего не слышу, но они меня достали. Сам виноват.

— Зачем вы пошли в трактир, Бруно? Вы были один? — Он смотрел на меня с такой тревогой, что я чуть было не рассмеялся.

— Да, один. Заглянул перекусить на обратном пути из Мортлейка. Работал в библиотеке доктора Ди над моей книгой.

— Ужасно! — Он заламывал руки и глядел на меня, словно перепуганная мамаша. — Доктор вас осмотрел? Вам надо показаться врачу.

Я покачал головой, о чем тут же пожалел:

— Само пройдет. А ты зачем пришел?

— А! Да. Так вот… — Он опять принялся заламывать руки, потом прошелся до окна и обратно, с мученическим выражением на лице обернулся ко мне, прикусил палец. — Мне нужна помощь.

— Конечно, Леон. В чем дело? — Я постарался отвечать терпеливо, несмотря на то что он меня раздражал.

— Вот что… — Теперь он тер себе затылок и снова отвернулся от меня. — Не знаю, как и сказать, но я должен признаться. Совесть моя отягощена. — Он опять примолк и уставился на меня своими огромными глазищами, как бы заклиная помочь ему признаться, дабы самому не мучиться.

На миг сердце во мне замерло: неужто он хочет сказать, что не выдержал напряжения и проболтался кому-нибудь в посольстве насчет нашей связи с Уолсингемом и перехваченных писем? Он выдал нас обоих, конечно же выдал! Голова у меня не работала, я не мог просчитать последствия его болтовни ни для меня самого, ни для заговорщиков.

— Я поклялся соблюсти секрет, но скоро меня уличат, и тогда мне придется плохо. Я решил, что должен посвятить во все вас, Бруно!

— Да что случилось-то? — повторил я, стараясь говорить мягко, хотя и страшился услышать вполне определенный ответ.

Леона колотила дрожь, того гляди, разрыдается.

— Кольцо! — выпалил он. — То, которое пропало, которое Мария Стюарт послала Генри Говарду.

Признаться, такого я не ожидал:

— И что с этим кольцом?

— Я знаю, где оно.

Вроде бы и я знал: у Уолсингема. А вот Дюма никак не мог об этом догадаться. Я в полном изумлении уставился на него, а он снова принялся грызть костяшки пальцев.

— Я пожадничал, Бруно, признаю. Не ради себя, все деньги я отсылаю домой, родителям. Они очень бедны, — возвысил голос Леон, отстаивая свою правоту.

— Какие деньги? О чем ты?

Но тут я замер, приподняв руку, окаменел и Дюма, прижав ко рту измызганный кулак. Снаружи донесся тихий стук — еще один посетитель спозаранку. Прежде я не пользовался такой популярностью в Солсбери-корте. Знаком я велел Дюма замолчать в надежде, что незваный гость не решится меня беспокоить, но, видимо, он истолковал молчание как знак согласия, и дверь приоткрылась. В щель проскользнула Мари де Кастельно в свободном утреннем платье, облекавшем соблазнительную выпуклость грудей и изгиб бедер. Волосы распущены, ноги обнажены. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и прижимала пальчик к улыбчивым губам, словно мы — дети-озорники, затеявшие какую-то шалость; Леона она пока не увидела. Я ответил улыбкой, а взглядом указал ей на Дюма, который вряд ли сумел бы сильнее выкатить из орбит глаза, явись ему сам Мессия. Я чуть было не расхохотался, но смех замер у меня в глотке, стоило взглянуть на лицо Марии, ее душила ярость, и взглядом она могла бы сжечь Дюма живьем и подпалить половицы. У Дюма же вид был такой, будто ему поднесли к интимным частям тела раскаленное железо. Я не мог найти слов, чтобы как-то смягчить ситуацию, и вряд ли сумел бы их отыскать, даже не будь моя голова в таком скверном состоянии. К счастью, из нас троих первой пришла в себя Мари, а не злосчастный писец.

— Ты! — буркнула она, складывая руки на груди и обретая отчасти обычное высокомерие. — Не пора ли тебе поспешить в кабинет к моему супругу? У него полно работы для тебя.

Дюма немо таращился на нее, отклячив нижнюю челюсть, будто перед ним стоял сам дьявол.

— Ну же! — Она выразительно мотнула головой в сторону двери, и Дюма кое-как отлепил стопы от пола. — Я собираюсь писать в Италию, Бруно мне поможет с переводом, — весело добавила она. — И мне нужно побыстрее взяться за письмо, гонец отправляется нынче утром. Ясно? — Ее спокойный, резкий тон предупредил всякую возможность недопонимания, и Дюма как зачарованный побрел к двери, все так же не сводя с нее глаз.

На пороге он бросил на меня последний, полный ужаса взгляд, явно неуверенный, можно ли оставлять меня наедине с этой женщиной. Кивком головы я велел ему убираться, потом еще будет время потолковать с ним.

Дверь захлопнулась. Мари нетерпеливо покачала головой и обернулась ко мне, вызывающе уперев руки в боки:

— Что он тут делал спозаранку?

— Дюма? Стосковался по дому, — ответил я, проклиная свое скудоумие. Дюма хотел мне в чем-то признаться, а Мари нам помешала, и теперь, пока я не выясню, в чем дело, не смогу ни на чем сосредоточиться. — Ему хочется порой хоть с кем-нибудь поболтать.

Усилием воли я оторвал взгляд от двери и посмотрел прямо в лицо красотке. Ее зоркие глаза с минуту всматривались в меня, не пропустили и рану на голове.

— В столь ранний час?

— Что ж, и вы пришли ко мне в такой же час.

Лицо ее смягчилось, она почти улыбнулась:

— Наверное, я тоже скучаю по дому. Мне одиноко. А вам, Бруно? — Мари скользнула ко мне, двигаясь совершенно бесшумно. — Что бы ни привело меня сюда, уж верно, иные резоны, чем у этого писца. Как его звать?

— Леон Дюма. — Стоит ли удивляться, что эта дама не знает имени секретаря своего мужа, это лишь подтверждало мою догадку: ей не интересен никто, кроме тех, от кого она прямо сейчас ждет себе какой-то выгоды. — Но ведь у вас есть муж, — как можно вежливее добавил я.

Она стояла уже в полушаге от меня, потянулась рукой к моему виску, лицо ласковое, озабоченное.

Я дернулся прежде, чем неосторожная рука коснулась раны, и женщина засмеялась.

— Не бойся, Бруно, я тебе больно не сделаю. Да, муж у меня есть, а ты, видно, никогда не был в браке, раз видишь в нем средство от скуки. — И она легонько провела пальцем по моим волосам прямо над раной, я только зубами заскрипел. — Курсель рассказывал, что тебя избили, и я волновалась за тебя, — зашептала она.

Интересно, подумал я, когда это Курсель успел переговорить с мадам Кастельно — между моим поздним возвращением в посольство и ее появлением на рассвете? — но думать мне было некогда, ее левая рука уже легла мне на грудь, а палец правой спустился от виска и обводил линию скулы. Я замер, стараясь не шевелиться, хотя нервы горели и горло перехватило — не сглотнуть. Платье моей визитерши слегка поползло с плеч, обнажив белую кожу.

— Бруно, — заговорила она, скосив глаза, не встречаясь со мной взглядом, — то, что вчера случилось…

— Забудьте, прошу вас, — услышал я свой собственный придушенный голос. — Не будем об этом.

— В том-то и беда, Бруно, — коснулось моего подбородка легкое дыхание, — я не могу забыть. Ни о чем думать не могу, не знаю, как ты сотворил со мной такое. — Ее тело скользнуло вплотную к моему змеиным, инстинктивным движением, точно вписалось в изгибы моего тела.

Довольно! В голове у меня прояснилось, точно под холодным душем. Я отступил на шаг и легонько сжал ее плечи, отодвинул женщину от себя.

— Прошу вас, Мари, я ничего не делал — по крайней мере, не хотел, — и вам тут нельзя находиться.

— Тем лучше, если ты это сделал, сам того не ведая, — прошептала она, и под моими ладонями ее плечики напряглись, она снова попыталась прижаться ко мне, и снова дохнуло жаром женское тело.

Я был в смятении: желание ее казалось подлинным, но мне не удавалось отделаться от подозрения, что это всего лишь умело разыгранное представление, и я боялся угодить в ловушку. Даже если Мари не расставляла мне ловушку умышленно, эти отношения сами по себе превратились бы для меня в погибель. Я хотел одного: выставить ее из комнаты прежде, чем сам окажусь виноват.

— Мари, — мягко заговорил я, и она приподняла голову, заглядывая мне в глаза, полуоткрыв в ожидании рот, почти не дыша. Dio mio! Боже мой! Всю волю пришлось собрать в кулак, чтобы не поцеловать эти горячие губы. — Мы не можем, Мари. Вы сами знаете. Из этого не выйдет ничего, кроме боли, и не только для вашего супруга, но и для вас и меня. Прошу вас, умоляю, не думайте так обо мне, и я тоже постараюсь…

Она затрясла головой, но все же чуть-чуть отступила назад:

— Больше боли, чем я чувствую сейчас, Бруно? Видеть тебя каждый день, жить в одном доме, есть за одним столом и знать, что ты не хочешь меня, как я хочу тебя? Неужели может быть еще больнее?

Ну да, подумал я, с этой женщиной никогда такого не случалось: захотеть и не получить сию же минуту. Именно сопротивление и придает мне привлекательность в ее глазах. Не стоило себе льстить и отыскивать в себе какие-то скрытые достоинства.

— Я не знаю, как дальше жить с этим, — продолжала она, отводя взгляд. — Если ты не будешь меня любить, нам здесь нельзя оставаться вместе. Одному из нас придется вернуться в Париж.

Я провел рукой по волосам, глубоко вздохнул, подыскивая дипломатический ответ. Вот она уже и о любви заговорила, но, даже если она искренна, это всего лишь иллюзия, игра ее воображения. Стоило ответить своенравной женщине отказом, и она убедила себя, будто влюблена. А впрочем, что есть любовь, если не самообман? Или она разыгрывает роль, и все это — лишь сложная интрига, цель которой убрать меня с дороги? Если «одному из нас придется вернуться в Париж», так уж верно мне, а что ждет меня в Париже? Герцог Гиз с его набирающей силу Католической лигой? А скоро они инквизицию в страну зазовут. Кто подучил Мари, поспешно прикинул я, кто останется в выигрыше, если устранить меня именно сейчас, когда созревает заговор и готовится вторжение? Генри Говард? Сам герцог Гиз? Кто бы это ни был, ничего у него не выйдет.

— Я не хочу причинять вам боль, — заговорил я, чувствуя, как пульсирует боль в голове. — Но не смею и оскорбить вашего супруга. Не знаю, что мне делать, Мари. Вы предлагаете мне вашу любовь здесь, в его доме! Да все в посольстве заметят, что великодушно принятый им под свой кров гость наставляет послу рога! Леон Дюма и так уже ломает голову, зачем вы пожаловали ко мне спозаранку, в столь… — указал я жестом на ее полупрозрачный пеньюар и покраснел, — в столь неформальном виде. Но он промолчит, а другие слуги не будут столь деликатны. Мы не можем этого допустить.

Я сразу же увидел, что выбрал неправильные слова: лицо мадам де Кастельно потемнело, глаза засверкали, она бросила яростный взгляд на дверь, словно Леон Дюма притаился по ту сторону, ведя наблюдение.

— Ты думаешь, он проговорится моему мужу? Или слугам? Что он может сказать? Я придумала отличный предлог для утреннего визита, какое право он имеет болтать?

Голос ее был полон ненависти. Я потер рукой лоб, гадая, неужели она и впрямь думает, будто слуги сочтут за самое обычное дело ее визит к гостю дома под покровом тьмы, почти без одежды, в час, когда престарелый супруг мирно храпит в постели?

— Дюма ничего не скажет, он хороший человек и вовсе не сплетник. — Я ободряюще пожал ей руку. — Но вы сами понимаете, что было бы с нами, дай мы слугам повод для разговоров. Не захотите же вы бесчестить своего славного мужа в его собственном доме, даже если вы его разлюбили.

— Мишель и правда очень добр, — со вздохом признала она. — Он обожает меня до такой степени, что ради меня совершит и то, с чем отнюдь не согласен. Он нужен нам, без него вторжение не состоится. Ты прав, Бруно, сейчас нам нельзя ссориться с ним.

Вообще-то я не о том говорил, но сойдет и так. А Мари продолжала:

— Ему шестьдесят лет, Бруно. Он не может быть для меня таким супругом, какой мне нужен, ты же понимаешь. — Снова этот шелковый голос, и снова нестерпимый жар у меня в чреслах, и в горле пересохло. — Мне требуется одно: знать, что ты чувствуешь то же, что и я, — прошептала она едва слышно, чаруя меня взглядом.

— Я… ты же знаешь, что я… — забормотал я, надеясь выкрутиться с помощью такого ответа. Отвергни я ее, и она добьется моей высылки в Париж, она ясно дала это понять. — Но вы правы, главное сейчас планы вторжения, наши эгоистические желания не должны им помешать. Ваш муж — ключевая фигура, нельзя его огорчать, отвлекать от великой задачи, иначе мы всех подведем.

Мари посмотрела на меня с искренним удивлением, но постепенно оно перешло в одобрительную улыбку.

— Знаешь, Бруно, я не была уверена в том, как ты относишься к нашим планам. Признаться, кое-кто из наших сомневается в твоей преданности католическому делу — Говард и граф Арундел, Клод. Очень рада, что ты развеял все подозрения.

Я скромно поклонился.

— А что до этого нашего дела, — интимно улыбнулась она, еще более понижая голос, — мы найдем способ. Мой супруг не понадобится больше герцогу Гизу, когда Мария Стюарт воцарится в Англии, а Гиз овладеет Парижем.

От уверенности, с какой она говорила о будущей католической империи — и наплевать ей на потоки крови, которыми эта империя будет оплачена, — от легкости, с какой мысленно уже похоронила супруга, меня снова бросило в озноб, хотя моя плоть и отзывалась по-прежнему на ее соблазнительную близость. Притягательная и отталкивающая, она подалась вперед и нежно, целомудренно поцеловала меня в губы. Я не ответил на поцелуй, но и не отстранился, поддаваясь всецело ее воле и надеясь таким образом купить себе хотя бы небольшую отсрочку.

— Поговори со своим приятелем-писцом, — распорядилась она уже у двери. — Пусть не вздумает болтать.

— Я позабочусь об этом.

Она поглядела мне в глаза долгим взглядом сообщника, изобразила губами поцелуй и, приостановившись на пороге, глянула вправо и влево, проверяя, свободен ли путь. Ушла наконец-то, захлопнув дверь и оставив в комнате запах амбры. Я провел руками по лицу и уселся на кровать, чтобы собраться с мыслями. Даже французскому послу при английском дворе не требуются такие дипломатические ухищрения, как мне, чтобы лавировать между супругами Кастельно. А с Дюма и в самом деле надо поговорить. Что он там бормотал про перстень Марии Стюарт?

Поговорить с Дюма в то утро не удалось. Кое-как перекусив, я прихватил с собой книгу и нырнул в коридор, ведущий к кабинету Кастельно, в надежде дождаться там писца, однако в то утро, видимо, работы и впрямь хватало: на протяжении двух часов я так и не увидел Леона, хотя Курсель дважды прошел мимо меня, направляясь в кабинет, и дважды окинул меня подозрительным взглядом, а во второй раз спросил, не темно ли тут и не удобнее ли читать в галерее? В третий раз выйдя из кабинета, он предложил прервать посла и доложить обо мне. Я поспешно отказался и вернулся к себе в комнату, чувствуя спиной взгляд сощуренных, чересчур проницательных глазок секретаря.

Я плюнул и решил перехватить Дюма в полдень, когда все соберутся за обедом. Голова все еще болела и кружилась, но рана быстро затягивалась. Заняться до полудня было нечем, и я решил поработать немного над своей книгой, но разум не желал сосредоточиться ни на чем, кроме незаконченного рассказа Дюма и обнаженных ключиц Мари де Кастельно. Так значит, перстень похитил Дюма, похитил из жадности; вероятно, перстень попался ему на глаза в одном из посланий шотландской королевы, что проходило через французское представительство. Писец прикарманил драгоценность и продал — кому? Либо таинственному поклоннику Сесилии Эш, либо тому, от кого этот поклонник-убийца получил перстень. Какая зацепка для следствия!

Черт бы побрал Мари, надо же ей было явиться так некстати! Хотя, проклиная ее, я посмеивался над нелепостью ситуации: снилось ли мне в мои монастырские годы, что когда-нибудь я стану проклинать красавицу, навязавшую мне свою любовь? Беспокоила меня также мысль, не отравит ли Мари жизнь писцу. Сам я не думал, чтобы Дюма стал болтать с прислугой, он был слишком труслив и боялся навлечь на себя хозяйский гнев. При виде Мари лицо его перекосил откровенный ужас, а она — она была в ярости, оттого что ничтожный писец знает про ее тайные забавы, и вряд ли я уговорю ее положиться на молчание Дюма. Всем известно, сколь часто слуги в таких случаях вымогают у хозяев деньги, и остается лишь надеяться, что дерзновенная женщина не предпочтет заранее отбить любые нападки со стороны писца, очернив его перед мужем. Отодвинув в сторону бумаги, я подпер голову рукой и тяжело задумался. Каприз Мари сделал уязвимым не только мое положение в посольстве, но и положение Дюма, главного моего источника информации.

Подобные мысли занимали меня до обеда, а за обедом я опять, уже с некоторой тревогой, не увидел писца. Трапеза была самая простая, вареная курятина с овощами, поскольку ужинать Кастельно с супругой собирались в усадьбе Арундел, у графа Арундела и Генри Говарда. Я не знал еще, возьмут ли меня с собой, хотя мне очень хотелось: когда еще будет случай повнимательнее присмотреться к Говарду и его племяннику. Но не мог же я просить посла о такой услуге в присутствии его жены и секретаря! Из болтовни Курселя я понял, что он-то поедет.

За столом никто, кроме секретаря, почти не раскрывал рта, посол был мрачен и озабочен, он коротко отвечал Курселю или подтверждал свои распоряжения. Мари сидела по правую руку от супруга и из-под длинных ресниц наблюдала за мной столь пристально, что я уткнулся в тарелку, лишь бы не встречаться с ней глазами. Всякий раз, когда я решался поднять голову, я тут же натыкался на ее взгляд и на заговорщическую улыбку — последняя, как я заметил, не ускользнула от Курселя, но я сделал вид, будто не замечаю его недовольства.

По завершении трапезы Кастельно поманил меня к себе. Слуга как раз поднес ему миску с водой и льняное полотенце.

— Приходите ко мне в кабинет, Бруно, как вымоете руки. Хочу поговорить с вами. Наедине, — сказал он, кивнув в сторону Курселя.

Стул посла с грохотом проехал по полу, и Кастельно вышел из столовой, не попрощавшись с женой.

Когда я вслед за ним подошел к кабинету, дверь уже была закрыта. Я постучал и повернул ручку, услышав изнутри краткое: «Entrez! Войдите!» Посол уже сидел за столом, жестом велел мне прикрыть дверь и занять место напротив него. Перо он отложил и документ, над которым работал, перевернул чистой стороной вверх. За тем столом, где обычно сидел Дюма, никого не было, стул был небрежно отодвинут, как будто писец убежал второпях.

— Бруно. — Кастельно сложил перед собой руки на столе — жест утомленного человека, усталым было и его лицо, исхудавшее, бледное, с темными синяками под глазами. — Меня встревожило это нападение на вас.

— Честно говоря, я сам виноват. Постараюсь усвоить урок. — Я потрогал пальцем висок и усмехнулся в надежде отвлечь посла от этого разговора: вряд ли мне удалось бы не попасться на вранье, вздумай он расспросить о подробностях.

— Вы уверены, что это не было умышленным покушением? — Морщины еще глубже врезались в его лоб. — На нас? На посольство?

Я вздохнул с облегчением:

— Какие-то случайные люди, господин посол. Лондонские подмастерья, изрядно подвыпившие. Они не знали, кто я такой, просто увидели иностранца и решили поиздеваться над ним на потеху друг другу. Назвали меня сыном испанской шлюхи, — сымпровизировал я для пущей убедительности, — и мне бы смолчать, а я ответил оскорблением на оскорбление, вот они на меня и набросились.

Посол внимательно посмотрел на меня и покачал головой.

— Лондон! — пробормотал он, как будто все дело было в Лондоне. — Я поддаюсь панике, Бруно, мне чудятся враги даже там, где их нет. Страшусь, что приготовления к войне скоро сделаются явными. Пугаюсь, когда ни с того ни с сего на моих людей нападают. Где это случилось, Бруно?

— В таверне поблизости от Мортлейка. Я наведываюсь в библиотеку к доктору Ди. Он разрешает ученым пользоваться его книгами, а многие из них нигде больше не достать.

— Да-да. — От разговора о книгах он отмахнулся легким движением руки. — И все же пока вам лучше не ездить в Мортлейк, Бруно. Мне хватает забот и без тревог за вас.

— В таверны я больше ни ногой, уж это верно, — отвечал я, потирая щеку. — Англичане любят выпить и терпеть не могут иностранцев, с этим сталкиваешься в Лондоне на каждом шагу. А уж теперь, когда пошли разговоры про планеты, и пророчества, и скорый конец света, люди напуганы и со страху бросаются на чужаков.

Кастельно еле заметно улыбнулся:

— И этих людей Генри Говард и моя супруга надеются поднять против их королевы — надеются, что англичане радостно присоединятся к французским и испанским отрядам! — Он вновь покачал головой.

— Вы утратили веру в план вторжения?

— Я никогда в него не верил, Бруно, и вам прекрасно это известно. А уж если вмешаются испанцы…

— Они используют заговор для утверждения собственной власти?

— Филипп Испанский провозгласил себя защитником католической веры. К тому же он претендует на английский трон, наследие своей покойной супруги — сводной сестры Елизаветы. Вряд ли он дает солдат и деньги лишь затем, чтобы возвести на престол Марию Стюарт. — Кастельно скривился. — А если испанцы в своей поддержке Гизов не ограничатся вторжением в Англию… — Голос его прервался.

— Он поддержит переворот в пользу Гизов в Париже, — закончил я его мысль, и то был не вопрос, а утверждение.

Повисло молчание. Оба мы думали об одном и том же: с испанскими деньгами герцог Гиз сумеет захватить французский трон и против слабой еще протестантской Европы выстроится мощный оборонительный вал католических держав.

— Вот именно, — подытожил наши не высказанные вслух размышления Кастельно. — А теперь послушайте, мне нужна ваша помощь, Бруно.

Я раскрыл ладони в знак полной искренности:

— Все, что могу, господин посол.

— Сможете поехать на ужин в усадьбу Арундела вместо меня?

— Вместо вас, мой господин? Вы приболели?

Почти неслышный вздох сотряс его грудь, дрогнули плечи.

— За последние дни я совсем обессилел, почти не сплю. Не помню, когда в последний раз мне удалось проспать спокойно до утра. Наверное, это было еще до возвращения моей жены из Парижа. — В голосе его отчетливо звучала печаль.

— Это заговор поглощает все ваши силы, мой господин, — искренне пожалел я его. — Вам требуется отдых.

— Какой отдых, Бруно? — возопил он, вздымая руки. — Герцог Гиз — фанатичный католик, он готов голыми руками передушить всех протестантов Европы, распевая при этом псалмы во славу Господа и пролагая себе по трупам путь в небеса. Генри Говард — той же породы и вдобавок жаждет отомстить Тюдорам. А теперь к ним присоединились Мендоза и сам Филипп Испанский, почуяли возможность, особо не рискуя, обогатить и возвеличить Испанию, покуда во Франции нет единства. А я между ними всеми пытаюсь отстоять интересы моего короля, проповедую умеренность и милосердие, а жена моя тем временем сговаривается с Гизами. — Он обреченно покачал головой.

— Теперь я понимаю, отчего вам не спится, господин посол.

Он переплел пальцы и подался вперед, направив оба указательных перста на меня:

— Это еще не все. Генри Говард утверждает, что кто-то перехватывает его переписку с Мэри.

— С чего он взял? — Подмышки увлажнились, но лицо мое не дрогнуло.

— Вроде бы Мэри послала ему некий залог, которого он так и не получил. — Посол хмурился и, нащупав перо на столе, стал машинально его ощипывать. — Его подозрения, само собой, направлены в первую очередь против Солсбери-корта.

— Но письма проходят через множество рук, — напомнил я.

— Разумеется. Начиная с юного Трокмортона и так далее. Но Говард не доверяет нам, а его влияние среди английских католиков опасно недооценивать. Он будоражит их, заставляет действовать, жертвовать имуществом и жизнью во имя католического вторжения. Если он отсечет меня от заговора и станет посылать свою корреспонденцию через Мендозу, к нам перестанут прислушиваться и не останется ни малейшей надежды добиться более умеренных действий.

Он глубоко вздохнул, потер двумя пальцами переносицу и с удивлением уставился на лысое перо на столе. Когда посол заговорил вновь, мне пришлось податься к нему, чтобы разобрать сказанные еле слышным шепотом слова.

— Но ведь заговор может и провалиться. Вдруг испанцы не дадут достаточно денег или откажут в военной помощи? Или английских католиков окажется труднее, чем думает Говард, поднять на восстание? Или кто-то их выдаст? Всякое случается, — добавил он, как будто я собирался с ним спорить.

— И если по той или иной причине заговор обнаружится… — подтолкнул его к продолжению я.

— …то нельзя допустить, чтобы в нем оказался замешан король Генрих, — закончил Кастельно. — В противном случае нам не видать договора с Англией. Но и воспротивиться этим планам он не может, ибо тогда он лишится поддержки французских католиков и Гизу нетрудно будет разделаться с ним. — Кастельно тихо выругался. — И если католическая реконкиста в Англии состоится, хотелось бы обойтись без лишнего насилия, а значит, мне и вам следует сохранить доверие тех, кто готовит вторжение. — Он уперся ладонями в стол и с явным усилием поднялся на ноги. — Нынче я не готов встретиться лицом к лицу с Говардом и Мендозой. Я пошлю им свои извинения, а вы поедете вместо меня в усадьбу Арундел. Присматривайтесь и прислушивайтесь ко всему, потом мне доложите. Выступайте от моего имени в пользу умеренности и кротости, но при этом безусловно за возведение Марии на престол. Говарду я дам знать, что полностью полагаюсь на вас.

— Кротко вторгнуться в страну и сменить в ней правление — поучите меня, как это делается.

Кастельно улыбнулся моей шутке, но без сердечного веселья. Выглядел он настолько изученным, что я испугался, как бы он и вовсе не слег.

— Вы меня поняли, Бруно. Постарайтесь умерить пыл моей женушки. Она бы рада всем протестантам повыпустить кишки, когда наступит день славы. — Вновь тяжкий вздох сотряс его грудь.

Кастельно приложил руки ко рту, словно в безмолвной молитве, и так застыл. Я не понимал, пора ли мне уже уходить, и хотел было прокашляться, чтобы напомнить о себе, но тут услышал такое, чего вовсе не ожидал:

— Как вы думаете, Бруно, жена наставляет мне рога?

— Ваша супруга? — преглупо переспросил я.

— Моя жена Мари. Уверен, она завела себе любовника.

— Почему вы так думаете? — настороженно переспросил я.

Посол достаточно умен, чтобы захватить меня врасплох, если это меня он подозревает. И на всякий случай я привычно убрал с лица всяческое выражение.

— Я заподозрил неладное, как только она вернулась из Парижа. Она всегда казалась легкомысленной, бросалась то в одну сторону, то в другую. Молодость, я так полагаю. — Он поскреб бороду. — С тех пор как родилась Катрин, Мари неохотно делит со мной постель, а я не из числа тех мужей, кто готов принудить жену. Но она все еще очень молода, а я порой об этом забываю. Должно быть, это было неизбежно.

— Вы располагаете доказательствами измены? — решился я.

— Прошлой ночью, — начал он, не глядя мне в глаза, — мне в очередной раз не спалось, и я решил — разве я был так уж не прав? — что имею право получить от законной супруги толику утешения.

Все это он говорил, не отнимая от лица ладоней. Кастельно — человек строгих правил, нелегко ему рассказывать о своем унижении. На миг я призадумался, с какой стати он говорит все это мне, если не собирается предъявить счет.

— Обычно я не унижаю себя перед ней таким образом, но, как вы сами сказали, мне требуется передышка… — продолжил он и смолк в печали, голова его поникла.

— И?.. — поторопил я его после паузы.

— Я подошел к ее спальне. Постучал осторожно. Я не собирался возлечь с ней, хотел лишь немного ласки, женского тепла, ее ладони на моем челе. Неужели я многого прошу, Бруно?

Я отчетливо припомнил, как несколькими часами ранее эта самая ладонь коснулась моего чела, и кожа туго натянулась на лбу при воспоминании. Я покачал головой:

— Вовсе нет, мой господин.

Он примолк, перевел дыхание, собираясь с силами: худшее еще предстояло поведать.

— Вы застали ее?..

— Нет. Вероятно, она была с мужчиной. Но не там, не у себя в спальне. Там ее не было, вот в чем беда.

— Где же она была?

— Не знаю, Бруно! — В голосе его впервые прозвучало нетерпение. — Я не стал заглядывать в двери, чтобы выяснить, в чью постель она направилась. Довольно и того, что ее не было в спальне. Почем знать, может, и в доме ее не было!

— Возможно, ее позвали к дочери? — предположил я.

Кастельно презрительно скривил губы.

— Ты не слишком-то хорошо знаешь мою жену, — усмехнулся он. — Нежной матерью ее не назовешь. В комнате с Катрин спит няня. Наверное, надо приставить няню и к Мари.

— Вы кого-то подозреваете? — уточнил я, следя, чтобы голос не дрогнул.

Кастельно покачал головой:

— Всех и каждого, Бруно! Вы же видели, как ведет себя моя супруга: со всеми заигрывает, каждому дает надежду. Я ее за это не виню, такой ее Бог создал — законченной кокеткой, именно это в свое время и меня покорило. Генри Говард крутится вокруг нее, но мне казалось, он чересчур порядочный человек для адюльтера, ему важно лишь обеспечить ее поддержку в политических и религиозных делах. Но теперь уж я и не знаю, Бруно, я готов ревновать к каждому, от поваренка до графа Арундела и до моего собственного писца! — взмахом руки он указал на опустевший стол Леона Дюма, затем вновь уперся локтями в стол и уронил голову на руки. — Последите сегодня за ней, прошу вас! Без меня она будет держаться свободнее, вдруг вы заметите, кому она оказывает особое внимание.

Усилием воли я выкинул из головы воспоминание о том, как упругое тело Мари прижималось ко мне, как ее рука тянулась к моему сердцу. Бедняга Кастельно! Каков бы ни был соблазн, каков бы ни был риск, я не стану подтверждать его подозрения.

— Господин посол, я сделаю все, как вы приказали, но позвольте дать вам совет: не впускайте в свою душу фантомов воображения. Раз у вас нет доказательств измены, забудьте об этом и думайте лишь о реальных проблемах.

Он слегка усмехнулся:

— Разумный совет, Бруно. — Потянувшись через стол, он накрыл мою руку своей, густо заросшей черным волосом. — Признаюсь, поначалу я не хотел принимать вас в посольстве, хоть мой король и покровительствует вам. Как? Предоставить кров известному еретику? Я думал, вы сыграли на слабостях Генриха, обманом завоевали его привязанность. Но вскоре я понял, что был неправ. Вы хороший человек, Бруно, и я счастлив, что вы здесь, у меня под рукой. Никому другому в Англии я не доверился бы с такой охотой. — Он крепко сжал мою руку.

— Спасибо! Такая честь! — Но, произнося слова благодарности, я не смотрел послу в глаза.

Я вовсе не так хорош, как он думает, и все, что Кастельно доверяет мне, переношу Уолсингему, быть может, на погибель моему гостеприимцу. Остается утешаться мыслью, что я отказал его жене.

— Где Леон? — как бы между прочим поинтересовался я, кивая на пустой стул писца.

— Леон? Я поутру отправил его перехватить Трокмортона, пока тот не уехал в Шеффилд. Я написал от себя королеве Марии, чтобы заверить ее в своей преданности и опровергнуть обвинения Говарда. Нельзя допустить, чтобы Мария заподозрила нас и доверила свою корреспонденцию испанцам. И я не допущу, чтобы меня обошли в пользу Мендозы. Мы должны сохранять контроль — любой ценой. — Кастельно сжал зубы и метнул мрачный взгляд на стол Леона. — Я ждал Леона к обеду. Надеюсь, он не завернул в таверну. Не хотелось бы, чтобы и его избили.

— Леон не из таких, — спокойно отвечал я, хотя меня впервые кольнула тревога. Где же он, в самом деле? Куда пошел в своей печали и тревоге? Я сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладонь, с трудом подавив досаду. Принес же черт Мари как раз в тот момент, когда Дюма готов был к столь важному признанию!

— Насчет него вы правы, — согласился Кастельно, вставая с места и направляясь к двери. — Большинство клерков при любой оказии спешат в таверну, но с Леоном мне повезло: он мальчик прилежный, хотя и тревожится по пустякам. Что ж, Бруно, — договорил он, открывая передо мной дверь, — спасибо, что выслушали старика.

— Господин посол, — почтительно пробормотал я, склоняя перед ним голову.

Он улыбнулся, хотя лицо его сморщилось и щеки старчески ввалились от непереносимой усталости:

— Сегодня вы будете моим послом, Бруно. Не подведите.

Дверь за мной захлопнулась, и тут же из тени поспешно выступил Курсель.

Глава 14

Особняк Арундела, Лондон, 2 октября, лето Господне 1583

Резкие порывы ветра — с одного берега на другой — взмутили на реке белую пену, раскачивали лодку посла, так что фонарь, взлетая и опадая, оранжевой радугой пронзал тьму, а набухшие грозовые тучи все ниже опускались над Лондоном.

Городской особняк графа Арундела — один из тех краснокирпичных домов с высокими трубами, чьи обширные участки доходят до самого берега реки, хотя от вида самой Темзы (но не от ее ароматов) эти роскошные дома отгораживает высокая стена. Путь туда вверх по течению от Солсбери-корта недолгий, но по дороге Курсель успел выразить свои чувства по поводу моего назначения «заместителем посла».

— Возмутительно! — забрызгал он слюной, когда лодка накренилась на борт.

Мы проходили мимо Иннер-Темпла, ветер раскачивал ветви и забрасывал осенними листьями гладь реки. Мари успокоительно коснулась руки секретаря — я намеренно пропустил его в лодку сразу вслед за мадам де Кастельно, догадываясь, что Курсель рвется занять место подле нее. Мне и без того хлопот в тот вечер хватало, и я предпочитал избежать лукавых прикосновений Мари, и за ужином тоже мне ни к чему, чтобы ее ножка невзначай прижималась к моей. Я был полон решимости сесть как можно дальше от нее.

— Возмутительно, и все тут. Если посол болен, вместо него должен ехать я!

— Вы и так едете, — напомнил я, озирая южный берег реки. — В чем проблема?

— Проблема, Бруно, — повторил он за мной ученое слово и смолк: ветер занес ему в рот прядь его тонких волос. Избавившись от помехи, Курсель подался вперед и ткнул в меня пальцем. — Проблема в том, что я — его личный секретарь, мне лучше, чем кому бы то ни было, известны дела посольства. И я должен представлять на сегодняшнем собрании точку зрения посла. Вы-то кто такой?

Нетрудно догадаться, что перед отъездом Кастельно предупредил Курселя, в каком качестве я отправляюсь на этот ужин. Понятное дело, личный секретарь чувствовал себя обойденным. В ответ на последнее его замечание я иронически приподнял бровь:

— Полагаю, вы можете мне напомнить.

— И напомню! — пропыхтел он, и направленный на меня палец задрожал от плохо сдерживаемой ярости. — Вы — беглец, кормящийся за счет господина посла лишь потому, что наш слабодушный суверен привязался к вам, потому, что вы оба не оказываете должного уважения пресвятой церкви. И даже не француз! — заключил он, качая головой. Это последнее мое прегрешение было, разумеется, ужаснее всех прочих.

— Довольно, Клод, — скучающим тоном уговаривала его Мари.

— Почему же? (Ишь, распалился, не остановишь.) Думаете, он донесет о моих словах королю Генриху?

— Кто знает, кому Бруно пишет в своей маленькой укромной комнатке, — захлопала она на меня ресницами, заулыбалась кокетливо.

— Господин посол просил передать кое-что от его имени, вот и все, — произнес я, вновь сосредоточив взгляд на дальнем берегу, точно меня все это не интересовало. — Полагаю, он бы не стал возражать, если бы вы также высказали свое мнение.

— В самом деле, Клод, какая разница? — Мари поплотнее укуталась в бархатный плащ. — Каждого выслушают.

— Это официальный протокол! — Голос Курселя поднялся до пронзительного визга. — Если посол нездоров, следующим по званию иду я, и он должен был официально уполномочить меня, а не этого… самозванца представлять интересы Франции!

— Это всего лишь званый ужин, Клод, — утешала она его, словно раскапризничавшегося ребенка. — Ужин, а не военный совет.

— В самом деле? — Он обернулся к ней, готовый еще поспорить, но она хлопнула его по руке, кивком указала на лодочника и одними губами беззвучно приказала ему замолчать.

Лодочник вроде бы ничего и не слышал, но отчаянная сигнализация Мари напомнила о необходимости постоянно соблюдать осторожность. Шпионы таятся под любыми обличьями. Я слушал, как вода журчит под веслами, и думал: Кастельно надеется, что я послужу ему глазами и голосом, но у меня на уме нечто большее. Для меня все сходилось на доме Арунделов, на семействе Говард: и план вторжения, и убийства девушек, с ними связаны были и Нед Келли, и Стюарт, в этом же доме я надеялся отыскать утраченную книгу Гермеса Трисмегиста, ту самую, что четырнадцатью годами ранее силой вырвали из рук Джона Ди. Нельзя упускать представившуюся возможность оглядеться в доме Говардов. Я старался изыскать способ обнаружить тайны, которые, в том я был уверен, таились за стенами из старого кирпича. Эти стены поднимались отвесно перед нами, лодочник направлял судно к узкому причалу, от которого ступени вели к арке и железным воротам. План уже наполовину оформился в моем изобретательном мозгу. Чтобы все прошло гладко, понадобятся удача — свеча и кремень у меня в кармане — и все актерское мастерство, коим я обладаю.

У ворот нас дожидался слуга в ливрее Арунделов. С поклоном он придержал калитку, я подождал, предоставив Курселю галантно извлечь Мари из лодки и помочь ей пройти две ступеньки наверх. На ходу она подобрала юбки, избегая соприкосновения с тиной в тех местах, где река облизывает камни во время прилива, и обернулась ко мне, будто что-то припомнив:

— Ваш друг писец, Бруно, как бишь его имя?

— Дюма, — послушно подсказал я, хотя был уверен, что она и без меня помнит. — С ним что-нибудь случилось?

— Похоже, он сбежал. Сегодня утром мой супруг послал его с поручением, и с тех пор этот Леон Дюма не вернулся. Быть может, вам известно, где он прячется?

— Я не видел Леона Дюма с… — Я хотел было сказать «с нынешнего утра», но вовремя осекся при взгляде на Курселя: личный секретарь, как обычно, вздернул подбородок и присматривался ко мне так, словно от меня исходил скверный запах. — Не видел его сегодня, — кое-как закончил я.

Действительно, не видел, и это все более меня тревожило. Несколько раз во второй половине дня я подходил к маленькой комнатке в мансарде, но она все время была заперта. Я даже находил предлоги, чтобы время от времени заглядывать в кабинет Кастельно, однако стол писца оставался пуст. Под вечер и посол обеспокоился, поговаривал даже, не послать ли слуг на поиски пропавшего: он опасался, что Дюма, как я (по моей версии) накануне, подвергся нападению ретивых патриотов англичан, но меня глодала иная тревога. С утра молодой писец был не в себе, его пожирали чувства вины и страха из-за украденного перстня — вот и все, что я успел выяснить. Но чего именно он страшился? Он взял перстень, польстившись на деньги, так сказал Дюма, однако он мало похож на случайного вора, не устоявшего перед драгоценностью, скорее кто-то заплатил ему, чтобы заполучить это кольцо. Кто подговорил Леона на кражу? Тот ли человек, который затем подарил кольцо Сесилии? Вторжение Мари помешало ему рассказать свою историю до конца и получить от меня совет, куда же он ринулся в отчаянии? Не побежал ли с исповедью к кому-то еще? Не назвал ли имя своего заказчика? И самое главное: известно ли убийце, что Дюма заговорил? Я боялся за жизнь молодого писца, боялся также, что вместе с ним исчезнет еще одна важная ниточка.

— Мог и сбежать, — преспокойно заявил Курсель. — За те сведения, что он узнает из переписки посла, кое-кто заплатил бы немало звонких монет, а слуги за деньги продадут любого господина. Этому сорту людей доверять нельзя.

В голосе его послышался вызов, принудивший меня поднять голову и внимательнее всмотреться в посольского секретаря: он в самом деле что-то знал о делишках Леона Дюма или таким образом отыгрывался на мне? Чтобы разгадать эту загадку, для начала следовало бы разобраться в его отношениях с Мари. И что она успела подслушать, прежде чем отворила нынче утром мою дверь?

— Дюма — честный человек! — отрезал я, осторожно выползая на пристань — чуть было не споткнулся на мокрых ступеньках. — Почестнее иных моих знакомых.

Курсель холодно наблюдал, как я пытаюсь восстановить равновесие, но руки не протянул. Мари вздрогнула от холода:

— Хватит спорить! Всего-навсего писец — либо пропал, либо вернется. Уйдем подальше с этого ветра.

Слуга провел нас через приемный зал, богато украшенный резьбой и доспехами, в узкий коридор, где стены были зеленого цвета с позолотой. В конце коридора я заприметил тяжелую дубовую дверь, слегка приоткрытую — удалось разглядеть внутри стеллажи, груженные книгами в нарядных переплетах.

— Что это за комната? — спросил я слугу.

Он полуобернулся, не слишком довольный задержкой.

— Личная библиотека милорда Арундела, — отвечал он, едва шевеля губами. — Не останавливайтесь, прошу вас. Граф и милорд Говард ждут вас.

На слове «личная» слуга сделал выразительное ударение, и сердце мое гулко забилось. По пути я не раз еще оглянулся на заветную дверь, а слуга, не дойдя до конца коридора, постучал в боковую дверь между панелями и с поклоном проводил нас в хорошо освещенную комнату — не слишком большую, но с высоким узорчатым потолком и двумя окнами от самого пола до потолка. Длинный стол был уставлен серебряными блюдами, изысканными светильниками для множества свечей — все так и сверкало в их пламени. С облегчением я обнаружил, что каменный пол густо усыпан душистым камышом. На это я и рассчитывал.

Мы припозднились, почти все уже собрались и поднялись из-за стола, приветствуя нас. Филип Говард шагнул нам навстречу, простирая руки. Вместе с ним двинулась к нам и косматая белая псина ростом хозяину почти по пояс — английская гончая, насколько я понимаю, вытянула морду, дрожа от возбуждения.

— Мадам де Кастельно, сеньор де Курсель, bienvenus, — изящно раскланялся граф. — Мастер Бруно! Benvenuto, добро пожаловать.

— Постарайся обращаться к Бруно правильно, Филип, — посоветовал ему Генри Говард — он, едва привстав, тут же уселся на место. — Бруно — доктор богословия и ужас как обижается, если про это забывают. Иисусе Христе, Бруно, что у вас с головой? Я слышал, что вы любитель подраться, но думал, с этой привычкой вы расстались в Италии, как и со своими обетами.

Я дотронулся до раны на виске, болело уже не так, как накануне, однако шишка с присохшей кровью выглядела, должно быть, премерзко.

— Вы бы видели моего противника, — прибег я к шаблонной фразе.

Филип растерянно улыбнулся. Как член семьи Говард, он считал себя обязанным выказывать мне презрение, однако дядюшкина характера ему недоставало. Я любезно поклонился графу. Мне не показалось странным, что во главе стола сидел не он, а Генри Говард: хотя Говарды утратили герцогство Норфолкское после казни старшего брата Генри и теперь единственным пэром в семье оставался юный Арундел, унаследовавший титул от матери, все равно Генри Говард стал после брата признанным главой семейства и молодой граф слушался его во всем. Так он и на смерть пойдет за ним, подумал я, оглядывая собравшихся за столом. При виде дона Бернардино де Мендозы по правую руку от Генри Говарда мне сделалось совсем грустно. Испанский посланник коротко буркнул приветствие и впился зубами в краюху хлеба. А вот и Арчибальд Дуглас, и Фаулер тоже тут, а в дальнем конце стола, напротив Генри Говарда, расположилась бледная молодая женщина в голубом платье, ее светлые волосы были убраны под простой чепец. Она почувствовала на себе мой взгляд, на миг встретилась со мной глазами и тут же их отвела.

— Полагаю, теперь все в сборе, — заговорил Филип. — Мадам, я весьма огорчен известием о болезни господина посла. Надеюсь, он получает должное лечение и вскоре мы вновь увидим его.

Мари подозрительно прищурилась:

— Благодарю вас. Я и не знала, что он успел вас предупредить.

— О да! — Филип сложил руки и глянул на меня. — Его писец явился поутру и передал от вашего супруга извинения и обещание прислать вместо себя доктора Бруно.

— Слабоват здоровьем, — вставил Мендоза, хищно жуя хлеб и ни к кому в частности не обращаясь.

Я как можно любезнее улыбнулся Филипу. Умно поступил Кастельно: заранее официально известил о моем статусе. А «его писец» — это кто, Дюма? Посылал ли его Кастельно с известием к Арунделу, а не только с письмом к Трокмортону? И кто в таком случае видел Дюма последним?

Филип Говард предложил мне место на дальнем конце стола, возле бледной молодой женщины, которая застенчиво глянула на меня в тот момент, когда я придвигал к себе стул, и почти что отважилась на улыбку. Лохматый пес прибрел к нам и пристроил морду у нее на коленях; девушка рассеянно погладила его.

— Кажется, вы не знакомы с моей женой Анной, доктор Бруно, — произнес Филип.

— Piacere diconoscerla[12]. — Я склонился как можно ниже, пряча лицо.

Жена! Это полностью разрушало мою теорию насчет причастности Говардов к убийству, ведь я убедил себя, что граф Арундел и есть тот красивый и знатный поклонник Сесилии и что действовал он под руководством своего дяди. Но раз Филип Говард женат, Сесилия не могла числить его возможным женихом. Озадаченно хмурясь, я занял свое место.

— С тобой все в порядке, Бруно? — ухмыльнулся сидевший напротив меня Дуглас и в очередной раз потянулся за своим кубком. — Вид у тебя только что был — точно репой просраться хочешь.

— Небольшие проблемы с желудком. — Я попытался улыбнуться в ответ. — Вероятно, попросту голоден. — Ни в коем случае нельзя давать этой компании малейший повод для подозрений. Постараюсь вести себя как этот развязный шотландец.

— Да мы тут все чуть с голоду не померли, пока тебя дождались! — Дуглас призывно замахал кубком, и с другой стороны зала, где на деревянной стойке были выставлены блюда и бутылки, примчался слуга, встал возле гостя с бутылкой наготове.

Когда он налил Дугласу, я тоже поднял за тонкую ножку бокал и выпил залпом. Дуглас с интересом наблюдал за моими маневрами, и ухмылка его сделалась шире.

Ужин прошел довольно мрачно: Мендоза забрасывал Мари и Курселя вопросами насчет партий при французском дворе, дотошно выяснял, кто из французских вельмож стоит за Гиза и пользуется ли король Генрих любовью народа. Он довольно откровенно намекал, что его суверен предпочел бы видеть на престоле молодого Гиза, а Мари знай себе хлопала ресницами, словно осуществление католических планов зависело главным образом от ее очарования. Курсель разрывался между стремлением угодить испанскому послу и не менее ревностным желанием удержать внимание мадам де Кастельно. В редких паузах этой беседы остальные сотрапезники пытались вспомнить обрывки придворных сплетен или хотя бы похвалить еду. Комплименты ужину, по крайней мере, отличались искренностью: граф Арундел держал отличного повара.

— Итальянец, — шепнула мне Анна Говард, когда я похвалил этого искусника.

Графиня говорила еле слышно, ела мало, больше размазывала еду по тарелке и так пристально изучала получившийся узор, как будто обязана была описать его по памяти. Смотреть мне в глаза она не решалась, но с помощью деликатных вопросов мне удалось-таки выяснить, что бедная женщина не отличается крепким здоровьем, часто недомогает и редко бывает при дворе. Впрочем, шепнула она мне, ко двору ее редко приглашают не только из-за ее болезненности, но и потому, что ее величество, вступив в осеннюю пору жизни, сделалась еще ревнивее и ни с кем не желает делить внимание своих придворных, а потому с супругами их приглашают лишь на некоторые официальные торжества. А так, по словам Анны, королеву окружают лишь ее фрейлины, девицы скромные и с отменной репутацией. Молодая женщина пересказывала мне все это совершенно серьезно, так что я воздержался от комментариев и спросил лишь игривым тоном, не боится ли она отпускать в этот женский улей своего прекрасного молодого супруга. На вопрос она отвечала прелестным смехом и пояснила, что графа знает с детства, она его сводная сестра и в возрасте четырнадцати лет их поженили. Видимо, она считала, что общее прошлое предохраняет ее от измен. На мой взгляд, скорее оно их провоцирует, но кто я, чтобы говорить такие вещи женщине.

Подали крепко приправленные, исходившие ароматным паром блюда: каплунов, начиненных фруктами, дичь, кроликов под соусом из тимьяна и розмарина, холодец из телячьих ножек и пироги из тонкого теста с жаворонками и черными дроздами внутри. Слуги носились вокруг стола, удерживая на весу тяжелые подносы, а молодой человек с бутылками кружил возле стола, следя, чтобы ни один бокал не оставался пустым. Мендоза ел и пил с тем же яростным аппетитом, с каким он делает все, и неумолчно болтал с набитым ртом, так что половина ужина вываливалась и застревала у него в бороде. Я заметил, что Генри Говард почти не пьет, воздерживались и граф с женой. Зато мы с Дугласом то и дело требовали к себе виночерпия, подставляя ему пустые бокалы и призывно кивая. Фаулер пил умеренно и говорил мало. Время от времени он встречался со мной взглядом, как бы вежливо узнавая, но ничего более, а я столь же вежливо улыбался в ответ и вновь направлял все внимание на Анну Говард.

В такой компании я бы ожидал бесед исключительно о готовящемся вторжении, однако блюда пустели, открывали все новые бутылки, а непринужденный ужин оставался ужином и не более того. Интересно, гадал я, ради Анны все хранят упорное молчание или опасаясь слуг и в какой момент наше застолье превратится-таки в военный совет. Передо мной уже и десерт с миндалем поставили, и пустой разговор понемногу замирал.

— Сегодня арестовали памфлетистов, слыхали? — бросил Дуглас, перебив Фаулера, заговорившего было о перемене погоды.

— Каких памфлетистов? — переспросил Курсель.

— Ты наверняка знаешь эти книжечки, Клод, — ответил Фаулер, сложив руки на груди. — Продаются за пенни в любой таверне и на рынках. Апокалипсические пророчества, предвещающие конец царствования Елизаветы и даже ее смерть. Убийства они причисляют к проискам дьявола или к знакам грядущего суда. Теперь и писать, и публиковать такие брошюры считается государственной изменой. — Он резко втянул воздух сквозь зубы и покачал головой. — Не хотел бы я оказаться на месте этого печатника.

— Я на рынках и в тавернах не бываю, — возразил Курсель, отбрасывая локон со лба. — И сплетни служанок и подмастерьев нимало меня не интересуют.

— Простонародье хлебом не корми, дай послушать о скорой погибели, — загромыхал Мендоза. — Нигде в мире подобного не видывал. Даже наши слуги, стоит им заглянуть в лондонскую таверну, возвращаются одуревшие от этих баек. Все от неуверенности, полагаю, однако нам это на руку, пусть англичане думают, что их конец близок.

Говард бросил на него предостерегающий взгляд и поспешно обернулся к жене. Анна вроде бы не видела никого и ничего, кроме белого пса.

— Этот парень, которого арестовали, всего-навсего печатник, — гнул свое Дуглас. — Слух прошел, в частном доме на Финсбери нашли печатный станок. Бедолагу теперь будут пытать, пока не выдаст всех своих авторов, а потом вздернут. Может пострадать и кое-кто из наших знакомых.

Генри Говард приподнял руку, пытаясь остановить болтливого шотландца. Дуглас смешался. Анна Говард подняла голову и еле слышно вымолвила:

— Убийства?

Говарды быстро переглянулись.

— Помнишь, дорогая, я тебе рассказывал, что умерла одна из королевских фрейлин? — мягко, успокаивающе заговорил Филип. — При дворе ходят слухи — так всегда бывает, — что это убийство. Ты же знаешь, чуть что — распространяются всякие сплетни.

Дуглас поперхнулся вином и выплюнул его прямо на стол. Анна в ужасе переводила взгляд с рассказчика на мужа. Меня пронзила мысль: а ведь она-то и не знает, как «распространяются всякие сплетни». Она даже про убийства не слышала, хотя одно из них произошло в полумиле от ее собственного дома. Неужто муж держит ее взаперти, как сказочную принцессу?

Пока сотрапезники в неловкости взирали на хозяйку дома, я воспользовался моментом и выплеснул на пол содержимое своего бокала. Камыш все благодарно впитал, как и другие два бокала, которые я ухитрился опрокинуть, когда на меня никто не смотрел. Вроде бы никто моих маневров не заметил, зато Генри Говард, к моему удовольствию, неодобрительно взирал на нас с Дугласом, хмурясь каждый раз, когда мы подзывали виночерпия. Пусть Говард думает, что я пьян, как Дуглас, хотя на шотландце немыслимое количество потребленного им алкоголя никак не сказывалось, только щеки разгорелись. Здоров как бык.

— Моя супруга страдает нервами и другими тяжкими недугами, — пояснил Филип Говард, ни к кому в частности не обращаясь, как бы в ответ на невысказанный мной вопрос. — Ее не следует тревожить придворными интригами и мелкими неприятностями.

Анна, ласково поглядывая на мужа, продолжала трепать собаку за уши. Лицо Мари омрачилось: представляю себе, как бы она приняла подобную супружескую заботу. Хорошо хоть, дипломатической выучки хватило, чтобы промолчать. Анна сунула кусочек мяса собаке под стол. Кожа ее была настолько бела, что светилась собственным светом, как снег ясным зимним утром. Больная жена, пожалуй, не помешала бы юному красавцу придворному заводить шашни: Филип Говард мог бы вскружить фрейлине голову, поведав, что жена его слаба здоровьем и вскоре он будет подыскивать ей преемницу. И кем надо быть, чтобы назвать убийство двух молодых девушек «мелкими неприятностями»? Мои подозрения против Говардов вспыхнули с новой силой. Мендоза, к моему удивлению, промолчал, а до тех пор он первым высказывался на любую тему.

Как только посуду со стола убрали, Анна Говард покинула зал, сославшись на усталость, хотя мне показалось, что ее уход был спланирован заранее. Интересно, догадывалась ли она, с какой целью ее супруг и дядя супруга собрали в своем доме столь пеструю компанию? Возможно, Анна Говард отлично все понимала, однако предпочитала делать вид, что не знает, — как ограждала она себя и от придворных новостей. Слуги поставили на стол еще один кувшин вина — поблизости от меня и Дугласа — и обновили свечи в подсвечниках. Генри Говард поднялся с места и перехватил одного из слуг у двери. Все шептались в нетерпеливом ожидании главного события вечера, но вдруг послышался и другой — странный — звук. Все уставились на меня, а я, глянув под стол, увидел, что около моих ног пристроился пес и с жадностью лижет пол. Я смотрел на него с некоторой тревогой и вместе с тем с любопытством: боялся, что он разоблачит мою проделку, но мне странно было видеть пса, охотно лакающего рейнвейн. Филип тоже выгнул шею, высматривая, что делается под столом.

— А, этот пес! Моя жена вечно кормит его со стола, — пренебрежительно заметил он. — Он у нас тут себя хозяином чувствует. Детей-то в доме нет. — Презрительный тон его ясно давал понять, кто виноват в отсутствии наследника.

Генри Говард вернулся на место, слуги удалились, закрыв за собой дверь. Воцарилось молчание — ощутимо иное, чем прежде, все насторожились, подняли головы, подались вперед. Я заморгал, покачал головой; хотя выпил я гораздо меньше, нежели думали мои собеседники, все равно пришлось потребить куда больше вина, чем было мне привычно, и думы мои сделались ленивыми и рассеянными.

— Дело королевы Марии пошло на лад с тех пор, как мы собирались в последний раз, — заговорил Говард, вытаскивая из-под куртки сложенный лист бумаги.

Дуглас подался вперед и наполнил мой бокал, а затем подлил и себе. Говарда этот звук отвлек, и он заметно поморщился, однако, как и подобает хозяину дома, воздержался от комментариев.

— Наш друг дон Бернардино, — продолжал он, указывая на испанского посла, — сообщает, что король Филипп Испанский согласен предоставить герцогу Гизу деньги и войска для нашего предприятия. — Развернув бумагу, он помахал ею в воздухе, словно вещественным доказательством.

Все уставились на него, а я тем временем вылил почти все вино на камыш, и пес принялся с жадностью его подлизывать.

— Мой повелитель с радостью примет участие в великом католическом союзе во имя возвращения Англии под длань Господа! — провозгласил Мендоза, выкладывая свою здоровенную волосатую длань на стол и стараясь не ухмыльнуться во весь рот, но блеск в глазах его выдал: Кастельно прав, испанский посол превыше всего радеет не о славе Господа, а своего суверена.

— И теперь мы всерьез займемся подготовкой вторжения. — Говард на миг приостановился, улыбнулся, вовлекая всех в свою нетерпеливую радость. — Здесь у меня список английских вельмож-католиков, к чьим береговым владениям можно безопасно пристать. Наш не ведающий усталости юный союзник Трокмортон вместе с одним из помощников Мендозы уже отправился в путь, чтобы встретиться с этими господами и обеспечить нам их поддержку. Нам потребуется много мест для высадки войск. — Он передал лист через стол Мари, та внимательно прочла список и кивнула. — Разумеется, возглавляет этот список мой племянник! — Говард слегка поклонился Филипу и так и засиял. — Согласно плану, пять тысяч солдат Гиза высадятся на побережье Сассекса близ Арундела и пройдут через земли графа. Мы уже почти договорились с графом Нортумберлендом, который поддерживает наше дело: через его владения в Петворте французская армия двинется к Лондону. Тем временем двадцать тысяч испанцев высадятся в Ланкастере, и к ним присоединятся восставшие английские католики. Это войско двинется в глубь страны и освободит королеву Марию из Шеффилдского замка. — Он перевел дыхание и отхлебнул глоток вина. — Там к ним подоспеют шотландцы, которые двинутся от границы на юг, верно?

Вопрос был обращен к Фаулеру, и тот ответил утвердительным кивком:

— Маркиз Хантли на нашей стороне, он предоставит своих людей. Точное число мне еще не сообщили, но я уверен, что маркиз склонит на нашу сторону многих шотландских лордов, как только они убедятся, что вторжение состоится.

Дуглас пренебрежительно фыркнул:

— Откуда такие сведения, парень? Давно ли ты побывал в Шотландии?

— Меня, по крайней мере, туда пускают! — нисколько не смутившись, парировал Фаулер.

На это Дугласу возразить было нечего, и он ограничился мрачным взглядом, а я в очередной раз призадумался над причинами вражды двух земляков.

Нетерпеливо вмешался Мендоза:

— Дата уже назначена?

Говард торжественно наклонил голову:

— Запомните это число, господа и… дама. — Он улыбнулся Мари. — Наша славная миссия осуществится тридцатого ноября.

— Тридцатого? — не удержавшись, вскрикнул я.

С другого конца стола Фаулер метнул на меня упреждающий взгляд. Все взгляды обратились ко мне, повисло тяжелое молчание. Я сглотнул, не зная, что говорить. На уме у меня был тот обрывок бумаги, что я нашел в зеркальце Сесилии Эш, там была другая дата, день восшествия на престол, 17 ноября. Я все перепутал?

— Тридцатое вас не устраивает, Бруно? — Говард саркастически изогнул бровь, заговорил ледяным тоном. — У вас на этот день что-то запланировано? Мы перенесем дату для вашего удобства.

Подхалимский смех приветствовал эту шутку, и я приподнял руку, прося всех угомониться.

— Просто я па-а-адумал, — заговорил я, нарочито, как пьяный, растягивая слова, — что вта-а-аржение лучше всего устроить в ба-а-альшой праздник, когда народ отвлечется на торжества. Я-то думал, мы сделаем это в день восшествия на престол.

— Ты думал? — задыхаясь от негодования, переспросил Говард, изо всех сил сжимая одной рукой другую — аж костяшки побелели.

— И к та-а-аму же, — пустился я еще с большим усердием разыгрывать из себя пьяного, — разве убийство не произведет сильнейшего впечатления, если произойдет в самый юбилей? В стране начнется хаос! — И я откинулся на спинку стула, ожидая ответа.

Гробовое молчание. Вокруг — потрясенные, испуганные лица. Фаулер уставился в стол и замер, стиснув пальцами ножку своего кубка. Меня пробила дрожь. Что я наделал?

— Убийство? — в явной растерянности переспросил Филип Говард.

— Убийство кого? — подхватил Мендоза, озирая сотрапезников и грозно хмурясь, словно опасаясь с их стороны обмана или непослушания. — Елизаветы? Мне не сказали…

— Мы так не договаривались, Генри! — вскричала Мари, заливаясь гневным румянцем. Говард только руками замахал, умоляя ее говорить потише. — Герцог Гиз ясно дал понять, что…

— Ну, я-то предлагал, — с неожиданной для него лаконичностью вставил Дуглас, вычищая ножом грязь из-под ногтей и ухмыляясь так, что не поймешь: всерьез он говорит или поддерживает свою репутацию. — Делов-то!

Генри Говард поднялся во весь рост, глаза его пылали.

— Успокойтесь, прошу вас! Никаких убийств. Полагаю, наш друг Бруно слишком много выпил.

— К тому же он родом из Неаполя! — От взгляда Мари вино могло превратиться в уксус прямо у меня в желудке. — Там все такие горячие головы. Откуда взялись эти бредни, Бруно?

Генри Говард уселся и подался вперед, вперивши в меня свои темные глаза.

— Да, Бруно, — проговорил он, отчетливо и презрительно выделяя каждое слово. — Откуда такие фантазии? Расскажите нам.

— Наверное, я просто не так понял, — забормотал я. — Но ведь чтобы посадить Марию Стюарт на английский престол, нужно сначала устранить ее кузину, так? Вот я и думал, если — то есть когда — произойдет вторжение, ее надо… — Я оборвал фразу на полуслове и пожал плечами. Исподтишка оглядел собравшихся в надежде, что мне удалось убедить их в своей глупости.

Фаулер упорно отводил от меня взгляд, наверное, сердился.

Говард рассмеялся, как мне показалось, с облегчением:

— Понятно, вы решили, чтобы короновать новую королеву, нужно избавиться от старой? Нет, Бруно, может, вы в Неаполе так и поступаете, но мы-то не варвары.

Я чуть было не напомнил Говарду, что он только что перечислял войска — пять тысяч, двадцать тысяч, — которые вторгнутся в эту мирную страну. Однако не стоило выходить из образа.

— Переворот, — гладко, словно по бумаге читая, продолжал Говард, — будет осуществлен в согласии с законами страны. Вы, Бруно, иностранец, и потому, вероятно, не знаете, что Елизавета Тюдор не является законной королевой Англии и никогда не имела прав на трон. Простые люди нашей несчастной страны были обмануты, они поверили, будто Елизавета законно унаследовала престол. Нужно развеять это заблуждение. Убить Елизавету во имя торжества католичества значило бы превратить ее в глазах англичан в мученицу; после этого ни один католический монарх не смог бы завоевать любовь нашего народа и восстановить порядок в стране. Нам придется действовать более цивилизованными методами. — Он снова улыбнулся и сложил руки, прижав друг к другу кончики пальцев.

— Цивилизованный переворот? — удивился я. — Мне такого видеть еще не доводилось. Как это делается? Солдаты извиняются, когда занимают очередной город?

Мари подавила невольный смешок, улыбка Говарда увяла.

— Мой дядя пытается объяснить вам, доктор Бруно, — вмешался Филип, — что возвращать Англию под власть истинной церкви нужно мягко и кротко. Одними мечами и арбалетами мы своего не добьемся, нужно показать англичанам, какую они совершили ошибку. Это священная война, и мы все полны решимости не проливать больше крови, чем необходимо для торжества Божьего дела. — На последних словах голос молодого человека дрогнул, он в искреннем порыве прижал руку к груди.

— Филип у нас святой, — суховато заметил Генри Говард.

— Тем не менее он прав, — отозвался Мендоза. — Самозванку Елизавету нужно схватить и судить папским судом как изменницу и еретичку.

— Должным образом, со всеми юридическими процедурами, мы докажем народу, что Мария Стюарт — единственная наследница короны Тюдоров, — терпеливо разъяснил мне Говард. — Это необходимо, дабы подданные признали в ней и ее наследниках своих природных повелителей.

При этих словах Дуглас резко вздернул голову и уставился на Говарда. Поднял голову и Фаулер, оторвавшись от каких-то своих мыслей, и на его лице тоже выразилось любопытство. Мари обернулась к Говарду и подозрительно сощурилась. Говард отважно выдержал все взгляды, но тусклый румянец проступил на его щеках: он знал, что, зарвавшись, выдал себя словами «ее наследники» — во множественном числе.

— Насколько мне известно, — лениво заговорил Дуглас, растягивая слова и откинувшись на стуле, — у Мари всего один наследник, шотландский король Иаков. Вроде бы в законности его происхождения и в его правах на престол никто не сомневался? — Тон его, как всегда, был шутливым, но я расслышал глубоко спрятанную стальную ноту. — Его отец был пьяница и повеса, не умевший удержать петушка в кармане, но в законности происхождения Иакова никакого сомнения нет.

— Безусловно, — торопливо подхватил Говард. — Я хотел сказать, что королева Мария еще достаточно молода и может пожелать вновь вступить в брак, когда вернется на престол. Эту возможность не стоит сбрасывать со счетов. — Он смахнул с жилета не видимую глазом пылинку, избегая пристального взгляда Дугласа.

Меня насмешило столь явное замешательство Говарда, но я сумел удержаться от улыбки.

Дуглас уставился на собеседника с удивлением, граничащим с отвращением:

— Господи, да ей же сорок два года, а размерами она с лошадь-водовоза. Тому, кто решится лечь с ней в постель, награду за храбрость выдавать надо.

— Сделаться соправителем Англии — само по себе неплохая награда, — заметил Фаулер, и его негромкий голос тем паче привлек к себе общее внимание, что Фаулера почти не слышно было в тот вечер.

Любопытно, заметил ли кто-нибудь ярость, на миг сверкнувшую в глазах Говарда, прежде чем он сумел вернуть на лицо обычную ироничную улыбку. Мендоза так пристально следил за ним и губы испанского посла кривила такая усмешка, что у меня были все основания полагать: промах Говарда не укрылся от проницательных черных глаз испанца.

Бумага Говарда тем временем обошла вокруг стола и из рук Дугласа попала ко мне. Это был грубый чертеж Англии, с отмеченными на разных расстояниях друг от друга гаванями и именами тех склонных к католичеству лордов, чьи земли примыкали к побережью. Большинство имен не были мне знакомы, но этого документа хватило бы Уолсингему, чтобы арестовать и судить Говарда. Вопрос был в том, как заполучить эту бумагу. Пока что я пустил в ход свое искусство памяти и постарался запечатлеть в мозгу карту и все надписи до малейших деталей.

— Мы обсуждали, как поступить с Елизаветой после вторжения, — напомнил Говард, торопясь уйти от разговора о «наследниках».

— Да. Герцог Гиз преисполнен решимости предать ее папскому суду как еретичку, — сказала Мари. Я на миг оторвался от карты: глаза Мари сияли тем ярчайшим блеском, что вспыхивал в них от религиозного рвения да от «любви». — Это послужит уроком прочим вождям протестантов в Европе. Покоритесь авторитету католической церкви, или вас постигнет та же участь. — Она улыбнулась, предвкушая это торжество.

— Испания безусловно поддерживает герцога в этом намерении, — подхватил Мендоза, кланяясь в сторону Мари, и та еще пуще заулыбалась. — Это будет самый демонстративный, самый красноречивый акт католического союза, отголоски его разнесутся по всей Европе. Особенно по Нидерландам, — зловеще добавил он.

— А если инквизиция сочтет ее виновной — а она конечно же придет к такому выводу, — Елизавета будет казнена как еретичка? По всем правилам? — с обычным для него спокойным и серьезным выражением лица уточнил Фаулер.

Мари небрежно пожала плечами:

— Это не мне решать. Существует установленное наказание для еретиков, и не вижу, почему от него следует избавить ублюдка королевской крови, присвоившего себе трон.

— Народу это не понравится, — пробормотал Филип Говард, потирая нижнюю губу.

— Прецеденты уже были, — напомнил ему дядя. — К тому же англичане готовы к потрясающим переменам. Вспомни апокалипсические памфлеты, великую конъюнкцию, пророчества о конце времен. Англичане привержены глупым суевериям, так обратим же их в свою пользу. Убедим народ, что речь идет о конце лживой протестантской религии и новом веке — веке мира в объединенной католической Европе. В глубине души люди хотят вернуться к католичеству, даже если сами пока этого не понимают. — И он изящно помахал в воздухе рукой, словно отделываясь от неких обязательств, чье действие истекло.

Вот за что я так невзлюбил Говарда: он слишком уверен в себе и с легкостью распоряжается чужими жизнями. Пари готов держать, он уже видел себя на троне, по правую руку от Марии Стюарт.

Мария — не Стюарт, а Кастельно — подалась вперед, собираясь что-то сказать, но тут белый пес громко рыгнул, и все обернулись к нему, а значит, и ко мне.

— Доктор Бруно, — окликнул меня Говард, вновь растягивая губы в улыбке, — я бы хотел получить свою бумагу обратно.

Нехотя я вернул листок, который не вполне успел изучить.

— Мы еще не предоставили возможность выполнить ваши обязанности и сообщить нам точку зрения французского посла, — продолжал Говард. — Прошу вас. Если это в ваших силах. — От взгляда, который он кинул на мой бокал, плоды бы преждевременно с дерева посыпались!

Сердце ускоряет ритм: осуществление моего плана зависит от того, насколько успешно я сумею разыграть представление. Презрительный взгляд Мендозы прожигает меня с другой стороны стола.

С кубком в руках я кое-как пробормотал всем известные доводы Кастельно: не надо торопиться с вторжением, герцог Гиз действует без санкции короля Генриха и даже вопреки его мнению, еще сохраняется надежда подписать договор между Елизаветой и Марией, средства дипломатии не исчерпаны, слишком много власти в результате достанется Риму. Все эти доводы я пробурчал заплетающимся языком, отчего Говард, поморщившись, отвернулся от меня. Курселя, как я подметил краешком глаза, мое выступление привело в восторг — представляю себе, как он с торжеством возвратится к своему начальнику и поведает ему, что бывает, когда доверяешь важное дело вероотступнику-итальянцу, вместо того чтобы положиться на личного секретаря, как предусматривается протоколом. Мне самому неприятно жертвовать гордостью и достоинством, но слишком многое поставлено на карту, и тут уж плевать на репутацию, тем более что в ближайшем будущем повторное приглашение в усадьбу Арундел вряд ли последует. Фаулер молча следил за мной, серьезно, озабоченно, прижав к губам кончики переплетенных пальцев.

Я закончил свое виртуозное выступление широким взмахом руки, сбросив на пол кубок, это было необходимо на случай, если кто-то обратит внимание на влажное пятно возле моего места. Пес взвыл от испуга и удрал в угол. Вид у него был какой-то хворый. Генри Говард едва сдержался, задергал усами, втянул щеки.

— Не беспокойтесь, доктор Бруно, слуги утром уберут, — с присущей ему любезностью подбодрил меня Филип Говард.

— Большое спасибо, что передали нам мнение господина де Кастельно в свойственной вам неподражаемой манере, — добавил Генри.

Мендоза рассмеялся и отодвинулся вместе со стулом от стола. Мое выступление разрядило обстановку в комнате, все задвигались, заерзали, как будто собираясь по домам. Свечи догорали. Трудно было угадать, который час, но явно поздний, и мой спектакль приближался к финалу. Я обхватил голову руками и рухнул грудью на стол, неуклюже подогнув руку, бессильно разинув рот.

— С ним все в порядке? — послышался голос Филипа Говарда, и чья-то рука слегка потрясла меня за плечо.

— О господи! — взорвался Генри Говард. — Эти люди совершенно не умеют сдерживать себя. О чем я и говорил: всецело преданы соблазнам плоти.

Я прямо почувствовал, как на последних двух словах презрительно искривились его губы.

Интересно, кто в его понимании «эти люди». Доминиканцы? Еретики? Итальянцы?

Голос Мари, нетерпеливый и резкий, ворвался в мои праздные размышления:

— Как мы доставим его обратно в Солсбери-корт в таком состоянии?

— Я его не понесу, — поспешно заявил Курсель. — Он еще, чего доброго, наблюет в лодке.

Послышались негромкие переговоры. Я справился с соблазном плоти и не приоткрыл глаза. Наконец голос Филипа произнес:

— Делать нечего, пусть остается здесь и проспится. Места хватает. Утром, когда придет в себя, вернется в посольство пешком.

Я издал торжествующий вопль — про себя, разумеется.

— Бедолага, мне прямо-таки жаль его, — сказал Говард. — Хоть я не видел ухмылку на его лице, прекрасно расслышал ее и живо представил. — Опозорил и себя, и посла. Больше ему не видать ответственных поручений. Он-то думал, покровительство короля Генриха придает ему весу.

— Недолго ему пользоваться этим покровительством, — с пренебрежением добавил Мендоза.

— Тише, дядя, вдруг он услышит. — Это, конечно, Филип.

— Услышит? Да он вырубился. Тащите его наверх. Фаулер, вы вроде трезвый. Поможете?

Заскрипели стулья, душераздирающе хрустнули под чьим-то каблуком осколки разбитого мной бокала. Крепкие руки обхватили меня поперек туловища.

— Пойдемте, здесь спать нельзя, — мягко позвал меня Фаулер и с какой-то даже нежностью поднял мою безвольную руку, закинул ее себе на плечо.

Генри Говард — я позволил себе приподнять веки — стоял рядом, сложив руки на груди и плотно сжав губы, олицетворение осуждающего порок благочестия. Но у Генри Говарда имеются свои пороки, и нынче ночью я намерен был изобличить их и раздобыть доказательства.

— Говард! — прошипел Мендоза, и я увидел, как он жестом указывает на дверь.

Следя из-под опущенных век за продвижением ног Фаулера и моих волочащихся конечностей, я отмечал, как меня тащат по коридору и вверх по лестнице, и прикидывал путь отступления к заветной двери. Филип Говард по долгу хозяина дома шел перед нами со свечой в руке, а я повис на плечах Фаулера и позволил ему то ли тащить, то ли нести себя в спальню, где и был сброшен на кровать.

— Как думаете, он оправится? — с порога тревожно спросил Филип.

— Выспится и будет огурцом! — загадочной английской метафорой ответил Фаулер, присаживаясь рядом на кровать и стаскивая с меня башмаки. — От кувшина доброго вина еще никто не умирал. — Он перекатил меня на бок, и я безвольно давал ему делать со мной все, что угодно. — Поставьте ему в комнату горшок на случай, если он проснется ночью, — предусмотрительно посоветовал он.

Снова суета — шаги в коридоре, и кто-то (наверное, граф собственноручно, ведь слуги все отосланы) поставил возле кровати ночную вазу. Да уж, в графский дом меня больше не позовут, это точно.

— Не беспокойтесь, я устрою его поудобнее, — сказал Фаулер.

Граф что-то пробормотал в ответ, и я услышал, как его шаги достигли порога и вскоре затихли вдали. Я продолжал притворяться живым трупом, но тут Фаулер склонился и коснулся рукой моего плеча.

— Отлично сыграно, Бруно! — выдохнул он мне в самое ухо. — Каков ваш план?

Я приоткрыл глаза и увидел его лицо прямо над моим, словно Фаулер поцеловать меня собрался.

— Попытаюсь хоть что-нибудь найти, — шепнул я в ответ.

С минуту он смотрел на меня, и при свете свечи на лице его отчетливо выразилось сомнение — опытный шпион явно считал, что я рискую понапрасну. Досада поднялась во мне: Фаулер — отличный напарник, но у него нет права задавать вопросы и давать мне указания.

— Этот список мест высадки дорогого стоит, — признал он наконец. — Но Говард взял его с собой и наверняка спрячет в надежном месте. А если вы попадетесь, все пропало.

Это я и сам понимал и только злился, что мне указывают на очевидное.

— Не попадусь, — буркнул я. — И вы тут не задерживайтесь, а то что-нибудь заподозрят.

— Генри уединился для приватной беседы с Мендозой, — шепнул он. — Подслушать бы… Но, бога ради, осторожность и еще раз осторожность.

— Непременно.

Он сжал мне плечо:

— Удачи, Бруно. Одно скажу: мне бы на такое духу не достало.

Фаулер задул свечу, захлопнул за собой дверь, и я перевернулся на спину, сам себя подбадривая в темноте: я не сплю, я жду своего часа.

Глава 15

Особняк Арундела, Лондон, 3 октября, лето Господне 1583

Прошло часа два, а казалось — целая вечность. Я сел на кровати и прислушался. Тишина опустилась на дом, но было в ней что-то тревожное — будто заглушённый крик, напряженное ожидание. Или это лишь чудилось мне, после того как я так долго пролежал на кровати, считая минуты, прислушиваясь к малейшему звуку, который выдал бы бодрствующих, бродящих по дому. Но звуки давно затихли, лишь над рекой вскрикивали порой чайки, и где-то вдали выла и тявкала лиса. Я осторожно скинул ноги с кровати и тут же перевернул горшок, заботливо оставленный мне Филипом Говардом; загрохотало так, словно рота солдат стреляла из мушкетов; сердце пустилось в пляс, а сам я замер, но дом вроде бы не проснулся. Хотел бы я знать, далеко ли спальни Говардов и комнаты слуг, кто мог услышать мои передвижения. Уже подойдя к окну и толкнув один деревянный ставень, я вспомнил, что белого пса могли оставить в доме без привязи, для охраны. Хотя он, наверное, пьянее меня, сообразил я, устало потирая висок. У меня голова разламывалась, но спать не хотелось: нервы были напряжены до предела.

Свечу и кремень я нащупал в кармане штанов.

Без обуви, в одних подштанниках, я мог передвигаться почти бесшумно, хотя неровные доски пола и поскрипывали на каждом шагу. Я приоткрыл сначала узкую щелочку, а там и достаточно широкую, чтобы выскользнуть в коридор. Все тихо. Я пробирался к лестнице, по которой меня привели наверх, и мне казалось, будто я слышу дружные вдохи-выдохи глубоко спящих людей. Если кто и встретится мне на пути, притворюсь пьяным, будто бы я ищу водички попить или вышел по большой нужде.

Коридор, ведущий в столовую, был пуст; я старался ступать беззвучно и прислушивался — нет, поблизости никого не было. Дверь в конце коридора была закрыта, и чем ближе я к ней подходил, тем громче стучала кровь в висках: если она заперта на замок и замок не поддастся моему кинжалу — кинжал, как всегда, торчал у меня за поясом, — то и ночная разведка, и пьяное представление — все напрасно.

Дверь, однако, отворилась с такой легкостью, что я устрашился: не ждет ли меня внутри засада — кто-то из Говардов, догадавшийся о моих намерениях. Но нет, я очутился в безопасном одиночестве в большой прямоугольной комнате, вдоль стен тянулись высокие деревянные стеллажи с книгами и рукописями, прерываясь лишь в торцах комнаты, где смотрелись друг в друга два сводчатых окна. Сквозь одно окно проникал бледный лунный свет, ложился мне под ноги. Дрожащими пальцами, не веря своей удаче, я тихонько прикрыл за собой дверь, вынул свечу и стал выбивать искру — раз, другой, на третий свеча загорелась, и я придвинулся к книжным полкам, пытаясь разобраться в том порядке, которого придерживался Филип Говард. А может быть, не Филип, а его дядя хранил здесь свои сокровища: юный граф не производил впечатления человека ученого. Возможно, Генри перевез свое собрание в усадьбу Арундел, когда его семейство лишилось родового особняка. Так или иначе, я с удовольствием предвкушал возможность порыться в библиотеке Говардов без разрешения, как Генри Говард, насколько мне известно, порылся в собрании доктора Ди.

Дрожащий круг света выхватывал один ряд книг за другим — я двигался вдоль стеллажей, прекрасно понимая, что нужной мне книги на полке я точно не обнаружу, если даже она хранится в этом доме. Но если Ди угадал верно и много лет назад книгу Гермеса Трисмегиста похитили у него в Оксфорде по заказу Генри Говарда, то он мог спрятать ее где-то в своей библиотеке. Лишь бы, молился я про себя, мне удалось провести здесь достаточно времени, чтобы ее найти. Беглого взгляда было достаточно, чтобы опознать в большинстве томов самую что ни на есть классику: ученые и богословские труды и поэтические сборники, как в любом знатном доме, подобранные скорее по красоте переплетов, чем по содержанию. А вот длинная стена против двери привлекла меня — окна там не было, это была глухая стена восточного крыла дома. Почему же там не пробили окно, ведь для читальни дополнительный источник света, тем более с востока, — явное преимущество? Я двинулся вдоль подозрительной стены, внимательно ее осматривая, и в конце ряда стеллажей пламя свечи вдруг заколебалось, почти угасая. Свободной рукой я прикрыл огонек и почувствовал сильный сквозняк, очевидно, из-за деревянного книжного шкафа. Занятно: ведь шкафы вроде были пристроены вплотную к стене. Склонившись до полу, я разглядел на досках многообещающие царапины, и сердце так и ворохнулось в груди.

Стараясь держать свечу ровнее, я принялся лихорадочно ощупывать панель в углу комнаты, подле стеллажа. В изысканной резьбе имелись небольшие углубления, и примерно на половине высоты панели пальцы мои вошли в такое углубление, оказавшееся глубже прочих. Внутри я нащупал металл, вроде бы задвижку, пошевелил ее, задвижка отошла, деревянная панель чуть заметно сдвинулась, и, почти не дыша, я начал тянуть панель к себе. Хоть и тяжелая, поддалась она без особого труда, и я понял, что в панели установлены отличные пружины. Отходила она от стены не слишком далеко, так, чтобы образовалась щель, и за ней появилась дверь, остававшаяся скрытой, пока панель стояла на своем месте.

Ладони вспотели. Я протиснулся в щель, ощупал замок потайной двери. Вот он-то как раз был заперт и не поддался даже моему кинжальчику. Я поставил свечу на пол, заставил себя глубоко вдохнуть и выдохнуть, понимая, что спешка и дрожащие пальцы — плохие помощники. Успокоившись, я осторожно просунул в скважину кончик кинжала и начал медленно отводить язычок замка; в последний момент лезвие соскочило и порезало мне руку, но мне уже было все равно. Торопливо слизывая капельки крови, чтобы не оставить следов, я распахнул дверь. Вновь дрогнуло на сквозняке пламя свечи. Я подтолкнул дверь ногой и вошел в узкое помещение, похожее на склеп. От холодных камней поднимались влажные испарения, пахло разложением, смертью. Я поднял свечу повыше и чуть не вскрикнул, но возглас замер у меня на устах.

Ни узорчатого потолка, ни изысканных панелей — ничего, чтобы украсить это помещение или сделать его теплее. Голые кирпичные стены, обнаженные балки потолка, сошедшиеся под острым углом, каменные плиты пола. Эта комната была спрятана внутри массивной стены, окна, которые были здесь прежде, замуровали; потайная комната как бы не существовала.

Я поднял свечу повыше, захлопнул за собой дверь и огляделся. На противоположной стене, между двумя замурованными окнами, висела карта небес, скопированная у арабского астролога: концентрические круги, разделенные по знакам зодиака, с указанием на влияние тех или иных планет. Под картой — бюро черного дерева с двумя дверцами, инкрустированными перламутром, на высокой столешнице — бумаги и использованные перья. Слева от меня, в дальнем конце комнаты, стоял прямоугольный, укутанный темно-пурпурной тканью постамент, с виду похожий на алтарь. По обе стороны на этом постаменте стояли серебряные подсвечники, а в центре — медный треножник с хрустальным шаром, который в пламени свечи засверкал нежно-розовыми гранями. В точности так же выглядел и магический кристалл Джона Ди.

В Оксфорде мне довелось видеть потайную часовню, и я слышал, что сохранившие верность католичеству дворяне обустраивают такие же у себя в особняках и служат там мессу, однако это святилище едва ли принадлежало католической религии. На полу я разглядел меловые круги, расчерченные пентаграммами, астрологическими и иными оккультными символами. Медленно поворачиваясь, чтобы проследить эту разметку, я уловил еще один источник отраженного света в другом углу комнаты, приподнял свечу — и отскочил при виде человеческой головы, со всех сторон обложенной листовой медью и установленной на узкую и высокую каменную подставку. Прямо как настоящая, словно голову отделили от мертвого тела. Глаза пустые, запавший рот. Говорят, триста лет назад такой головой владел монах Роджер Бэкон, и она, согласно легенде, пророчествовала, одержимая духами.

Мурашки побежали у меня по коже, приподнимая короткие волоски: голова эта — явная примета храма, посвященного не Христу, но Гермесу. В наследии Гермеса Трисмегиста речь идет об оживлении статуй силой духа, о том, как эти магические предметы пророчествуют. Святой Августин отвергал такого рода магию и считал ее бесовством, однако подлинные адепты знают истину. Так что же, Генри Говард пытался разговорить медную голову?

Над медной головой к стене крепилось несколько полок со стеклянными флаконами и пробирками, расставленными аккуратными рядами, подле них блестели какие-то, похожие на хирургические, инструменты. В одних сосудах переливались жидкости, в других что-то попричудливее — осколки костей, волосы, кусочки кожи, предметы, коим место либо в католической раке, либо в лаборатории алхимика.

Напротив импровизированного алтаря к стене прислонилось зеркало из отполированного обсидиана, высотой в человеческий рост и шириной фута в четыре. Я увидел, как мое отражение дрожит в нем, пламя свечи запрыгало, когда я поднес его ближе к поверхности. Черное зеркало, магический кристалл, медная голова — орудия небесного волхвования, необходимые тем, кто добивается откровения от мира духов. Итак, Говард, обличитель пророчеств, астрологии и всякого рода гаданий, сам пытается установить связь с силами по ту сторону звезд. Ди первым догадался об этом, теперь и я ухмылялся, радуясь своему открытию.

Свеча догорала, очередной порыв холодного воздуха грозил задуть ее. В темноте я не смог бы ориентироваться, а потому поспешил зажечь обе свечи на алтаре. Световая дуга изогнулась перед кирпичной стеной, отогнала прочь тени. С напряженными нервами, едва дыша, вернулся к черному бюро и принялся перебирать бумаги. Никакого порядка я в них не обнаружил, там были и сложные астрономические вычисления, учитывавшие положение планет при великой конъюнкции и их движение в календарном цикле, были и какие-то таблицы, походившие на ключи к шифру. Таблиц этих я нашел десятки; бесконечные вариации одной и той же системы, тщательно переписанные комбинации букв, чисел и символов повторялись снова и снова. Внизу этой пачки я нашел черновой набросок той карты, что Генри Говард за ужином пустил вокруг стола, к ней список удобных для высадки гаваней и имена католиков-землевладельцев. Еще одна страничка выскользнула из-под карты, этот рисунок я разгадал сразу, поспешно разгладил и склонился над ним, изучая в трепещущем пламени свечей.

То было генеалогическое древо Тюдоров и Стюартов, от короля Генриха VII, деда Елизаветы, и его жены, Елизаветы Йоркской. Законная — в глазах составителя — династия была выделена жирными чертами, и главенствовала в ней старшая дочь Генриха VII, Маргарет Тюдор, которая вышла замуж за короля Шотландии Иакова IV и стала бабушкой Марии Стюарт. Линию Тюдоров продолжал Генрих VIII, вступивший в брак с Екатериной Арагонской и породивший королеву Марию Тюдор — старшую, единокровную сестру Елизаветы, Кровавую Мэри (она скончалась в 1558 году). Другие отпрыски короля Генриха VIII на этой схеме представлены не были. Ясное дело, так католики представляли себе династию, ибо они не признавали развод Генриха, в их глазах единственным законным союзом оставался его первый брак и единственной наследницей была дочь от этого брака, Мария Тюдор. Елизавету они именуют «ублюдком» — тоже понятно. В генеалогии нашлось место и для потомков младшей дочери Генриха VII, тоже Мэри, но основная мысль была ясна: на данный момент старшей и ближайшей к трону является Мария Стюарт.

Иметь у себя дома подобную генеалогию — по английским законам измена, караемая смертью. Но этим дело не ограничивалось: рядом с именем Марии Стюарт было подписано имя ее покойного мужа, лорда Дарнли (он, кстати, тоже происходил от Маргарет Тюдор), и от них шла линия к плоду этого союза, царствующему монарху Шотландии Иакову VI. К имени Марии более бледными чернилами, но явно той же рукой была добавлена еще одна линия, заканчивавшаяся одной только буквой «Г». От этого гипотетического союза намечалась линия и вниз, к вероятному наследнику, но имя еще незачатого ребенка, естественно, не было проставлено.

Я облизал пересохшие губы и поднес бумагу ближе к глазам, не в силах поверить в дерзновенные помыслы составителя этой генеалогии: написана она была той же самой рукой, что и список безопасных гаваней, предъявленный нам за ужином, — тогда я основательно изучил этот почерк с характерными петлями и перечеркиваниями, — то есть, несомненно, рукой Генри Говарда. Итак, подтверждались мои подозрения: он задумал жениться на Марии Шотландской, взойти вместе с ней на английский престол и, мало того, породить в этом браке сына, основать собственную династию. Я покачал головой, проникшись невольным восхищением к безграничному честолюбию этого человека. Само собой, эту часть плана он от союзников утаил. Мари и Курсель работают на герцога Гиза, а тот, вероятно, готовит новое католическое королевство для себя: кузен Марии, он, верно, рассчитывает на семейные связи. Дуглас — беспринципный человек, приспособленец, ему все равно, род Говарда выдвинется благодаря этому заговору или какой другой, лишь бы сам Дуглас на этом нажился. Любопытно, догадывается ли о планах дядюшки Филип Говард, столь красноречиво выступающий за цивилизованный, без лишнего кровопролития переворот?

Я поспешно сложил улику и засунул ее за пояс штанов, под рубашку. Одной этой бумаги было достаточно, чтобы вознаградить меня за риск, даже если бы я ничего больше в ту ночь не нашел; не бумага, а чистое золото. Собственноручно составленная Генри Говардом королевская родословная, в которой не нашлось места для Елизаветы и которая явно обнаруживает его намерение вступить в брак с Марией, — достаточное доказательство измены, на такое Уолсингем и не надеялся. А уж на допросе с пристрастием Говард выдаст все подробности заговора, и вторжение удастся предотвратить.

Сердце громко стучало от радости, но времени я не терял: наклонился и попробовал открыть дверцы черного бюро, но тут впервые удача изменила мне — они были надежно заперты. Больше вроде бы в этой комнате негде было ничего спрятать, и если Генри Говард хранил у себя запретные книги по магии — а он конечно же хранил, — то где, если не в этой потайной часовне? Я поковырял острием кинжала в замке, но скважина оказалась слишком мала, и не удавалось проникнуть в нее достаточно глубоко, чтобы вскрыть замок. Разочарованный — и встревоженный, ибо я вдруг заметил, что свечи уже догорают, — я оставил шкафчик в покое и вернулся к полкам над медной головой проверить, не найдется ли там какого-нибудь мелкого предмета, которым я мог бы воспользоваться как отмычкой. Взгляд мой скользнул по ряду сосудов, похожих на раки для мощей, и один из них в особенности привлек мое внимание: богато украшенная стеклянная бутылочка с локоном золотистых волос внутри.

Я взял ее в руки и вынул пробку. В Италии я насмотрелся на всевозможные останки святых — из этих пальцев, капель крови, волос и прочего можно понаделать блаженных и святых, чтобы заселить весь мир вплоть до островов людоедов. Обычно торговцы поддельными реликвиями норовят состарить свои изделия, чтобы выдать их за подлинные, а этот локон вовсе не выглядел пыльным и ломким, как те священные сокровища. За стеклом упруго свивались будто лишь недавно срезанные волосы. Такие были у Сесилии Эш, припомнил я, и мне сделалось нехорошо.

— Вижу, вы наткнулись на локон святой Агнесы. — Голос Генри Говарда у меня за спиной звучал спокойно и вежливо, словно он заранее ожидал застать меня здесь, в своей тайной часовне, роющимся в орудиях его запретного искусства.

Он подкрался ко мне столь бесшумно, что в первый ужасный миг мне почудилось, будто заговорила медная голова. Я подскочил на месте, резко обернулся, чуть не выронив бутылочку, и уставился на Говарда — жалкое я, должно быть, представлял собой зрелище: челюсть отвисла, трясусь с головы до ног.

Хозяин в одной руке держал свечу, в другой — парадную шпагу.

— Реликвии святой Агнесы помогают хранить целомудрие, — тем же тоном светской беседы продолжал он, — а также способствуют урожаю, но все это, полагаю, вам хорошо известно. Замечательно, не правда ли? Одна и та же сила воздействует на две противоположности, на целомудрие и плодородие.

— Противоположности всегда взаимосвязаны, — заговорил я, внезапно обретя голос и даже способность соображать. — Если, конечно, верить в такие силы.

— Вы-то, полагаю, не верите в священные реликвии, но, как прилежный ученик Гермеса, должны хотя бы признавать, что некоторые элементы природного мира могут воздействовать на силы, представленные в небесном царстве.

Я посмотрел ему прямо в глаза и пожал плечами, демонстрируя равнодушие и спокойствие, коих отнюдь не ощущал: я попался своему врагу в руки и мне бы следовало помалкивать. Взгляд мой невольно скользнул к парадной шпаге у него в руках.

— Жаль, — сказал Говард, шагнув ко мне и пинком закрывая за собой дверь. Поверх ночной рубашки он был облачен в тяжелый алый халат. — В иной ситуации было бы интересно провести с вами дискуссию о магии Гермеса. С глазу на глаз я готов признать вашу репутацию в этой сфере, хотя не ждите, чтобы я воздал вам должное в компании.

— Весьма польщен, — склонил я голову, но Говард не уловил сарказма в моем тоне.

— Дерзости у вас хватает, Бруно, — продолжал он чуть ли не восхищенно. — Нынче вечером вы разыграли прямо-таки мастерское представление. Мне следовало насторожиться, когда вы делали вид, будто пьете больше Дугласа, но предвзятость затмевает способность к суждению, я радовался, что вы подтверждаете мое дурное мнение о вас, и ничего не заподозрил. И ловкости вашей тоже стоит подивиться: даже ищейки ее величества, сколько ни обыскивали мой дом, не сумели проникнуть в это помещение.

Он бесшумно прошел в бархатных тапочках по комнате и бегло просмотрел документы на черном бюро. Остановился почти вплотную к моему кинжалу, который так и валялся на полу после неудачной попытки взломать замок. Я почувствовал, как напряглись мускулы, как щекочет вспотевшую кожу украденный документ. Заметит ли Говард его отсутствие?

— Мой племянник устроил здесь католическую часовню. Однажды здесь служил сам Эдмунд Кемпион, мученик. Но после его казни, когда Тайный совет повсюду разыскивал скрывавшихся священников, Филип слегка струхнул. Я не осуждаю мальчика за это: он был совсем ребенком, когда лишился отца и наследственного титула, понятное дело, ему не хотелось окончательно впасть в немилость. Так что с тех пор мессы здесь больше не служили, и я использовал часовню для собственных нужд. Мы с Филипом об этом никогда не говорим. — Он оглянулся на алтарь в дальнем конце помещения, как бы вспомнив, для чего он раньше предназначался. — В тот день, когда Кемпиона повесили и четвертовали в Тайберне, я осознал, что Англию не спасут одни только мессы и молитвы. Защита веры нуждается в более решительных действиях. — При этих словах желваки заиграли у него на лице и костяшки пальцев побелели, с такой силой он сжал рукоять шпаги.

Присматриваясь к Говарду, я подумал, что за его жаждой мщения и бешеным честолюбием скрывается, пожалуй, и подлинное религиозное чувство или же оба стремления слились воедино. Но вот он глянул мне прямо в глаза, отбросив воспоминания, сосредоточившись на текущем моменте.

— Опьянение вы изображаете весьма убедительно, — повторил он, словно мы, два приятеля, беседовали ни о чем в таверне. — Вы споили мое доброе рейнское псу? Бедолага заблевал всю черную лестницу.

Я промолчал. Мы взирали друг на друга при свете свечи, и меня пробрала дрожь — или в комнате было так холодно?

— Что ж, Бруно. — Он оглядел меня с головы до ног, и тон его выдал наконец: Говард наслаждался, чувствуя, что я полностью в его власти. — Глупо спрашивать, узнаете ли вы все это. — Взмахом руки он охватил круги на полу, алтарь, медную голову.

— Вы ищете тайных знаний, хотя и обличаете их в своей книге, — буркнул я. — Ди так и думал.

— Конечно, думал, — резко ответил Говард. — Ему известен мой талант, мой природный талант, но в своей гордыне он полагал, будто может руководить мною, направлять мои шаги, отрезать мне путь к высшим сферам этого знания. Он попросту боялся меня, Бруно, — не на шутку разошелся вельможа-тайнознатец, — боялся соперничества при дворе, подле королевы. Он хотел оставаться единственным посвященным в тайны, что лежат по ту сторону веры, в ее тени, быть признанным королевским магом. Равных себе он не терпит, вы скоро сами в этом убедитесь. — Говард покачал головой и приблизился ко мне еще на шаг, шпагу он все еще держал острием вниз, как будто забыл про нее. Прямо мне в лицо он улыбнулся жутковатой улыбкой. — Нашему доброму доктору не хватает одной лишь вещи, чтобы стать величайшим магом эпохи, и эта потеря лишила его сна. И его, и, как вижу, вас тоже.

— Пропавшая книга Гермеса. — Голос мой упал до шепота, но отчетливо виден был выходивший изо рта пар. — Вы украли ее у него в Оксфорде.

Это был не вопрос — утверждение. И Говард заулыбался еще откровеннее:

— Скажем так: она досталась мне. Глотаете слюнки, Бруно? Я так понимаю, за книгой вы сюда и пришли? Ловкий вы малый, надо отдать вам должное. — Он резко повернулся и прошел через комнату к алтарю, там обернулся и уставился на меня зловещими темными глазами. — Изгнанник — человек уязвимый, не так ли, Бруно? Неудивительно, что он ищет помощи у высших сил. Нам с вами это обоим понятно, — с чувством добавил он. — Из-за моего брата Томаса наша семья лишилась славнейшего герцогства Англии, мы теперь числимся изменниками. Мне грозили тюрьмой и ссылкой, я вынужден стать приживалом у племянника и ходить на задних лапках перед узурпаторшей Елизаветой. — Верхняя губа его приподнялась, обнажая зубы. — Но я жду своего часа.

— Чтобы довести до конца начатое вашим братом? — Я тоже с вызовом задрал подбородок.

Он нахмурился, прикидывая, много ли мне известно:

— Что навело вас на эту мысль? Мои слова о наследниках Мэри за ужином?

— Она согласилась выйти замуж за вашего брата, почему бы и не за вас?

Шпага поднялась, острие едва не ткнуло мне в грудь. Внутренности скрутились в плотный узел, я подумал, что пришел мой конец. Но, поразмыслив, Генри Говард кивнул:

— Правильно мыслите, Бруно. Говарды — потомки Эдуарда Плантагенета, первого монарха, носившего это имя. Вам это известно? — Не дожидаясь ответа, он заторопился выговорить главное: — Мы — королевской крови. На английском престоле должен воссесть Говард.

— Вы женитесь на Марии Шотландской, когда ее освободят и коронуют, и вы надеетесь, что она родит вам наследника?

Он поморщился при мысли о располневшей королеве, но стойко ответил:

— Таков мой долг перед династией. Вам, представителю черни, меня не понять.

Кулаки мои инстинктивно сжались, как всегда, когда аристократы начинали при мне отстаивать свое превосходство, но голос я сумел сдержать:

— Но ведь Дуглас прав: у Марии Стюарт уже есть наследник, самого что ни на есть безупречного происхождения, коронованный король Шотландии!

— Молодые люди тоже не бессмертны, Бруно, — негромко рассмеялся Говард. — А детей у него пока нет.

Я уставился на него, осознав наконец, что до сих пор не понимал беспредельности его амбиций. Планы Говарда выходили далеко за пределы католического заговора: вторжения, восстановления в королевстве власти папы, его планы простирались в будущее, где он видел себя королем, воспитывающим сына-наследника, а юный король Иаков… ну, с ним, как с его отцом, приключится какое-нибудь несчастье. Теперь я понял, зачем Говард держит при себе Арчибальда Дугласа: кто убил отца, глядишь, справится и с сыном. За сходную цену Дуглас, уверен, не откажется. Но едва я подумал об этом, как ледяная рука вновь сжала мои внутренности: лишь в одном случае Генри Говард доверил бы мне свой невероятный, безумный, я бы сказал, замысел — если он был уверен, что я не смогу его разгласить. Правой рукой я потянулся за кинжалом, но его не было у пояса, и тогда усилием воли заставил себя стоять спокойно. Если Говард заподозрит, что при мне имеется оружие, он меня обыщет и наткнется на свои бумаги. Я глянул на стеклянную бутылку, которую все еще держал в руке. Святая Агнеса? Нет, локон срезан совсем недавно. Но теперь я уже вовсе не понимал, каким образом убийства девушек вписываются в сложный, терпеливо осуществляемый план Говарда.

— Но довольно! — вдруг гораздо веселее заговорил он. — Я хотел показать вам то, от чего вас проберет трепет, Бруно. Идите сюда.

И он, к моей радости, положил шпагу на алтарь — недалеко от себя — и продолжал поглядывать на нее, откидывая пурпурный покров. Обнажился каменный барельеф, фигуры, чьи лица были сточены временем, остались лишь самые общие признаки принадлежности к человеческому роду. Этой работе, в отличие от локона, и впрямь было много веков.

— Из сассекского аббатства, разрушенного, как все монастыри, — пояснил мой гид. — Брат тайно купил этот алтарь и хранил его в своей часовне, а после его смерти мы перевезли его сюда.

Слова Говарда я разбирал с трудом: он повернулся ко мне спиной и согнулся над алтарем. В каменном основании имелось отверстие; Говард сунул руку внутрь и извлек деревянный ларчик с золотым узором на крышке. Из-под халата достал ключ и отпер шкатулку. Я робко шагнул вперед, чувствуя, как увлажнились ладони: подходить чересчур близко к Говарду и его шпаге как-то не хотелось. Проходя мимо черного шкафчика, я воспользовался моментом, пока Говард повернулся ко мне спиной, и отодвинул ногой кинжал под шкаф, с глаз долой.

— Оттуда вы не увидите, — сказал Говард, оборачиваясь ко мне. — Подойдите ближе.

Он протягивал мне какой-то предмет, закутанный в льняную тряпицу. Я сделал еще шаг, и Говард развернул, показал мне книгу в потертом кожаном переплете. Ноги мои вдруг ослабли, как будто меня окатили ледяной водой, сердце пропустило удар — я замер, а потом рванулся вперед, позабыв и про шпагу, и про английское королевство, про жизнь и про смерть.

Неужто та самая книга, которую я разыскивал в Венеции и Париже, в Оксфорде и Лондоне, пятнадцатая, пропавшая книга египетского мудреца Гермеса Трисмегиста? Та книга, что была вынесена из горящего Константинополя и доставлена великому Козимо Медичи, передана знатоку Платона и греческого языка Марсилио Фичино, а тот отказался делать перевод, когда осознал грозную силу, таящуюся в этом знании? Старик венецианец рассказывал мне в Париже, что Марсилио Фичино передал книгу на сохранение книготорговцу Веспасиано да Бистиччи, а подручный книготорговца по оплошности продал ее английскому путешественнику, после чего книга попала в Оксфорд и лежала там, неведомая и неузнанная, покуда не начались королевские инспекции, тогда библиотекарь спас ее вместе с другими запретными книгами и передал подлому букинисту Роуленду Дженксу, а тот за изрядную сумму продал ее Ди, но мой друг Джон владел этой книгой лишь несколько часов: на пути из Оксфорда его ограбили наемники Говарда. Так это она? Сейчас я увижу страницы, запечатлевшие тайну происхождения человека, способные вернуть нам нашу божественность? Кажется, я вовсе перестал дышать.

— Загляни, если хочешь. — Говард отбросил великосветские манеры, перешел на «ты», глаза его блестели, он скалил зубы, как злобный мальчишка, поддразнивающий приятеля лакомством в полной уверенности, что тому ни крошки не достанется.

Кивком он поощрил меня: открывай! Дрожащими руками я приподнял верхнюю крышку переплета, и на миг Земля перестала вращаться, время остановилось, стук собственного сердца доносился до меня как будто извне. Старые, ставшие жесткими страницы, местами выцветшие греческие буквы едва угадывались, но едва я начал читать, как все сомнения в подлинности текста исчезли. Говард вновь кивнул, явно довольный, когда я принялся переворачивать страницы, жадно пожирая строку за строкой, готовый все отдать за день, только день наедине с этой книгой, за возможность досконально изучить ее, переписать, впитать до капли. Но Говард быстро терял терпение:

— Пропусти начало, Бруно. Раскрой сразу на середине.

Я послушался и, как только раскрыл книгу подальше от первых страниц, понял, что значила звеневшая в голосе Говарда почти истерическая, издевательская нота. Я увидел ряды греческих букв, попытался прочесть… Глядя на мое изумленное лицо, Говард залился смехом:

— Видишь, Бруно? Теперь понимаешь?

Мне казалось, я проваливаюсь в бездонный колодец. Несомненно, то же самое почувствовал Говард, когда завладел этой книгой и раскрыл ее. Я опустил взгляд на страницу и покачал головой:

— Текст зашифрован.

— Да уж! Суть книги, ее священная тайная суть настолько опасна, что автор не решился записать ее обычным способом, прибег к секретному коду. В прологе Гермес упоминает о «Великом Ключе», Clavis Magna. Но ключ спрятан в другом месте, отдельно от книги, у меня его нет. — Взгляд Говарда полыхнул безумием. — Четырнадцать лет! Дважды семь лет я пытался взломать этот код! Перепробовал все известные мне системы криптографии, но не смог, он так и не поддался мне!

Я следил за ним, приоткрыв в изумлении рот. Четырнадцать лет он бился, пытаясь расшифровать запись и обрести тайну бессмертия. Мне стало его жаль. Неудивительно, что Говард питает склонность к безумно честолюбивым планам: он, конечно, слегка тронулся умом, чудо, что еще вовсе не рехнулся.

— Но у Фичино был ключ, — пустился я рассуждать вслух. — Тот самый, Великий Ключ. Он смог прочесть книгу, в том числе зашифрованную часть, потому и отказался ее переводить.

— Либо ключ где-то есть, либо его можно вычислить, — устало согласился Говард. — Но как найти его, Бруно? С чего начать?

— У Ди в библиотеке множество книг по криптографии, — ответил я и посмотрел ему прямо в глаза. — Но это вам и так известно.

Говард изогнул бровь:

— Попросить его помощи? Признаться, что книга, из-за которой его чуть не убили, у меня? Разумеется, я не раз пытался выяснить, нет ли у Ди среди его бумаг и рукописей — быть может, неведомо для него самого — Великого Ключа. Я подсылал людей к нему в дом под видом ученых из других городов, я и сам рылся в его книгах, когда знал, что Ди должен отлучиться. Но мне едва ли удалось проникнуть в тайны его библиотеки. — Лицо Говарда омрачилось, он посмотрел на меня так, словно только что припомнил, с кем говорит. — Ничего, скоро Джону конец. Елизавета не будет больше закрывать глаза на его делишки, и, даже если ему сохранят жизнь, имущество конфискуют. Тут-то я и заполучу его книги. — Хотя глаза Говарда мерцали безумным блеском, голос его холоден и сдержан; может, он и лишился отчасти рассудка, но неумолимое стремление к цели все еще не оставило его. И слова о неминуемой участи былого учителя — признание.

— Нед Келли — один из ваших шпионов?

Говард потер острую бородку, словно вспоминая, о ком идет речь:

— Келли. Прожженный мошенник, но фантазия у него работает, и он умеет втираться в доверие. Правда, со мной у него этот номер не прошел.

— Со мной тоже.

— Джоанна, служанка, привела его ко мне. Отыскала на какой-то ярмарке, он дурачил народ карточными фокусами. Она решила, что он мне пригодится. Кто бы мог подумать, что Келли с такой легкостью очарует Ди, станет главным человеком в его доме.

Насмешливый тон Говарда не на шутку разозлил меня, и я покрепче вцепился в книгу.

— Вы наняли Келли и велели ему «вызывать духов» для Ди, навлечь на него позор и кару, — сквозь зубы заговорил я.

Говард хихикнул в ответ.

— Я же знал: если Ди поверит, будто ему удалось вступить в общение с духами, он не удержится от соблазна и похвастается королеве. Ей тоже неймется выйти за пределы знаний, доступных смертным, но в ее совете хватает врагов оккультных искусств: Уолсингем против, и Бёрли, и я сам, разумеется, — произнес Говард и хвастливо похлопал себя по груди. — Ди рухнет как подрубленное дерево, вот увидишь. И мне не придется больше страшиться, как бы он не разоблачил мое прошлое, мои тайные занятия магией. — Сложив руки на груди, Говард оглядел меня с головы до ног. — Осталось лишь разобраться с тобой, Бруно.

— А девушки? — Неукротимая ярость рвалась из моей груди. — Они умерли ради того, чтобы придать достоверности чудовищным пророчествам Келли? Чтобы обвинить Ди и в убийстве, чтоб уж наверное покончить с ним?

Придворная выучка помогала Говарду при любых обстоятельствах сохранять равнодушное выражение лица, но я рассчитывал, что столь откровенное обвинение хотя бы на миг сорвет с него маску, и я подмечу некий проблеск вины, признания, но вместо этого увидел изумление, а затем гнев.

— Девушки? Иисусе Христе, Бруно, ты подозревал меня в этом? — Он, казалось, и впрямь был поражен, уязвлен, но я напомнил себе, что передо мной политик, опытный в искусстве обмана. — Да ведь это было бы нелепо: привлекать таким образом внимание к заговору против королевы в тот самый момент, когда мы готовим вторжение и успех наш целиком и полностью зависит от внезапности! С какой стати я бы пытался сорвать план, на котором основана моя будущность?

— Пророчество Неда Келли во всех подробностях предсказало смерть Эбигейл Морли. — Я слегка понизил голос, утратив первоначальную уверенность. — Откуда он их взял?

Говард нетерпеливо отмахнулся:

— Келли — идиот, его воображение питается дешевыми памфлетами. Он прочел о первом убийстве и «предсказал» второе, а убийца нанес второй удар, вот и вышло, как будто Келли что-то там «провидел». Для нас, для планов вторжения ничего хуже этих убийств и придумать нельзя. Католиков хватают, допрашивают, во дворце утроена стража, и за Марией Шотландской тоже следят в оба, а я отправил Трокмортона к вельможам-католикам, уговаривать их присоединиться к нам. Ты в самом деле думал, что я мог таким глупейшим образом все испортить? Крестом клянусь, что за безумие! — Глаза его полыхали. — Конечно, если к этим убийствам приплетут Ди, мне это на пользу, но, уверяю тебя, Бруно, для нас это очень не вовремя. К тому же, — добавил он, охорашиваясь, — подобная вульгарность совершенно мне чужда. Иногда убийство бывает необходимо, но устраивать из него зрелище, гротеск — такое мог натворить лишь человек, в коем тщеславие сильнее доводов рассудка и стремления к цели.

Я вгляделся в этого странного человека, и прежняя уверенность в его виновности рассеялась окончательно. Пусть он и ухмылялся самодовольно, было видно, что он говорит правду. Мне хотелось, чтобы Говард был виноват, и я подгонял факты под свою теорию, но даже для самого себя не нашел убедительного объяснения, зачем понадобились деяния, столь явно указывавшие на католическую угрозу. Теперь же, когда мне стало известно, сколь далеко простираются династические амбиции Говарда, я понимал, что и убийство Елизаветы не в его интересах, а стало быть, рухнула и теория, будто он хотел использовать Сесилию Эш как свое орудие, отравить ее руками королеву. Но если убийца не Говард, то кто же?

— Верни мне книгу, Бруно, — напомнил хозяин, протягивая руку. — А то еще разгадаешь шифр, как только я отвернусь.

Я шагнул вперед на тяжелых, будто свинцом налитых, ногах и отдал ему заветный том. Шершавый переплет выскользнул из моих пальцев, когда Генри Говард решительно потянул книгу к себе, и я в бессильном отчаянии смотрел, как он заворачивает книгу в тряпицу и убирает ее в шкатулку, словно у меня отбирали только что обретенную после долгой разлуки возлюбленную. И правда, я так долго гонялся за этой книгой — с большим постоянством, чем когда-либо ухаживал за женщиной! Подержать книгу в руках и тут же с ней расстаться — это было хуже, чем продолжать бесплодные поиски, не будучи даже вполне уверенным в существовании легендарного тома. И голос моей самонадеянности нашептывал мне: будь у нас время, мы бы с Ди разгадали шифр, с которым Говард так и не справился за четырнадцать лет. Я с тоской проводил взглядом шкатулку — Говард спрятал ее за пазуху. Представится ли мне когда-либо случай еще раз заглянуть в эту книгу?

Клинок на алтаре матово мерцал от пламени свечей. Если рвануться к шпаге прямо сейчас, пока Говард возится с книгой, может быть, я успею схватить ее, хотя он и стоит ближе? Говард как будто прочел мои мысли и, даже не глядя, положил правую ладонь на рукоять.

— Вот в чем проблема, Бруно, — заговорил он, прижимая шкатулку левым локтем. — Все это… — Он обвел глазами часовню с картой звездного неба, медной головой, алтарем. — Все это тебе отнюдь не следовало видеть. Это моя тайна, и, если о ней проведают, я окажусь в Тауэре и со всеми надеждами моего рода будет покончено. Тебе я и прежде не слишком доверял. Так как же мне поступить теперь, когда ты меня изобличил?

Большим пальцем руки он легонько поглаживал рукоять шпаги, но все еще не брался за нее.

Холодок пробежал по позвоночнику, проник в желудок, сбилось дыхание. Я ждал этого момента, но вопреки всему надеялся как-то урезонить моего врага.

— Ди знал ваш секрет и не выдал его. С какой же стати вам опасаться меня?

Голос мой, видимо, предательски дрогнул — Говард рассмеялся, хотя совсем невесело, и объяснил:

— Ди не располагал доказательствами. И он с уважением относится к моей знатности и влиянию, а ты, Бруно, не уважаешь никого. — Упершись левой рукой в бок, вельможа печально покачал головой. — Никогда прежде не встречал такого нахальства в человеке из простонародья.

Шпага так и притягивала мой взгляд.

— Не волнуйся, Бруно! Фехтовать с тобой я не собираюсь, разве что ты выкинешь какую-нибудь глупость. Затруднительно будет объясняться с послом, если ты погибнешь от ран. — Он склонил голову набок, улыбка его нравилась мне все меньше. — Зато твой вечерний спектакль подсказал мне идеальное решение: того, кто до смерти напивается на ночь глядя, порой находят поутру мертвым… захлебнется человек блевотиной, и все.

— Отпустите меня! — взмолился я. — Я вернусь в посольство и никому слова не скажу!

— Никому? — Он слегка усмехнулся и приподнял шпагу. — Даже когда Ди осудят за колдовство, ты не выдашь мой секрет? Ох, боюсь, не выдержишь. — Он ткнул меня острием в грудь, и я, сам того не желая, отступил на шаг. — Нет уж, поутру горничная найдет тебя остывшим, в луже блевотины. Пес произвел ее с избытком. Неловкая ситуация для посла, и мы вместе с Кастельно постараемся все замять. А потом, когда начнутся великие события, никто и не вспомнит итальянского монашка, опившегося за ужином рейнским.

Острием шпаги он подтолкнул меня, направляя в дальний конец комнаты, к зеркалу из обсидиана. Шкатулку с книгой Гермеса он по-прежнему держал под мышкой.

— Пока я оставлю тебя тут, позову кое-кого из доверенных слуг. Неохота самому марать руки. Ты найдешь, чем занять себя. Теперь уже все равно, какие еще открытия ты сделаешь в этой комнате.

Он отступил к двери, направляя острие шпаги мне в грудь. Я быстро прикинул свои шансы: броситься на Говарда, вырвать у него оружие… но он был гораздо выше меня ростом и крупнее, он бы одолел меня при первой же попытке. И шпага его, хотя и парадная, изукрашенная золотом, имела, как я сумел разглядеть даже в том тусклом свете, хищное отточенное острие.

Он приостановился у двери.

— Я читал твою книгу об искусстве памяти, — сказал он задумчиво. — И теперь могу признаться: это работа гения. Мне жаль, что все так обернулось, но в наши времена приходится в первую очередь думать о собственном спасении. Моя судьба превыше твоей судьбы, прощай, Джордано Бруно! — Он долгим взглядом попрощался со мной и, пятясь, вышел за дверь. Ключ повернулся, послышался шорох панели, возвращавшейся на свое место у стены. Я провел руками по волосам и глубоко вздохнул, а затем огляделся по сторонам, пытаясь успокоиться и трезво оценить ситуацию, хотя пульс так зачастил, что я был близок к обмороку.

Свечи почти догорели, но крошечное пламя еще билось и танцевало в потоке холодного воздуха. Здесь было так холодно, что я видел вырывающиеся изо рта облачка пара. Часовня была устроена в дальнем конце библиотеки, ее стена замыкала восточное крыло здания. Окна напротив двери были замурованы. Но сквозняк указывал, что где-то есть еще отверстие в стене, и где же, если не за обсидиановым зеркалом! Я схватил с алтаря свечу и приблизился к зеркалу — моя теория тут же подтвердилась: пламя едва не погасло.

Времени у меня было в обрез. Полированный кусок обсидиана был изрядной ширины, а высотой больше человеческого роста, во всяком случае больше роста среднего неаполитанца. Вдобавок зеркало было вмонтировано в здоровенную деревянную подставку, которая удерживала его вертикально. Я уткнулся плечом в холодную каменную гладь и надавил изо всех сил. Зеркало чуть подалось, и уже не оставалось сомнений в том, что холодный воздух проникает в щель между ним и стеной. Просунув стопу за подставку я попытался отодвинуть ее, прислонившись для упора к стене и все время поглядывая на дверь в библиотеку, ожидая рокового скрежета ключа.

Напрягая каждую мышцу, я толкал деревянное основание обеими ногами и сумел-таки отодвинуть его от стены настолько, чтобы показался забитый деревянными планками камин. Сердце мое при виде этих досок упало, но, когда я, заслоняя огонек ладонью, поднес свечу ближе, я убедился, что гвозди лишь кое-как наживлены и что, если мне достанет времени, я сумею их выдергать. Нащупав под бюро спрятанный туда кинжал, я вытащил его, поставил свечу в стороне, чтобы ее не задуло, подцепил лезвием гвоздь и легко его выдернул, а затем отодрал и всю доску. Я проделал то же самое со второй доской — руки у меня тряслись от спешки, пальцы были в занозах, из мелких ран сочилась кровь, но через несколько минут я справился с третьей доской, сумел протиснуться в образовавшуюся щель и влез в камин. Я понятия не имел, насколько широка труба и сумею ли я проползти по ней, но другого выхода не было. Я спрятал кинжал в ножны и пополз, сокрушаясь об оставшейся в комнате свече и благодаря судьбу за то, что родился неаполитанцем, — широкоплечий, упитанный англичанин тут бы сразу застрял.

Внутри камина царила непроглядная тьма, она окутывала меня, как покрывало, нос забили запахи золы и плесени. Паника сдавила грудь — я страдаю клаустрофобией, — до предела участились дыхание и сердцебиение, ладони вспотели, паника, паника — я заперт здесь, как в гробу! Я справился со страхом и принялся ощупывать кирпич, методично, один за другим, пока не нашел первую металлическую скобу — их устанавливают в дымоходе для мальчиков-трубочистов. Этот дымоход давненько не чистили, сказал я себе, цепляясь за скобу, упираясь ногами в заднюю стенку камина, и втянулся в узкий дымоход, шаря над головой в поисках следующей опоры. Паутина забила мне рот и нос, я пытался отвлечься, проделывая кое-какие мнемотехнические упражнения и стараясь не замечать, как все теснее сдвигаются вокруг меня стены дымохода, по мере того как я протискиваюсь вверх, нащупывая скобы, а расшатанные кирпичи обрушиваются у меня из-под ног. Вот уже стенки почти сошлись, давят мне на плечи, но очередной глоток воздуха пополам с сажей показался мне холоднее и острее прежних, с пряным привкусом осени. Только бы дымоход не был увенчан декоративной крышкой, молился я, только бы выбраться! Не так уж и высока эта труба, ночной воздух уже ласкал мою макушку, и это внушило мне такую бодрость, что стало наплевать на стиснувшие мои бока стенки — да, дымоход сужался на самом верху, но вот уже и выход! Поерзав, повертевшись, я высвободил руку и высунул ее над головой, уцепился за край трубы и выдавил-таки себя наружу. Влажный речной ветер ударил мне в лицо, я кое-как протер запорошенные глаза и жадно глотнул вонь грязи и сливаемых в Темзу нечистот — до чего же хорошо!

Тучи неслись по небу, яркая луна прятала на миг свое лицо, а затем вновь выныривала из серо-голубой тени. При таком свете можно многое увидеть и самому быть увиденным, прикинул я, выползая из трубы на крышу. Я оказался на дальней, непарадной стороне здания, где к основной его части пристроены флигеля и служебные помещения. Библиотека с тайной часовней размещалась на самом конце восточного крыла, это поздняя пристройка, одноэтажная, с крутым скатом. Черепица после дождя стала скользкой, но я подумал: если осторожно подползти к самому краю, оттуда и спрыгнуть не страшно, высота не более пятнадцати футов. Убедившись, что кинжал по-прежнему торчит за поясом и бесценная бумага при мне, я лег на спину и начал как можно медленнее сползать к краю. Я понятия не имел, вернулся уже Говард со слугами или нет, разыскивает ли он меня, не знал я и в какую сторону придется бежать, когда я доберусь до земли, но был уверен в одном: следует двигаться вперед и только вперед, сомнения смерти подобны. Выбора у меня все равно не было: крыша сделалась настолько скользкой, что я не мог замедлить скорость спуска и попросту слетел наземь, ударившись левым боком, перекатился, стараясь таким образом ослабить силу удара о землю.

Едва я поднялся и ощупал себя, проверяя, владею ли я по-прежнему своими членами, как на расстоянии броска камня от меня раздался яростный лай. Я кинулся бежать со всех ног, не разбирая дороги, торопясь лишь уйти подальше от псины, которая, судя по голосу, была отнюдь не мой лохматый дружок, опившийся рейнским, а настоящий сторож, умеющий расправляться с незваными гостями. Этого следовало ожидать, бормотал я про себя, а ноги сами собой несли меня вниз по склону, и я уже понял, что вот-вот окажусь на берегу реки. Мне и оборачиваться не требовалось, я чувствовал, как пес нагоняет меня, его хриплое дыхание и лай все приближались. Внизу, на краю сада, я увидел красивый лодочный домик над образованным рекой заливом, где стояли на привязи лодки. Если я успею прыгнуть в лодку и выйти на стремнину, оттуда до Солсбери-корта рукой подать и, быть может, я доберусь, меня не успеют схватить.

Но дверь в лодочный домик была заперта, а пес уже тут как тут, высокий, на длинных ногах, своим лаем он мог бы мертвецов поднять из могилы, и при виде пса мое тело принимает решение быстрее, чем парализованный страхом разум: я бросаюсь к железной калитке в ограде, той самой, через которую мы накануне вошли, поднявшись с пристани, — только вчера, а словно бы год назад! Калитка тоже заперта, но, подгоняемый смертельным страхом, я преодолеваю ее быстрее, чем любую другую стену в моей жизни, за исключением разве что ограды монастыря Сан Доменико Маджоре в ту ночь, когда я удирал от инквизитора. Перебросив ногу через кирпичную арку, я рухнул по ту сторону ограды на склизкие ступени и чуть было сразу не соскользнул с них в воду. Теперь я отчетливо слышал доносившиеся со стороны дома голоса, в темноте мелькнул свет — кто-то выбежал с фонарем. Даже в скудном свете луны я видел, как быстро текут чернильно-черные воды Темзы, но трусить не было времени: свет фонаря приближался, пес исступленно бросался на калитку, просовывал нос через решетку, рыча, скаля зубы, озверевший оттого, что не может впиться зубами в мою плоть. Я глянул вниз: в молчании ночи вода шумела, чуть ли не грохотала. От лестницы совсем недалеко было до того места, где стояли на причале лодки, но если при таком сильном течении я не успею ухватиться за лодку и меня снесет…

Зажмурившись, я прыгнул. Столкновение с ледяной водой выбило из меня дух, и черная волна накрыла меня так быстро, что я, казалось, целую вечность пробивался наверх, разгребая руками, с трудом удерживая воздух в горящих легких. Как только голова моя вынырнула на поверхность и я смог вдохнуть, я принялся изо всех сил бороться с течением, которое уже проносило меня мимо арки, что вела в лодочный домик. В детстве я неплохо плавал, но за годы, прожитые на севере, утратил любовь к этому виду спорта, теперь же страх и решимость выжить подсказали мне правильные движения, и я превозмог течение, сумел ухватиться за ограду и выбраться из потока в более спокойные воды протоки перед лодочным домиком.

Сквозь окна домика я видел метавшийся по другую сторону фонарь и слышал яростные голоса, но, судя по этим голосам и по тому, как мужчины злобно и тщетно трясли дверь домика, ключа у них тоже не было. Руки у меня онемели, я едва сумел схватиться за борт ближайшей ко мне лодки, перевалил свое непослушное тело через край и присел на минутку отдышаться. На холоде меня так трясло, что стук зубов эхом отдавался от стен, когда же я попытался отвязать веревку, которой суденышко было закреплено у металлического кольца в стене, эта задача оказалась непосильной для моих застывших пальцев, но удача оставалась на моей стороне: кое-как я распустил веревку и бессильно откинулся в лодку, и тут течение стронуло ялик с места, под его весом веревка отвязалась и выскользнула из кольца.

С помощью весла я тихонько отталкивался от ограды, выводя лодку на стремнину реки. За моей спиной слышались крики и лай собаки, гневный хор, который затихал вдали, а я подставил лицо ветру и из последних сил вел лодочку вдоль северного берега Темзы, надеясь угадать в темноте пристань Уотерлейн и стену посольства. В нос лодки ударила высокая волна, меня с головы до ног обрызгало ледяной водой, острая боль пронзила левое плечо, но я сумел удержать лодку на плаву. Еще немного, и впереди показалась ограда Солсбери-корта — ничего прекраснее я в жизни не видел.

Глава 16

Солсбери-корт, Лондон, 3 октября, лето Господне 1583

Я оставил лодку плыть по течению, а сам спрыгнул в мягкую грязь на камнях в том месте, где к реке спускается Уотер-лейн. Света луны и занимавшегося на восточном горизонте рассвета мне хватило, чтобы распознать Темпл-гарденз и вовремя направить суденышко к берегу. Промокший, иззябший, весь трясущийся, с дикой головной болью, я дотащился по Уотер-лейн до садовой калитки и чуть не заплакал от облегчения, обнаружив, что замок не заперт. Я не надеялся на такую же удачу с дверью дома, гадал, проснулся ли уже кто-то из слуг и, если так, какие сплетни вызовет мое возвращение в такое время и в таком виде. Проходя через сад, я заметил свет в окне первого этажа, подобрался ближе, сосчитал окна и понял, что светится окно в кабинете посла. Бедняга, сон так и не пришел к нему! А Курсель-то небось торжествовал, расписывая ему, как я вел себя за ужином! Я должен был объясниться с Кастельно, и лучше напрямую обратиться к нему, подумал я, чем будить слуг. Сцепив зубы, я подполз под самое окно и тихонько постучал в раму.

Изнутри донесся тревожный вскрик, что-то со звоном упало. В окне замаячила тень с масляной лампой в руках.

— Господин посол, это я, Бруно. — Зубы стучали так, что я едва мог говорить.

Миг замешательства — и окно приоткрылось.

— Бруно? Господи, что с вами случилось на этот раз? Что вы там делаете?

— Можно мне войти?

Кастельно распахнул окно шире, и я с трудом подтянулся, перевалился внутрь и хлопнулся с глухим стуком, как тюк мокрого белья. Приподняв лампу, Кастельно уставился на меня в безмолвном изумлении. Я кое-как поднялся с пола. В душном кабинете особенно резко ощущалась вонь налипшей на меня речной грязи.

Посол отступил на шаг, покачал головой:

— Знавал я философов в Париже. Спокойные люди, уткнут свои пыльные бороды в книги и больше ничем не интересуются. Не влезают в окна под утро, сплошь покрытые дерьмом и кровью. Мне кажется, есть в вашей жизни, Бруно, такие области, про которые мне и думать не стоит. Чем у вас лицо перепачкано? Сажей? — Он не упрекал меня, скорее печалился. — Я думал, вы ночуете в усадьбе Арундел…

— На обратном пути я свалился в реку, — пробормотал я, прижимая руки к груди и пытаясь сдержать кашель. — Я все объясню…

— Да вы простудитесь насмерть! Снимайте с себя мокрое, наденьте вот это. — Он скинул с плеч тяжелый шерстяной халат, под халатом вместо ночной рубашки — штаны и рубаха, он даже не пытался прилечь. — Садитесь к огню.

Он держал халат наготове, явно советуя мне поторопиться. Смущаясь, я сбросил промокшую и грязную одежду, свалил ее кучей на полу. Со звоном вывалился кинжал, я поспешно поднял его и положил на край письменного стола. Лишь в тот момент, когда я стягивал через голову рубашку, прилипшие к телу бумаги напомнили о себе. Кастельно с кротким любопытством следил за тем, как я отлепляю бумаги от кожи и рассматриваю их на свет. Чернила были размыты, ни слова не прочтешь. Я громко выругался по-итальянски и сморгнул слезы. Очередная неудача, опять я потерял неопровержимое, бесценное для Уолсингема свидетельство.

— Что-то важное? — огорченно уточнил Кастельно, глядя, как я бессмысленно размахиваю мокрой бумагой, пытаясь ее просушить.

Не дождавшись ответа, он подтолкнул меня к очагу, где догорали последние янтарные угольки. Взяв из моих рук лист, он разложил его перед огнем, но я уже понял, что уличающее Генри Говарда генеалогическое древо восстановить невозможно. Уолсингему я смогу лишь сообщить, что подобный документ существовал, и эту информацию надо как можно скорее передать Фаулеру. Вероятно, с наступлением утра он поспешит с докладом к Уолсингему, расскажет о планах вторжения, о списках католических вельмож и гаваней и предупредит, что я ухитрился остаться в усадьбе на ночь. Уолсингем будет с нетерпением ждать, что за добычу я ему принесу, а я снова всех подвел.

В предутренней тишине послышались голоса ранних пташек. Посол закутал мое мокрое, в разводах сажи и грязи тело в своей прекрасный халат и вернулся к столу, чтобы налить мне остатки вина из графина. Я сообразил, что почти весь графин он сам и осушил за долгие часы бессонницы. Я крепко сжимал бокал в руках — трясло меня так, что я боялся разлить вино, — а Кастельно молча стоял рядом со мной у огня и вздыхал так, словно весь мир тяжким бременем давил ему на плечи.

— Плохи дела, Бруно, — заговорил он, не глядя на меня, и прежде, чем он договорил, я все угадал. — Леон мертв.

Я закусил губу. Отчасти я был готов к такой новости, поскольку Дюма не вернулся к вечеру, но уговаривал себя, что найдется другое, менее страшное объяснение его отсутствия. Если б Мари не перебила нас с утра, если б я выудил у него историю с кольцом, если б с большим сочувствием отнесся к его страхам, не списывая все на нервы… Я отхлебнул глоток и не смог его проглотить, дурнота поднималась из желудка, я винил себя в смерти молодого писца, как и в гибели Эбигейл Морли: оба мертвы, потому что я ничего не сделал как следовало.

— Как это случилось? — спросил я, постояв несколько минут рядом с послом перед угасающим пламенем.

— Вчера, когда вы все уехали, пришли олдермены, — ровным голосом отвечал Кастельно. — Лодочники выловили его тело из реки у причала Святого Павла и доложили властям.

— Причал Святого Павла? — вздрогнул я. — Возле доме Трокмортона?

— Поблизости. Думают, что его удушил случайный грабитель. Район считается опасным, там много иностранных купцов и воров соответственно. При нем ничего не было, когда его выловили из реки. Он пробыл в воде несколько часов, так мне сказали.

— Как они узнали, что он из посольства?

— Опросили лодочников и рабочих в доке. Кто-то его узнал, сказал, что это француз. Его там, так я понимаю, не раз видели.

Конечно, видели, подумал я, он часто наведывался к Трокмортону. А где же теперь сам Трокмортон? На пути в Шеффилд, к Марии Шотландской? Убийца выследил Леона или поджидал его в засаде, хорошо зная, что рано или поздно он придет к Трокмортону? На самом деле один человек заведомо знал, когда ждать Леона: сам Трокмортон. Я глянул в посветлевшее окно и припомнил, как однажды застал Трокмортона в этом кабинете: он глаз не мог отвести от стола посла. Дюма погиб из-за украденного перстня. Вся интрига закручивается вокруг этого перстня. Дюма вытащил кольцо из конверта прежде, чем письмо попало в руки Говарда; кто-то заплатил ему за кольцо, и в итоге оно оказалось у Сесилии Эш. Я тер глаза, усталый мозг тщетно пытался нащупать взаимосвязь. Вновь и вновь мысли возвращались к таинственному поклоннику Сесилии, к человеку, который вручил ей это кольцо в залог их союза, но дал и флакон яда для Елизаветы Тюдор. Дюма умер, потому что знал тайну этого человека — другого объяснения я не видел. Но почему сейчас, почему этот человек только сейчас испугался, как бы Леон не выдал его? Судорога сотрясла мое тело, вино выплеснулось-таки на камни, а вместе с ним, прежде чем я сумел его удержать, вырвалось имя:

— Мари!

— Что такое? — Кастельно обратил на меня взгляд покрасневших от бессонницы глаз.

— Ничего. — Надо же было мне произнести это имя вслух! — Мари… она благополучно вернулась вчера домой?

— Да, разумеется. И она, и Курсель, который расписывал, как вы осрамили себя и французское посольство. Я-то, конечно, понял, что вы попросту прикидывались. — Он многозначительно покачал головой.

Счастье, что меня бил озноб, он скрывал иную дрожь — от страха разоблачения.

— Курселю я ничего не сказал, но про себя подумал, что вы прислушались к моим тревогам, не пытается ли Генри Говард сговориться за нашей спиной с испанцами. Я догадался, что вы прикинулись пьяным в надежде, что они почувствуют себя свободнее и проговорятся. У Курселя на такое ума не хватило бы. — Он негромко рассмеялся. — Да и других забот мне хватало. Пойдемте, Бруно, взгляните на него. У мальчика вся семья во Франции. Они захотят похоронить его там, но вряд ли мы сумеем переправить тело в сохранности. — Он провел рукой по лбу и добавил: — Я должен им написать. Посреди всего этого… — Он неопределенно помахал рукой, но нетрудно было понять, чего «этого» — на уме у посла было готовившееся вторжение.

— Пойдемте, я хочу с ним проститься, — сказал я.

Посол кивнул и так и не поднял голову, будто она была слишком тяжела для него. Меня охватило странное желание — рассказать ему обо всем, о заговоре внутри заговора, о честолюбивых замыслах Генри Говарда, об интригах его собственной жены, о кольце, украденном Дюма. Я так устал, что на одно безумное мгновение мне показалось, будто ноша станет легче, если разделить ее с этим немолодым, справедливым человеком, если признаться моему доброму покровителю, не находящему себе места среди множества враждующих фракций, что я не тот, за кого он меня принимает, что с первого дня я обманывал и предавал его, но в конечном счете цель у нас одна: предотвратить войну. Настолько силен был этот порыв, что я зажал рот рукой и опустил глаза, дожидаясь, пока безумие оставит меня, развеется как дым. Я избрал себе двойную жизнь и должен хранить верность хотя бы такому выбору, пусть усталость порой и сбивает меня с ног.

— Сидишь целый день в одной комнате с человеком, а что, в сущности, о нем знаешь? — приглушенно рассуждал Кастельно, проводя меня по коридору к двери за кухней. — Я никогда его ни о чем не спрашивал, только отдавал бедному мальчику распоряжения с утра до ночи. Вряд ли он был счастлив в Англии, но он никогда не жаловался.

Посол приподнял висевший у пояса ключ, отпер дверь, и мы вышли во двор, к хозяйственным пристройкам и складам. Босым, озябшим ногам больно было ступать по камням, но об этом Кастельно, обычно такой заботливый, не вспомнил, не следовало и мне ныть. Небо посветлело настолько, что в свечах надобности больше не было, а когда Кастельно распахнул дверь одной из пристроек, я отчетливо увидел уложенное на козлах тело, голова была откинута под странным, неестественным углом. Кастельно остановился в дверях, словно встал на караул, но не решался глянуть на труп, а я, поплотнее кутаясь в халат, медленно направился к покойнику.

Большие, вечно испуганные глаза были закрыты, но и в смерти лицо молодого человека не казалось умиротворенным. Оно было все в синяках и кровоподтеках, раскрытые губы сильно отекли. Осторожно, одним пальцем, я оттянул ворот рубашки и увидел отчетливый след удавки вокруг шеи. Представилось, как он брел по улочкам возле дока, погруженный в мрачные мысли о том проступке, в котором он пытался мне исповедаться, а убийца выступил из засады с веревкой или тряпочным жгутом наготове.

— На него напали средь бела дня, — пробормотал я, прощально касаясь его холодной руки.

Кастельно переступил с ноги на ногу:

— Вы же знаете, что творится в доках, Бруно. Опасный район. Лодочники орут и ссорятся, они пьяны с утра. Воры поджидают малейшую оплошность. И что бы ни произошло, никто ничего не видел.

— Но по Леону не скажешь, чтобы у него было чем поживиться, — продолжал я, оглядывая выношенные, перемазанные илом штаны.

— О чем вы?

Я помедлил: у посла и так огорчений хватало, может быть, пусть лучше думает, будто Леон пал жертвой случайного грабителя?

— Думаете, на него напал не уличный вор, а кто-то, кому было известно, кто он и куда идет, — сам ответил он, не дождавшись меня.

Кастельно оглянулся на дверь, прикусил костяшку указательного пальца, и на миг я с ужасом подумал, нет ли и у него какой-нибудь страшной тайны. Мы стояли по разные стороны от тела; Кастельно поднял голову и взглянул мне прямо в глаза:

— Самое главное, Бруно: мне неизвестно, успел ли он отнести письмо Трокмортону. Олдермены сказали, что на теле ничего не нашли, но письмо могли и украсть. Если его выследили, если проведали… — Голос его оборвался.

— Проведали, что Трокмортон — связной у Марии Стюарт?

— Говорят, у Фрэнсиса Уолсингема глаза повсюду. — Кастельно нервозно подергал себя за бороду, а я отвел глаза и уставился на мертвое тело. — Трокмортон мог допустить оплошность. За слугами Марии, вероятно, внимательно следят, должно быть, запомнили, как часто Трокмортон приезжает в Шеффилд. Признаюсь, Бруно, — зашептал он, еще более понижая голос, — с того момента, как я узнал о смерти Леона, я все больше тревожусь насчет его лояльности. Он был допущен к моим личным письмам, к тайным кодам, ко всему. До сегодняшнего дня я ни разу не усомнился в нем, а теперь ни о чем другом думать не могу. Что вы скажете, Бруно? Мог ли он соблазниться английским золотом и продать меня и Францию?

Глаза посла тревожно расширились, и я понял, что этот человек снедаем не только усталостью, но и страхом, и укрепился в своем долге, хотя его слова пронзали мне душу и глаза мои невольно ускользали в стыде и смущении от взгляда Кастельно. Я не мог признаться и решительно покачал головой, стараясь его ободрить:

— Вы позволили призракам запугать вас, господин посол, — заговорил я успокоительно, вспоминая, как утешал меня отец, если я в детстве просыпался от ночного кошмара. — Вы несете тяжкое бремя, человек послабее рухнул бы под ним. А это несчастье, — ласково коснулся я рукой остывшего тела Леона, — потрясло нас всех. Но Леон, готов присягнуть, был верен вам и Франции. Нельзя поддаваться пустым страхам и забывать о главной нашей задаче. Вы сами сказали: доки — место опасное, тем более для иностранца.

Кастельно поморщился:

— Да, но я свалял дурака. Я написал Марии письмо, чтобы заверить ее в своей преданности, предвосхитить обвинения Говарда… я писал поспешно, хотел перехватить Трокмортона, пока он не отправился в обратный путь, и не успел зашифровать. Еще и посольскую печать поставил… Если эта бумага попадет не в те руки… — Он глядел прямо мне в глаза и явно ждал утешения.

Я бы и сам рад был сказать ему, что убийцу не интересовало это письмо, однако мог ли я быть в этом уверен? Всевозможные гипотезы и теории теснились в моем мозгу, но я знал за собой существенный недостаток: выбрать одну идею и гнаться за ней по пятам, пока не уверю самого себя в ее истинности. Это не раз доводило меня до беды, и теперь я боялся допустить ту же ошибку, что и в отношении Генри Говарда. Но мысли невольно возвращались к событиям прошлого утра: Дюма уже готов был признаться, ворвалась Мари… Я словно расшатывал языком больной зуб. Мари всецело предана герцогу Гизу, она заодно с Курселем, милосердие этой женщине неведомо. Если Мари подслушала обрывки разговора, прежде чем постучалась в мою дверь и разыграла интимную сцену, если она опасалась, что молодой писец предаст ее… Что из этого следует? Она стоит за похищением кольца? Дюма изрядно струхнул при виде ее, но в тот момент я решил, что он просто смутился, не ожидал такой встречи. Вечером выяснилось, что, перед тем как отправиться к Трокмортону, Дюма побывал в усадьбе Арундел. Он был вне себя, мог проговориться кому-то, кто побоялся оставить в живых болтливого трусишку?

За мыслью об усадьбе Арундел последовала мысль о событиях прошедшей ночи. Я чуть было не позабыл все при виде убитого юноши. Провел рукой по лбу, смахивая наваждение, почувствовал, как подгибаются от изнеможения колени, выпрямился, хватаясь рукой за козлы, на которых покоилось мертвое тело.

— Вам плохо, Бруно? — Кастельно подоспел, подхватил меня. — Вернемся в дом, скажу на кухне, чтобы вам согрели воды помыться.

Я потер руками лицо и медленно двинулся вкруг козел, пристально осматривая труп, как будто бедное, изувеченное тело, эти застывшие руки и ноги могли выдать мне свою тайну, подсказать, кто совершил насилие. Остановившись возле головы, я легонько погладил потемневшие от воды, слипшиеся волосы. Не знаю, усталость, печаль, досада на себя или чувство вины тому причиной, но к глазам вдруг прихлынули слезы, и я отвернулся, смахивая их тыльной стороной ладони.

— Вы ему нравились, — мягко произнес Кастельно. — Он был странноват, этот молодой человек, держался особняком, но о вас всегда отзывался с восхищением. Думаю, если у него имелся друг в этой стране, то это вы.

— Плохим я был другом, — произнес я.

— Мы все мало что сделали для него. Никогда не задумывались, каково ему. Так оно обычно и бывает. Пойдемте, — позвал Кастельно, указывая на дверь.

Шепотом я простился с бедолагой и двинулся следом, как вдруг заметил странное пятно на рубашке Леона, слева, над сердцем, — кровавый след, почти невидный под речным илом и грязью. Я распахнул рубашку и увидел, что кожа на груди взрезана и замарана кровью — пятно небольшое, размером с червонец. Я принялся оттирать засохшую кровь, отдирать корочку жесткой от грязи полой рубашки Леона.

— Что вы делаете, Бруно? — Кастельно вернулся и встал вплотную ко мне, любопытство оказалось сильнее отвращения и страха.

Я молча ткнул пальцем — язык прилип к гортани, — на груди Дюма убийца аккуратно вырезал астрологический символ, кружок с крестом снизу, а сверху полумесяц рогами вверх. Вначале я не мог понять, к чему бы это, вроде бы к апокалипсическим пророчествам и к великой конъюнкции символ Меркурия не имел отношения. Однако в следующий миг меня осенила догадка: в античной мифологии Меркурий был вестником богов, этим символом злодей увязал гибель Леона с двумя первыми убийствами, иронически намекнув на его роль курьера. Я сжал зубы, гнев прихлынул желчью и жег глотку. Этот негодяй забавляется убийствами, играет трупами, как в куклы, режет символы на остывающей плоти ради шутки. Кому они адресованы, эти намеки и шутки? Этот знак гораздо меньших размеров, чем символы на груди Сесилии и Эбигейл: похоже, убийца спохватился в последний момент и решил-таки его оставить. Убийство Дюма — мера предосторожности, преступник не собирался превращать его в публичное зрелище, как расправу над девушками, и все же убийца вырезал символ Меркурия в расчете, что кто-то увидит и разгадает его значение. Неужели он (или она?) оставил этот знак мне?

— Что это? — спросил Кастельно, указывая на кровавый порез.

— След от удара ножом, вероятно. — Я бережно прикрыл рану рубашкой и на миг положил руку на небьющееся сердце, будто давая обет.

Посол внимательно поглядел на меня. Глаза его были воспалены, под ними набухли мешки, но смотрел он на меня с любовью и упованием, как отец на блудного сына.

— Вам нужно принять ванну, Бруно. А потом вы расскажете мне, что произошло этой ночью в усадьбе Арундел. Но предварительно вам следует выспаться.

— А вам, мой господин?

— Сон не желает составить мне компанию. — Он провел обеими руками по лицу, словно смывая что-то — жест отчаяния. — Утром мне предстоит встреча с Мендозой. Испанцы с каждым днем все более сближаются с Марией Стюарт, и, если мы не остережемся, даже герцогу Гизу особой роли в этом вторжении не видать. Прикажу Курселю заняться подготовкой к похоронам. Олдермены проведут расследование, но вряд ли им удастся найти убийц.

— Всегда есть надежда, — ответил я, дотрагиваясь до его руки в тот момент, когда он отворял передо мною дверь. Но едва ли я сам в это верил.

Вымывшись, облачившись в чистое белье, я прилег на кровать в своей мансарде и уставился в потолок, отдавшись во власть терзавшей мозг и глазные яблоки мигрени. Проспал, то проваливаясь в дрему, то просыпаясь, до обеда, сил спуститься у меня не хватило. Когда окончательно пришел в себя, я обнаружил под дверью кувшин некрепкого пива и краюху хлеба — Кастельно и об этом позаботился.

Когда я смыл горячей водой золу, сажу, грязь из Темзы, проступило множество разноцветных синяков и порезов. Измученное тело требовало отдыха, но разум отказывался от покоя. При виде мертвого тела яснее стала грозившая мне опасность: Генри Говард постарается навеки заткнуть мне рот.

«Слухи летают на крылатых сандалиях, как Меркурий», — сказал мне Говард на концерте в Уайтхолле в тот вечер, когда убили Эбигейл. То была часть зашифрованного сообщения или просто совпадение? Вот он, наш курьер, Дюма, лежит мертвый, и на груди у него вырезан знак Меркурия. А меня от такой же участи может уберечь лишь забота Говарда о собственной репутации, ведь теперь, когда ему не удалось обставить мою смерть как несчастный случай (подумать только, мне предстояло захлебнуться блевотиной!), он постарается избежать скандала, побоится оставить след, уличающий его в причастности к моей смерти. В посольстве до меня не доберутся, но стоит высунуть нос на улицу, и очень скоро откуда-нибудь из подворотни мне тоже накинут петлю на шею.

Я мог пожаловаться Кастельно, но чем бы он мне помог? Посол и так боится нажить себе в Говарде врага, толкнуть его в объятия Мендозы. Мне следовало сообщить Фаулеру о найденном в доме Говарда генеалогическом древе и через него известить об этом Уолсингема, но мне так не хотелось выдавать тайну часовни! Если в усадьбу Арундел наведаются с обыском, Говарда уличат в занятиях магией, а книга Гермеса попадет в руки властей, и, кто знает, судьи по невежеству своему могут сжечь драгоценный том! Пусть уж лучше книга остается в руках Говарда — недоступная для меня, но в целости и сохранности. Мы с этим английским вельможей заклятые враги, но при этом мы повязаны общей тайной, общей страстью.

Прикрыв глаза, я вспоминал, как пальцы мои касались шероховатого кожаного переплета, как раскрылись старые жесткие страницы; утрата переживалась почти как физическая боль. Дайте нам с доктором Ди время, и мы бы, без сомнения, сумели разгадать даже код Гермеса. Но если Фаулер уже доложил Уолсингему о прошедшем собрании — а он должен был это сделать, — министр ее величества, скорее всего, уже готовится к обыску в доме заговорщиков. Лишь бы Генри Говард, который стольким рисковал ради этой книги и хранил ее долгих четырнадцать лет, вовремя спохватился и припрятал ее подальше от ищеек.

Наконец я заставил себя подняться. Натянул чистые штаны, кое-как уложил все еще влажные волосы и всмотрелся в свое отражение в зеркале у кровати. Ссадина на виске почти зажила, однако борода была всклокочена, и мне показалось, будто прошедшие дни состарили меня на годы. На лбу осталась так и не смытая полоска сажи. Я перелил воду из стоявшего на столике возле окна кувшина в плоскую миску, подсолил и прополоскал рот. Что ж, если я нравлюсь Мари, грязью из Темзы и вонью женщину не напугаешь. Самое время испытать ее чувства, решил я. Не она одна умеет использовать свое тело в качестве приманки, чтобы выпытать нужную информацию.

Дом затих. Когда я пробирался по галерее первого этажа, шаги мои глухим эхом отдавались на темных деревянных половицах, я то вступал в луч света, то вновь проваливался в тень, опасаясь в любой момент наткнуться на кого-нибудь из слуг или на Курселя с его талантом появляться ниоткуда и мерить меня презрительным взглядом. Но я благополучно, так никого и не встретив, добрался до конца коридора на первом этаже, где располагались покои Мари и ее дочери. Из-за прикрытой двери слышался тоненький голосок маленькой девочки и перебивавший ее строгий голос женщины — на голос Мари он не был похож. Значит, это детская, а ее комната рядом, и, если Мари там нет, тем лучше: я пока что огляжусь там, а коли застанет меня за обыском, оправдание у меня готово. Набрав в грудь побольше воздуху, я постучал в дверь.

— Entrez. Войдите.

Она сидела за маленьким письменным столиком у окна с пером в руках. При виде меня по ее лицу почти неуловимой тенью скользнуло удивление, словно я не вписывался в эту сцену, словно я, актер-неудачник, не под свою реплику вышел из-за кулис, но эта удивительная женщина мгновенно овладела собой и знаком велела мне закрыть дверь.

— Бруно. — Она поднялась, расправила юбки. Платье на ней было оттенка бледного золота, лиф украшен перламутровыми пуговицами. Распущенные волосы падали на плечи, свет рельефно выделил ее ключицы, когда красавица двинулась мне навстречу. Я строго напомнил себе, что моя задача — поймать убийцу, и не исключена вероятность, что эта женщина как раз и стоит за расследуемыми мною убийствами.

— Полагаю, вы уже слышали печальную весть о нашем писце? — Она не подошла вплотную, остановилась за два шага от меня, сложив руки перед собой.

Мой неожиданный визит явно застал ее врасплох. Быть может, подумал я, это сыграет мне на руку.

— Дюма. Прямо не верится. — Я потер большим и указательным пальцами переносицу и опустил глаза. Пусть думает, что я вне себя от горя; женщину хлебом не корми, только дай утешить мужчину. Я это не раз замечал.

— Не стоит забывать, как опасен этот город. — Она слегка пожала плечами. — А уж для католиков в особенности. Бедный… Дюмас или как его? А вы как себя сегодня чувствуете? Голова, должно быть, болит. — Она засмеялась слегка нервным смешком, взглянула на дверь.

— Болит. И я хотел извиниться за вчерашнее поведение… — Я выразительно прижал пальцы к виску.

— Ох, оставьте. Вы шокировали графа Арундела, но это даже забавно. Он невыносимый ханжа. — Она слегка надула губки, и в смехе ее слышалось облегчение. — А я и не знала, что вы любите выпить, Бруно.

— Обычно я пью мало, — возразил я, исподтишка (надеюсь, не слишком заметно) оглядывая комнату.

У дальней от двери стены стояла кровать с белым пологом, рядом — зеркало, туалетный столик с множеством каких-то баночек, флаконов, щеточек. Вздумай кто-нибудь хранить яд под видом духов, здесь самое место. Но еще интереснее тот столик у окна, на нем — несколько страниц, исписанных изящным почерком. Она прервалась, когда я вошел.

Я вновь приковался взглядом к ее лицу и постарался ответить как можно искреннее:

— Мне это несвойственно. Но день был трудный. Прошу прощения.

Она вроде бы смягчилась, подошла ближе, коснулась рукой моей руки:

— Вам не за что извиняться. Мы все несем тяжкое бремя. Слишком многое поставлено на карту. Не только наши жизни, случись нам проиграть, но будущее всего христианства. Нельзя забывать, за что мы боремся. — Она поглядела на меня в упор, округляя глаза, стараясь так передать самую важную мысль. — Надо держаться. Нас так мало, что, разделившись, мы не выстоим.

Я закивал, продолжая коситься на туалетный стол, и тут заметил нечто важное. Среди флаконов, длинных стеклянных бус, еще каких-то женских штучек лежала маленькая, обтянутая зеленым бархатом коробочка — как раз под кольцо с печаткой. Мария Стюарт пересылала свой перстень в такой шкатулочке, припомнил я. Я подошел к туалетному столику, прикинулся, будто смотрю в зеркало.

— Прошу прощения за свой вид, — сказал я, наклоняясь, словно пытался получше рассмотреть свою опухшую физиономию.

— Вид у вас очаровательный, как всегда, Бруно, — откликнулась она, все еще улыбаясь, но уже несколько неуверенно: пора бы, мол, мне перейти к делу. Я встретился с ней глазами в зеркале, как бы в рассеянности подхватил бусы и начал их перебирать.

— Красивые у вас вещицы, — пробормотал я, прикидываясь ценителем. — И это тоже. — Я взял зеленую шкатулку и поднял ее к свету, поворачивая так и сяк.

— Да, мой супруг очень щедр.

— Разрешите взглянуть? — Я поднял крышку: бархатная коробочка была пуста. — Должно быть, из Парижа? Мне доводилось видеть похожие…

— Не помню в точности, — сказала она, уже не обуздывая свое нетерпение. — Бруно, так в чем дело? Я хотела написать письма, пока Катрин занимается с гувернанткой, они уже скоро закончат, так что…

Намек достаточно ясный.

Я поставил шкатулку на место и обернулся к ней:

— Простите меня, Мари. Я не могу больше бороться с моими чувствами к вам. Это сильнее меня.

Вновь это странное ощущение — будто я подаю реплики не вовремя: Мари мое объяснение в любви сбило с толку, и я испугался даже, не скажет ли она мне, что я упустил свой шанс. Но она поглядывала на меня с явным интересом и, в последний раз бросив через плечо взор на дверь, придвинулась, положила мне руку на грудь. Надо было навести разговор на Дюма, пока беседа хоть как-то складывалась. Я выбрал самый простой способ:

— Смерть моего друга… это ужасно… — И наклонился поближе к соблазнительнице. Кокетка обняла меня за шею, провела рукой по моим волосам. Жест сочувствия, ничего более, да и тот притворный, но и того хватило, чтоб вспомнилось, сколь давно я обхожусь без женской ласки.

— Бедный Бруно, — забормотала она. — Это же не твоя вина.

— Но он вчера с утра пришел ко мне такой взволнованный, — настаивал я, по-кошачьи изгибая шею под ее прикосновениями, — а я не выслушал его.

— Ты не знал, — шептала она, утешая. — Чем он был так взволнован? Он рассказал тебе?

Ее пальцы скользнули мне под воротник, но я уже насторожился: выходит, не только я пытаюсь добыть у нее информацию, на свой лад хитрит и она.

Мари де Кастельно резко склонила голову набок, присматриваясь ко мне.

— Бедненький, — без капли сочувствия произнесла она и снова меня погладила. — Я-то о нем и не думала, боялась только, не донес бы мужу, что я побывала у тебя в комнате. Что ж, теперь одной проблемой меньше. — И она улыбнулась, как будто ожидая, что я оценю такую шуточку.

Женская жестокость могла бы уже не удивлять, но почему-то Мари каждый раз ухитряется заново поразить меня своей нравственной глухотой. Кое-как я выдавил ответную улыбку.

— Кстати говоря, — замурлыкала она, хватая обе мои бессильно повисшие по бокам руки и заставляя их обхватить ее талию, — кстати говоря, мой муж нынче днем отправился в испанское посольство. Наверное, тебе пойдет на пользу отрешиться на время от забот.

И вот уже ее губы прижались к моим, и я позволил ей делать все, что она захочет; моя совесть и воля спрятались в недоступной точке размером с булавочную головку где-то в глубине моего черепа; усталость и отчаяние обессилили меня, а тело реагировало так, как реагирует тело. Среди прочих бессвязных мыслей, кружившихся в моем мозгу, пока женские пальцы, скользнув по моему кадыку, расстегивали на мне рубашку, мелькнуло и воспоминание о взгляде, которым она накануне обменялась с Дюма в моей комнате. Молодой писец боялся ее. Эта женщина, чей язык раздвигал мои губы, чьи руки стаскивали с меня рубашку, ноготки шаловливо царапали спину, вполне вероятно, отдала приказ заставить Дюма замолчать.

Рубашка упала на пол; Мари провела рукой по моей груди, а затем, взяв за обе руки, повела к кровати, отодвинула полог и всем телом навалилась на меня, так что я рухнул поперек постели. Она опустилась рядом — не так-то это просто в пышных юбках с фижмами, — и я прикрыл глаза, чувствуя лишь, как ее волосы щекочут мое тело, губы спускаются по моей груди к животу, опытная рука массирует внутреннюю сторону бедра, кожу будто опалило огнем, хотя мысли еще бродили далеко.

Вдруг из коридора донесся женский голос:

— Мадам!

Мари взметнулась как ужаленная, жестом велела мне закинуть ноги на постель, затаиться.

— Что вам, Бернадетта?

Раздался робкий стук в дверь.

— Позвольте зайти к вам, мадам? Я насчет Катрин.

— Это не может подождать? — проворчала Мари.

— Боюсь, что нет, мадам. У нее жар и болит живот.

— Я же не врач. Посулите ей вызвать кровопускателя, и она сразу прекратит свои игры.

Голос по ту сторону двери испуганно настаивал:

— Она не притворяется, мадам. Она очень горячая на ощупь. — И гувернантка горестно добавила: — Девочка зовет маму.

— Ладно, хорошо. Через минуту приду.

Мари резко поднялась, расправила складки платья и, подмигнув мне, шепнула:

— Жди здесь.

Полог она задернула. Я лежал неподвижно. Щелкнул дверной замок. Усилием воли я заставил себя сосредоточиться на ближайшей задаче. Подтянул штаны и перебрался к письменному столу, просмотрел брошенные Мари бумаги. Письмо начиналась словами «Mon cher Henry», и я вообразил, будто она обращается к «моему дорогому Генри Говарду», но вскоре натолкнулся на слова о короне Англии, которая присоединится к короне Франции. Так она писала французскому королю Генриху? Должно быть, я что-то неправильно понял, решил я и вчитался внимательнее. На той же странице мелькнуло упоминание о «шотландской кузине», которую легко будет устранить, и о том, что «правление нашего жалкого монарха» близко к завершению. Челюсть отвисла от изумления. То было послание Генриху Гизу, послание интимное, полное намеков на близость: тут и горечь разлуки, и память недавних соитий, и мечта воссоединиться, как только Богу это будет угодно. Постскриптум был написан небрежно, видимо, в спешке: «Не знаю, когда ты получишь это письмо, я не смогу послать его обычным путем». Рядом со своим именем она изобразила розу.

Я положил бумагу на стол и задумался. Поразительное дело этот план вторжения — каждый участник преследует собственные цели. Генри Говард хочет всех обойти и стать королем, а у Мари тоже есть тайный умысел. Выходит, она весьма близка к герцогу Гизу, а тот считает английский трон своей законной добычей, стоит лишь устранить королеву или двух. Интересно, как далеко заходят планы самой Мари: уж не рассчитывает ли она «устранить» супруга заодно с «жалким» французским королем и занять место рядышком с Гизом?

Я вернулся к туалетному столику, покрутил в пальцах зеленую бархатную шкатулку, покачал головой. Все заговорщики толкуют о религии, о своем долге перед христианским миром и бессмертными душами англичан, а каждого из них интересует лишь собственное возвышение. Мендоза и испанский король готовят войска для вторжения тоже не из набожности, будьте уверены. Продолжая вертеть в руках зеленую шкатулочку, я прикинул: если вторжение состоится, честолюбцы разорвут страну на части, как уличные псы терзают случайно перепавший им кусок мяса. Елизавета Тюдор, конечно, погибнет, но и для Марии Стюарт триумфальное возвращение на трон вскоре обернется несчастьем, если верх одержат заговорщики, и всех разумных, добрых людей из Тайного совета — Уолсингема, Бёрли, Лестера, — разумеется, уничтожат. Маленький остров с его странными обычаями и драгоценной свободой, предоставляемой тем, кто, подобно мне, впал в немилость у Рима, погрузится в горе и смятение, по сравнению с которыми даже пророчества грошовых памфлетов покажутся детской сказкой. И кто тогда явится наводить порядок? Испанцы и французы, а за спиной у них — папа.

Зеленая шкатулка ничего не могла мне подсказать. Я вовсе не специалист по украшениям и никоим образом не мог угадать, досталась ли эта вещица Мари от Дюма или же это самое обычное вместилище для драгоценностей, никак не связанное с тем перстнем. Имя погибшего писца навело меня на новую мысль: что означала поспешная приписка к посланию Гизу? Мари сообщила, что не сможет воспользоваться обычным способом переправлять письма, то есть через Дюма? Если Гиз был ее любовником, вряд ли она могла переписываться с ним по дипломатической почте, ей требовался другой, тайный канал связи. У Гиза имелись в Англии агенты и курьеры — он держался так, словно уже стал королем, по крайней мере запасным, — и Дюма, часто выходивший из посольства, доставлявший письма к Трокмортону, а также официальную посольскую корреспонденцию, вполне мог встречаться и с ними. Он с готовностью выполнил бы любое поручение, если посулить ему денег. Не это ли в итоге стало причиной его смерти? Может быть, Мари вообразила, будто Дюма делится со мной ее секретами? Герцога Гиза я встречал при французском дворе: красивый мужчина тридцати с небольшим лет, густые кудрявые волосы, держится как настоящий король. Король Генрих откровенно его побаивался, и многим Гиз, вероятно, казался богоданным вождем французов, особенно восторженным бабам, вроде Мари де Кастельно. В зеркале отражался мой обнаженный торс, и я прикинул, достались бы мне те же ласки, что и претенденту на французский престол, если б гувернантка не прервала нас, и сам на себя рассердился за то, что досадовал об упущенной возможности.

Замок щелкнул, и я обернулся в предвкушении, однако вместо Мари увидел Курселя: тот застыл на пороге с какой-то бумагой в руках, заморгал, оглядел меня с ног до головы и несколько раз шевельнул губами, прежде чем выдавил сквозь зубы вопрос:

— Что такое? Где она?

— Ее дочь заболела.

Он оглянулся на дверь, потом снова посмотрел на меня, явно затрудняясь поверить собственным глазам. Сунул бумагу в карман.

— А вы? Она? — Взмахнув рукой, он как-то неопределенно указал в сторону постели — вроде туда, да не совсем.

Я чуть было не рассмеялся над его растерянностью. Неужто и Курсель состоит у нее в любовниках и она забавляется с ним, сочиняя на досуге прочувствованные послания Гизу? Бледное, пошедшее красными пятнами лицо секретаря выдавало гнев, безусловно, личный, собственнический. Я только плечами пожал и задвигал выразительно бровями: я стоял перед ним в нижнем белье, все еще возбужденный, что тут объяснять?

— Я мог бы спросить, что привело вас в ее покои, — намекнул я небрежно, наклоняясь за своей рубашкой.

— Только что прибыл гонец от лорда Генри Говарда к мадам де Кастельно! — Он извлек сложенный листок и потряс им передо мной.

— А вам-то какое дело? Я думал, вы по уши заняты подготовкой похорон бедняги Леона.

Почему-то именно это замечание задело его за живое. Курсель шагнул ко мне, погрозил мне пальцем, словно нашкодившему мальчишке:

— Думаете, вам все сойдет с рук? Заговариваете людям зубы, втираетесь в доверие! Не уважаете ни знатных, ни могущественных, лезете повсюду и не боитесь наказания — только потому, что умеете рассмешить короля?

— Ой, перестаньте, вы меня совсем смутили!

— Как вы думаете, что скажет посол об этом! — Он ткнул пальцем в мою обнаженную грудь и вплотную приблизил свое лицо к моему, как за пять минут до того Мари. — Он так вам доверял! А теперь, наверное, отправит вас обратно во Францию, и пусть король Генрих защищает вас от того, что там будет.

— А что будет, Клод? — почти весело переспросил я. — Что-то, о чем следовало бы предупредить короля? Или хотя бы господина посла? Может быть, переворот? Такой верноподданный, как вы, непременно сделает все, что в его силах, ради блага своего суверена. Или вы верны — да только не ему? — Я натянул рубашку, пристально поглядел в глаза Клоду и, к моему удовлетворению, вынудил его опустить глаза.

И тут через плечо Клода я увидел в коридоре Мари: руки сложены на груди, губы сжаты.

— Если до моего супруга хоть слово дойдет, вы оба отправитесь во Францию с первой же оказией, и, поверьте, ни одному из вас при дворе уже и показаться будет нельзя, — заявила она, объединяя нас взмахом руки. — Вы поняли?

— Мари, я ни в чем не виноват! Я принес вам письмо, а тут он! — Курсель снова достал послание Говарда — свою верительную грамоту.

Мари смерила его долгим оценивающим взглядом:

— Не валяйте дурака, Клод. Мы все повязаны.

Я перехватил взгляд, который она перевела с него на меня, и понял, что Курсель уже побывал и в этой комнате, и в этой постели. Гнев поднимался к горлу и душил меня. Хлопотливая дамочка эта Мари, а самое скверное — как я-то позволил себе унизиться до ревности? А потом я вспомнил Кастельно, его одинокие ночи с графином вина в кабинете, и в душе не осталось ничего, кроме непоправимого чувства вины и предательства.

— Что Катрин? — спросил я.

— Выздоровеет, — отрезала она. Взяла из рук Курселя письмо, сломала печать. Настал час работы, и мои услуги больше не требовались. — Ступайте, Бруно, и приберитесь — не стоит давать слугам повод для сплетен.

Курсель провожал меня к двери полным ненависти взглядом, но меня интересовало только письмо Говарда. Что нового он может сообщить ей после вчерашней встречи? Неужели разоблачает меня?

— Бруно! — окликнула меня Мари, протягивая руку ладонью вверх. — Шкатулку отдайте.

Обтянутая зеленым бархатом коробочка все еще была у меня в руках. Я вернул ее, пробормотав какое-то извинение. Мари подозрительно сощурилась, но тут же ее лицо смягчилось, она даже пожала мне руку.

— Как-нибудь продолжим наш разговор с того места, на котором остановились, — посулила она.

Я поднес ее ладонь к губам и приник к ней долгим поцелуем, назло Курселю, который выглядел так, словно вот-вот лопнет от злости. Не все, за чем я пришел, мне удалось выяснить, но основной мотив, движущий Мари де Кастельно, я теперь знал. А какая роль отводится Курселю, прикидывал я, задержавшись в дверях под его смертоубийственным взглядом. Знает ли он о романе Мари с де Гизом, или Клод де Курсель уповает стать супругом Мари де Кастельно, когда славная католическая революция освободит ему место? Знает или нет, эти двое сплотились против меня, стояли плечом к плечу и дожидались моего ухода, чтобы наедине обсудить послание Говарда, и вновь я почувствовал обиду за то, что эта женщина лишь забавлялась со мной, обиду тем более глупую, что я сам пришел к ней с намерением ее обмануть и выпытать нужные сведения. Злясь на весь свет, я вышел и прикрыл за собой дверь — пусть заговорщики сговариваются. Из-за двери детской доносился тихий плач больного ребенка.

Глава 17

Лондон, 3 октября, лето Господне 1583

Вернувшись в свою комнату и приведя себя в порядок, я принялся размышлять насчет того письма от Генри Говарда, что Курсель и Мари читали в эту самую минуту, и сильно разволновался. Правды он им не откроет, но я бы на его месте сочинил правдоподобную историю насчет того, как он уличил меня в шпионаже, и попросил бы не спускать с меня глаз, пока ему не представится шанс уничтожить меня и в моем лице опасность, грозящую общему делу.

Чего бы я не отдал за возможность поговорить с Сидни: он бы похлопал меня по саднящему плечу и посмеялся над моими опасениями, а потом обнажил бы свой меч и защитил меня от всех врагов. Но Сидни далеко, в усадьбе Уолсингема, а я вряд ли доберусь туда живым, если люди Говарда уже подкарауливают меня. В оконные рамы ударил ветер, они задребезжали; за окном не видать ничего, кроме набухших серых туч. Грудь стеснило страхом; бегство в Англию, думал я, было роковой ошибкой: я искал тут убежища от преследователей, но едва ступил на этот негостеприимный остров, как поссорился с местными католиками, и теперь они жаждут моей крови. С тем же успехом мог бы оставаться в Неаполе, и винить некого, кроме себя самого: мог бы и не принимать предложения Уолсингема, не становиться его соглядатаем. Я согласился из уважения к этому достойному человеку, а также — об этом я говорил Фаулеру — из уважения к английским свободам, которые следует уберечь от тирании Рима. Согласился — что ж себе врать — и потому, что хотел услужить министру королевы и самой королеве, обеспечить бедному Джордано высочайшее покровительство, без коего философу и писателю не преуспеть. И теперь, бродя по своей тесной мансарде, я не знал, как уберечь свою жизнь: и в посольстве прикончат, и за его стенами поджидают.

Но ведь и у меня в Лондоне есть свои люди. Сидни для меня недостижим, но есть другой человек, которому я могу довериться. Если по пути меня не перехватят и я доберусь до Сент-Эндрюс, то рядом с Фаулером напасть на меня будет уже не так просто. Мне представился бедняга Дюма, как он сворачивает в проулок у причала, вылетевшая из тени петля сдавливает ему горло — ни вздохнуть, ни вскрикнуть, — как он бьется в последних судорогах, застывает и его тело, будто мешок с отбросами, летит в реку. Если меня не постигнет та же участь, прежде чем я доберусь до Фаулера, я смогу обсудить с ним еще сырую гипотезу, идею, которая пришла мне в голову этим утром в беспокойном полусне: не Мари ли де Кастельно по наущению герцога Гиза спланировала отравление Елизаветы в годовщину вступления на престол? Выкупила у Дюма перстень и подослала Курселя — у него ведь вполне смазливое личико — соблазнить Сесилию и передать ей орудие убийства. Сесилия струсила, и ее уничтожили. Возможно, убийство обставили как «католическое», чтобы привлечь внимание двора к католикам-англичанам. Одного моей гипотезе недоставало: непосредственного исполнителя убийств. Мари, по моему мнению, без капли сомнения отняла бы у девушки жизнь, но ей бы не хватило сил, да и побрезговала бы: убийство — работа для слуг. А Курсель из тех хлюпиков, что падают в обморок при виде капельки крови, или он умеет притворяться куда лучше, чем мне думалось. И даже если оба они, Мари и Курсель, причастны к этому грязному делу, они стояли возле меня и никуда не отлучались в начале концерта, когда кто-то убивал Эбигейл Морли. Так кто же третий, кто их таинственный сообщник?

Переборов слабость, я застегнул камзол и собрался выходить; не стану я мерить шагами комнату, дожидаясь, словно в клетке, подосланных Говардом убийц. Поверх камзола я накинул плащ и тут сообразил, что кожаные сапоги для верховой езды остались в усадьбе Арундел, придется надеть башмаки, которые я хранил на хорошую погоду, а улицы сейчас, после дождя, превратились в сплошное болото. Под моей кроватью одна половица приподнималась. Там я хранил деньги, полученные от Уолсингема. Сумма небольшая, особенно учитывая, чем я рискую, но по крайней мере это вспомоществование позволяет мне жить по лондонским ценам, что было бы невозможно на «стипендию» от короля Генриха, да и поступает она нерегулярно. Придется потратиться на новые сапоги, а то лондонскую зиму без них не протянешь. Даст бог, Фаулер сходит вместе со мной к башмачнику. Надо бы прихватить из кабинета Кастельно забытый там кинжал и отважиться выйти из посольства. Все лучше, чем дрожать у себя в комнате, перебирать бесконечные гипотезы, не располагая убедительными доказательствами в пользу хотя бы одной из них.

Лишь дворецкий видел, как я выскользнул из парадной двери, накинув на голову капюшон плаща. Если сочтет нужным, пусть предупредит Мари и Курселя. Я решил держаться главных улиц, двигаться в толпе и таким образом постараться избежать печальной участи Леона Дюма. Правда, в толпе нетрудно сунуть человеку нож под ребра и тут же раствориться среди прохожих. Я крепко сжимал рукоять моего кинжала, бдительно озираясь по сторонам.

Возле Флит-бриджа за спиной послышались шаги, и я резко обернулся, не давая преследователю времени напасть или скрыться, но вместо убийцы увидел тощего, испуганно взирающего на меня паренька. В следующую минуту я узнал его: Джем, слуга из Уайтхолла, тот самый кухонный мальчишка, что служил Эбигейл курьером и передал ей подложное сообщение от меня, приглашение на смерть. Я убрал руку с кинжала — не стоило еще пуще запугивать мальчишку — и шагнул к нему. Джем вытащил из-под куртки какой-то листок.

— Ты давно идешь за мной, Джем?

— От Солсбери-корта, прошу прощения, сэр. Она велела ждать на улице и перехватить вас, как вы выйдете. Сказала, чтоб я никому на глаза не попадался.

— Она?

— Велела передать вам это, сэр! — Он протянул мне бумагу.

Печать была мне незнакома, я сломал ее и к своему изумлению прочел личное приглашение от леди Ситон, первой леди королевской опочивальни. Она остановилась у друзей на Бишопсгейт-стрит и желала побеседовать со мной. Мне следует постучаться в Кросбихолл у двери для торговцев и спросить ее слугу. В иных обстоятельствах я бы попросту отшвырнул от себя это барское послание, но я давно подозревал, что в ту ночь, когда мы беседовали с леди Ситон во дворце Ричмонд, она сказала мне далеко не все. Почему она вдруг решила заговорить? И не ловушка ли это? Мальчик переминался передо мной с ноги на ногу, не понимая, выполнил ли он задание или требуется что-то еще.

— Спасибо, Джем. Когда тебе вручили это письмо?

— Сегодня утром, сэр. После завтрака.

— Как тебе еще отваги достает для таких поручений!

Он глянул на меня с упреком:

— Кушать-то надо, сэр!

— Тоже верно.

Я сощурился, пытаясь определить положение солнца. Небо было сплошь затянуто тучами, однако часа три точно было, а то и больше. Если письмо и впрямь от леди Ситон, она уже меня заждалась. Я прикинул, не дать ли посыльному шиллинг, чтобы он меня проводил, но отказался от этой мысли: кому надо расправиться со мной, тот, не задумываясь, прикончит и мальчишку, а на моей совести и без того достаточно смертей. Я нащупал в кошельке грошик и протянул его Меркурию-оборванцу; Джем с благодарностью принял монету и побежал прочь по Флит-стрит, проталкиваясь между экипажами и пешеходами. Я снова внимательно оглядел улицу: мимо спешили в сторону Ладгейта лондонцы, согнувшись от ветра, накинув на голову капюшоны, никто не обращал на меня внимания. Никто вроде бы не смотрел, но мне казалось, что весь город следит за мной из закоулков, боковых улочек, слепых окошек, и я чувствовал себя нагим, словно и не надевал штанов и плаща.

Сжимая в руке письмо леди Ситон, я двинулся дальше к воротам, чьи башенки нависали над высокой городской стеной, однако нервничал все сильнее — вот так же, наверно, чувствовал себя Дюма на последней нашей совместной прогулке, — я подпрыгивал, точно заяц, при каждом движении в тени. В ту ночь в Уайтхолле, когда я присутствовал на допросе Джема, он показался мне глуповатым и по необходимости честным, и все же оставалась — пусть маленькая — вероятность того, что он намеренно доставил ложное сообщение Эбигейл, заманил ее в ловушку и что теперь тот же прием используют против меня. «Человек в шляпе», который послал его к Эбигейл, — кто это был? «Третий человек», сообщник Мари и Курселя? А если мальчишка солгал и никакого «человека в шляпе» не было, а поручение дал ему какой-то придворный, которого Джем знал в лицо, да не пожелал назвать?

Раздумывая над этой загадкой, я прошел через ворота Ладгейт, протиснулся мимо отары насквозь промокших овец, стараясь не поднимать глаза и не смотреть на сгнившую тушу человеческого мяса над центральной аркой — напоминание верноподданным о цене предательства.

Я выбрал направление не на Сент-Эндрюс-хилл, а вдоль Чипсайда, широкого мощеного проезда, делящего Сити пополам с востока на запад. Теперь уже я почти уверился, что за мной следят, и то и дело оборачивался, но не поспевал, не находил никаких подтверждений моим страхам, кроме краешка плаща, мелькнувшего в арке, да и тот я мог себе вообразить. Я не видел преследователя, но чувствовал кожей чей-то взгляд на моей спине, слышал шаги, вторящие моим шагам. Между орнаментальными фасадами ювелирных лавок, над которыми, точно знамена, качались и скрипели красочные вывески, в любом проулке могла затаиться тень, но, если держаться посредине улицы, уворачиваясь от всадников и торговцев с тележками, глядишь, успею увидеть нападающего вовремя и выхватить свой кинжал.

На восточной оконечности Чипсайда, у рынка и акведука, я свернул на Треднидл-стрит, прошел мимо величественного фасада Королевской биржи — это здание было спланировало архитекторами-голландцами и выглядело так, словно ветер поднял его где-то в Нидерландах и перенес сюда, в самое сердце Лондона. Нетрудно угадать, что именно тут собирается богатство Сити: вверх и вниз по ступенькам биржи поспешали купцы в дорогих мехах и беретах с перьями, поблизости поднимались защищенные высокими стенами дома — либо новостройки с большими окнами, либо превращенные в жилища грандиозные монастырские здания, секуляризированные отцом царствующей монархини. Но и здесь богатство соседствует с доведенной до отчаяния бедностью: нищие, лишь жалкими отрепьями прикрытые от октябрьской сырости, болтаются возле ступеней биржи, заунывно клянча денежку у откормленных, одетых в меха торговцев. Мне же на руку, что богатству сопутствует усиленная бдительность, возле биржи стоят ливрейные стражники с пиками, многих нарядно одетых горожан сопровождают слуги. Если мой преследователь так и не отстал — шестое чувство подсказывало, что он где-то рядом, — ему придется вести себя осторожнее.

Так я добрался до Кросбихолла на южном конце Бишопсгейт-стрит. Нарядный новый дом, фасад из красного кирпича и светлого камня, высокая остроконечная крыша. Вдоль садовой стены тянулась узкая дорожка, я сообразил, что именно с этой стороны приближаются к гордому особняку торговцы и разносчики, но, едва я завернул за угол, ледяной страх накрыл меня с головой и я полностью обнажил кинжал: если преследователь собирается напасть, он сделает это сейчас, в отсутствие свидетелей. Щелкнул замок — я развернулся, готовясь к прыжку, но из маленькой калитки в стене вынырнула молодая девушка с корзиной белья и завопила так, словно я уже набросился на нее.

— Прошу прощения, — извинился я, убирая нож, и наклонился за упавшими в грязь рубашками, но девушка, прижавшись к стене, голосила так, словно все демоны ада ухватили ее за пятки. Мой иностранный акцент нисколько не помог делу. В калитку высунул голову здоровенный лысый мужик, опоясанный грязным фартуком, показал мне стиснутый кулак:

— Что тут такое?

— Извините, недоразумение… Я пришел к леди Ситон. Мое имя — Джордано Бруно.

— Плевать мне на ваши заграничные имена, и нет тут никакой леди Ситон. Пошел прочь, пока не накостылял тебе по тощей испанской шее!

— У него нож! — наябедничала девица, прячась за широкую мускулистую спину повара.

Я продемонстрировал им открытые ладони.

— Леди Ситон гостит нынче у вашего хозяина. Мне передали от нее срочное сообщение. Не могли бы вы узнать? Я подожду здесь.

— Само собой, ждите здесь. С ножом я никого не впущу. Возвращайся в дом, Мег, сейчас разберемся. — Он придержал калитку и впустил девушку, а затем снова уставился на меня: — Имя свое повторите. Ме-едленно.

— Бруно. Скажите ей: пришел Бруно.

Он кивнул и захлопнул за собой калитку. В проулке стояла тишина. Я прислонился к стене, вертел головой, высматривая засаду: был уверен, что меня заманили в этот тупик, где под ногами чавкала грязь, чтобы здесь я встретил свой конец. Я напомнил себе, что не раз уже смотрел смерти в лицо и за годы странствий по Италии научился давать отпор. Если меня пригласили на свидание с убийцами, задешево я им не дамся.

Время ползло, я уже перестал считать минуты. По проулку ветер гнал мертвые листья, они липли к моим ногам, потом сдавались и покорно уносились прочь. Калитка открылась — я отлетел к дальней стене, вцепился в рукоять кинжала.

В проход вышел седой мужчина в красивом черном камзоле с накрахмаленными брыжами, пристально оглядел меня:

— Бруно? Гонец леди Ситон?

— Э… да, это я.

Я перевел дыхание — вроде бы этот не собирается проткнуть меня шпагой. Неужели письмо от первой леди королевской опочивальни не было ловушкой?

— Заходите. Я — дворецкий сэра Джона Спенсера. — Он провел меня в маленький двор позади дома. Цыплята скребли землю в поисках зерна, просыпавшегося из мешков по пути в кладовую. — Ждите здесь. Но мне придется попросить вас сдать оружие, прежде чем вы войдете в дом. — Он протянул руку, настойчиво, но как бы извиняясь.

Я все еще колебался, но тут за спиной дворецкого возникла прямая и строгая фигура леди Ситон. От облегчения у меня подогнулись колени.

— Наконец-то, Бруно! Мне нужно передать с вами срочное сообщение во дворец! — обычным своим повелительным тоном заявила она.

Очевидно, «срочное сообщение» — предлог, который она изобрела, чтобы объяснить, с какой стати ее посещает какой-то иностранец низкого происхождения. Прикидываться она не умела совсем, но на этот раз сошло: я низко поклонился, дворецкий с любопытством глянул на меня, тоже поклонился и ушел в дом, не забрав мой кинжал. Другой слуга, тащивший через двор деревянную кровать, остановился поглазеть, но ледяной взгляд леди Ситон быстро привел его в чувство.

Мне она улыбнулась кислой как уксус улыбкой.

— Негодяя, убившего моих девочек, так и не поймали, — с упреком заговорила она. — Сэра Эдуарда Беллами выпустили, не предъявляя обвинений, после гибели Эбигейл Морли, хотя можете представить себе, как все перешептывались при дворе, когда бедный молодой человек отважился показаться среди нас. Подозрение еще долго будет преследовать его. Всем хотелось, чтобы это был он: убийца арестован, можно спать спокойно. А теперь двор снова замер в страхе, мои девочки паникуют, королева теряет терпение.

— Они его скоро найдут, — пообещал я.

— Ха! — Она поджала губы, всем своим видом выражая презрение к моим опрометчивым посулам. — Им неизвестно то, что знаю я.

— А именно?

Она поманила меня в уголок под навесом низкого кирпичного склада:

— На прошлой неделе тело Сесилии Эш передали ее отцу. Вся семья приехала из Ноттингема. В королевской часовне состоялась заупокойная служба. Я воспользовалась случаем поговорить с младшей сестрой Сесилии.

Я кивнул, затаив дыхание.

— Разумеется, теперь отец не отпустит бедняжку ко двору, хотя, должна сказать, даже при дворе у нее не было бы особых шансов выйти замуж: красавицей в семье была Сесилия. Тем хуже. — Она фыркнула то ли насмешливо, то ли с сожалением. — Но сестры, сами знаете, делятся всем.

Я опять кивнул. Так ли это, я не мог знать, но главное было выслушать не перебивая.

— Я отвела девушку в сторонку и расспросила ее, как Сесилия описывала своего поклонника.

— Того самого, существование которого вы отрицали?

До чего ж выразительные у старой грымзы губы! Теперь она втянула их:

— Оставим это. Сесилия писала сестре раз в неделю. Всю корреспонденцию фрейлины должны вести через меня, однако, разумеется, они находят способы передавать письма тайком. Девушка не хотела ничего мне рассказывать, но я владею искусством убеждения.

— Это уж точно.

Она кивнула, будто комплимент услышала:

— Так вот, Сесилия писала сестре, что сделается графиней.

— Он — граф?! — Забывшись, я крепко ухватил придворную даму за рукав.

— Попрошу без рук, Бруно! — Она демонстративно расправила смятый моими пальцами шелк, но, когда вновь глянула на меня, я подметил, что глаза рассказчицы так и сверкают от возбуждения. — Во всяком случае, он назвался графом. Мне пришлось пустить в ход угрозы, чтобы добиться от девицы толку. Предупредила ее: если будут новые жертвы, я сообщу королеве, что младшая девица Эш скрывает сведения, которые помогли бы разоблачить убийцу. Внушила ей страх Божий. Пятнадцатилетние девицы упрямы как ослы.

— Понимаю. — Нетрудно вообразить, как леди Ситон обрабатывает своим жалящим языком трясущуюся от ужаса девицу. — Имя она тоже назвала?

— Только титул. Уверяла, что имя Сесилия от нее утаила. Он, мол, именует себя графом Ормондом. — Леди Ситон выдержала драматическую паузу, но я лишь плечами пожал: звонкий титул ничего мне не говорил.

— А вы знаете, кто это?

Она посмотрела мне прямо в глаза, лучась злорадством:

— В том-то и дело, Бруно, при дворе нет такого графа.

— Значит, это может быть кто угодно. Просто выдумал себе графский титул, — вздохнул я. — Чем нам это поможет?

— Я не утверждаю, что титул выдуманный. Я всего лишь говорю, что при дворе никто не именует себя графом Ормондом. А я знаю всех, — подчеркнула она, как будто я спорил. — Вам следует разобраться в этом. Возможно, это старинный титул, который перешел в другое семейство или же был упразднен. В анналах английской аристократии немало таких полузабытых второстепенных титулов.

— Но он, во всяком случае, англичанин?

Леди Ситон нахмурилась, обдумывая ответ:

— Полагаю, да. Сесилия называла его «эрлом», так именуют только английских графов.

Машинально откидывая волосы с лица, я принялся быстро пересматривать свои гипотезы. Курсель свободно говорит по-английски, но местные смеются над его акцентом, и за английского «эрла» он никак не мог сойти. Уж конечно, либо сестре, либо Эбигейл Сесилия намекнула бы, что ее поклонник — иностранец. Нет, хотя и жаль расставаться с такой идеей, да и личиком Курсель соответствовал «красавцу-ухажеру», с него подозрения снимаются.

— Как же мне выяснить, кто носит этот титул?

Леди Ситон глянула на меня как на глупца:

— В Геральдической палате, разумеется. Там хранятся все записи. На Дерби-плейс, подле улицы Святого Петра. Там в этом разберутся.

— А что за место — Ормонд? Где это?

— Откуда мне знать, Бруно? Я не картограф.

— Бёрли вы об этом рассказали? — поинтересовался я.

Она поджала губы:

— Мы с лордом Бёрли взаимной любви друг к другу не питаем. Живы мои фрейлины или мертвы, ему все равно, убийства для него — политическая проблема, и он ищет политическое решение. А мои девочки в ужасе, думают, что настанет черед следующей из них и так далее. Королева тоже напугана, пусть и не признается в этом: убийства обставлены как угроза ей самой. Атмосфера при дворе жуткая, мы смотрим друг на друга и гадаем: не он ли? Или вон тот? Убийцу надо найти и позаботиться о том, чтобы больше он никому не причинил вреда. — Она поплотнее укуталась в шаль от ветра, гонявшего сухие листья по двору. — Я не собираюсь снова беседовать с лордом Бёрли, который считает меня за дуру. Но у вас умные глаза, Бруно, и вы умеете задавать вопросы. Как только я увидела вас при дворе в свите французского посла, сразу угадала, что вы — из тайных агентов Уолсингема. Возражать не надо, я нема как могила.

Я не стал ни спорить, ни подтверждать, ограничившись ответом:

— Обещаю вам, миледи, я сделаю все, что в моих силах, дабы способствовать изобличению злодея, и я весьма благодарен вам за ваше участие. Но относительно лорда Бёрли вы ошибаетесь: он сам лишился дочери такого же возраста и, я уверен, переживает из-за гибели фрейлин сильнее, чем вам кажется.

Оставив ее размышлять над моими словами, я коротко поклонился и двинулся обратно к калитке.

— Бруно!

Я остановился, ожидая новых указаний.

— Я бы попросила вас быть со мной полюбезнее. Мой титул уж точно не выдуманный, — сурово выговорила леди Ситон, но уголок ее рта дернулся в усмешке.

Я склонился в поклоне, принес свои извинения, а когда поднял глаза, она уже шла к дому.

Пробегая через Баклерсбери, где стоящие вплотную друг к другу аптекарские лавки наполняли воздух причудливой смесью ароматов различных трав, из коих варятся целебные зелья, я даже ни разу через плечо не глянул: если преследователь все еще гонится за мной, пусть покажется, ибо я получил от леди Ситон бесценную информацию и собирался вот-вот выяснить имя убийцы. Он соблазнил Сесилию Эш красивой внешностью и титулом, который то ли выдумал, то ли позаимствовал, а может быть, он действительно владеет правом на этот титул, только обычно им не пользуется, и, если графство Ормонд существует на самом деле, нужно лишь установить, кто из подозреваемых имеет к нему отношение. Ум мой, как всегда, не дожидаясь фактов, забежал вперед и выбрал в качестве основного подозреваемого Трокмортона. Я видел его всего дважды в Солсбери-корте, но, помнится, он хорош собой, не красавчик, вроде Курселя, но девичье внимание привлечь вполне может. Англичанин, из хорошей семьи — не мог ли он убедить Сесилию, что и титул у него имеется?

Мысли неслись быстрее ног, а ноги бежали по улице Святого Фомы-апостола, вниз по Гарлик-хилл к Темза-стрит, оттуда — на запад, к Святому Петру. Хорошо еще, что летом я изрядно побродил по столице, изучил проезды и переулки, купеческие и ремесленные районы, богатые кварталы и трущобы. Я хотел познакомиться с этими улицами, сложить единую картинку в голове, поскольку надеялся, что Лондон станет моим домом. И теперь, хотя я никогда не буду знать его так хорошо, как те, кто с первым вздохом втянул в ноздри вонь города над Темзой, я все же помню достаточно закоулков и сквозных проходов и почти никогда не расспрашиваю о дороге прохожих, тем более что Лондон к чужакам неласков. Лучше не признаваться, что ты заблудился, даже если и не понимаешь, куда идешь.

На улице Святого Петра я все же остановил хорошо одетого мужчину и спросил его, где находится Геральдическая палата. Он указал на высокое трехэтажное здание в конце улицы, по северной стороне. Решетка привратницкой была поднята, но, когда я проник во внутренний квадратный двор, мне навстречу вышел мужчина в плаще герольда с королевским гербом, загородил главный вход и спросил, зачем я пришел. Я же, согнувшись чуть ли не пополам, упираясь руками в колени, пытался отдышаться, и взгляд стража сделался несколько подозрительным.

— Мне нужны сведения об одном титуле, — проговорил я, распрямляясь во весь (какой уж имеется) рост и все еще дыша с усилием.

Привратник сощурил глаза:

— Для какой надобности?

— Проверить, существует ли он.

— По чьему поручению?

Я помедлил. На кого же сослаться? Уолсингема упоминать нельзя, если скажу, будто меня послал Бёрли, стражник потребует рекомендательное письмо или печатку в доказательство и будет прав: вид-то у меня не слишком презентабельный.

— Я — личный секретарь посла Франции, сеньора де Мовиссьера! — заявил я, отбрасывая волосы с лица. Понизив голос, добавил: — Частное расследование, весьма деликатный вопрос.

Искорка любопытства промелькнула в глазах стража, он кивнул и отворил дверь. Мощенный плиткой холл был сплошь увешан шелковыми знаменами со всевозможными геральдическими животными, тут и львы, и орлы, единороги, грифоны, василиски. Шелк мягко шелестел на сквозняке.

— Поговорите с герольдами, — посоветовал привратник. Мы оба огляделись по сторонам: герольдов в холле не было видно. — Погодите! — сказал он и поспешил к дальней двери, скрипя сапогами по плиткам пола.

Приоткрыл дверь, сунул голову, кого-то позвал и вернулся. Отклика долго не было, и я уже с неуверенной улыбкой обратился к моему проводнику, но тот лишь ободряюще кивнул. Наконец появился солидный немолодой человек в ливрее, ряд подбородков выложен на брыжи. Посмотрел на меня с подозрением.

— Этот джентльмен, — начал привратник, и от меня не укрылось ироническое ударение на слове «джентльмен», — желает проверить некий титул. Говорит, что он секретарь французского посла и что дело частное.

— Рекомендательное письмо есть? — спросил щедро одаренный подбородками герольд.

— Боюсь, что нет. — Я похлопал себя по камзолу, словно проверяя наличие верительных грамот.

Чиновник сжал губы и скрестил руки на груди. Откажет, должно быть.

— У меня есть деньги! — выдохнул я.

Герольд слегка усмехнулся:

— Уже лучше. Что вам требуется узнать?

Слегка подмигнув, я ответил:

— Племянница господина посла получила предложение руки и сердца от английского джентльмена, который именует себя графом, — зашептал я, как бы посвящая обоих служителей в тайну. — Но мой господин впервые слышит этот титул и хотел бы удостовериться в родословной молодого человека.

Герольд и стражник обменялись ухмылками.

— Старый трюк, — заявил чиновник, будто он каждый день с таким сталкивался. Выразительным жестом он протянул ко мне пухлую ладошку. — Палате требуются средства на содержание архива, сами понимаете.

— Да, конечно! — Я похлопал себя по груди в том месте, где носил подвешенный на цепочке кошель. Потрачусь на благое дело, новые сапоги подождут. — Какова цена?

— Зависит от того, сколько времени уйдет на поиски нужной записи. — Он распахнул дверь у себя за спиной, и я увидел поднимавшиеся от пола до потолка ряды деревянных стеллажей, а на них — свитки и тома в переплетах. — Здесь все записи о пожаловании дворянства и герба, а также родословные со времен Ричарда Третьего, — с гордостью предъявил он мне свои владения, как будто сам все это написал. — Какой титул вас интересует?

— Граф Ормонд. — Мне самому показалось, что это имя звучит как-то зловеще.

— В таком случае я не смогу вам помочь, — с искренним сожалением заявил герольд. — Приберегите ваши денежки.

— Почему не сможете? Нет такого титула?

— Нет такого английского титула, — уточнил он. — Шотландский, скорее всего, а шотландские родословные мы не ведем. Придется вам съездить в Эдинбург.

На моем лице, должно быть, за считаные секунды сменился десяток выражений, от смущения до отчаяния и ужаса, и герольд сжалился надо мной.

— Может быть, один человек сумеет вам помочь, — посулил он. — Ждите здесь. — И он величественной походкой удалился через другую дверь.

Шаги затихли вдали, а меня вдруг так придавила усталость, что я уселся прямо на мраморный пол у подножия парадной лестницы.

— По правде говоря, — вмешался стражник, который все это время подпирал стенку, явно чересчур заинтересовавшись моим делом, чтобы несолоно хлебавши вернуться на пост, — которые себя графьями называют, обычно врут. Ведь если ты граф, так чего и шуметь по этому поводу?

Я поднял голову и вполне искренне ответил:

— Спасибо, я это учту.

Издали послышались шаги возвращающегося герольда, за ним брел седовласый старик в таком же облачении. Хотя ноги его держали с трудом, спину старик нес прямо, по-военному.

— Это Уолтер, старейший член нашей палаты, — представил старика герольд с подбородками. — Он наизусть помнит большую часть родословных; случись здесь — боже упаси! — пожар, Уолтер восстановит наши архивы, он хранит их вот тут. — И герольд постучал себя по голове. — А поскольку он родом из Шотландии, то знает и многие шотландские титулы.

— Увы, — заговорил седовласый, на знакомый мне манер перекатывая гласные, — возраст ворует помаленьку имена и даты, но графство Ормонд мне известно, если именно оно вас интересует.

Я вскочил на ноги, кивая изо всех сил:

— Да, да, все, что сможете припомнить.

— Ага. — Он откашлялся, словно приступая к длинной повести. Я бы предпочел объяснение покороче. — Титул относится к замку Ормонд на Черном острове, однако после мятежа тысяча четыреста пятьдесят пятого года семейство, владевшее этим титулом, утратило его. Он перешел к герцогам Россам, как один из младших титулов, но и династия Россов прервалась в начале нашего столетия. Так… — Он прервался, сглотнул и погрозил нам узловатым пальцем, словно учитель ребятишкам, дабы те не отвлекались на уроке. — Герцоги Россы были из рода Стюартов, но титул Ормонд принадлежал клану Дугласов.

Голос герольда о многих подбородках, назначавший цену за консультацию, донесся до меня издалека, пальцы словно сами собой нащупали кошелек и высыпали в подставленную ладонь монеты, я же тем временем продолжал таращиться на хранителя памяти. Дуглас, Дуглас, Дуглас, эхом перекатывалось имя. Как же я раньше не догадался. Дуглас, наемный убийца без принципов и угрызений совести, чарующий, когда захочет, и мужчин, и женщин, Дуглас с усмешкой записного повесы, веселым подмигиванием, грязными шутками. Почему он встал на сторону Гизов? Счел, что у них больше всего шансов прийти к власти в результате вторжения, или ему попросту щедро заплатили за убийства?

Поблагодарив герольдов, я побрел сквозь арку Геральдической палаты обратно на улицу. Свет уходил; ранний, холодный закат ложился на город, а легкий туман поднимался, окутывая дома, скрывая знакомые очертания. В окнах вдоль дороги уже зажигались огни. Я натянул на голову капюшон, былая отвага покинула меня; один на темной улице я был легкой добычей, а только что полученные сведения лишь укрепили мой страх. Припомнилось, как несколько дней назад Дуглас «случайно натолкнулся» на меня посреди города — выходит, он уже тогда следил за мной. Туман ему не помеха, и людям Говарда тоже, если они охотятся за мной, а городской патруль не выйдет на обход, покуда часы не пробьют восемь. Всего-то и оставалось пройти несколько сот метров по улице Святого Петра до Сент-Эндрюс-хилл. Если застану Фаулера дома, то с ним вместе отправлюсь на лодке в усадьбу Уолсингема или хотя бы в Уайтхолл, к лорду Бёрли.

Подбадривая себя такими мыслями, я двинулся вперед по улице Святого Петра, вжимаясь в густую тень зданий. Несколько всадников проскакали мимо меня, направляясь к западу, прочь из города, и запоздалые торговцы трусили мимо с лотками и корзинами на плечах. Крики чаек над рекой звучали в полумраке глухо и печально. Я шел быстро, низко надвинув капюшон; туман опускался все ниже, заглушая городской шум и разбивая его на странные, не с той стороны доносящиеся отголоски.

Только я добрался до угла Эддл-хилл, как вынырнувшая из тумана рука схватила меня сзади, сдавила горло и поволокла в щель между домами. Я пытался вскрикнуть, но враг мой слишком крепко стиснул мне глотку. Это был высокий и, сильный человек, он оторвал меня от земли, и сколько б я ни бил в воздухе ногами, дотянуться до него не мог. Другой рукой он завел мне левую руку за спину, однако в этот момент я изловчился и правой рукой выхватил из-за пояса кинжал. У меня был один лишь шанс — и доли секунды, — чтобы воспользоваться им, ибо железные пальцы уже смыкались на моем горле. Выгнув спину, вывернув правую руку, я ударил кинжалом вслепую, за спину, надеясь попасть в верхнюю часть живота. Нападавший заметил мое движение в последний момент и попытался уклониться, однако не успел. Послышался вопль, и пальцы у меня на шее ослабли, я поглубже вздохнул, подогнул колени и резко выпрямился, угодив ему головой в подбородок. От такого удара он выпустил мою левую руку, и я смог развернуться лицом к нему, с кинжалом наготове. Враг мой слегка припадал на ногу, но пока что не сдавался, и я воспользовался своим преимуществом — я меньше весил и был проворнее, — чтобы рядом ложных выпадов заманить его на улицу, подальше от укрывавшей его тени. Мой противник замахнулся, я нырнул и сделал выпад кинжалом, попал ему в бедро. С ревом он замолотил кулаками, а я вскинул ногу и врезал ему в пах так, что он чуть не завалился. Но крепыш и на этот раз оправился, вновь замахнулся, я подался назад, тут нога угодила в щель между камнями мостовой. Я грохнулся на спину, враг мой навис надо мною, потянулся к поясу за оружием, мелькнула сталь, я попытался отползти, упираясь локтями и пятками, а нож уже был так близко, что я собрался с духом и приготовился принять удар, как вдруг противник мой содрогнулся, словно от внезапной невыносимой боли, уронил руки и обессиленно замер. Я откатился в сторону, а нападавший рухнул на колени и через мгновение — лицом вниз, как сломанная кукла, и я увидел, что из спины у него торчит арбалетная стрела. Я остался лежать на земле, пытаясь постичь все происшедшее, и лишь краем глаза подметил мелькнувшую в тени и проворно умчавшуюся вверх по Эддл-хилл фигуру — там стрелка поглотил туман.

Тихий стон послышался подле меня. Пронзенной стрелой был еще жив, но смерть надвигалась неумолимо. Тут я испугался, что, если меня застанут возле тела, обвинят в убийстве, спрятал кинжал в ножны, с трудом поднялся на ноги и бросил последний взгляд на безымянного врага, который отправил бы меня к праотцам, не вмешайся мой столь же таинственный ангел-хранитель. Сырой воздух липнул к лицу. Кто же так вовремя пустил стрелу, как давно человек с арбалетом следовал за мной? Я огляделся по сторонам, пытаясь пронзить взглядом туман, накрывший Эддл-хилл, но улица была безлюдна. Вдали, с восточной стороны, замерцал огонь, я встряхнулся и двинулся в противоположном направлении, покуда не попался.

Фаулер, озабоченно хмурясь, налил мне подогретого вина. Я сидел на скамеечке у огня в его маленькой уютной гостиной, а он нависал надо мной, опираясь рукой на каминную доску.

— Но послушайте, Бруно! Генри Говард — соучастник католического заговора, — заговорил он, выслушав рассказ о моих приключениях. — Если он подсылает к вам убийц, просите заступничества у Кастельно.

— Кастельно не имеет влияния на Говарда. Заговорщикам он нужен лишь постольку, поскольку они ведут через посольство переписку с Марией Стюарт. — Я отхлебнул вина и сомкнул пальцы вокруг чаши, пытаясь согреть их. — Ни Кастельно, ни французского короля они в грош не ставят. Для Генри Говарда я представляю угрозу, и он постарается избавиться от меня. Я буду в безопасности, лишь когда его арестуют.

Фаулер нетерпеливо прищелкнул языком. Впервые на моей памяти он утратил невозмутимое спокойствие.

— Знаю, что вы хотите сказать, — заспешил я, приподнимая руку, чтобы предотвратить еще не высказанное им замечание. — Вы меня предупреждали, что авантюра в доме Арундела добром не кончится, и вы были правы. Мне следовало прислушаться. Но мне чуть было не удалось!

Мой товарищ вздохнул, провел рукой по волосам:

— Такая уж у нас работа. Вы-то готовы были рискнуть. — В его голосе явственно чувствовалось сожаление. — Жаль, что чернила размылись. Такая улика прямиком отправила бы Генри Говарда на плаху вслед за старшим братом.

— Если бы я не прыгнул в воду, чтобы доплыть до лодки, меня бы прямо там и убили. Вы доложили Уолсингему об ужине у Говардов? О дате вторжения и списке гаваней?

— Само собой, — пробормотал он. — С утра передал через Фелипса. Но у меня нет письменных доказательств. Господи, Бруно, каков Генри Говард! — Он покачал головой и присвистнул, отчасти даже восхищенно. — Ничего себе амбиции у человека! Так сразу и не поверишь. Вы думаете, он и шотландского короля собирается устранить? Невероятно!

— Пройдет по трупам. У меня были все доказательства, и вот… — Я потер горло, оно все еще саднило. — Подождите, я еще не закончил.

Фаулер приподнял брови и, подтянув к себе подушку, уселся на нее, скрестив ноги, чтобы в этой удобной позе выслушать мой рассказ. Кое-что я опустил, в частности, не упомянул о пристрастии Говарда к магии и о том таинственном незнакомце, который подстрелил убийцу, напавшего на меня посреди улицы Святого Петра. О человеке с арбалетом я умолчал отчасти из гордости (мол, сам справился), отчасти же потому, что не мог отделаться от смутного беспокойства. Мне давно уже, еще до того как я поссорился с Говардом, мерещилось чье-то присутствие за спиной. Возможно, сегодня меня спасли не по дружбе, а чтобы продлить игру в кошки-мышки.

Отхлебнув вина, я перешел к рассказу о леди Ситон и походе в Геральдическую палату. Когда я добрался до сведений, полученных от старого шотландца, Фаулер в изумлении прикрыл ладонью рот и уставился на меня.

— Господи боже! — только и вымолвил он.

— Как же я раньше не подумал о Дугласе! Наверное, потому, что он — самый очевидный кандидат на роль убийцы. Но он всегда держался в стороне от интриг, сам по себе.

Фаулер покачал головой, решительно стиснул челюсти:

— Он хорошо играет свою роль, эдакий, знаете, ничем не интересующийся наемник. Но Дуглас поумнее нас всех, когда речь идет о выгоде или о его шкуре. Потому-то он и жив до сих пор.

— И вы ни разу его не заподозрили?

— Нет, — сдержанно ответил Фаулер. — Подумывал порой, учитывая его прошлое, но не более того, поскольку не видел для него в этом корысти. А он, видимо, присматривался к различным фракциям среди заговорщиков и пытался предугадать, у кого больше всего шансов захватить власть после вторжения.

— Почему вы с ним так друг друга не любите? — спросил я, допивая остатки вина.

Лицо Фаулера омрачилось.

— Это человек без совести и без принципов. Он втерся в доверие к шотландским лордам при дворе молодого короля Иакова и сталкивает их друг с другом. Ему наплевать на человеческую жизнь. А самое главное… — Тень пробежала по его лицу, голос упал до шепота. — Он отнял у меня лучшего друга.

— Убил?

— Нет, — отвечал Фаулер, потупившись. — Не убил. Хуже того: Патрик все равно что мертв для меня. Патрик Грэй. Мы дружили с детства, но Дуглас восстановил его против меня, подчинил себе, чтобы через него втереться в доверие к Иакову.

Голос молодого человека, почти никогда не поддававшегося эмоциям, исполнился такой горечи, что я призадумался над характером его отношений с этим Патриком. Фаулер тяжко переживал потерю друга, и я почувствовал внезапный прилив сочувствия к этому закрытому, почти неизвестному мне человеку, который по необходимости сделался для меня главным доверенным лицом. Мы мало что знали друг о друге. Быть может, под маской спокойствия и сдержанности Фаулер скрывает глубокие раны.

— Я должен как можно скорее доложить обо всем Уолсингему, — подытожил я. — Только он сможет защитить меня от людей Говарда. Но нынче вечером я убедился, что один живым не доберусь. Подниметесь со мной по реке?

Он помедлил. Не очень-то он похож на бойца — неужели струсил?

— Не следует нам часто появляться вместе… — задумчиво произнес Фаулер, но тут же передумал, поднялся и отряхнул одежду. — А с другой стороны, кто же еще может вас проводить. Сейчас возьму плащ и фонарь. Деньги на лодку есть?

Я кивнул. Он вышел в другую комнату, предоставив мне впитывать остатки тепла перед тем, как придется вновь погрузиться во всепроникающий лондонский туман, который ухитряется залезть под одежду, добраться до костного мозга, так что человека дрожь пробирает изнутри.

Под плащ Фаулер подвязал пояс со шпагой. Мы молча спустились к Паддл-варф, неся перед собой фонари, от которых, впрочем, было мало проку. Луну полностью скрыли от глаз тучи, город, как мертвеца, окутало саваном тумана и тишиной.

— У нас против Дугласа нет ничего, кроме слов леди Ситон, — заметил я, приближаясь к безлюдной пристани. — Он может на это возразить, что пресекшимся титулом мог воспользоваться кто угодно.

Фаулер наклонился, высматривая движение на реке, выкрикнул: «Лодка, эй!», и мы стали вместе ждать, возымеет ли его призыв действие.

— У нас нет выбора, — сказал он мне. — В Шотландии Дуглас не раз ускользал от правосудия, но там суд покупают и продают. С Уолсингемом он еще дела не имел. Уж секретарь ее величества добывать признания умеет.

Я промолчал. О методах могущественного министра, члена Тайного совета нам обоим было чересчур многое известно. Уолсингем умел успокаивать свою совесть: я слышал от него, что лучше подвергнуть пытке невиновного, чем рисковать жизнями многих англичан из-за нераскрытого заговора. В этом я решительно расхожусь с Уолсингемом, и ему об этом известно. Я также сомневаюсь в ценности сведений, добытых у человека, чьи руки и ноги выдергивают из суставов. Родившись и проведя детство и юность в стране, где правит святая инквизиция, я чересчур хорошо знаю, что от боли и страха человек скажет все, что угодно, лишь бы угодить палачам и положить конец пытке. Однако Уолсингем сумел как-то договориться со своими разумом и совестью.

Фаулер повторил призыв, и вскоре из мрака донесся тихий плеск воды и вынырнул расплывавшийся в сумраке свет. Лодка уже причаливала, как вдруг Фаулер обернулся и схватил меня за руку:

— У меня есть идея: доставим в Уайтхолл самого Дугласа. Я давно его знаю. Он носом чует неприятности. Пока мы доберемся до Уолсингема да пока министр отрядит людей на поимку Дугласа, тот уже обо всем проведает и растворится в воздухе.

— Как же мы уговорим его ехать с нами? Он что-нибудь заподозрит.

Фаулер призадумался:

— Скажу, что его вызывает Мендоза, это Дугласа заинтересует. Он знает, что Мария все больше доверяется Мендозе, пренебрегая беднягой Кастельно. А Мендоза постоянно торчит в Уайтхолле.

— Ну, не знаю, — протянул я, усомнившись в этой затее.

Мне показалось, что Фаулер слишком много личного вкладывает в поимку Дугласа, хотя в одном он прав: пока мы доберемся до Уайтхолла да пока оттуда пришлют людей, пройдет несколько часов.

— Подумайте, насколько лучше будет, если мы притащим его самого к Бёрли, — шепотом настаивал Фаулер.

— Вам куда, джентльмены? Ловите! — Лодочник кинул с носа канат, и тот с влажным шлепком плюхнулся на пристань. Я поднял его и подтянул лодку ближе.

— На тот берег, — опередил меня Фаулер. — Высади нас у Сент-Мэри-Овери.

— Ага! В Саутуорк собрались, джентльмены? — В свете фонаря лукавое подмигивание превратилось в гримасу горгульи.

Я осторожно спустился вслед за Фаулером в лодку. Подушки на сиденье впитали из вечернего воздуха влагу и сырость и тут же намочили мне штаны.

— Вы там не один шиллинг оставите, бьюсь об заклад! Смотрите, чтоб вас винчестерская гусыня не пощипала, — добавил лодочник, хихикая и подмигивая, и оттолкнулся веслом от пристани.

— Гусыня не пощипала? — с удивлением обернулся я к Фаулеру.

Тот слегка улыбнулся:

— Это выражение означает подхватить сифилис. Винчестерская гусыня — шлюха. Номинально этот район находится под юрисдикцией епископа Винчестерского, а он разрешил открывать там бордели.

Я сощурился, высматривая в тумане южный берег Темзы. Саутуорк, район вне городских стен и не подчиняющийся уставу Лондона, превратился в скопище борделей, игорных домов и таверн, где устраивались незаконные бои как между животными, так и между людьми. Словно плесень, он разрастался вдоль южного берега, и там же с лодок торговали контрабандным добром и подпольной литературой, там пираты, разбойники, шлюхи, странствующие актеры и католические священники терлись бок о бок с чиновниками, юристами и придворными, переправлявшимися через реку, дабы вкусить незаконных наслаждений. Кастельно, едва я появился в посольстве, велел мне держаться подальше от Саутуорка, там, говорил он, чужестранцу горло ради забавы перережут, особенно человеку с моей средиземноморской внешностью. Я таких районов и в Италии навидался во время своих странствий, так что предпочитал последовать его совету. Неудивительно, что именно там Фаулер вздумал искать Дугласа. Лодочник развернул судно и поднял весла, чтобы плыть по течению, а меня охватило недоброе предчувствие. На одной из центральных улиц города, средь бела дня, чуть ли не на глазах у патрульных, убийца не побоялся напасть на меня, так стоит ли под покровом ночи соваться в самый опасный из пригородов? Это же явная глупость!

Я покосился на Фаулера, сидевшего сбоку от меня; он смотрел на воду, профиль решительный, сторожкий, как у хищной птицы, взгляд не отрывается от дальнего берега, одна рука свободно касается рукояти шпаги. По крайней мере, на этот раз есть кому прикрыть меня со спины, подбодрил я себя и снова задумался, кто же тот спасший меня арбалетчик.

Пристань Сент-Мэри-Овери узкая и скользкая. Отдав лодочнику шиллинг, я последовал за Фаулером; одной рукой он опирался на влажную ограду пристани, в другой — нес фонарь. Тут один неверный шаг, и плюхнешься в черную воду. Мы выбрались на открытое место — под ногами зачавкала грязь — и увидели две уходившие к югу узкие улочки с двух— и трехэтажными домами по сторонам. Домишки так накренились друг к другу, что чуть не сталкивались крышами, словно шепчущиеся заговорщики. На многих домах предписанная законом особая окраска — это бордели. Фаулер указал вправо, и я последовал за ним по пятам, так близко, что едва не натыкался на него в тумане. Холодно, однако людей полно: шумная молодежь, парни шагают в ряд, обнимая друг друга за шею, и орут похабные куплеты, переделанные на свой лад солдатские песенки; женщины в кричащих нарядах, обычно по двое, слишком раздетые по такой погоде, и более зловещие фигуры — те стоят под арками, закрыв капюшонами лица, высматривают, ждут подходящей минуты.

Где шлюхи и кости, там всегда спрос на выпивку и закуску, так что на узких улочках полно таверн, из каждой несутся ароматы жареного мяса и подогретого пива. Если б моя жизнь не подвергалась опасности, я бы с наслаждением погрузился в атмосферу Саутуорка: здесь чувствуется тайная дрожь, мы все в ночи становимся товарищами в поисках беззаконных наслаждений.

На полпути Фаулер нырнул под арку в узкий проход, который вывел нас в тупичок, окруженный с трех сторон домами. Возле здания слева лениво прислонилась к стене девица в полурасстегнутом платье. Кокетливо наматывая локон на палец, она пьяноватым взглядом осмотрела нас с головы до пят, прикидывая нам цену, но Фаулер и глазом не повел в ее сторону, а сразу распахнул дверь в таверну. Мы оказались в пивном зале с закопченными балками под низким потолком. Освещение скудно, зато крепко воняет табаком и немытыми телами.

— Почему вы уверены, что он именно здесь? — шепнул я Фаулеру. Тот уверенно продирался между столов, за которыми спорили или мрачно смотрели в пивные кружки выпивохи.

— Тут собираются шотландцы, — шепнул он мне. — Дуглас каждый день приходит сюда разведать, что делается дома.

По его тону я угадал, что за свежей информацией в это подозрительное заведение наведывается не один только Дуглас. Пройдя в конец зала, Фаулер отворил еще одну дверь и пропустил меня вперед.

Там, в задней комнате, за маленьким столиком сидел Дуглас, всецело поглощенный карточной игрой. На столе — сброшенные карты, кучка монет и кувшин пива. Масляная лампа мигала на сквозняке, окно в задней стене было открыто. Дуглас посасывал глиняную трубку с длинным черенком, изрыгая кислый дым, и, если б не открытое окно, в помещении было бы так же темно, как снаружи. И Дуглас, и его партнер усадили себе на колени девчонок — пухлых, хихикающих, одинаковых с виду: у каждой толстый слой штукатурки на лице и голые плечи. На скрип открывшейся двери Дуглас поднял голову, коротко кивнул мне и Фаулеру, приглашая к столу.

— Минутку, друзья, — пробормотал он, показывая свои карты девице. Та ткнула наугад, и Дуглас залился смехом.

— Хорошо, что решать мне, а не тебе, малышка! — заявил он, выкладывая валета червей.

Движения его широких кистей с длинными пальцами словно зачаровали меня, я засмотрелся, как легко и нежно сжимает он карту двумя пальцами, большим и указательным. Эти пальцы держали за горло Сесилию Эш и Эбигейл Морли — давили, смыкаясь, покуда жизнь не покинула девичьи тела. Эти руки резали еще теплую плоть, оставляя астрологические знаки, эти руки шутки ради заклеймили Леона Дюма символом вестника. Рот мой наполнился горькой слюной, и я едва сдержался, чтобы тут же не наброситься на убийцу. Его партнер выругался с сильным шотландским акцентом, Дуглас придвинул всю кучку монет к себе.

— Извини, Монти, — засмеялся он. — Потом я еще предоставлю тебе шанс, а сейчас проваливай, у этих джентльменов, судя по их физиономиям, неотложный разговор.

Монти заворчал, но покорно стряхнул девицу с колен и удалился.

— И ты тоже! — напомнил Дуглас девице, приютившейся у него на коленях.

Та надула губки, заерзала, но все-таки взяла монетку и двинулась прочь, получив вдогонку смачный шлепок по заднице.

Дуглас выбил трубку о край стола, заново набил ее и завозился, пытаясь высечь искру. Наконец ему это удалось, и, изрыгая дым, словно забившаяся печка, он обернулся ко мне:

— Выпить желаете, джентльмены? — Щедрый жест в сторону кувшина. — Прикончим этот, закажу еще.

Я глянул на Фаулера, и тот ободряюще кивнул головой. Я сообразил, что заманивать Дугласа в Уайтхолл предстоит мне: Фаулеру он так не нравился, что мой контакт даже разговаривать с ним не хотел.

— Мы здесь не задержимся, — приступил я. — Мы плывем в Уайтхолл, лодка ждет — не присоединитесь к нам?

— Уайтхолл, — задумчиво пыхнул он. — А что у нас за дело в Уайтхолле? Чего ради мне бросать приятную компанию?

— Генри Говард встречается там с Мендозой и пригласил обсудить план наших действий после вторжения, — ответил я, и мне самому показалось, будто говорю я чересчур громко.

Дуглас сощурил глаза, присмотрелся ко мне и вдохнул дым, будто им и питался.

— Мендоза? В Уайтхолле? — без особого интереса переспросил он и скосил глаза на чашу своей трубки. — Как-то странно, Бруно. Может, после всех этих ударов по голове ты несколько… запутался?

Я на миг опустил глаза, проклиная себя за то, что послушался Фаулера: надо же было сообразить, что с таким подходцем мы только вызовем у Дугласа лишние подозрения. Я оглянулся на Фаулера, но тот смотрел в упор на Дугласа, не обращая на меня внимания.

— Так мне передали, — повторил я, стараясь держаться увереннее.

— Когда? Когда ты ночевал в усадьбе Арундел? Кстати, нашел что-нибудь интересненькое? — Арчибальд Дуглас говорил все так же небрежно и весело, но мне послышалась в его голосе какая-то новая нота.

— В смысле?

— В смысле, я видел, как ты спаивал вино собаке. Думаешь, я не отличу настоящего пьяницу от симулянта? Я и подумал, что у тебя имеется причина остаться там на ночь. Чего ты искал? Доказательств, что Говард — изменник?

— Зачем мне это?

— Затем же, зачем и нам. Чтобы спровадить его в Тауэр.

Я в полном недоумении уставился на него. Что он хочет этим сказать? Что он стоит за Гизов? Или?.. С какой стати ему-то желать, чтобы Говарда упрятали в Тауэр?

— Я… — это все, что получилось выжать из себя.

— Бруно нынче днем побывал в Геральдической палате, — негромко произнес Фаулер за моей спиной.

Я резко обернулся, окончательно сбитый с толку. Это еще что за игра?

— Вот как? — весело откликнулся Дуглас. — Странно, чтобы такой человек, как ты, вдруг заинтересовался гербами да титулами. Нашел что-нибудь любопытное?

Мне надоел и его тон, и его уверенность, будто он держит меня на крючке.

— Да, нашел. Меня интересовала родословная графов Ормондов.

— Неужто? С чего бы вдруг?

Я вновь глянул на Фаулера. Совсем не так я себе это представлял, не как беседу в таверне. Пусть тут нас с Фаулером двое против одного, почем знать, сколько мужчин, пьющих в большом зале, держат сторону Дугласа. Плечи мои напряглись, я чувствовал: все пошло не так.

— Это ведь ваш семейный титул?

Воцарилось молчание.

— Мой? — Дуглас все еще улыбался, но со стиснутыми зубами. — Весьма вероятно. Дугласов в Шотландии столько же, сколько звезд на небе, и мы успели получить и потерять больше титулов, чем ты за свою жизнь отслужил месс. Какая тебе-то разница?

— Насколько мне известно, фрейлин убил человек, именующий себя графом Ормондом! — произнес я, обнажая кинжал.

За спиной послышался звук вынимаемой из ножен шпаги — Фаулер тоже приготовился.

Дуглас резко вскочил, отбросив стул. Тело его напряглось, он готов был прыгнуть на того из нас, кто первым двинется с места. Судя по его проворству, пьяница сохранил еще немало сил и был в отличной физической форме. Но тут он опять сбил меня с толку, громко расхохотавшись:

— И ты вообразил, что это я? Из-за титула, который носил какой-нибудь прапрадед? Да кто угодно мог им воспользоваться! Какой суд примет это за доказательство? — Его смех становился все менее веселым и все более агрессивным, и я осторожно двинулся вокруг стола к нему.

Дуглас вжался в стену, поднял руки, демонстрируя пустые ладони.

— Если ты не виновен, бояться нечего, — заявил я, переходя на «ты», но тут же с ужасом подумал, что именно так Уолсингем уговаривает подозреваемых католиков.

На губах Дугласа продолжала играть все та же неопределенная улыбка. Он опустил руки, хотя поза оставалась напряженной: в любой момент он готов был принять бой.

— Опусти кинжал, Бруно. Хватит дурить.

— Ты отправишься с нами в Уайтхолл, Дуглас. У тебя нет другого выхода. — Я постарался произнести эту фразу как безоговорочный приказ, мой кинжал все еще был направлен в грудь Дугласа.

Дуглас с мольбой обернулся к своему соотечественнику.

— Опусти кинжал, Бруно. — Фаулер тоже отбросил церемонии, хотя голос звучал все так же мягко и невыразительно, как обычно, но, когда я обернулся — удивленный, все еще не веря своим ушам, — я увидел, что острие его шпаги направлено на меня.

Дуглас вздохнул с облегчением, напряженные плечи обмякли. С минуту я молча переводил глаза с одного на другого.

— Право, Бруно, как тебе в голову пришло, чтобы хорошенькая девчоночка вроде Сесилии приняла кольцо от старого сморщенного пьяницы с такой рожей? — прервал молчание Дуглас, ткнув себе пальцем в лицо. — Да ты шутишь. Я бы никак не сошел за графа, хоть я и Дуглас. — Он усмехнулся и сложил руки на груди, словно собираясь смотреть занятный спектакль.

Я остановил глаза на Фаулере. Тот ответил мне обычным своим невозмутимым взглядом, и я впервые заметил, что мой контакт красив: мужественное лицо, черты правильные, не мелкие и не крупные; ясные, серьезные глаза.

— Ты! — Добавить к этому было нечего.

Он слегка наклонил голову, острие шпаги по-прежнему смотрело мне в сердце.

— Граф Ормонд к вашим услугам, — отрывисто и высокомерно, как истый английский аристократ, представился он. — Ты осложнил нам жизнь, Бруно, — уже обычным своим выговором продолжал он. — Я-то надеялся, ты найдешь улики против Говарда или графа Арундела, чтобы их арестовали до того, как Франция и Испания слишком увлекутся планами вторжения. Но ты повернул совсем не в ту сторону.

Инстинктивно я стиснул рукоять кинжала, но что пользы? Фаулер пронзит меня насквозь, прежде чем я успею двинуться, прикинул я, и слегка расслабил пальцы. Дуглас, убедившись, что я не намерен драться, взял со стола трубку и вновь принялся ее раскуривать.

— Не понимаю, — заговорил я (лучше объясниться, чем резать друг другу глотки, так и не разобравшись, в чем дело). — Вы подстраивали арест заговорщиков? Вы не хотите, чтобы вторжение осуществилось?

Фаулер глянул на Дугласа. Тот пожал плечами: ему было все равно.

— Можешь все ему рассказать, — посоветовал он, усердно пыхтя своей трубкой: шотландец никак не мог добиться, чтобы табачные листья затлели. — Теперь он уже ни с кем не поделится.

— Мы ни в коем случае не хотим, чтобы Мария Стюарт вышла из тюрьмы, — спокойно и плавно заговорил Фаулер. — Ее нельзя подпускать к английскому трону. Пусть ее судят за измену.

— Значит, ты ухаживал за Сесилией Эш, дарил ей эти странные вещи, убил ее — и все затем, чтобы подставить заговорщиков и предать Мэри? — Я в изумлении покачал головой. — Так кто же «твой» правитель? Елизавета? Вроде бы и ее ты собирался отравить?

Фаулер снисходительно, с жалостью глянул на меня:

— Мы хотим возвести на престол истинного наследника, Бруно. Короля, который объединит оба царства, прислушиваясь к советам своих верных министров. Единственного потомка Генриха Тюдора, чьи права и законность рождения никогда не оспаривались.

Я не сразу понял, о ком это он.

— Иакова Шотландского? — В изумлении я обернулся к Дугласу. — Все это ради него? Но почему он, а не его мать?

— Старая, жирная, больная, ничего не соображает, куча врагов, — перечислил доводы Фаулер. — Нельзя подпускать такую женщину к управлению и без того нестабильным государством.

— Женщин вообще нельзя допускать к власти, — утробно захохотал Дуглас.

— Но английские католики так давно клянутся в верности Марии Шотландской, что уже не смогут отступиться от нее, — напомнил я. — Если после смерти Елизаветы ее так и не выпустят из тюрьмы, вспыхнет мятеж.

— Обижаешь, Бруно. — Ровные зубы Фаулера на миг сверкнули в усмешке. — Уж это-то мы просчитали. Вот почему нам нужен этот заговор и необходимо, чтобы главные его участники попались людям Елизаветы. Устранить Марию, Говардов, Кастельно с супругой — их всех будут судить за измену, их казнят или заточат в тюрьму. Покончить с ними, а потом, в день юбилея, таинственный убийца покончит и с Елизаветой.

— Без Говардов английские католики играть не сядут. — Дуглас жестом указал на рассыпанные по столу карты. — Елизавета мертва, наследников нет, англичане во власти анархии, и вот тогда — зовите единственного человека, который может восстановить в стране порядок и гармонию, а с ним явятся и его верные шотландские слуги, — с усмешкой он указал на себя и на Фаулера.

— Верные слуги или манипуляторы? — намекнул я. — Но в любом случае Елизавета уже слишком стара, чтобы родить наследника, и со временем Иаков станет английским королем. Стоит ли так рисковать, чтобы приблизить этот день?

— Она может протянуть еще тридцать лет, — возразил Фаулер. — Или удастся католический заговор, и на трон посадят Марию. Явятся испанцы, и моего короля вообще отстранят от наследства. Так долго ждать — рискованно и не подобает королю. Человек должен брать судьбу в свои руки, а не ждать, пока вмешается Провидение, с этим же ты не станешь спорить?

Я покачал головой, все еще не оправившись от изумления:

— Господи, такой сложный план! Но он был обречен на провал: чересчур много факторов в игре.

— Все бы удалось, если б не девчонка! — Фаулер сжал зубы, заходили желваки.

— Сесилия! Ты втянул ее в свой замысел, влюбил ее в себя. И что же — в последний момент она отступилась?

— Всей душой была на нашей стороне. Королева прервала ее роман с каким-то молодым человеком: не сочла его подходящим женихом. Девица была в ярости, хотела отомстить, я использовал это чувство и предоставил ей возможность. Но она была слишком опрометчива, ей не хватало терпения. Не могла дождаться условленного срока.

На миг в глазах его промелькнуло сожаление, но я не обманывался: он пожалел не девушку, скорбел лишь о своей неудаче.

— Пришлось ее убить, понимаю. А то, как ты обставил убийство, — астрологические знаки, восковая кукла, — это все, чтобы заподозрили католиков? Но ведь ты рисковал вдвойне: и охрану вокруг королевы усилили, и ты сам мог попасться?

Он пренебрежительно чмокнул губами:

— Сесилия Эш отказалась сотрудничать, потому ей следовало замолчать навсегда. В любом случае смерть фрейлины повлекла бы за собой расследование, мы и решили, что лучше сделать все напоказ, внушить двору и столице ужас. Запуганное население охотнее примет сильного вождя.

— И сработало! — подхватил Дуглас, выбивая трубку о край стола. — Прислушайся к разговорам в тавернах: людям кажется, будто Вельзевул вот-вот выйдет из Темзы и сожжет город дотла. Да они усираются от страха, особенно после второй смерти.

— Вторую девушку я не собирался убивать, — впервые в голосе Фаулера послышалось что-то вроде раскаяния. — Но, после того как она назначила тебе свидание у Холбейн-гейт, я заволновался. Сесилия не знала моего имени, однако могла рассказать подруге достаточно подробностей, чтобы меня по ним опознали. Я догадывался, что Уолсингем поручил тебе вести следствие, так что позаботился о том, чтобы и эта девица не заговорила. Решил и это убийство обставить так же, как первое, — пусть всем чудится колдовство или астрология, пусть думают, будто какой-то безумец воплощает апокалипсические пророчества.

— И вправду безумец. Так это ты все время шел за мной по пятам? Ты был тот человек в шляпе перед концертом в Уайтхолле? — Меня скоро прикончат, а я все еще бьюсь над разгадкой.

Фаулер покачал головой:

— Это был Дуглас. Я ждал в лодке на реке. Знал: как только начнется концерт, причал возле кухни опустеет. Девушка явилась, я с ней разделался, снял с себя старый плащ, которым защищал от брызг крови одежду, и погреб к главному причалу. Там меня впустили во дворец, на концерт.

— А Нед Келли и его видения? Какое он имеет отношение к убийствам?

Фаулер и Дуглас переглянулись, нахмурившись.

— Кто такой Нед Келли? — поинтересовался Фаулер.

Я во все глаза уставился на него, потом на Дугласа. Оба они искусные обманщики, мне это прекрасно известно, однако на этот раз вроде бы не притворяются. Так Говард ответил мне правду, когда я спрашивал его о Келли?

— Неважно. Я вот еще чего не понимаю, — заторопился я. — Сесилия убита, а Елизавета жива. Как же ваш план?

— До юбилея еще есть время, — усмехнулся Фаулер. — Приведем в движение другие колесики.

— Имеется в запасе убийца?

— Во Франции полно горячих молодых людей, которые с радостью примут мученичество ради торжества католической веры. Особенно их много среди изгнанных приверженцев Марии. Наш друг Грэй жил последние годы в Париже и сошелся с ними. Яд — более тонкая работа, но молодой человек с пистолетом в кармане… молодой человек, которым можно пожертвовать, чьи связи приведут следствие к Марии… — Он прервался, как будто наскучив разъяснениями.

— Теперь ты все знаешь, Бруно, — бодро вступил Дуглас, поднимаясь и стряхивая пепел с одежды. — И довольно болтать.

— Погоди, а Дюма? — Голос мой взмыл вверх в отчаянной попытке оттянуть расправу.

— Пока ты не явился и не перекупил его деньгами Уолсингема, за возможность заглянуть в переписку посла платил ему я, — продолжал Фаулер. — Когда он сказал, что Мария Стюарт шлет через Трокмортона подарки Генри Говарду, я предложил изрядную сумму за любую вещицу. Мне было все равно что, перстень, брошь, лишь бы представить дело так, словно девица была связана с Марией.

Дуглас уже нетерпеливо поглядывал на молодого сообщника, однако Фаулер почему-то решил, что должен со мной объясниться, может быть в порядке компенсации за обманутое доверие.

— Но Дюма чуть не рухнул под бременем всех этих тайн. Он продавал своих хозяев направо и налево, а таланта для интриги не имел ни на грош. Я видел, скоро он сломается и расскажет тебе, кому продал кольцо. Он клялся, что ничего не говорил, когда умолял меня о пощаде, но я не поверил.

— И я, конечно, стоял следующим в твоем списке? — спросил я, чуть заметно подвигаясь прочь от убийцы, к окну.

Не сводя с меня глаз, он в точности скопировал мое движение.

— Я хотел дать тебе время донести о заговоре Уолсингему, — деловито ответил он. — Я даже надеялся, что ты сумеешь повесить убийства на Говарда. Ты так старался! С другой стороны, рано или поздно ты бы проследил путь этого перстня, и с тобой все равно пришлось бы расправиться.

— Что же посулил вам Иаков? — искренне поинтересовался я, переводя взгляд с одного шотландца на другого. — Сколькими жизнями вы готовы пожертвовать ради него? Должно быть, он обещал вам луну с неба.

— Иаков ничего об этом не знает, — со странной гордостью ответил Фаулер. — Он молод и пока еще религиозен, его замучили бы угрызения совести. Мы преподнесем ему трон, и у него не будет другого выхода, кроме как принять власть и отблагодарить нас.

— А тебя совесть не беспокоит? Ты хоть во что-нибудь веришь? Или только во власть?

Фаулер внезапно расхохотался — громким, искренним смехом, и стал похож на того человека, за которого я его принимал.

— Нет такой веры, которую нельзя было бы истолковать как требуется и поставить на службу политике. Уж это-то ты в своих странствиях должен был узнать, Бруно. Лично я посоветовал бы молодому Иакову встать на сторону Римско-католической церкви, но лишь потому, что так складывается баланс сил в Европе, хотя…

— Довольно, Уильям! — хлопнул рукой по столу Дуглас. — Пора с этим кончать.

— За дверью — зал, полный людей, — напомнил я, возвышая голос, и уловил в нем противную дрожь.

Дуглас слегка наклонил голову и усмехнулся:

— Знаешь, где мы находимся, Бруно? Это Клинк, «пятачок беззакония». В километре к юго-западу начинается власть шерифа графства Суррей, в километре к северу, за Темзой, все подчиняются законам города Лондона. Но этот клочок земли принадлежит епископу Винчестерскому, а ему наплевать. Здесь законы не действуют, сынок. Если бросить твой труп возле борделя, все будут переступать через тебя, покуда вонь не пойдет.

Фаулер покрепче ухватил шпагу. Мне осталось мгновение между двумя ударами сердца, чтобы найти выход. Прежде чем он разгадал мои намерения, я схватил со стола масляную лампу и бросил ему в лицо. Фаулер отскочил, вскинув руку, и рукав его плаща вспыхнул, пришлось ему опустить руку со шпагой и свободной рукой сбивать пламя. Дуглас бросился на меня, но я успел приподнять стоявшую между нами лавку и толкнуть ее на шотландца. Он яростно отбросил это препятствие, но выигранной секунды мне хватило, чтобы уцепиться за подоконник, подтянуться и вывалиться наружу. Я с грохотом свалился на грязных задворках среди чанов с молоком и увидел в дальнем конце двора калитку, выводившую в проулок. Дуглас выскочил в окно в тот самый момент, когда я захлопнул за собой калитку и устремился вперед по туманным улочкам, понятия не имея, куда бегу.

Мне оставалось только бежать, бежать в молочно-бледной ночи. Я слышал за собой шаги — одного преследователя или обоих? — порой мне чудилось их дыхание, а может быть, эхом отдавалось мое собственное. Пульс молотом колотил в уши, белым облачком выходил изо рта каждый хриплый выдох. Узкие проулки, немощеные, разбитые колесами и копытами. Я спотыкался, глаза слезились на холодном ветру; скоро, судя по звукам и направлению ветра, я угадал, что поблизости река. Сворачивая за угол, столкнулся с двумя пьяницами, они громко обругали меня, но больше ни на что задору у них не хватило. Я кое-как разминулся с ними, помолившись мысленно о том, чтобы они задержали и моих врагов. В конце улочки дома расступились, туман чуть рассеялся, и я увидел слева очертания деревьев. Сзади вновь послышались быстрые шаги, я опрометью кинулся вперед, подальше от домов. Земля под ногами внезапно раздалась, и я чуть было не свалился в воду: в этом месте канал, отходящий от реки, глубоко врезался в берег. Предостерег меня резкий запах сточных вод, и я, вовремя остановившись, развернулся и побежал вдоль берега, глядя себе под ноги. Вскоре из тумана проступили узкие деревянные мостки.

Я бежал, не отдыхая, не оглядываясь назад, хотя грудь уже горела огнем. Справа выплыло огромное здание, высокая круглая башня с кремневыми стенами. Запахло кровью и экскрементами, острая животная вонь, под ногами вместо земли — мягкая солома. Это Пэрис-Гарден, площадка для медвежьих боев. Здесь можно спрятаться, промелькнуло в голове. Держась поближе к стене, я стал обходить манеж, пока не нашел низкие двойные двери, через которые животных выпускали на арену. Перелезть через эту преграду не составляло труда, и я попал на широкую круглую площадку, обрывки тумана казались здесь призрачными фигурами. В центре высился столб с повисшими на нем цепями, по кругу шли три ряда деревянных сидений с навесом над головой. Я перебросил свое измученное тело через кирпичную стенку, отделявшую арену от зрительских мест, и забился под скамьи. Лежа ничком, вжимаясь лицом в землю, я прислушивался к собственному дыханию — ребра ходили ходуном — и ловил доносившиеся извне звуки.

Почти сразу же за оградой заскрипели доски, послышались негромкие голоса — мне показалось, со стороны оставшегося за моей спиной входа, но туман искажал эхо.

— Ты по той стороне, — тихо, торопливо распорядился Дуглас. — Я по этой.

Позади меня раздались шаги по деревянным ступенькам. Я решил, что лучше лежать тихо и не пытаться уползти. А вот и удар стали по дереву, скрипят, прогибаясь, доски, шпага равномерно прощупывает щели под рядами скамей. Значит, это Фаулер. В честном бою, один на один, я мог бы с ним справиться, но не с коротким кинжалом. В наших местах фехтовать на шпагах учились только дворяне, монахов-доминиканцев к поединкам не готовили. И хотя в пору скитаний по Италии я научился орудовать кулаками и ножом, против опытного бойца и отточенного клинка мне не выстоять.

Круг оранжевого света повис в млечном воздухе. Шпага продолжала равномерно проверять каждый зазор под скамьями. Я едва успел откатиться и резко взметнул ногу, ударил туда, где во мраке мерцал фонарь. Попал ему в руку, но не сильно; он выругался, однако фонарь удержал. Мне этого мгновения хватило, чтобы вскочить на ноги и, перепрыгивая через скамьи, устремиться на арену.

— Сюда! — позвал Фаулер, и на противоположном конце площадки вспыхнул второй фонарь, стал продвигаться в нашу сторону.

Но вот что странно: какое-то шуршание я слышал минутой раньше, и не с той стороны, а прямо у себя над головой. Впрочем, нет времени раздумывать: Фаулер ловко скачет через скамьи, и я чувствую дуновение сквозняка всякий раз, когда его шпага рассекает туман в двух-трех сантиметрах от моего тела. Я бежал к стенке, собираясь перевалиться через нее на арену. Прятаться в рядах — значило самому себя загнать в ловушку, сообразил я задним числом, проклиная свою глупость: они бы обложили меня и пришлось бы драться сразу с двумя. Так медведей привязывают на этой арене к столбу, а стая собак под науськивание толпы нападает одновременно с разных сторон.

Я уже поставил ногу на барьер и хотел спрыгнуть, но чужая рука ухватила меня за плащ и сдернула вниз. Споткнувшись, я рухнул на арену боком, довольно сильно ударился. К счастью, площадка была засыпана песком, и, хоть дух из меня на мгновение вышибло, я успел перекатиться в тот момент, когда Фаулер вслед за мной перемахивал стенку. Он приземлился в шаге от меня и занес шпагу. Инстинктивно я закрыл руками лицо и ждал удара. В этот миг величайшей ясности я постиг, что попы и проповедники потчуют нас сказками, что смерть — не кара, но освобождение. Я стоял словно меж двух миров, на краю ведомой нам вселенной, готовясь к восхождению сквозь сферы планет в бесконечную Вселенную с миллионами солнц, кою Гермес Трисмегист именует Божественным разумом. Жизнь моя, вся как есть, осветилась единой вспышкой, и тело расслабилось, с охотой принимая удар, но вдруг мой транс был нарушен пронзительным свистом, каким-то быстрым движением — что-то промелькнуло мимо глаз, размытое скоростью, — и Фаулер с душераздирающим воплем выронил шпагу (она оцарапала мне лодыжку) и рухнул, сжимая одной рукой другую.

Живые инстинкты вернулись ко мне, я бросился на поверженного врага и прижал к земле. Сзади из плеча Фаулера торчала стрела. Он окликнул Дугласа, но единственным ответом были поспешно удалявшиеся в сторону выхода шаги. Фонарь валялся на земле рядом. Фаулер застонал, зашевелился подо мной, хватаясь за пробитое плечо, но я приставил ему к горлу нож, и он обмяк. Послышались приближающиеся шаги, кто-то с шумом спрыгнул на арену. Я поднял голову и увидел высокого молодого человека в кожаной куртке. Незнакомец присел на корточки рядом со мной и ощупал Фаулера.

— Я стрелял на свет. Боялся задеть вас, сэр.

— Кто вы? — хрипло выдохнул я, не отводя ножа от горла своего врага.

Туман смягчал черты незнакомца, он смотрелся моложе, чем был на самом деле: ему, вероятно, было слегка за двадцать, борода почти не росла.

— Тэннер, сэр, Джозеф Тэннер, к вашим услугам. — Он сорвал с головы шапочку и зажал ее в кулаке. — Мне велели присматривать за вами, сэр. Сказали, вас пытаются убить. Так оно и есть. — Кивком он указал на Фаулера, подобрал с земли его шпагу, взвесил ее на руке и оглядел опытным взглядом знатока.

— Вы состоите на службе у Уолсингема? — Усталость затопила мое тело, бил озноб.

— Я служу сэру Филипу Сидни, сэр! — ответил стрелок.

Фаулер испустил полузадушенный вопль боли, и я покрепче придавил его коленом.

— Вас послал Сидни? И давно вы ходите за мной по пятам? — дал я волю своему любопытству.

— С той ночи, как вас принесли в Вязы, сэр, после того как избили на дороге. Сэр Филип велел мне следить за каждым, кто будет преследовать вас, ни на минуту не упускать из виду, но не вмешиваться, если только не будет грозить непосредственная опасность.

— Почему вы не показывались мне на глаза?

Юноша смутился:

— Сэр Филип сказал, вы будете недовольны, сэр. Сказал, это заденет вашу гордость.

— Вот как. — Я улыбнулся.

По правде говоря, моя гордость и впрямь была задета тем, что Сидни все за меня решил, счел, что мне не обойтись без тайной охраны. Но если б не его забота, если б не меткий выстрел юного Тэннера, я бы лежал тут, пронзенный шпагой Фаулера, гордый, но мертвый.

— Он сказал, сэр, что сделал бы это для вас сам, если б не призывали другие обязанности. Прикрыл бы вам спину, как это делают друзья.

— Я должен буду поблагодарить его. — Я взглянул в лицо Фаулера: даже при столь скудном освещении оно казалось очень бледным. Темное пятно расползалось по его камзолу вокруг раны в плече. — Джозеф, этому человеку нужен врач. Отвезем его в Уайтхолл.

Фаулер пытался сопротивляться, но быстро слабел. Нельзя было позволить ему истечь кровью, пусть сначала ответит на множество вопросов, и в первую очередь: действует ли еще план покушения в юбилей и кто теперь руководит заговором.

Тэннер кивнул:

— Перенесем его в лодку, сэр. Вдвоем мы сумеем дотащить его до сходней у Бэнкэнда.

Юности свойственен оптимизм — я, пожалуй, и плаща бы до ворот не дотащил, но заставил себя подняться на ноги, покуда Тэннер поднимал Фаулера. Раненый вновь вскрикнул, но голос его сделался тише, а тело обвисло у нас в руках и оттого казалось еще тяжелее, когда мы перекидывали его через стенку. Я подставил спину, чтобы подхватить его, а Тэннер подавал мне его изнутри арены. Взглядом я прочесывал колеблющиеся тени с обеих сторон, опасаясь, не подкарауливает ли Дуглас в засаде.

— Второго я упустил, сэр, — виновато сообщил Тэннер, перебрасывая здоровую руку Фаулера через свое плечо и направляясь с этим грузом к реке. — Не смог его перехватить, так он резво рванул, а мне важнее было убедиться, что вы уцелели. У этого-то была при себе шпага.

Шпагу нес теперь я. Непривычная тяжесть в руке придавала мне небывалую уверенность. Пожалуй, стоит научиться фехтованию, размышлял я, прислушиваясь к тому, как при легком движении руки шпага со свистом разрезает воздух. На службе Уолсингема владение оружием — нелишний навык. Добравшись до сходней, я спустился к воде, чтобы позвать лодку. Странный оборот приняла жизнь: я-то думал, моим оружием будут перо и чернила. Пока мы ждали лодку, окончательно убедились, что Дуглас не вернется спасать товарища. Что и неудивительно: у трупа убитого им лорда Дарили Дуглас оставил лишь свои башмаки, ускользнул и на этот раз, растворился в тумане.

Приви-бридж на подступах к Уайтхоллу охраняли три вооруженных стража в королевской ливрее. Наставив на нас пики, они спросили, куда и зачем мы идем. Тэннер назвался слугой сэра Филипа Сидни, а дело у нас, мол, к лорду Бёрли, и срочное. Ему позволили сойти на пристань и переговорить с одним из стражей, а двое других с подозрением взирали на меня. Та еще, конечно, картинка: я сижу с обнаженной шпагой на коленях, придерживая рукой Фаулера, у которого из плеча торчит стрела. Можно подумать, с поля битвы бежали. Я прижимал к плечу Фаулера полу своего плаща, чтобы остановить кровь. Рана, как мне показалось (хотя я не хирург), жизни его не угрожала. Снизу, с воды, я видел, как Тэннер предъявляет стражу висевший у него на шее медальон, а страж осматривает его при свете фонаря. Очевидно, то был какой-то знакомый стражу знак — он быстро переговорил с товарищами и пригласил стрелка пройти в ворота.

Мы молча ждали. Лодка покачивалась на волнах, ударяясь об опоры пристани. Лодочник вопросительно поглядывал на меня и ворчал, что потратил чересчур много времени. Лишний пенни примирил его с этой потерей. Стражники смотрели на нас, опираясь на пики. Фаулер, негромко застонав, переменил позу.

— Интересно, как ваш заговор скажется на дипломатических отношениях между Англией и Францией, — шепнул я ему. — Об этом-то вы и не подумали?

— Не понимаю, о чем вы, — прохрипел он. — Мы сделали это ради Марии Стюарт. Она стоит за этим заговором. Кто сумеет доказать иное?

Слабая, но достаточно самоуверенная улыбка искривила его лицо. Он и сейчас уверен, что его замыслу ничто не угрожает.

— И вы думаете, Уолсингем не заставит вас повторить то, о чем вы говорили в таверне час тому назад?

— Пусть попробует. Я умру с именем Марии на устах. Шестеренки пришли в движение, и вам их не остановить. И вам, друг мой… — Он передохнул и сглотнул с усилием, провел языком по сохнущим губам, — вам теперь спать вполглаза. Арчи Дуглас не любит оставлять свидетелей. — Он закашлялся, из угла его рта вытекла слюна.

На пристани послышались шаги, мостки прогнулись под тяжестью Уолсингема в сопровождении четырех вооруженных мужчин. С ними вернулся и Тэннер. Секретарь ее величества явился в подбитом мехом плаще и спешил так, что плащ на ходу путался у него в ногах. Резко остановившись у берега, Уолсингем заглянул в лодку, оглядел Фаулера, и лицо его не дрогнуло.

— Уильям! — Голос выдавал то, что скрывало неподвижное лицо, — сожаление, гнев, разочарование, осознание, что его предали, недовольство собой, ибо он не распознал предателя вовремя.

— Сэр Фрэнсис, — откликнулся Фаулер едва слышным, но явственно презрительным тоном.

— Он ранен, — предупредил я.

Уолсингем нетерпеливо мотнул головой.

— Тащите его на берег. Руку не заденьте, — рявкнул он своим людям.

Один из них шагнул вперед, но тут Фаулер вдруг распрямился, сильно толкнул меня в грудь, так что я отлетел на дно лодки, и перевалился через борт, только ледяная волна взметнулась вверх. Стражи растерянно переглядывались: не могли же они нырять в латах. Один принялся расстегивать доспехи, а я тем временем всматривался в черную воду, но тщетно: Фаулер исчез.

— Держи фонарь! — крикнул Уолсингем лодочнику, подбегая к корме. Я только глянул на него и, не успев одуматься, сбросил плащ, зажмурился и нырнул вслед за Фаулером.

От холодной воды сперло дух, я потратил еще несколько драгоценных мгновений, чтобы выплыть на поверхность и оглядеться.

— Вон там! — крикнул лодочник, перевешиваясь в азарте вместе с фонарем через борт и указывая свободной рукой.

Я обернулся, жадно глотая воздух, и сквозь белую пелену тумана разглядел некий обтекаемый черный предмет, разрезавший воду чуть ниже по течению. Изо всех сил я рванулся следом: течение уносило его, сам Фаулер не мог грести со стрелой в плече, пусть даже до того он преувеличивал свою слабость и рана была не такой уж тяжелой. В несколько гребков я нагнал его. Он вроде бы выдохся и ушел под воду. Я нырнул за ним и в глухой, стремительной тьме вслепую что-то нащупал, в следующий миг его пальцы впились в мою руку, и я тщетно вырывался, рвался наверх. Он крепко держал меня за рукав и не выпускал, а весил этот здоровяк куда больше меня. Одной рукой я кое-как обхватил его за плечи и заколотил по воде ногами, пытаясь подняться на поверхность вместе с ним, но Фаулер уже обеими руками впился в меня. Увы, слишком поздно я осознал, что он пытается не спастись бегством, но лишь уйти от пыток и публичной казни, а главное — унести на дно Темзы свою тайну. Раз я подвернулся под руку, он унесет с собой и меня, а может быть, лукавец заранее предвидел, что я нырну за ним. Его ногти драли мне лицо, нет, ни одному из нас не дышать больше земным воздухом. Я беспорядочно двигал руками, пытаясь хоть за что-то ухватиться, и случайно уцепился за древко засевшей в его плече стрелы, со всей силы рванул ее, проворачивая в ране, и хватка моего врага ослабла. Ноги сами собой оттолкнулись от его тела, и один мощный рывок вынес меня на поверхность в тот самый миг, когда легкие уже полыхали огнем и я готов уже был глотнуть вместо воздуха воду. Я перевел дух, отплевываясь мерзкой водой из Темзы, кашляя и задыхаясь. Испугался даже, хватит ли сил, не уйду ли снова под воду, но что-то стукнуло меня в плечо и я ухватился за этот предмет правой рукой, в левой все еще сжимая обрывок одежды Фаулера, сам он грузно уходил на дно, уже недосягаемый для меня.

— Держись! — крикнули мне.

Проморгавшись, я увидел в лодке двух стражей, протягивавших мне навстречу весла. Держался я не слишком уверенно, рука скользила по влажному дереву, но страж успел подтянуть меня достаточно близко, чтобы ухватить за камзол и с помощью товарища втянуть через борт в лодку, будто выловленную рыбину. Я рухнул на дно, выкашливая, казалось, не воду, но саму жизнь.

— Ф-ф-ф, — попытался я выговорить, но выбивающие дробь зубы мешали говорить.

Вместо слов я жестом указал на воду. Один из стражей без особой надежды ткнул в воду веслом. Я бросился к нему, ослепнув от ярости: нельзя его упускать, недопустимо, чтобы Фаулер восторжествовал над нами, сам выбрав себе исход. Сколько раз за время расследования я упускал из рук драгоценные улики, но этого, решающего доказательства он меня не лишит. Обезумев, я готов был вновь броситься в воду, но мой спаситель придержал меня, а его товарищ в тот же миг закричал и указал рукой на вынырнувший в круге света черный силуэт. Как Фаулер ни стремился утонуть, вода не принимала его. Стражи подгребли ближе и втащили его в лодку, чуть не перевернув нас от усердия.

— Он мертв? — еле выговорил я.

— Не знаю. Сядьте! — велел мне старший и, видимо, более опытный из стражей.

Он перевернул Фаулера на спину, надавил ему несколько раз на живот. Сначала никакой реакции. Стражник нажал посильнее, а затем приподнял Фаулера и силой посадил его, из безвольно приоткрывшегося рта хлынула вода, запенилась рвотой. Второй страж тем временем выгребал против течения обратно к пристани. Я успокоился, убедившись, что тонкая, но прочная нить все еще связывает Фаулера с жизнью. Стражи вытащили его на пристань и, общими усилиями поставив на ноги, поволокли во дворец.

Уолсингем задумчиво глянул им вслед:

— Он жив?

— Да, ваша милость.

Он удовлетворенно кивнул и подал мне затянутую в кожаную перчатку руку. Я кое-как выполз на причал, ноги не слушались. Я сел, рядом со мной присел на корточки Уолсингем, похлопал по плечу:

— Не знай я тебя, Бруно, решил бы, что ты подписал договор с дьяволом. Ничто тебя не берет. Да дьявол и не решился бы торговаться с тобой: побоялся бы, что ты его обойдешь.

Я попытался ответить, но толком не смог, слишком сильно меня трясло. Уолсингем с улыбкой сжал мое плечо и тут же отпустил.

— Да, я знаю, ты ни в дьявола не веришь, ни в Бога, — шепнул он. — Но ты снова показал себя молодцом, Бруно. Граф Лестер позаботится о тебе, а когда ты отдохнешь и согреешься, я хочу выслушать всю историю с начала до конца.

Он поднялся на ноги, но я ухватился за его плащ и снова притянул к себе.

— Я верю, что зло существует! — проговорил я сквозь выбивавшие дробь зубы. Лицо его было вровень с моим.

Министр коротко кивнул, поднялся и ушел. Страж, державший фонарь, протянул мне свободную руку, помог встать, закинул мою руку себе на плечо и повлек меня во дворец.

Глава 18

Мортлейк, Лондон, 1 ноября, лето Господне 1583

В Мортлейке деревья и изгороди вдоль реки высеребрены инеем, на фоне твердого синего неба выглядят словно декорации театра. Дорожка от реки наверх поскрипывает под ногами, схватилась от ночного мороза, кажется, будто следы ног и отпечатки колес прорезаны в сверкающем граните. Солнце висит низко, но светит ярко, бледным золотом заливая ландшафт и косую крышу дома. Красиво — а на сердце у меня свинцовая тяжесть, и, когда Джейн Ди распахивает передо мной дверь, я вижу на ее лице следы слез. Она торопливо обнимает меня и буквально вталкивает в дом.

— Поговорите с ним, Бруно! Меня он не слушает! — Голос ее срывается от волнения.

Я приостановился было, но потом решил не задавать ей вопросы, прямиком пройти к главе семейства.

Лаборатория пуста. Ни дыма, ни вони, не кипят котлы, не булькают реторты. Оборудование разобрано. Ди стоит возле рабочего стола, без разбора сбрасывая в открытый сундук книги. Я откашлялся, и он поднял голову, заулыбался так, что все лицо пошло глубокими морщинами.

— Бруно! — Он с неожиданным для его лет проворством перепрыгнул через ящик с бутылками, задел его ногой, но и внимания не обратил на стеклянный звон, кинулся обнимать меня, стиснул медвежьей хваткой.

— Смотрю, настроение у вас отличное! — заметил я (надеюсь, без лишней горечи).

— А как же иначе, друг мой? — Держа за плечи, он слегка отодвинул меня от себя и сияющими глазами заглянул в мои глаза. — Богемия, Бруно! Ты только представь себе! Прага! Даже ты в своих странствиях не добрался до Праги. Двор императора-философа, искателя тайных истин. Там никто не преследует и не судит людей, взыскующих древнего, не вошедшего в писания Отцов Церкви знания. Нет, таких, как мы, там чтут и всячески поощряют. — Он легонько встряхнул меня для пущей убедительности. — Император Рудольф — самый просвещенный в Европе правитель. Говорят, его двор полон редчайших чудес. Деревянные голуби, которые и впрямь летают и…

— Не уезжайте! — вырвалось у меня. — Зачем? Генри Говард сидит под домашним арестом, и скоро его переведут в тюрьму Флит, Фаулера будут судить за убийства фрейлин, вы вне подозрений.

— Сам знаешь, не так все просто. — Он потупился, радость его угасла. — Вчера ко мне наведался секретарь графа Лестера.

— Чего он хотел?

— Принес мне подарок королевы. Сорок червонцев.

— Так вы по-прежнему в фаворе! — просиял я.

— У нее — да. — Доктор Ди подергал себя за бороду. — Но никак не у Тайного совета. Нет, Бруно, то был прощальный подарок, и я был бы глупцом, если бы превратно его понял. Залог ее доброго ко мне расположения, но в то же время и награда за то, что я не доставлю ей хлопот, уеду сам. После этих событий Бёрли издаст еще более строгие законы против астрологов и всех, кто занимается прорицаниями. Королева не сможет больше открыто покровительствовать мне. Она предложила мне выход, и я с благодарностью ухватился за него. Мне пятьдесят шесть лет, Бруно, а тут такой шанс! — Ему удалось вернуть звенящую ноту энтузиазма в голос.

— Но как же… — Я повел рукой вокруг.

«Как же я?» — рвалось с языка, и я проклинал свой эгоизм. Лондон без Ди, а с Сидни общаться не велено — горестное одиночество еретика на чужбине. При виде разоренной лаборатории, книг, сброшенных в сундук, я понял, как мне будет недоставать учителя.

— Как же ваши книги? — пробормотал я наконец.

— Брат Джейн переселится сюда, присмотрит за библиотекой, — отмахнулся он. — И ты, Бруно, пользуйся ею по-прежнему, даже и не сомневайся.

На языке вертелся вопрос, считает ли и Джейн это замечательным шансом: поднять всю семью с места и отправиться с двумя малолетними детьми на другой конец Европы. Ответ на этот вопрос я прочел еще в дверях, на лице Джейн, а вот как она хотела, чтобы я повлиял на ее мужа? Доктор Ди прав: все еще бродят страшные слухи об убийствах при дворе, все еще распространяются апокалипсические пророчества, и правительство должно действовать сурово, чтобы восстановить порядок. Выхода у Джона Ди нет, новые законы заведомо будут для него неблагоприятны, а так Елизавета высылает своего астролога, сохранив и жизнь, и имущество, и репутацию. И сам он молодец, что принимает изменения как счастливое начало нового периода в жизни — я уже семь лет пытаюсь приучить себя именно так относиться к различным превратностям судьбы, но с каждым днем это дается все труднее. Ностальгия настолько остра, что все преимущества Англии — книги, возможность писать, отсутствие страха перед инквизицией — не заглушают тоски по дому.

— Иди сюда. — Ди поманил меня за собой в кабинет, где в начале этой повести я стоял подле него, когда Нед Келли общался с миром духов.

Здесь тоже все оборудование разобрано, складывается в сундуки для дальней дороги. Магический кристалл и восковые печати уложены в красивую шкатулку, накрытую алым шелком, подле нее стопка тетрадей и дневников.

— Скажи, — похлопал он по крышке сундука, приглашая меня садиться, — Говарду уже предъявили обвинение?

— Пока допрашивают. Единственная улика — карта гаваней и список католических вельмож, который нашли у Трокмортона, когда перехватили его по пути в Шеффилд. Следователи пытаются доказать, что бумага написана рукой Говарда, а он это, разумеется, отрицает. Королева приказала действовать как можно осторожнее.

Распоряжение королевы сильно тревожит меня, хотя с Ди я этой заботой не делюсь, довольно с него своих. Она запретила «жесткий подход», как ей угодно было это назвать, и Тайный совет, по сути дела, бессилен, а если Говарда не уличат в измене, ее величество, скорее всего, попросту освободит его в угоду своим католическим подданным. И я не сомневаюсь, что, оказавшись на свободе, Говард займется мною.

— Но ведь усадьбу Арундел обыскали? — Ди бродил по комнате, что-то переставляя, ему тоже было не слишком-то уютно среди такого разорения.

— Снизу доверху, как сказал мне Уолсингем. — Я помедлил и добавил: — Книгу так и не нашли. Он бы сказал мне, если б она попала им в руки.

Ди сокрушенно покачал головой:

— Подумать только, ты держал ее в руках. Послушай, Бруно, там, в Богемии, я загляну в каждый трактат, в каждый старинный манускрипт по криптографии, какой только удастся найти. Я буду консультироваться с лучшими учеными при дворе императора Рудольфа. А ты, — наставил он на меня палец, — ты добудешь книгу.

— В доме Трокмортона никаких улик против Филипа Говарда не нашлось, — продолжал я. — Граф с супругой благоразумно удалились от двора. Готов прозакладывать любую сумму: Генри передал ему книгу на хранение еще до ареста.

Ди склонил голову, обдумывая мои слова:

— Что ж, этим и займись, пока я буду в отъезде. — Он улыбнулся печально. — А Трокмортона и Фаулера конечно же повесят?

— После того, как их хорошенько обработают в Тауэре, — уточнил я, и на том разговор прервался.

Фаулер, как и обещал, ни в чем не признавался. Опытнейшие дознаватели не могли вынудить его повторить те слова, что он говорил мне в задней комнате подозрительной таверны в Саутуорке. На всякий случай Уолсингем собрался после юбилея наведаться в Шотландию и постараться убедить молодого короля Иакова, что мирные отношения с Елизаветой послужат к вящему благу его королевства. А пока что Тайный совет все усилия направлял на то, чтобы выяснить, не осталось ли на воле заговорщиков, готовящих покушение в праздничный день.

— Эта страна… — заговорил после паузы Ди и развел руками: слова не шли с языка. — В твоем возрасте я уповал, что Елизавета Тюдор одарит нас истинной свободой от суеверий и тирании Рима. Но когда я вижу, какова цена этой свободы, я начинаю сомневаться, стоит ли она того. Уолсингем говорит, что ради блага многих нужно проливать кровь, но я — я не знаю. — Он тяжко вздохнул. — Я буду рад на время покинуть этот остров. Только по нашим с тобой беседам, Бруно, стану скучать.

— И я тоже, — горестно подхватил я.

Мне хотелось еще многое сказать ему, объяснить, что в пустыне изгнания он сделался для меня кем-то вроде отца, но тут я почувствовал за спиной какое-то движение. Доктор Ди, стоявший лицом к двери, увидел вошедшего и кивнул. Я обернулся и глазам своим не поверил: Нед Келли с потертым красным шарфом вокруг головы и с ящиком книжек под мышкой.

— Этот ящик полон, — доложил он. — Привет, доктор Бруно. Как голова? Слыхал, вас здорово треснули. — И он обнажил в усмешке кривые зубы.

— Ах ты, засранец мелкий! — Кровь моя вскипела, я бросился к нему и ухватил за рубашку — книги из ящика разлетелись по полу.

Я отвел было правую руку, чтобы влепить ему хорошую затрещину, Келли что-то жалобно блеял, но меня остановил доктор Ди, перехватив мой кулак прежде, чем он врезался в ухмыляющееся лицо ясновидца.

— Полно, Бруно, я все понимаю. Но мы с Недом провели немало часов, обсуждая наши отношения, и он раскаялся.

— Раскаялся? — Я отпустил Келли и обернулся к Ди, не веря собственным ушам. — Он продал вас! Говард заплатил ему за то, чтобы подвести вас под обвинение и казнь, а вы по-прежнему принимаете его у себя дома? Господи, Джон, да вы что, рехнулись?

— Бруно! — Он говорил все так же печально и мягко. — Нед находился под влиянием той женщины. Теперь ее нет, он опомнился, и я простил его, как блудного сына. Тебе ли не знать, как женские чары способны заставить человека поступить вопреки разуму и совести?

— Не женские чары, а чары чужого кошелька — кошелька Генри Говарда. — Я стряхнул его руку со своей.

Так вот по какому поводу Джейн просила вразумить его! Вся моя любовь к доктору Ди высохла на корню, испепеленная яростью: как может он упорно сохранять веру в Келли?

— Он пытался убить меня, пока вы были во дворце, — зашел я с другой стороны. — Кинул камень в голову. — Я потер висок — он уже не болел, но кривой красный шрам еще долго не заживет.

— Клевета, — пятясь подальше от меня, заявил Келли. — Где доказательства?

— Вы в самом деле всему верите, Джон? — обернулся я к учителю. — Нет у него никакого дара, и он не владеет тайным языком для общения с духом. Талантливый шарлатан, не более того. Даже ваша жена его раскусила, а вы слепы?

Я невольно повысил голос, и доктор Ди обиженно поморщился. Жаль мне было огорчать его, но вместе с тем я был рад: не так бы я хотел с ним попрощаться, но и правдой поступиться не мог.

Келли подобрал с полу книги, аккуратно их отряхнул:

— Мы их все повезем с собой, сэр?

— Не знаю. — Ди устало провел рукой по лицу. Первоначальный его энтузиазм испарился, голос звучал растерянно. — Положи их на стол, Нед. Я просмотрю. Можешь нас ненадолго оставить?

Келли наклонил голову и двинулся прочь, напоследок с торжеством глянув на меня. У меня глаза на лоб полезли. Это уж слишком! Я вскрикнул:

— Вы что, берете его с собой?!

— Да. Полно вращать глазами, Бруно. Нед человек неустойчивый, с талантливыми людьми так часто бывает. Но он признался во всех своих проделках, порвал с Говардом и с Джоанной. Теперь мы можем вернуться к работе. Он чувствует, что энергетический канал связи восстановился. Духи жаждут вступить с ним в общение.

— Энергетический канал нужен ему лишь затем, чтобы удрать из Англии, пока его не засадили в долговую яму! — буркнул я.

— Бруно, дорогой! Мы никогда не сойдемся во мнениях по поводу Неда Келли, но зачем же нам расставаться во гневе? — На лице доктора Ди ясно читалось, что его ни в чем не переубедишь. — У меня есть подарок для тебя. — Он пошарил среди бумаг и, застенчиво потупившись, вручил мне изящно переплетенный в темную кожу том.

Я раскрыл книгу на титульном листе и увидел перед собой «Комментарии» Эразма. Такую же точно книгу я вынужден был выбросить в толчок в ту ночь, семь лет назад, когда бежал из неаполитанского монастыря. Ди почему-то нравилось это мое приключение, он просил меня снова и снова пересказывать его.

— Я подумал, пора тебе обзавестись собственным экземпляром, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Здесь Эразм не запрещен, так что не бросай его в отхожее место.

— Она прекрасна, — прошептал я, нежно поглаживая переплет и тоже отводя глаза, чтобы сморгнуть слезы.

Дойдя до двери, я остановился и посмотрел на Ди в окружении орудий его магического искусства. Солнечные лучи, преломленные оконным стеклом, подсветили длинную бороду, и я пожалел, что Господь не создал меня художником, чтобы написать его портрет, как он стоит здесь, накануне изгнания, растерянный и упрямый, немного печальный, мудрее едва ли не всех, кого я знал. Запечатлеть бы его, ибо вряд ли мы свидимся снова.

В коридоре меня перехватила Джейн, снова обняла. Маленький Артур цеплялся за ее юбку.

— Должно быть, я без памяти люблю его, Бруно, иначе как могла согласиться на такое?

— Может, Келли свалится в море за борт, — только и сумел выдумать я.

Она рассмеялась, стряхнула слезу ладонью, не дав ей скатиться на щеку.

— Моими молитвами. — Помолчала, помяла фартук в руках. — С Богом, Бруно. Вы хороший человек, таких на свете мало.

— Смотрите хорошенько за тем, что достался вам, — посоветовал я, кланяясь на прощание. — И этого вырастите не хуже. — Я потрепал Артура по голове, и он, хихикая, укрылся за материнской спиной.

— Вы сами-то больше на рожон не лезьте.

— Знать бы еще, как уберечься. Я не ищу опасностей, Джейн, они сами липнут ко мне. — Мне припомнилось, как Фаулер напоследок грозил мне Дугласом.

Каждый вечер, вместо того чтобы сразу уснуть, я пугаю себя этой мыслью. Убийства разгаданы, вторжение предотвращено, однако для меня угроза не миновала. Дождусь ли я времени, когда нож не будет больше приставлен к моему горлу? Впрочем, утешаюсь мыслью, что даже королева Английская не чувствует себя в безопасности. Таков наш век, и, чтобы понять это, не требуется ни древних пророчеств, ни конъюнкций Юпитера и Сатурна.

Эпилог

Дворец Уайтхолл, Лондон, 17 ноября, лето Господне 1583, 25-летний юбилей восшествия на престол ее королевского величества Елизаветы, самодержавной правительницы Англии

Высоко взметнулся королевский штандарт, заколебался на ветру, заструился, алый с золотом, на фоне водянисто-голубого неба, и толпа громко выдохнула. Время замерло, жизнь остановилась на миг, но вот штандарт резко пошел вниз, подавая сигнал начинать праздник, и с обеих сторон арены загрохотал нарастающий гром копыт, смешались яркие цвета — участники турнира во весь опор скакали навстречу друг другу, колебались в воздухе пышные плюмажи, блистала упряжь. Я напрягся, ожидая столкновения, удара плоти о плоть. Никак не привыкну к этой потехе, хотя нынче мне бы хотелось праздновать вместе со всеми, слиться с этой нарядной пышностью, с близкой к истерии атмосферой всеобщего ликования, поклонения женщине, которая сидит высоко на галерее над турнирной ареной, ее голова кажется такой маленькой на фоне высокого накрахмаленного воротника. Снизу, из зрительских рядов, каждое ее движение подобно яркой вспышке, пульсации звезд, столь нестерпимо сверкают на солнце ее драгоценности. Рядом со мной сидит Кастельно, тоже заметно нервничает. Ближайший к нам всадник (его лошадь украшена попоной в сине-белую клетку) поднимает щит, отражает удар копья, а затем и сам поражает противника в плечо. Омерзительный звук, удар — пусть и через доспехи — в живую плоть. Мгновение тот еще пытается удержаться в седле, но тщетно: удар слишком силен, и вот уже всадник грудой бесполезного железа с грохотом летит вверх тормашками, приземляется на песок. Шквал аплодисментов, мы, зрители, подпрыгиваем, орем и топаем ногами, так что деревянные подмостки, того гляди, обрушатся. Победитель сдерживает своего коня, подбирает поводья и возвращается на свой конец поля. Там он снимает шлем и, сидя в седле, низко кланяется королеве, припадает к шее коня. С восточного края города доносится, присоединяясь к общему шуму, церковный благовест.

Я поглядываю на галерею. С такого расстояния не разглядишь в подробностях королевскую свиту, хотя Кастельно, как послу, выделили неплохие места. Я различаю в центре Елизавету, подле нее — фрейлины, все как одна одеты в белое. Склонив голову, я на миг прикрываю глаза — не в молитве, но в немом поминовении Сесилии Эш. Если б ее совесть не оказалась сильнее влюбленности в того, кого она знала как графа Ормонда, в это самое утро династия Тюдоров оборвалась бы. А если б Фаулер не вскружил ей голову, если б девушка не питала досады против королевы (как быстро рассеялись бы эти девичьи обиды), если б Фаулер оказался не столь обаятелен или Сесилия не столь податлива, сейчас и она бы сидела в белом платье подле своей повелительницы. И Эбигейл Морли была бы жива, не будь она подругой Сесилии, не доверься она мне, не отдай мне злосчастный перстень — сейчас бы она там, в галерее, вместе с другими девицами хлопала в ладоши, вскрикивая от ужаса и восторга. Если бы, если бы…

Оглядывая огромную толпу, я прикидывал, обратил ли кто внимание на усиленную охрану, на множество вооруженных людей, замешавшихся среди герольдов, членов гильдий в парадных нарядах, олдерменов и адвокатов в мантиях и даже рядом с епископами и вельможами, кои, украшенные золотыми нагрудными цепями, стоят позади королевы.

Целый месяц во всех портах южного побережья отлавливали молодых англичан и шотландцев, пробиравшихся в страну из Франции и Нидерландов. Один такой храбрец, пытавшийся пронести через таможню заряженный пистолет, имел при себе также католические реликвии, но Фаулер и в Тауэре под пытками хранил упорное молчание, так что никто не знал, блефовал ли он, когда говорил мне, что в юбилей найдется и другой убийца, или же в этот самый момент безликая тень крадется за спинами тысяч зрителей, терпеливо поджидает в толпе лондонцев, что собралась позади возведенных вдоль Уайтхолла и Стрэнда барьеров — по этому пути королева после турнира проследует на церковную службу в собор Святого Павла. Она-то держится как ни в чем не бывало, но для Уолсингема, Бёрли, Лестера этот день — сплошное мучение, и они вздохнут облегченно лишь вечером, когда благополучно препроводят Елизавету в ее покои. Уолсингем умолял ее отказаться от публичной процессии, но королева настояла: подданные увидят ее — сильную, гордую, излучающую милости, не устрашенную ни планетами в небесах, ни католическими замыслами на земле.

Мы спустились по рядам и вышли, что было непросто: народ толпился и толкался, спеша занять места вдоль дороги у Холбейн-гейт, чтобы получше разглядеть королевскую процессию.

— Мари это понравилось бы, — вздохнул Кастельно, проталкиваясь рядом со мной в толпе.

Со всех сторон напирали именитые горожане в меховых плащах.

— Наверное, вы скучаете по ней, — посочувствовал я.

Мы стояли в давке так близко, что я почувствовал, как приподнялись и опали его ребра от тяжкого вздоха.

— Это к лучшему, что она вернулась в Париж. Когда взяли Трокмортона и Говарда, стало ясно, что скоро постучат и в нашу дверь. Мне легче будет отстоять посольство, если Мари не подвергнется допросам. Кроме того… — Он глянул через плечо и понизил голос. — Моя жена давно уже перестала быть мне супругой, так что все равно, рядом она со мной или в Париже. Напрасно я вызвал ее сюда. Кое-кто в Солсбери-корте сожалеет о ее отъезде больше, чем я.

Я тоже оглянулся и увидел неподалеку Курселя: он брел, отделенный от нас несколькими рядами зрителей. Уловив мой взгляд, он усмехнулся той вызывающей и вместе с тем безнадежной улыбкой, которая приклеилась к его лицу с тех пор, как Мари уехала. Догадывается ли Кастельно, что отправил жену прямиком в объятия герцога Гиза, чьи честолюбивые замыслы хоть и не осуществились сейчас, но вскоре прорастут вновь? Уж Курсель-то это знает и терзается муками ревности.

— Нам еще повезло, Бруно, — продолжал Кастельно, уговаривая себя, заговаривая боль. — Беседа с Уолсингемом, признаться, стала самым неприятным эпизодом за всю мою карьеру. Как я и опасался, за Трокмортоном уже какое-то время следили, и все еще неизвестно, какие письма были при нем, когда его схватили. Однако мне не предъявили обвинений. Я легко отделался, — заключил он, и голос его дрогнул.

Очень легко, подумал, но не произнес вслух я. При Трокмортоне нашлись не только карта гавани и список вельмож, но и поспешное, открытым текстом написанное послание Кастельно к Марии, в котором он, пытаясь очистить себя от клеветы Говардов, заверял претендентку в неизменной преданности. Лишь мое заступничество перед Уолсингемом (да и королева предпочла не ссориться с Францией) уберегло посла от куда более тяжких последствий его опрометчивости.

— Мари достаточно сообразительна, она не подписала ни одной бумаги, которая могла бы уличить ее в связи с этим заговором, — подхватил я. — Следствие придет к выводу, что все это была лишь безумная фантазия, родившаяся в умах эмигрантов. Если б у них что-то против вас было, эти улики давно бы уже пустили в ход.

Он покачал головой, сжав губы:

— За Трокмортона еще только взялись. Страшно подумать, как его будут мучить и что при этом выйдет на свет. Если король Генрих окажется втянут в это — вы представляете себе последствия, Бруно?

Я прекрасно понимал, каковы будут последствия, если английская королева сообщит своему французскому собрату, что его посол участвовал в направленном против нее заговоре Гизов. Впрочем, Генриха куда больше озаботит тот факт, что герцог Гиз покушается на его трон. Я похлопал Кастельно по плечу — мы поменялись ролями — и пробормотал какие-то ободряющие слова.

— А все потому, что я ни в чем не умею отказать супруге, — с горечью добавил он.

Я мог бы сказать, что в этом он не одинок, но что толку?

— Она думала, это вы, — добавил он, обернувшись ко мне.

— Я — что?

— Что вы изменник. И она, и Курсель все время твердили: это он выдал нас. Но знаете, что я им на это ответил?

— Что? — постарался я говорить ровным голосом.

— Сказал им: а где в таком случае Арчибальд Дуглас? А? — Он подтолкнул меня локтем, радуясь собственной проницательности. — Никто его не видел, и о нем слыхом не слыхать с тех самых пор, как начались аресты. Вот он и ответ, прямо у нас под носом. И он как раз такого сорта человек: за шиллинг мать родную продаст. Верно?

— Безусловно.

— Я-то ему никогда не доверял. А Уильяма Фаулера арестовали вроде бы за убийства фрейлин. Не понимаю, как он попал под подозрение. Мне он всегда казался таким спокойным человеком, даже кротким. На дыбе он заговорит. — Кастельно втянул щеки и еще больше постарел. — Нет, Бруно, в Англии я долго еще не буду чувствовать себя в безопасности. И поделом мне, сам виноват. Никогда больше не полезу в заговор и не позволю плести интриги в посольстве его величества, кто бы и как меня ни уговаривал. — Он тяжело вздохнул. — Иногда я отчаиваюсь постичь истинную природу человека, скрытую под маской, каковую все мы носим.

Вновь я пробормотал что-то, соглашаясь, и отвернул свое лицо, свою маску: я не мог смотреть моему доброму покровителю в глаза.

Мы добрались до края площади и попали в водоворот народа: под натиском какой-то силы люди налетали друг на друга и громко возмущались человеком, беспардонно прокладывавшим себе путь к воротам. Когда он проходил мимо нас, он полуобернулся, и я узнал испанского посла Мендозу: черная борода, лицо, точно высеченное в граните. Он ткнул волосатым пальцем прямо Кастельно в лицо.

— Мой повелитель в ярости, — выплюнул он.

Кастельно подтянулся, стараясь держаться достойно перед лицом своего заклятого врага:

— Он всегда в ярости.

— Меня вызвали… — Мендоза понизил голос, но от усилия обуздать ярость его лицо полиловело. — Меня, дона Бернардино де Мендозу, вызвали на Тайный совет, чтобы я оправдывался, как нашкодивший мальчишка. А вас вызывали?

— Пока нет, — ровным голосом ответил Кастельно, и мы просочились сквозь ворота на улицу, где офицеры и вооруженные стражи строили зрителей рядами, пропуская через Холбейн-гейт на огороженную барьерами площадь.

— Королева обвиняет короля Филиппа в заговоре против нее, — гнул свое Мендоза. — Вы понимаете, что меня могут объявить персоной нон грата?

— Это грозит и мне.

— Вас даже не допрашивали. А между тем наши планы Уолсингему выдал кто-то из Солсбери-корта.

— Уолсингем захватил Трокмортона. Его дом обыскали. Насколько я понимаю, при нем было столько же ваших писем Марии, сколько и моих. Возможно, ваши письма оказались менее осторожными.

Я прямо-таки восхищаюсь умением Кастельно держать себя в руках и разыгрывать полнейшее спокойствие.

Мендоза свирепо зыркнул на меня:

— Я не даю в своем доме приют врагам католической церкви. Я уже предупреждал, Мишель: вас облапошили. И если меня изгонят из Англии, вы поплатитесь за это, вы сами и ваш король, — мой повелитель позаботится об этом.

Я хотел что-то сказать — опасно было отмалчиваться в ответ на прямое обвинение в предательстве, — но случайно глянул на другую сторону площади, и сердце засбоило: в толпе я узнал эту насмешливую ухмылку, проблеск узнавания в глазах, легкое подмигивание из-под старой шапчонки — и он исчез, подхваченный человеческим приливом. Я сморгнул, попытался высмотреть его снова, но он пропал без следа, и я даже усомнился, не явилось ли это лицо из моих кошмаров. Рисковать я не стал: обошел Кастельно со спины и принялся прокладывать себе путь мимо негодующих зрителей к берегу этого потока, где стояли стражи. Ближайшего из них я ухватил за рукав:

— Найдите Уолсингема! — выдохнул я, встряхивая его руку.

— Что? Кто вы такой? Руки прочь! — Он наставил на меня пику, и я поднял руки.

— Прошу вас, разыщите сэра Фрэнсиса Уолсингема. Предупредите, что Дуглас здесь. Скажите, чтоб королева не выходила. Найдите его немедленно: жизнь ее величества в опасности. Передайте, что так сказал итальянец.

Бесконечно долгий миг страж взирал на меня, пытаясь разобраться, насколько все это серьезно. Я замолчал и только отчаянно кивал головой, торопя его перейти к делу. Наконец он поднял пику и выкрикнул:

— Дорогу! Расступитесь! Дорогу!

Пока я добивался, чтобы мое предупреждение передали Уолсингему, потерял из виду Кастельно и Мендозу. Скользнув обратно в толпу, принялся всматриваться в море лиц, не убирая руки со спрятанного под плащом кинжала.

Несколько часов спустя я стоял на парадном дворе Уайтхолла, запрокинув голову, вдыхая морозный воздух, а вокруг оранжево-золотистыми искрами рассыпался на фоне чернильно-синего неба праздничный фейерверк, растворялся дымом под радостные, почти детские вопли королевских гостей. Празднество близилось к концу, нам оставалось еще пройти в главный зал и там посмотреть сцены, в которых будет прославляться величие Елизаветы и ее сходство с различными мифическими героинями. Я рад был бы вернуться в посольство, но Кастельно и слышать об этом не хотел: мы должны всячески демонстрировать свою преданность королеве, посол не пожалеет сил, чтобы вернуть ее расположение.

Елизавета жива, и это, я полагаю, стоит отпраздновать. Мне удалось ненадолго задержать церемониальный выход, но вскоре она настояла на своем желании выйти к терпеливо ожидавшим ее подданным, и все прошло благополучно. Судя по громким крикам на улицах, по непрестанному колокольному звону во всем городе, англичане объединились в верноподданной и шумной любви к монархине. Может быть, Дуглас мне померещился, может быть, такова отныне моя участь: повсюду видеть его лицо, оглядываться то и дело через плечо, как бедняга Леон. Его это не спасло.

Сквозь блеск фейерверка я устремил взор в бездонные небеса. Ночь ясна, звезды сияют так ярко, словно пульсируют. Смогу ли я изобрести метод для расчета расстояний во Вселенной?

— Много ли новых миров обнаружил, Бруно?

Я очнулся от сна наяву, оглянулся: прислонившись к стене, со стаканом в руках подле меня стоял Сидни. Быстро, исподтишка я проверил, далеко ли от меня Кастельно, к счастью, он куда-то отошел.

— Бесконечное множество, — ответил я, с облегчением расслабляя плечи.

— И нет неподвижной сферы звезд там, где пребывает Господь? — шепотом настаивал он. — Там, на краю Вселенной?

— Вселенная бесконечна, а значит, и края нет, тупица, — поддразнил я, ухмыляясь.

— Так где же Бог? По ту сторону звезд?

— Или в звездах. В звездах и в планетах, в дожде и в камнях у нас под ногами, в нас самих. А может быть, нигде.

— Ты уж лучше не излагай такие идеи в своей книге, — посоветовал он. — А то ее величество собралась почитать твой опус.

— Что ты говоришь?

Он рассмеялся:

— Это награда. Уолсингем сказал королеве, что ты пишешь книгу об устройстве небес. Она велела переплести один экземпляр специально для нее, и ты лично вручишь его; будешь представлен ко двору, как только закончишь свой труд. — Сидни похлопал меня по плечу и щедро протянул свой стакан вина. — Ее величество славится умом и образованием, но уж не знаю, постигнет ли она твои теории. — Он запрокинул голову, вглядываясь в млечный туман. — Если б я попытался представить себе бесконечную Вселенную, боюсь, мой мозг лопнул бы.

— Не рискуй. — Я отпил глоток и вернул ему стакан. — Поблагодари от моего имени. Большая честь для меня.

— Еще бы! Королева покровительствует твоей книге — придется всем ученым мужам ее прочесть! Только постарайся обойтись без совсем уж… взрывоопасных теорий.

— Ты меня знаешь, Филип.

— Знаю, потому и говорю. Королева не станет оказывать покровительство автору, который отрицает существование Бога, хоть ты ей сто раз жизнь спасай.

Кивком я признал разумность его слов, и мы еще долго стояли рядом, глядя вверх, в бесконечные неведомые нам миры.

— Жаль, что Ди пришлось уехать, — сказал он наконец. — Я даже не попрощался с ним. Буду скучать по старому фокуснику.

— И я тоже, — с чувством откликнулся я. — Несправедливо это, ведь он ничего дурного не сделал, разве что глупцом себя выставил. Но ведь и Келли, как выяснилось, не имел отношения к убийствам. Я принимал за истину то, что мне хотелось, и не верил в совпадения, а они тоже случаются.

— Скажи это людям, трепещущим в страхе перед пророками и планетами. Еще прежде, чем начался этот кошмар, Ди следовало удалить от двора. — Вздохнув, Сидни провел рукой по волосам. — Страсть к запретному знанию его погубит. И тебя когда-нибудь тоже, amicomio. — Он сжал мне плечо, и мы вновь молча уставились на небеса.

— Разве ты не готов отдать все на свете — все на свете, Филип! — лишь бы побывать по ту сторону небес и узнать, что там?

— Я отдал бы все, кроме моей бессмертной души, — подчеркнул он. — Так ты, я вижу, не сдался. Ты все еще надеешься отыскать украденную Говардом книгу и вычитать из нее путь в небеса.

— Говард рассчитывал на бессмертие.

— Теперь оно ему уже не поможет, если ему предъявят обвинение в измене. А куда делась книга?

— Не знаю. На этот вопрос только Говард мог бы ответить. Либо он, либо его племянник.

Сидни повернулся ко мне. Фейерверк уже угасал, и только факелы, закрепленные на стенах по периметру двора, еще давали кое-какой свет. По лицу моего друга бежали разноцветные тени.

— Ты только о том и думаешь, как бы раздобыть эту книгу? — тихо спросил он и, не дождавшись ответа, ударил себя в досаде по лбу. — Кровь Христова, Бруно, отступись же, прошу тебя! Министры короны, сама королева в долгу перед тобой, тебе дадут денег и сколько угодно досуга, чтобы написать книгу, которая прославится на всю Европу. Наделаешь шума, как в свое время Коперник! Ведь ты этого хотел, правда же, Бруно?

Я наклонил голову: все верно.

— Так вот, не вздумай отправить все псу под хвост, гоняясь за прошлогодним снегом. Говард пытался уже убить и тебя, и Ди ради этой книги. Я не смогу все время караулить тебя.

— Понимаю, ты прав.

— Обещай мне, что забудешь о книге Гермеса! Генри Говарду теперь не до нее, граф Арундел слишком благочестив и слишком труслив, чтобы даже заглянуть в нее, если Говард отдал ее племяннику. Книга цела и никому больше не причинит вреда. Забудь же о ней!

Я все еще медлил с ответом, и Сидни помахал пальцем у меня перед глазами, как учитель, подгоняющий нерадивого ученика.

— Хорошо, я согласен.

— Молодец. А теперь пойду поищу мою женушку. Наследник у нас все никак не наклевывается, — продолжал он с таким видом, будто эту проблему за него решал кто-то другой. — И уж никак не потому, что я не стараюсь. Допивай вино, с меня хватит.

— Сочувствую, — ответил я, — но ты всего два месяца как женат.

— Уф! За это время семечко Сидни могло бы уже прижиться.

Я поморщился, а он снова захохотал, чувствительно треснул мне по руке и пошел прочь, промолвив на прощание:

— Помни наш договор! Ты обещал.

Я остался стоять в быстро пустеющем дворе, закидывая голову все дальше, пока чуть не растянулся на земле. Пытался представить огромное множество миров, вращающихся по концентрическим орбитам, и ощущал себя осью для них всех. Никаких обещаний я не давал и, следя за кометой, которая неслась меж созвездий, мерцая и подмигивая в кромешной тьме, вновь чувствовал прикосновение кожаного переплета, жесткие старые страницы под моими пальцами. Знания, зашифрованные на страницах потаенной книги, когда-нибудь поведают мне о том, что существует за пределами видимого мира, в загадочной бесконечности. Я смотрел ввысь: фейерверк вспыхнул в последний раз, сноп искр алым светом пронзил тьму, окрасив напоследок небеса в киноварь, в цвет крови.

Примечания

1

Поздравляю (ит.).

2

Спасибо (ит.).

3

Итак (фр.).

4

Держись, герой (фр.).

5

Пьеро, какой ты злюка! (фр.)

6

Катрин, поди сюда! Ты где? (фр.)

7

А, мсье Еретик. Здравствуйте (фр.).

8

Английское слово hempe (пенька) представлялось черни составленным из первых букв имен монархов династии Тюдоров: Henry (Генрих VII), Edward (Эдуард VI), Магу (Мария I), Philip (Филипп II Габсбург, муж Марии), Elisabeth (Елизавета I).

9

Искусство запоминания (лат.).

10

Дерьмо! (ит.)

11

Понятно (ит.).

12

Приятно познакомиться (ит.).

Content

С.Дж. Пэррис
Пророчество

Пролог Мортлейк, дом Джона Ди, 3 сентября, лето Господне 1583

Глава 1 Особняк сэра Фрэнсиса Уолсингема, 21 сентября, лето Господне 1583

Глава 2 Дворец Ричмонд к юго-западу от Лондона, 1 сентября, лето Господне 1583

Глава 3 Солсбери-корт, Лондон, 26 сентября, лето Господне 1583

Глава 4 Солсбери-корт, Лондон, 27 сентября, лето Господне 1583

Глава 5 Дворец Уайтхолл, Лондон, 28 сентября, лето Господне 1583

Глава 6 Мортлейк, Лондон, 29 сентября, лето Господне 1583

Глава 7 Дворец Уайтхолл, Лондон, 30 сентября, лето Господне 1583

Глава 8 Дворец Уайтхолл, Лондон, 30 сентября, лето Господне 1583 (продолжение)

Глава 9 Солсбери-корт, Лондон, 1 октября, лето Господне 1583

Глава 10 Лондон, 1 октября, лето Господне 1583

Глава 11 Мортлейк к юго-западу от Лондона, 1 октября, лето Господне 1583

Глава 12 Усадьба Уолсингема к юго-западу от Лондона, 1 октября, лето Господне 1583, ночь

Глава 13 Солсбери-корт, Лондон, 2 октября, лето Господне 1583

Глава 14 Особняк Арундела, Лондон, 2 октября, лето Господне 1583

Глава 15 Особняк Арундела, Лондон, 3 октября, лето Господне 1583

Глава 16 Солсбери-корт, Лондон, 3 октября, лето Господне 1583

Глава 17 Лондон, 3 октября, лето Господне 1583

Глава 18 Мортлейк, Лондон, 1 ноября, лето Господне 1583

Эпилог Дворец Уайтхолл, Лондон, 17 ноября, лето Господне 1583, 25-летний юбилей восшествия на престол ее королевского величества Елизаветы, самодержавной правительницы Англии

Примечания