Сопина Эра

Печаль Алконоста

Моей дочери Алине:

слава мне, а гонорары – тебе,

ты же не дашь мне умереть голодной смертью...

Мать твоя

П Е Ч А Л Ь   А Л К О Н О С Т А

Алконост – райская птица

славянского фольклора,

сладкоголосая птицедева

у древних славян.

Её происхождение связано

с древнегреческим мифом об Алкионе,

превращённой в зимородка.

I.

– Человечество живёт под мечом Армагеддона. Все знают, что наступит конец жизни и будет что-то иное, куда никак не хочется уходить... Теперь уже известно мрачное предсказание толтеков, указывающее конкретную дату – двенадцатое число двенадцатого месяца две тысячи двенадцатого года. Якобы, все пророчества известных провидцев также падают на этот день...

Кое-кто из дальних рядов стали прислушиваться. Яня и Ядя округлили глаза и смотрели на Авенира Григорьевича в четыре блюдца. А он, совсем не чувствуя той самой меры, когда что можно говорить, а чего нельзя, продолжал:

– Как тут не впасть в уныние! Хотя это страшный грех, по Библии, который только усугубит положение. Не будем грешить и присоединяться к паникёрам, а попробуем порассуждать на трезвую голову, присовокупив сюда элементы сарказма, или, если хотите, ехидства, свойственного каждому здравомыслящему...

Петрушевский подошёл к доске и мелом начертал: 12.12.2012.

Затем, попытался вытереть пальцы сухой, сплошь запудренной мелом, губкой, к которой не прикасалась ничья рука с самого первого сентября, но только ещё больше испачкался. Недовольно поморщившись, Авенир Григорьевич достал белый в неприметную серенькую клетку носовой платок, аккуратно обтёр пальцы, и, вдохнул побольше воздуха.

– Отчего же цифирь такая: один, два, один, два, два, ноль, один, два? Если обратиться к магии чисел, то здесь никак не находим мы то злополучное апокалиптическое число – три шестёрки. А само число зверя, как ни складывай, как ни раскладывай, а получаем девять... В свою очередь, указанная толтеками дата, всего-навсего образует двойку..

– Простите, профессор!.. – рука взметнулась почти с заднего ряда.

– Ну, что там ещё?..

Петрушевский посмотрел на того, кто нарушил начало его лекции. Рассуждения хороши без помех...

– Я не понимаю, как у вас такие числа получаются... – Иван-Царевич глупо улыбался...

– Царёв, неужели вам трудно сосчитать? Всё сложите и получите.

– Я так и делаю, но у меня 18 и 11...

– Когда вы все эти цифры сложите, то получится то, что я вам сегодня поставлю, – пригрозил Петрушевский.

– Одиннадцать? – удивился Царёв.

– Два, сударь, два. Не мешайте!

На Царевича зашикали, а Яня и Ядя, две сестры из Белоруссии хором сказали:

– Ваня, не мешай, беры счоты...

Весь курс грохнул гомерическим хохотом. Полесский говорок сестёр Янины и Ядвиги Жебурдёнок всегда вызывал улыбку, а тут на лекции любому поводу рады, чтобы развлечься. «Пара» была первой, многие ещё не совсем проснулись, и мало кто желал вникать в суть сказанного.

– А кто такие толтеки? – теперь вопрос задала Серая Мышка.

– Толтеки жили перед ацтеками. Разница в том, что ацтеки более суровые, и я бы сказал, злее, толтеков. У толтеков было полно дружелюбия, и они мало воевали. Но, однако же, это они предрекли конец света на две тысячи двенадцатый год...

Кто-то выкрикнул, будто призывал забыть проблему и не упоминать больше:

– Ещё не скоро...

– Это неправильно, – в первом ряду поднялся Володя Горбунов. – Запись неправильная, надо писать три раза по двенадцать...

Он вышел к доске и сделал новую запись под строкой, написанной Петрушевским: 12.12.12.

– Вот они три шестёрки, помноженные на два, это скрытое число зверя... Удвоенное...

– Ценю вашу эрудицию, коллега, – с долей ехидства сказал Петрушевский, – но, согласитесь, что в одна тысяча двенадцатом году был такой же расклад цифири. И в три тысячи двенадцатом, тоже можно записать три раза по двенадцать... И что же?..

Володя сел на место. Остальные заинтересованно молчали. Вся лекция Петрушевского была завязана на этом конце света, и он отступиться не мог.

– Так вот, если привлечь магию числа, то кроме указанных цифр, тут мы ничего не находим. Прибавьте к этому, что сейчас мы живём на пороге третьего миллениума, а китайцы уже в седьмом. Разница на четыре тысячи лет. Возьмите иные типы летосчисления, тогда вообще получается непонятно что, и магического рокового числа мы не найдём...

Профессор окинул победным взглядом аудиторию и отметил, что девяносто процентов студентов слушают, затаив дыхание. Ага! Тут-то их и надо брать, ещё тёпленькими. И довольный профессор-ветеран университета Авенир Григорьевич Петрушевский, почти торжествуя, приступил к самому неинтересному:

– Поскольку конца света не предвидится, то для того, чтобы не считать на «счотах», будем грызть гранит науки. И тема сегодня у нас «Идеологические войны в пропаганде»...

– Профессор, вы нам о конце света обещали рассказать, – напомнила Серая Мышка.

– Москвина! Если вы упорно будете настаивать, мы не успеем с пропагандой разобраться.

– Да какая там пропаганда, если наши внуки не успеют вырасти...

...Рина Москвина, прозываемая Серой Мышкой за невыдающиеся свои внешние данные, была настроена на разговор, далёкий от темы лекции. Да и самому Петрушевскому не очень хотелось говорить об идеологии, пропаганде и противостоянии миров. Как это всё обыденно, пресно и давно навязло в зубах! Он, конечно, понимал, что без этого Система не может жить, и хотелось доступно, по-новому объяснить это молодым людям, только терминология была утверждена циркулярами, и никто не имел права нарушать Порядок...

– С чего-то эти... толтеки взяли такую дату?..

Серая Мышка не то утверждала, не то спрашивала Петрушевского.

– Если не магия цифр, тогда что? – опять подал голос Иван Царёв.

Петрушевский часто видел их вместе: Серую Мышку и Ивана-Царевича. То они в буфете, то в читалке, то у памятника Ломоносову друг друга ждут. Но Петрушевскому нет дела, с кем его студенты строят свои отношения, он даже и отвлекаться на это не желает, и только хорошая зрительная память, словно прожектором, высвечивает их образы из общей массы.

– Когда учёные задумались над этими данными, то получилась картина впечатляющая. Толтеки настолько были развиты, что сумели вычислить, когда эклиптика Солнца окажется в центре нашей галактики, то есть Млечного Пути. И когда это случится, то Солнцу трудно будет противостоять действию всемирного тяготения. Такая неприятность, по их вычислениям, выпадает на две тысячи двенадцатый год, когда в Зодиаке Стрелец сможет пустить стрелу в жало Скорпиона... А двенадцатое декабря – это козни Змееносца, тринадцатого созвездия зодиакального круга...

Студенты сидели притихшие, даже сладкая парочка перестала сопротивляться, и уже не задавала никаких вопросов. Откуда им, отличникам-недоучкам, детям Системы и Порядка, было знать столько о Зодиаке и его созвездиях, о Млечном Пути, о центре мироздания – звезде Альционе – сколько знает он, Петрушевский. Представления какие-то у всех есть, кто-то что-то слышал о Зодиаке (когда покупали кулончики на золотых цепочках), все глазели по ночам на Млечный Путь. Но кто из них знает, что пять миллионов лет назад взорвался Фаэтон, десятая планета Солнечной системы? И что пояс астероидов – это след взрыва? Что Солнечный Круг обязательно, и очень скоро, окажется в центре мироздания под Альционой, одной из семи звёзд созвездия Плеяд? Вот тогда и случится всё...

Сам Петрушевский профессор теории и практики журналистики этими вопросами интересовался давно, читал много, раскапывал материалы в энциклопедиях, подобных Брокгаузу и Эфрону. Но при этом оставался дилетантом в астрономии, поскольку не знал ни формул, ни физических законов. Ему интересно было всего-навсего свои рассуждения подкреплять столь недоступными сведениями. А то, что в Советском Союзе такая информация не имела права быть, это его подзадоривало ещё больше...

Но чтобы не настраивать весь курс на депрессивные ощущения, Петрушевский поспешно сказал:

– Тотального конца света не предвидится... Я же уже сказал, на планете так много пространства, что календари не совпадают. Уверен, что и толтекские предсказания относятся на какое-нибудь сто восьмое тысячелетие...

А дальше началась лекция, скучная, вялая и пустая. Некоторые, удобно устроившись, решили досмотреть утренние сны, Серая Мышка достала свежую «Литературку» и зашуршала ею на коленях, отыскивая материал поинтересней. Иван-Царевич достал Гофмановского «Кота Мурра», поскольку сессия была не за горами, а профессор Рожновский обязательно спросит про своего любимого «Кота...».

...Гена Сафранский всё же стукнул на лектора...

Даже не посмотрели на то, что середина семестра. Кто же теперь будет читать эти злополучные «Тыр и пыр», теорию и практику, по журналистике? Наверное, отдадут Воронину. Он стойкий. Никакие весенние обострения у него не наблюдались до сих пор...

У Петрушевского такие заскоки и раньше бывали, но декан самого партийного факультета в Московском университете его защищал. А теперь декан уехал на симпозиум в Канаду.

Гена Сафранский сразу же после лекции встретился с Иваном Кузьмичом...

Кузьмич у Ивана-Царевича спросил, какая была тема лекции, какие вопросы задавали... У Яни с Ядей, у кое-кого ещё... Припомнили всё, что так старался замалчивать декан...

II.

Анира заинтересовала капсула, полученная от Вонави, руководителя станции межпланетной связи. Он едва дождался, когда сможет остаться в одиночестве и распечатать её. В капсуле было сообщение...

Анир даже не смог бы и сказать, кем доводится ему автор послания. Но на планете, где он живёт, интуиция развита на три абсолютные единицы, и капсула притягивалась к его маячку, словно магнитом. А это значило, что послание получено от очень близкого по своей организации существа. Можно сказать, что от двойника. Но какие могут быть двойники между фаэтонянами и землянами? И образ жизни разный, и среда обитания, и главное – биологическая организация очень отличается.

На Фаэтоне жители опираются только на свою интуицию, которая развита очень высоко. Три абсолютные единицы – это результат, превосходящий выдающихся землян во много раз. У тех в этом же измерении было число ноль целых и две сотых от положительной единицы. А ноль целых – это всё же, как ни крути, ноль, пустота, хотя и с мизерным намёком на присутствие интуиции. Но у землян тоже могло быть направление в сторону её развития, если бы они не увлеклись материально-техническими изысканиями...

В фаэтонянскую цивилизацию технический прогресс приходит из космических глубин. Жители настраивают свои приёмники и ловят всю информацию, необходимую для существования. Материализовать какой-нибудь силоксановый синхроциклотрон – пара пустячных движений кончиком антенны.

Анир совсем не похож на гомо-сапиенса с планеты Земля, откуда пришла жизнь на новый Фаэтон. Когда случился взрыв Земли, Меркурий слился с Венерой, и получилась особая, пригодная для обитания, среда. Во время испытаний землянами очередного научного изобретения их планета взорвалась...

Теперь кольцо астероидов, второе в Солнечной системе, крутится по орбите Земли. Первый Фаэтон находился между Марсом и Юпитером. Но его не стало ещё пять миллионов триста тысяч лет назад. Там тоже по орбите кружат астероиды.

Это было первое и единственное кольцо планетарного происхождения. До сих пор кольца окружают Сатурн, но они появились в результате разрушений необитаемых спутников. Гораздо трагичнее взрывы Фаэтона и Земли, населённых разумными существами...

***

«...В те времена в древнем Уре

правил царь по имени Нимрод,

который был внуком Хама.

Именно Нимрод затеял строительство

Вавилонской башни. После потопа

этот царь наделал в мире больше

зла, чем кто-либо иной. В ночь,

когда родился Абрам, во дворце

Нимрода был пир. Все, кто поздним

вечером возвращался с него, видели

в небе большую комету, летящую с востока.

Комета облетела небо и поглотила четыре планеты...

***

...Откуда берутся мифы? Рождаются вместе с мирозданием? Но кто их слагает? Или это мифы, придуманные людьми, со временем становятся материальными и начинают обязательно сбываться?

Нет дыма без огня…

Вся религия Древнего мира – мифы. Но каково их начало? Откуда они пришли на Землю? Кто тот первый слагатель легенд?

О Фаэтоне Рина узнала ещё в школе из «Легенд и мифов Древней Греции» Куна. Её одноклассница Аня Шинкаренко дала почитать эту книгу, полную тайн и загадок о Древнем мире. Со временем, готовя свою теорию о десятой планете Солнечной системы, ей пришлось полистать множество страниц, в разные словари заглянуть. Рина остановилась на когда-то недоступной энциклопедии Брокгауза и Эфрона: «Фаэтон (блистающий), сын Гелиоса и Климены, выпросивший у отца позволение править солнечной колесницей, но приблизился к земле, отчего она загорелась. За это был сброшен Зевсом в Эридан». Она часто вспоминала добрейшего «диссидента» Авенира Григорьевича Петрушевского, который увлекался апокалиптической темой и часто заглядывал в старинную многотомную энциклопедию, потому что новое, как ни банально, это почти всегда хорошо забытое старое.

Как-то пришёл юноша к матери, океаниде Климене, чтобы задать тот извечный вопрос, который до сих пор задают своим матерям-одиночкам все дети в любой точке мира:

– А папа у меня кто?

Климена не стала выдумывать побасенки про героя-исследователя Южного полюса, про космонавта и лётчика. Она честно ответила:

– Взгляни на небо. Там увидишь его.

Поднял голову Фаэтон, но ничего не увидел, только солнце ослепило его. Из глаз мальчика потекли слёзы.

– Ты плачешь? – спросила мать. – Не делай этого, ты должен гордиться, что у тебя такой отец.

– Слёзы текут от солнца. Чем я должен гордиться?

Тогда Климена погрозила кому-то в небе:

– Не прячься от своего сына. Посмотри, какой он стал большой.

Мальчик снова посмотрел на небо. Теперь уже глаза его не слезились, и он увидел в солнечной короне лицо своего отца.

– Это мой отец? Мой отец – Солнце?! – радостно воскликнул Фаэтон.

***

...Горе от ума! Интеллектуальная деятельность гомо-сапиенсов привела их планеты к взрывам. Анир – представитель иной разновидности гомо-сапиенсов, существует, как и все жители, нового Фаэтона, только благодаря высокоразвитой интуиции. Разум – не первостепенное достояние фаэтонян. Интуиция – главнее всего, затем чувства – добрые, затем – разум, а после – чувства, строгие, критические, сердитые...

Новый Фаэтон, где живёт Анир Номис, вращается рядом с Солнцем. Среда обитания его жителей устраивает полностью. Иначе бы их там не было. Солнце – затухающая звезда, её тепла едва хватает на обогрев нового Фаэтона. А дальше хотя и проникает солнечный свет, но ледяная стынь космоса заполнила почти всю систему.

Земляне, кому чудом удалось спастись, благодаря инопланетным экспедициям гуманоидов из иных систем, расселились по другим созвездиям на планетах, напоминающих Землю. Кислород, хлорофилл, озон и прочие составные их биологического существования там нашлись. Но нигде не нашлось того интуитивного состояния, называемого ностальгией.

У предков Анира и его сопланетян неискоренимое чувство тоски по родине ничем нельзя было заменить. Вне Солнечной системы эта группа гомо-сапиенсов погибала.

И тогда гуманоидам пришлось изрядно поломать головы над тем, как совместить хрупкость живых клеток с дикой средой на новом Фаэтоне. В конце концов, был получен этот легко приспосабливающийся к экстремальным условиям организм. Но и при этом ностальгия оказалась непобедимой. Гомо-сапиенсы отлично претерпевали невероятно жёсткие условия внешней среды обитания, но умирали без ощущения родины. Оказалось, что место рождения не только самой особи, а и её далёких предков, имеет некий магнетизм, который так никто и не научился измерять приборами. Без этого магнетизма, терялся смысл существования всей цивилизации.

Особи, страдающие ностальгией, извлечённые из Солнечной системы, погибали! Этот невероятный факт, который в ушедшей цивилизации землян недооценивался (и ностальгия, поэтому, не считалась серьёзным основанием для смерти), некоторые объясняют солнечным притяжением и содержанием в его энергии божественного триединства.

Гуманоиды вынуждены были заселить культурой людей новый Фаэтон, чтобы не исчезла великая Река Памяти-и-Забвения, которая сосредоточена в глубинах мозга каждого землянина. В данном контексте культура землян – это биологическая формула тех существ, которые обитали когда-то на земле, и назывались людьми. Это такое же понятие, как и культура тараканов, грибов, микробов.

Но у людей была своя шкала ценностей и по этой шкале культура входила в понятие духовности. Она не имела никакого отношения к биологическим формам. Для этой культуры земляне создавали множество ублажающих чувства предметов, ароматов, звуков, оттенков цвета. И в каждом таком «произведении» они искали особый, глубинный смысл. Истинная ценность этих фетишей скрывалась в Реке Памяти-и-Забвения, которую никто никогда не видел, но хранил в глубинах своего мозга.

Гуманоиды – космические кочевники – вознамерились проникнуть в структуру людского сознания, чтобы материализовать эту Реку Времени, и сполна насладиться культурой землян – не биологической формулой, а их шкалой духовности. У самих гуманоидов такое состояние человеческого сознания практически отсутствовало. Оно было равно нулю и двум сотым от положительной единицы.

Поэтому кочевники заботились о жителях нового Фаэтона, которые хотя и изменили свою формулу ДНК, но из их мозга великая Река Времени не пропала.

Те же из людей, кто счастливо продолжает своё обитание в иных системах, к сожалению, напрочь потеряли не только чувство ностальгии. В их реальности и Река Памяти-и-Забвения бесследно исчезла. Эти люди сохранили только культуру себя как биологического вида. Но культура по шкале духовных ценностей почти у всех при этом отсутствует. Этому поспособствовало и то, что они попали в совершенно иную среду обитания, которая зависит от звезды-солнца, находящейся в центре их системы. Но их солнца всё же отличались от настоящего Солнца землян...

Теперь эти далёкие потомки землян, рассеянные по Вселенной, удачно сохранённые как биологический вид, почти ничем не разнятся по способу существования от тараканов, бабочек, птиц и млекопитающих. Они наслаждаются жизнью, греются в лучах звезды, развлекаются, но не могут вспомнить, имени своего умершего деда. Имя отца и фамилия у них записана в документе личности, только поэтому они знают, чьи они дети.

Река Времени, хранительница также и родовой памяти людей, здесь иссохла...

...Аниру не составило большого труда с микроскопического чипа считать информацию тоненьким отростком, удобно спрятанной за левым ухом. Этого было достаточно, чтобы надолго погрузиться в размышления, – то, что земляне называли чтением. Здесь не требовались ни интуиция, ни чувства. Просто надо было загрузить собственное «эго» новыми познаниями, которые притягивались его отростком-антенной.

Послание имело не совсем понятное для Анира заглавие: «Печать Алконоста». На первом месте тенью с распущенными крыльями была изображена незнакомая ему птица. Вместо птичьей головы у силуэта было женское улыбающееся лицо. Что-то очень притягивающее таилось в этом образе. Под изображением было ещё одно заглавие, которое по значимости, Анир это понимал, было гораздо глубже и содержательней. Анир с нетерпением начал размышлять.

III.

На берегу реки сидела я и думала...

...Знал Фарра, что не в силах он

противиться воле царя Нимрода. И чтобы

обмануть властителя вознамерившегося убить

его первенца, он нашёл такого же младенца

у рабыни и отдал его Нимроду. Своего же сына

Абрама Фарра спрятал в пещере, где тот и рос

до тринадцати лет...

...Совпало так, что Аниретаке, достигнув тринадцати лет, вместе со своими одноклассниками отправилась в пещеру с обратной стороны Арога в небольшом селении Чалак.

Арог – не такая и большая возвышенность, но она сплошь пронзена пещерой, будто яблоко, изъеденное червем. Мальчишки из её класса чувствовали себя в этой пещере как дома. Вместе со своей руководительницей, Анилагой Нибажей, на этот раз отправились и девочки к подножию холма, чтобы посмотреть на церковь, вырытую в земле несколько веков назад, и после поговорить об этом на уроке истории своего селения Чалак. Анилага Нибажа была очень толстая, и её всем классом вталкивали в узкий лаз пещеры. Она же, чтобы снискать у своих учеников авторитет, терпела и старалась не думать, что тут ей и придёт конец: обвалится лаз и тогда всем невозможно будет выбраться...

Слава Богу, обошлось. Правда, назад толкать Анилагу было некому. Но она всё же выбралась. Наверное, это был её педагогический подвиг. Только мальчишки никак не желали признавать авторитета своей учительницы и за спиной всячески осмеивали её.

Анилага Нибажа на этом не остановилась. И в следующий раз она потащилась в глубокий меловой карьер, находившийся с другой стороны горы, в которой была пещера. Отвесные стены карьера были сплошь в выступах. Мальчишки, которые не в первый раз пришли сюда, легко скакали по этим каменным глыбам, словно по ступенькам. Мальчишки демонстрировали свою смелость и ловкость. Ведь девочки смотрели на них с восхищением. Если не в постижении наук на уроках, то хотя бы здесь, среди отвесных скал карьера, могли пацаны показать своё превосходство над девчонками.

Аниретаке, Яната и Арева тоже устремились по кручам, но смогла одна только Аниретаке самостоятельно выбраться из карьера по выступам. Яната после первых двух преград вернулась вниз. Ареве стало страшно в середине пути, и она остановилась: ни вперёд, ни назад. Самый отважный из мальчиков Акшел спустился к ней и протянул ей палку. Кое-как они выбрались из этого глубокого карьера.

Самое прикольное было то, что и педагог Анилага Нибажа попробовала выйти из карьера не по дороге, по которой автомобили вывозили мел, а по отвесным стенам. Но под её весом уступы стали осыпаться и обваливаться. Хорошо, что она забралась не высоко, а то разбилась бы насмерть. Пришлось им вместе с Янатой топать по пыльной дороге вверх. Больше Анилага Нибажа не пыталась завоёвывать уважение своих учеников столь экстремальными способами.

...Странно было то, что Аниретаке легко преодолела отвесную стену, не испугавшись немалой высоты. Она была достойной наследницей своего прапрадеда Марба. Но в том возрасте, когда он вышел из пещеры на свет Божий, она не смогла войти в неё. И так за всю свою жизнь Аниретаке не посетила ни одной пещеры, в которые отправлялись её друзья. Прапрадед оставил ей в наследство болезнь, называемую клаустрофобией. При этом ни её прадед Нонок, ни дед Навий, ни отец, тоже Навий, таким недугом не страдали. Однажды девочка едва не умерла, когда на обследовании произошло внезапное отключение энергии, и она оказалась на полчаса в камере томографа. Хорошо, что врач оказался опытным, её ввели в анабиоз, и всё обошлось.

Этот пустячный для многих факт необходимо отметить сейчас, потому, что клаустрофобия стала для Аниретаке роковой болезнью. Когда у неё был шанс сделать попытку спастись в пещере, где заночевала вся группа в ту злокозненную ночь, Аниретаке и её друг Йегрес остались на скалистом берегу речки Аквонсевы в отрогах Уатала, как захотела Аниретаке. Она не призналась Йегресу, что боится идти в пещеру...

Правда, ничто уже не помогло бы... Никому... Тогда на Фаэтоне...

И только – мгновенно образовавшийся след на красном граните: распущенные крылышки альционы – Алконоста, а чуть поодаль два силуэта... Трагическая печать Алконоста, говорящая о несостоявшемся мире целой планеты под названием Фаэтон и созвездия Мы...

***

Он так возгордился своим происхождением! Ведь он – сын Солнца! Значит, и сам тоже Солнце. Значит, и он может, как его отец, катить в колеснице по всему небу, куда ему вздумается!.. Он разогнал коней. А те почуяв новую неопытную руку, понесли. Теперь уже сам Фаэтон испугался. На земле Гелиос без колесницы не мог помочь сыну. Только горестно вздыхал:

– Прости меня, мой мальчик. Я ведь ничему тебя не научил. Чтобы управлять колесницей, не достаточно носить моё имя. Фамилия – это ещё не мастерство. Ему надо учиться...

Фаэтон тщетно пытался остановить бешеных лошадей. Колесница уже наделала бед: Арес покраснел от жара, Афродита стала кипеть от негодования, а Гея просто остолбенела от ужаса.

Так–изменив–всей–жизни–суть–послал–он–людям–горе:–земного–лона–выжжен–путь–и–выкипело–море.

О–Зевсе–вспомнила–Земля,–взмолилась–к–нему–Гея:–Нет,–в–Хаос–кануть–нам–нельзя!–Ты–покарай–злодея!

...Разбросаны–и–здесь–и–там–осколки–колесницы.–Сей–отрок–сброшен–в–Эридан–Зевесовой–десницей.

За пределами этого пересказа древнего мифа остались безутешные сёстры мальчика, которые от горя превратились в тополя, а слёзы, ими пролитые, окаменели и стали янтарём. Красиво, но говорят, что янтарь образовался из смолы хвойных деревьев. Но по весне, когда не до конца ещё истаял слежавшийся снег, взять и растереть беременную младенцем-листом тополиную почку, то руки покроет клейкая масса, почти смола, которую трудно смыть водой.

Янтарь – смола, застывшая в тысячелетиях. Так почему она не может быть тополиной смолой? Мифы напоминают истину. И не только о происхождении янтаря, но и об исчезнувшей планете Фаэтон...

***

...Когда же вышел Абрам впервые из пещеры,

светило солнце, которому все радовались,

и ликовала природа. И готов был Абрам

преклонить пред ним колени, поскольку

Солнце – это Бог!..

...Тайна Пресвятой Троицы – в Солнце! Оно триедино, как Бог. Кто не постигает смысл Троицы, Её три лика, три ипостаси, пусть обратит свой взор к Солнцу.

Бог-Отец – это сама звезда, которая вечно держит всю систему своею силою... Если посмотреть на небо, то можно в огненной короне заметить диск. Это та мощь, которая держит наше мироздание. Это первая ипостась Бога. У древних славян ему соответствовал Хорс – бог солнечного диска.

Солнечная корона, посылающая лучи на Землю, даёт жизнь и уничтожает её, милует и наказует. Это животворная солнечная энергия. Это Бог-Сын. Вторая ипостась Бога. Её славянский образ – Ярило, бог солнечных лучей... Ярь, когда сильно взрастают травы и тянутся к солнцу!..

Бывает, что пасмурным днём не видно на небе солнца, и нет его лучей, но свет дневной остаётся. Пусть самые плотные тучи окутывают небосвод, но невозможно спутать день с ночью, поскольку Свет белый повсюду. Это Даждьбог – бог белого света, Бог-Дух святой. Третья ипостась Бога.

И теперь, когда атеисты говорят, что Бога нет, поскольку его нет ни на земле, ни на небе, то укажите этим атеистам на Солнце: вот он Бог наш! Зиждитель и Вседержитель. И укажите на триединство Солнца.

Бог создал нас по образу и подобию своему. Так, значит, человек соединяет в себе также три эти ипостаси: отец, сын и дух.

Отец – это наши отчие истоки, родовые корни.

Сын – это наше обличье, наше «я» в сегодняшнем дне.

Дух – наше наполнение, наша доброта, памятливость, которая исходит от самого первого корешка огромного родового древа всего человечества. Дух – понятие неоскверняемое. И если сущность какого-нибудь человека скверная, то, значит, он лишен духовности.

Кто скажет, что ему это непонятно то он либо ленив и не желает размышлять, либо не дорос до своего Духа. Можно прожить всю жизнь, так и не дотянув до своего духовного предназначения.

И в человеке тоже сидит собственная Троица, отражение и сущность Пресвятой Троицы. Кто не соответствует ей, тот порочен, ибо всякое отклонение от веками устоявшегося Порядка, и есть порок, изъян в развитии.

Далеко не каждый признаёт, что дважды два – четыре. Ведь это так примитивно! Но как бы мы ни искали новых путей, ни придумывали себе свой Порядок, ни делали невероятных усилий, чтобы прослыть особыми, мы всегда приходим к одному знаменателю и упираемся только в это простое и банальное наше сущее, что два и два будет четыре.

Не так-то и просто соответствовать замыслу Бога и придерживаться Порядка. Из нас прёт грех, который мы одеваем в одежды нетривиальности собственной личности. Это так легко – быть нетривиальным современником. Но очень сложно жить по заповедям Порядка. И если кому удаётся, тот и свят. Троица, воплощённая в его личности соответствует Божьему Замыслу. Вот, к чему стремиться всем надо бы...

Так

ОТЧЕ-

го же так бывает? Почему люди сомневаются? Не верят, что Бог нам всем отмерил только то, что должно быть. И это есть основа. Это

НАШ, СУЩИЙ,

мир. Его надо принимать и жить: здесь на земле, а не витать там

НА НЕБЕСАХ.

Пока Богу угодно, чтобы мы жили здесь.

ДА

будет так: жить надо, не думая о том, что может быть; не загадывая

наперед ничего. Нельзя Бога перерешить. Нельзя думать, что без нас не о-

СВЯТИТСЯ

вода.

ИМЯ

ваше – всего лишь имя каждого из нас, смертных. Множество наше – это одно

ТВОЕ,

отпущенное только тебе одному.

ДА,

грустно сознавать, что человек бессилен. Но понимание все же

ПРИДЕТ.

Жизнь на земле – это твое, человек,

ЦАРСТВИЕ,

это только

ТВОЕ,

но под волею Бога.

ДА,

Бог строил мир так: что до;лжно быть, то и

БУДЕТ!

Оно и воздастся нам. На это надо уповать. Тут нам одна только наша

ВОЛЯ

не поможет.

ТВОЯ

жизнь

И НА ЗЕМЛЕ

зависит от Бога,

КАК и НА НЕБЕ.

Грешно не верить Ему. И нельзя Ему не доверять, и грех сомневаться в нём. Добывай в поте лица

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ,

и не забывай при этом просить у Бога.

ДАЙ НАМ,

Бог, получать

НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ

хотя бы малую толику того, что хочется. Но не следует хотеть слишком многого.

И гораздо больше надо думать о своем внутреннем состоянии: быть добрым, участливым, искренним, не лгать и не красть. То есть просто не надо мешать другим жить.

И ПРОСТИ,

и всегда прощай каждому зло его.

НАМ

это диким кажется: как можно всех подряд миловать? Но

ДОЛГИ НАШИ

на земле в том и состоят, чтобы не мешать никому.

КАК

понять это? Земля такая маленькая.

И МЫ

на ней толкаемся, друг другу каверзы готовим. Нельзя этого делать!

ПРОЩАЕМ

нашим недругам и нашим собратьям.

ДОЛЖНИКАМ НАШИМ –

как многие полагают.

Трудно побороть в себе обиду, как и трудно забыть плохое.

И НЕ ВВЕДИ

себя сам в такой грех, а другие

НАС

всегда смогут ввести

В негО.

Жизнь мы так устраиваем, что не можем побороть

ИСКУШЕНИЕ

не доверять Богу;

НО ИЗБАВИ-

ться от всех сомнений – лучшее в нашей вере.

НАС

кто-то смущает, кто-то не хочет

ОТ

нас праведности. Это проделки

ЛУКАВОГО.

Так давайте определимся каждый для себя: молиться и верить, надеяться и терпеть, прощать и любить. Так и будем жить!

ИБО ТВОЕ ЕСТЬ ЦАРСТВО И СИЛА И СЛАВА ВО ВЕКИ. АМИНЬ!

***

...Но сменилось дневное светило луной,

засиял мириадами звёзд свод небесный,

и понял тогда Абрам, что есть над ними Высшая Сила...

***

...Наивная девочка Аниретаке, жившая на планете Фаэтон, любила во время школьных каникул отдыхать в ущелье Уатала. Она сидела на берегу стремительной горной речки Аквонсевы, наблюдала за птицами, древними реликтовыми соснами и мохнатыми шмелями. Однажды на берегу, она подстерегла альциону, райскую птицу. Аниретаке вспомнила старинную легенду, что альциона приносит верную любовь и тихую спокойную семейную жизнь. Девочка восприняла появление альционы как знак, посланный ей свыше.

О счастье в семейной жизни мечтают все девочки на свете. Но не всем судьба посылает такой прекрасный знак в виде райской птицы. Аниретаке чувствовала себя райской птицедевой Алконостом. В отличие от птицы феникса, тоже райской, птица Алконост не может возрождаться из пепла. Её полёт неповторим. Она не производит детёнышей, своих копий. Алконост – как планета: живёт и живёт, но когда разрушится, никто и ничто не сможет её восстановить... Аниретаке – единственная и неповторимая. Как и все...

...Её сгубила любовь к книгам. Она уже перечитала множество книг и посмотрела почти все фильмы про любовь. И думала, что и в её жизни будет много любви и счастья, надо только дождаться своего возлюбленного. Ей нравился юноша по имени Йегрес. Это был самый лучший парень на планете.

И Аниретаке ждала, когда наступит её совершеннолетие, и она сможет поступить так, как поступали все взрослые девушки – отдать своё сердце и свою девичью честь любимому Йегресу.

Девочка ещё не знала, что романы про любовь сочиняют неудачники, те, кто потерпел крах именно из-за своих наивных мечтаний. Эти сочинители навыдумывают! И представить невозможно, чтобы эти глупости случились на самом деле. На Фаэтоне сразу наступит хаос!

А между тем учёными было доказано, что любовь – это болезнь, длящаяся самое большее четыре года. Объясняли это тем, что за четыре года любви и обожания мозг вырабатывает особые эмоциональные антитела, которые ревностно защищают влюблённого от предмета его обожания. При этом любовь приобретает характер временного помешательства. Болеть можно сколько угодно раз, но никогда не бывает так, чтобы свежее чувство возникало к одному и тому же человеку дважды. И если кто-то говорил, что после развода они опять полюбили друг друга – это было беспардонным враньём. Это могут быть чувства, которые похожи на любовь, но не сама любовь. Похожими могут быть чувства привязанности и сексуального влечения. В жизни часто их путают с истинной любовью.

Учёные доказали, что любить только одного человека всю жизнь – невозможно. Всегда найдётся множество способов излечиться от любви. Самый простой из них ревность – то, что древние считали дурным спутником благоразумия. Ведь и сами антитела – это ревность собственного организма к вторжению в его пространство другого, совсем ему не родственного, индивида.

К счастью для Аниретаке она не знала столь печального вывода учёных. И была наивна в своих ожиданиях сказочной истории её любви к Йегресу.

Она ждала, что он её непременно заметит, придёт к ней на берег этой быстрой речки Аквонсевы. Ведь не зря же райская птица альциона указала, что её райское место здесь.

И пока Аниретаке подрастала, она развивала своё мышление, задавая себе самые разные вопросы, и старалась находить ответы на них самостоятельно. Она много думала о жизни и пыталась постичь Божий Замысел.

Триединство Солнца и очевидное воплощение в нём святой Троицы было её собственным открытием. Это – следствие чтения множества книг, в которых не было вранья про любовь, зато давались элементарные сведения об истории, устройстве мира, о цветах, воде и небе в звёздах. Аниретаке сидела на берегу реки и размышляла дальше: о своём месте в жизни, и о береге реки, где она жила...

И пусть себе размышляет... Не так уж и много ей осталось ждать своего любимого, а смысла жизни она ещё не нашла.

Мы все ждём на берегу Реки Времени. До тех пор, пока она не затянет нас в свою мощную струю. На берегу мы стараемся удержаться, хотим подольше насладиться солнышком, синими небесами и зелёной травой. При этом стараемся занять место поудобнее и повыгоднее. Мало, кто из примостившихся на бесплодном песчаном клочке, не захочет его сменить на цветущую полянку.

Мало, кто благодарит Господа-Бога за подаренную нам возможность спокойно сидеть на песчаном клочке и смотреть на синее небо, белые облака, греться в солнечных лучах и издали любоваться зелёными травами. И только когда неотвратимо приближается окончание жизни на твёрди берега, и предстоит кануть в зыбких хлябях Времени, исчезнув навсегда в мощной струе великой Реки Памяти-и-Забвения, тогда и начинается главное осознание того, что же мы теряем...

На берегу всё распределено: у кого трава – жгучая крапива, у кого – ландыши; кому жемчуга в виде утренней росы на листе лопуха, кому – острым алмазом по чистому стеклу души... Есть философы, перебирающие песок на своём бесплодном клочке, заполняющие колбы песочных часов, чтобы самим можно было начать отсчёт Времени... И чем только ни занимаются люди, чтобы удержаться на берегу незримой, но очень реальной реки...

...А теперь я, подобно моей предшественнице Аниретаке, пытаюсь постичь те же вечные вопросы мироздания...»

IV.

Анир вскоре смог добраться до сути изложенного, он понял абсолютно точно, что получил послание от себя самого, когда жил на Земле триста тысяч лет назад...

В его интуитивной реальности чётко возникли, материализовавшись, все картины, уже виденные, пережитые и ощущенные всеми людскими чувствами ещё тогда, в библейские времена, когда на Земле рождались Боги и Герои, от которых пошло развиваться всё людское племя. Потом в Реке Памяти-и-Забвения живо забили родники, её воды наполнили всё сознание Анира, и он не в силах был этому противостоять...

***

«...Когда начинали созревать вишни, налетали неизвестно из каких стран, с каких небес шпаки. Самый главный «фрукт» в Ильинке – вишня. Можно было бы назвать и село Вишнёвкой, и речку Вишнёвкой. Я всегда думала, что чеховский «Вишнёвый сад» был списан с наших вишнёвых садов, которые росли по-над речкой. Несчётное количество деревьев появилось здесь неизвестно откуда. Наверное, и до моего прапрадеда Абрама на берегу Подгорной стояли вишнёвые если не леса, то заросли.

Время созревания вишни было нами, босоногой детворой, с нетерпением пережидаемо. А оно тянулось долго. Жажда вкусить зеленца прибывала с каждым днём. Ещё костянки только побелеют (это являлось признаком перелома в набирании ягодой жизненных сил), а мы уже начинали сдёргивать с веток вишню и отправлять её в рот. Потребность в витаминах после сухого зимнего пайка диктовала ребятне свои законы поведения в саду. Мы были реальной угрозой урожаю вишни снизу, с земли. А после того, как ягода наливалась своей кисло-сладкой лакомой «кровью», сверху, с неба на сады налетало огромное чудище, именуемое среди местных жителей шпаками. Стая скворцов имела такие большие размеры, что закрывала полнеба...

***

...Жил звездочёт в самом древнем городе Уре,

стоявшем на левом берегу Евфрата в Южной Вавилонии.

У него был сын Нахор, который с детства умел

разбираться в планетах, звёздах и

понимал их предсказания.

Когда этот мальчуган вырос, он взял

себе в жёны достойную Ийосаку,

которая родила ему сына Фарру.

Это только начало, а вот, что было дальше.

Князь тьмы Мастема знал,

что от Фарры родится сын,

который откроет людям истинного Бога.

И тогда Мастема решил уничтожить

людской род, чтобы не допустить

рождения Абрама. Для этого были

посланы на пашни и сады прожорливые

шпаки, чтобы склёвывать ростки на

огородах и плоды на деревьях.

По его расчётам люди погибнут от неурожая...

***

...Чувство стаи, стада, единого целого заставляло шпаков быть вместе. Они летали по небу, тесно, кучно, но никогда не наталкивались друг на друга. Высший пилотаж! Стая очертаниями напоминала то змея с огромной головой, то дракона. И это чудище шмякалось с неба на верхушки вишнёвых деревьев. Не помогали ни чучела, которые сооружали для отпугивания прожорливых птиц, ни наши громкие хлопанья в ладоши, ни размахивания майками или трусами, ни даже мой свист, напоминающий тихое сдувание накачанной велосипедной шины. Шпаки не очень-то боялись! Ох, как они любили вишню! Но и мы её тоже заглатывали, чуть ли не с косточками, едва успевая их выплёвывать. И сами были похожи на красноротых скворчат...

***

...Когда пришло время сева, отправился

Абрам на поле, чтобы гонять прожорливых шпаков,

насылаемых князем тьмы Мастемой.

И вот среди дня налетела чёрная туча, и было в ней шпаков около миллиона, и затмили они свет солнца.

– Не смейте зёрен клевать, – закричал Абрам.

– Летите прочь! Прочь!

Так он перебегал с поля на поле

и шпаки не смели садиться на землю.

Люди, видевшие всё это, прониклись

к Абраму уважением, и сделалось

имя отрока Абрама великим.

Приходили к нему все, кто сеял и

у кого сады были. И собрали в тот

год такой урожай, какого давно тут не было...

***

...С Северного Кавказа приехал старший сын деда Ивана Григорий со своей женой Варей и тремя детьми: Валентиной, Вовкой и Серёгой. Они хоть и жили на Кавказе, такого вишнёвого сада не имели. Предпочитали у себя взращивать черешню, абрикосы, виноград, грецкие орехи, дюшес и ренклод. Я как-то была у них в гостях и исследовала все их садовые деревья. А в Ильинке вишен всегда было завались!

Варя затевала на траве в саду варить варенье в алюминиевом тазу. Ей помогала золовка – Антонина. Приносила несколько кирпичей, треножник, большую деревянную ложку, сахар... На зелёной сочной садовой траве раскладывали утварь, расстилали рядно, домотканые половики. Огонь разводили рядом, на вскопанном огороде, предварительно обобрав куста три-четыре картошки. Строго следили за тем, чтобы огонь не обжигал склонившиеся ветки деревьев, растущих по краю огорода.

Ребятня, которая на лето съезжалась гостить к бабушке и дедушке, крутилась возле таза, вдыхая аромат нежнейших розовых пенок. Детишки, как и мухи, не в силах покинуть столь сладко манящую приманку. Пенки Варя аккуратно собирала в мисочку или на блюдце, и мы с нетерпением ждали, когда же они остынут. Но мне такого удовольствия, как лакомиться вишнёвыми пенками, не доставалось.

В саду я была одна девочка, а мальчишек трое. Валентина слишком взрослая девица не участвовала в ритуале варки варенья, Вовке больше нравилось рыбачить. Крутились у таза я, да мой брат Витька, да Микола, сын Антонины, да Варин Серёжа. А то ещё Толик, Тишков сын, да Серёга с Лёхой, Стефановы дети, по праву также близкого родства присоединялись к угощению. Так что мальчишки меня не очень приглашали на сладости, их целая орава, а я одна.

Нежная субстанция, которая появлялась сверху при варке вишнёвого варенья, была пеной, ароматной и сладкой. Ах! Как воздушны эти пенки! Они застывали на блюдце и напоминали зефир. А в тазу – словно вулкан вспухал – лопались один за другим пузыри, выпуская в небо сладкие выдохи тягучей вишнёвой сказки. Казалось, над тазом плавали огромные радужные кольца и завитки душистой мари. Бабочки, шмели, пчёлы и мухи слетались на столь притягательный запах. Но всей этой насекомой братии мало, что доставалось. Иные «насекомые» – с четырьмя лапками и длинными языками слизывали с блюдец угощение в мгновение ока...

...Куда это делось? Почему не застыло миражною картинкой на краешке нашего старого сада? И что сталось с молодой привлекательной тридцатипятилетней женщиной, затеявшей это варенье? Куда делся её белый воздушный сарафан и большая соломенная шляпа? Кому это нужно было? И кто всё это забрал с собою навечно? Кто же скажет?..

Сидит передо мною старуха, и ей абсолютно нет дела, в чём она теперь одета; и ей давно нельзя есть сладкого, и у неё тремор и недержание. Куда ушла та Варя, даже не предполагавшая, что будет когда-то такой, как эта старуха, сидящая передо мной?..

Вот оно! На берегу она теперь – такая. А в водах реки – молодая. И то, что я её запомнила молодой и красивой, это благодаря моей памяти и вопреки забвению...

Да здравствует великая Река Памяти-и-Забвения!..

...Сластями в Ильинке не сильно ублажали внуков. Иногда бабушка заходила в чулан, который всегда держала на замке, что-то там открывала, двигала, долго шуршала бумагой, опять замыкала замок на дверке, а потом из кармана фартука выдавала всем детям по фруктово-ягодной карамельке. Это значило, что либо в гости приезжала из города «тёть» Нина, бабушкина младшая дочка, – только она и привозила детям конфет, потому что всем пацанам она была одна крёстная; либо наступили Петровки, или Илья в воду написал, или другой церковный праздник; либо кто-то умер – так это поминание. По другим поводам конфет не выдавалось.

Бабушкин чулан был для меня недоступным местом в дедовском доме, а потому дверь с навесным небольшим замком, притягивала своими возможными тайнами. О том, что там спрятаны старинные вещи и документы, я только строила предположения. Высоко, под самым потолком, в чулане было маленькое окошко, с замазанным меловой побелкой стеклом. Так что, если бы вздумалось кому-то из нас заглянуть со двора в эту, наполненную всякой всячиной, небольшую комнатку, мы бы ничего не увидели. Бабушка надёжно охраняла свое владение. В сенях всегда было темно, но на дощатой двери чулана едва заметно прорисовывались вертикальные линии дневного света, идущего от забеленного окошка. Я приникала к потемневшим от времени доскам, чтобы хоть одним глазком рассмотреть, что же там за дверью. Но там угадывались только очертания огромных кадушек, сундука и ещё каких-то предметов непонятного назначения. Сказать прямо бабушке, чтобы она хоть разочек впустила меня на территорию чулана, у меня не хватало духу. И я мучилась от неразгаданной мною его тайны. Мне казалось, что за этой дверью, как и у книжного Буратино, должны были скрываться сокровища в виде чудесного золотого ключика, или даже в виде старинной голубой вазы, золочёных подсвечников и резной шкатулки.

Заходя в чулан, бабушка никогда не оставляла дверь открытой. Она зажигала там каганец, задвигала изнутри засов и долго чем-то позвякивала, скрипела, шуршала, громыхала... Я же, если это случалось при мне, изнывала под дверью от любопытства и ожидания чудес.

К моему разочарованию, чудес никогда не случалось. Бабушка появлялась на пороге с большой миской муки или пшена, с куском пожелтевшего старого сала, или с бутылкой подсолнечного масла – олии, с десятком яиц в решете, или литровой кружкой сахара. Ничего таинственного – обычные продукты. Пока дверь открывалась, я успевала заметить на огромном крюке весы, с двумя чашками на цепях, а в нише окошка, под самым потолком, – вазу из сине-зелёного стекла, и сине-зелёный свет, струящийся через неё в чулан. Но дверь быстро закрывалась...О-о-о! Эти необычные весы на цепях! Значит, должны быть и гирьки! Маленькие чёрные лакированные гирьки! А если там стоял сундук, то в нём уж точно полно старинных вещей! А дивный сине-зелёный свет! От него всё нутро чулана становилось волшебным и таинственным...

И только когда я выросла, стала взрослой девицей, как-то мне пришлось постоять на пороге этого, когда-то полного тайн, чулана. Запах мышей и пыли ударили мне в нос. Клочья паутины висели под потолком. Ржавые весы по-прежнему были там же. И уже гирьки, будь они из чистого золота, вряд ли могли меня заинтересовать. А тогда, в детстве, только одно предположение о том, что они могут быть в чулане, заставляло меня дежурить под его дверью... Какие-то бидончики, ящики стояли вдоль стен, под навесными полками две кадушки, в углу по-прежнему таился чёрный сундук – скрыня, скрывающая, как и положено, под крышкой что-то очень ценное для хозяйства и всей семьи. Для меня, взрослой, уже ничего особенного в чулане не было... И почему это я так изнывала тогда от любопытства?

Доступным единственным лакомством была гляганка с сахаром. В деревянную дежку сливали изо всех крынок и банок скисшее молоко. Конечно, вершок был предварительно снят – на сметану, чтобы после взбивать масло. Оставшееся прокисшее молоко и было гляганкой, или по-городскому – простоквашей. Гля-гля-гля!- ганка-а-а-а...

Я как-то увидела бабушку за взбиванием масла. Стояла и смотрела, как она двигала длинную палку: вверх-вниз, вверх-вниз. Палка – как ручка у швабры. А сама «швабра» была внутри узкой и высокой кадушечки с крышкой. В крышке – дырка, в дырке – ручка: вверх-вниз, вверх-вниз... Блям-блюм, плюх-пых... Наконец-то я узнала, каково назначенье этой кадушечки. А то всё стояла в углу на лавке, пустая, чисто выскобленная, и думалось мне, бесполезная кадушечка – то ли в куклы играть, то ли ещё для чего-то непонятного. Оказалось это маслобойка. Блям-блюм, плюх-пых... Бабушка Таня взбивала масло, сидя на маленьком стульчике в сенцах. Жарко...

Во дворе куры попрятались под кусты – там тень и зола. Они купаются в золе, может, чтобы не было жарко... Бабушка от жары почти спит, а рука туда-сюда, туда-сюда. Надо! Надо это масло взбивать, внуков и гостей полный дом. Да и городским детям будет, что взять с собой. Блям-блюм, плюх-пых...

– Баушк, можно я попробую?

– На...

Блям-блюм, плюх-пых... Блям-блюм, плюх-пых.. Теперь я толкаю длинную ручку. Но внутри что-то противится... Не сильно оно хочет взбиваться, это масло. Блям-блюм, плюх-пых... Бабушка видит, что я с трудом двигаю ручку. Блям... блям...

– Ладно, иди гуляй, я сама, – говорит бабушка.

А мне её жалко. Она рано-рано встала. Доила корову. У печи готовила еду, в огороде собирала овощи, несколько раз спускалась в глубокий холодный погреб, уносила туда банки с молоком, собирала яйца в курятнике. Кормила-поила живность, и нас, гостей и внуков, мыла посуду. Устала. Жара. Вздремнуть бы минут с полчаса, но сметана пропадёт: блям-блюм, плюх-пых... блям-блюм, плюх-пых...

Руки бабушкины натруженные, жилистые и морщинистые, ногти потрескавшиеся вертикально посередине. Пальцы – как коренья древесные. Руки, привыкшие к тому, чтобы двигаться. Покойно сложены только у покойников. У живого человека, как плавники у рыб – без движения не бывают. Дрёма одолевает бабушку, а руки свое дело знают...

Дежка стояла в сенцах за дверью. Кто хотел пить или есть, мог зачерпнуть кружкой гляганки. На нужды семьи в день отпускалась литровая кружка сахара-песка: хочешь – делай тюрю, хочешь – просто водичку из колодца сласти;, а лучше всего было зачерпнуть кружку гляганки, насыпать в неё ложек пять сахару, размешать и выпить. Тут все врачи-инфекционисты и микробиологи схватились бы за голову! Сплошная антисанитария и угроза отравления! Но никогда никто ни разу не пострадал от прекрасного напитка, называемого в Ильинке гляганкой. Скорее – наоборот. Особый вид кисломолочного продукта только укреплял наш организм. Натуральное молоко скисает тоже натурально: сыворотка отдельно, кусочки простокваши отдельно. И сколько бы раз мы не зачерпывали, это чёткое разграничение не нарушалось, разве что кусочки всякий раз становились мельче, будто молоко «крошилось».

Когда наступал вишенный сезон, то сочные ягоды с дерева заменяли все сладости из бабушкиного чулана. Правда, когда надо было вишни собирать в вёдра, тут желающих не находилось. Кавказские гости уходили на речку позагорать. И никто не мог возмущаться этими  волынщиками-сачками: по закону гостеприимства им всё прощалось. А мы с Миколой и Витькой, как негры на северо-американских плантациях, должны были обрывать вишню, по-разному используемую: и для гостей – на их варенья, и для городских детей бабушки и деда, и для сушки в печи, и для мочки в дежке... Оставлять урожай на деревьях было грехом. А кто хоть раз собирал вишню по верхотуре, тот может представить себе, насколько это неудобное и опасное занятие.

Вишни, как из автомата, всё больше летели в наши рты, часть падала на землю. Но удивительно, что вишен мы съедали очень много, а оскомину не набивали. Наверное, оттого, что мы их проглатывали, не разжевывая. В этой вишне и таились наши сила, жизнерадостность и здоровье. Не помню, чтобы в гостях у бабушки Тани я хотя бы раз болела.

Микола пользовался особым приспособлением для сдёргивания вишен с верхушек. То ли сам додумался, то ли где подсмотрел. Находил на берегу речки прочную длинную камышину, расщеплял один конец, вставлял туда поперёк сломанную спичку. Получалась ловушка для ягоды. Но пользоваться ею было неудобно, а я так и не научилась: всё равно, что рыбу в реке ловить – требовалось терпение и ловкость. Пока нацелишься на вишню, пока приладишься, а ветер дунет и все труды пропали. Да и сам «инструмент», длинный, цепляется за ветки и кусты. Но Микола находил особое удовольствие в демонстрации своей ловкости. Увидит на верхушке самую крупную, самую зрелую вишенку, приставит к ней камышину расщепленным краем, зацепит и сдёрнет. Вишенка, аккурат, в отверстие попадала. Наверное, от этого она для Кольки становилась ещё слаще. Я пробовала – у меня получилось только один раз, и то ягодка оказалась перерезанной острыми краями ловушки.

Но даже Микола не пользовался своим орудием, когда надо было собирать ягоды в ведро. Он по-обезьяньи ловко влезал на самое высокое дерево и там наполнял свою тару. Колька был хозяйственный и ответственный, знал, что семидесятилетний дед Иван на такую вишню уже не вскарабкается. Так не пропадать же добру. Нечего шпаков кормить! Самое трудное – от слова «труд» – детство было у него. Ещё до школы, лет в шесть, он помогал управляться с садом и огородом, рвать траву для коровы, а в десять лет уже таскал наполненные травой мешки, которые и взрослому было тяжело поднимать. Ловко выдёргивал из речки плотвичку и пескариков, везло ему и на окуньков, и даже голавлика с четверть весла как-то принёс.

Удил он по своему особому правилу. Чем он рыбу заманивал, не знаю, но на берегу втыкал сразу по пять удочек и только успевал рыбью мелочь выхватывать да на червя поплёвывать. Наверное, у него была особо вкусная для рыбы слюна: Микола не пил водки и не курил цигарок. Дед бы его убил за такие грехи, если бы поймал.

Я не хотела отставать от мальчишек. Тоже пошла удить рыбку. Дали мне удочку, какую было не жалко: всё равно ведь испортит девчонка! Микола к своему месту не подпустил.

– Иди отсюда, нечего мне рыбу распугивать! – грозно прошипел он.

Я постояла-постояла, понаблюдала-понаблюдала, и ушла, так и не поняв, что же за секрет есть в его рыбалке. Побрела я вдоль берега. Закидывала удочку в разных местах, но рыба воровала наживку, а сама за крючок не спешила цепляться. Когда я подошла к перекату, где был брод, я просто так с досады закинула удочку, даже наживки уже не осталось. И тут моментально удилище потянуло, поплавок нырнул. Течение на перекате было сильное, дно каменистое, скользкое. Я решила, что крючок зацепился за камень, и дёрнула изо всей силы. А-а-а, пропадай вся рыбалка! Для этого занятия нужно железное терпение и усидчивость. Но на конце лески что-то серебряно сверкнуло и затрепыхалось! Над быстриной, описывая дугу, вспорхнула из воды рыбёшка!

Я, не веря своему рыбацкому счастью, хватаю свой улов. И вижу ужаснейшую картину. Крючок проткнул насквозь брюшко несчастного малька. Радость везения испаряется тут же! Я в растерянности стою, готовая разреветься. Чем помочь этой бедняжке? Ведь не перевяжешь же её бинтом. А рыбка извивалась на конце крючка, и если бы у неё был голос, я бы услышала её предсмертные крики... Боже ж мой! И угораздило меня с маху попасть в проплывающего малька! После тех страданий – и моего, и плотвичкиного – я больше не рыбачила. Однако всегда удивляюсь моей случайной меткости! Если бы так и в жизни везло с одного взмаха палочкой!

Но чаще было как однажды в поезде, когда я возвращалась домой из Москвы. Ездила я туда, чтобы поступить в университет. После окончания экзаменов, я уехала в свой Калач. У меня денег в самый обрез. В Воронеже была пересадка на наш поезд местного значения «Воронеж-Калач». Ехать предстояло всю ночь. Осталось ровно два рубля и дилемма, которую я должна самостоятельно решать.

Первый мой выбор я могла сделать в пользу экономии этих двух рублей. Билет у меня куплен в Москве до Калача, я могла идти на поезд в общий вагон, и если бы повезло со свободным местечком, всю ночь пришлось бы ехать, либо сидя внизу, либо лёжа на верхней полке, без постели, на жёсткой доске.

Второй выбор был абсурдным на первый взгляд, но имел своё рациональное зерно. Я доплачиваю рубль сорок за компостирование, получаю законное место в плацкартном вагоне, на котором могу безмятежно спать всю ночь, правда, тоже без постельного комплекта, но зато на матрасе...

Во втором варианте меня прельщало то, что место было моё, и никто не мог уже меня растолкать среди ночи и грубо потребовать подвинуться, чтобы можно было ещё кому-то сесть на полку. К тому же в плацкарте всегда можно найти матрас и подушку, на которых, в случае чего, можно поспать и без белья. Ведь на бельё денег уже не оставалось, оно стоило один рубль.

Я выбрала плацкарту... У меня осталось шестьдесят копеек – сдача после компостирования билета. Но каково же было моё разочарование, когда за свои последние гроши я приобрела верхнюю полку возле туалета. Но и это было не всё. Когда я почти уже уснула на грязном казённом матрасе без белья, проводница грубо меня растолкала и приказала положить матрас на место – на третью полку, раз я не беру постель. Я было заикнулась, что у меня не хватает сорока копеек, и если она мне поверит, то в Калаче на станции дежурит мой папа, я возьму у него эти сорок копеек, чтобы отдать ей за постель. А пока может она даст бельё или разрешит спать на матрасе... Проводница попалась зловредная, хотя и знала моего отца, а он и вправду дежурил в ту же смену, что и она. Матрас я послушно положила на место. Ехать пришлось на голой жёсткой верхней полке да ещё возле вонючего туалета и на всеобщем обозренье, с хлопаньем дверью практически всю ночь, потому что пассажиров было много и у них у всех, наверное, был понос или, по меньшей мере, недержание.

Ну и что я выиграла, истратив свои последние копейки на плацкарту, которая оказалась даже хуже общего вагона? Там я могла «захватить» полку где-нибудь в середине вагона, тоже верхнюю, тоже жёсткую, но бесплатно. В любом случае, хуже, чем то, что я получила в плацкарте, было трудно придумать. И я тогда, в своей ранней юности, не умела делать выводы и рассуждать о знаках Судьбы, да и настолько хотелось спать, что было не до раздумий: стоило ли покупать такую плацкарту. Как оказалось после, в общем вагоне на верхнюю полку можно было купить постель за рубль с матрасом. И я бы больше выиграла, если бы не брала плацкарту...

Но, имея такую досаду от первого впечатления, я тогда всё же где-то на подкорке понимала, что поступила правильно. Никто не знал, сколько народу было в общем вагоне, могло быть и так, что и сесть было бы негде.

Как помнится, было в детстве, когда мы с мамой ехали ночью в поезде почти полночи в коридоре на откидных сиденьях. Хотя маме и прокомпостировали купейный вагон, и она была с двумя не так уж и взрослыми детьми, пяти и семи лет. Но это никого не интересовало. И пришлось ночью ехать на скамеечках в коридоре, хотелось спать, но как это было можно сделать?..

Так что не стоит никогда жалеть о том, как могло бы быть, если бы... Надо благодарить Бога за то, что даёт, и радоваться, что так, а не хуже...

Эта история с плацкартой и верхней полкой стала символичной: когда я хотела что-то делать по справедливости, и казалось, что успех гарантирован, словно кто-то ставил подножку, и я оказывалась в том же положении, от которого хотела уйти. При этом с наименьшими потерями и затратами я бы это же имела, если бы не суетилась. Говорят же, что от Судьбы не уйдёшь!..

V.

***

...В 1925 год от сотворения мира,

что соответствует тридцати девяти

юбилеям и двум седьминам, у Фарры,

потомка Ноева сына Сима, и Едны

родился сын Абрам...

***

...Мой прапрадед Абрам сразу после отмены крепостного права ушел из родовой вотчины светлейшего князя Воронцова под Павловском с места Данило и обосновался на берегу маленькой степной речушки, протекавшей по-над белыми горами, и отмерявшей свою меру Времени. Место, где он поставил хату, теперь в Ильинке называется Заречкой. Как и ветхозаветный Авраам, который жил «за рекой» – за Евфратом, мой прапрадед, ведомый своей судьбой, также оказался за речкой. Это отдельно лежащая часть села. Центр Ильинки называется Хутором. Были во времена моего детства ещё и окраины: Герасимовка, Глушковка, Мережковка, Свистуновка...

Река Подгорная манила всегда одинаково. Как можно жить без этой тихой, спокойной и такой ласковой речки?

Я просыпаюсь сразу за солнцем, раньше остальных детей, спящих в хате. Шлёпаю босиком через двор, проскакиваю незаметно мимо бабушки, хлопочущей в огороде у летней печки, сооружённой под старой грушей, топаю по мокрой от росы садовой стёжке и выхожу на бережок. Над водой поднимается едва заметная марь ночного тумана, речка ослепительно блестит от солнечных зайчиков. На прибрежном песке ещё сохранились ночные отпечатки лисьих следов, а камыши таят сокрытые в зарослях секреты Луны, и стоят молчаливые, заговорщицки ожидающие ребятню, которая обязательно соберётся здесь, поближе к обеду, со всего края, чтобы побарахтаться в воде. Пока же в тишине можно понаблюдать за стрекозами с огромными, будто из тонкого стекла, крыльями, и оттого кажущимися мне волшебно-сказочными существами. Можно послушать иволгу, посвистывающую на своей крошечной флейте в высоких вербах, и рыбок у берега попугать взмахом подола, а ещё лучше – смотреть на них из полузатопленной лодки, которая всегда тут же привязана за колышек.

Из-за этой злополучной лодки воевали две соседки: Нинка Левитан и Тонька. Нинку прозвали Левитаном за её мощный голос. Был на радио диктор Юрий Левитан, который всегда читал самые экстренные сообщения. От его голоса затихала вся страна. Нинка и без микрофона умела так говорить в своём дворе с детьми, что её слышали в каждом огороде Заречки.

– Серёжа! Серёжа, иди поливать! – говорила, почти не напрягаясь, Нинка. Её сынок в это время сидел у Тишковых детей, а это через три дома: бабки Насти Харьковчихи, Домахин и деда Серёги. Сынок вставал сразу же, бросая все свои самые интересные дела, и на вопрос Толика: «Ты куда? Давай доигрывай!» – с нескрываемым страхом отвечал: «Так мамка ж зовут!» – и тут же испарялся. (Как и во всех южно-российских селениях, дети называют здесь родителей на «вы»).

Тонька, моя родная по отцу тётка, была всегда всему поперечная. Но никакой клички соседи ей не дали. Да с ней и связываться не хотели. Мужа у неё никогда не было, а хлопчика своего Миколу привезла родителям с Кавказа, где в то время осваивалась чеченская целина. Тогда туда много молодёжи из чернозёмных краёв завербовалось. Поехала и Тонька за своим счастьем. Оно длилось недолго. Лихой парень Коля Куцов накинулся на её симпатичную девичью целостность. И Антонина, не знавшая слова доброго от своих ровесников, распахнулась перед ним вся, сразу и навсегда. Но Николаю чего-то не хватало в этой деревенской и прямолинейной девке. С первого раза Тонька и понесла. Поняла, когда было поздно уже. Ничего она Куцову не сказала, купила билет на поезд и уехала домой. Видите ли, ей стало стыдно, что она так Колю Куцова подвела... Это только говорит, какая она дурёха была в молодости. Доверилась. А в родном селе мужики хоть и были, но все семейные. Значит, ей судьба не могла послать мужа. Да и где бы она, судьба, взяла его?

Тонька работала на «мэтэхвэ» – на ферме. Ей даже не доверяли коров, потому, что, когда она разозлится, то бьёт их бездумно хворостиной, по каким попало местам. А корова тут же перестаёт молоко давать. Ей доверяли только мыть бидоны из-под молока, где-нибудь у пристани, подальше от животных.

Ах, как хотелось Тоньке тихого семейного счастья! Ах, как хотелось ей каждую ночь по три разу кряду быть мятой и принуждаемой собственным мужем! Хотелось слушать его переливчатый храп, вдыхать его самосадный дух, воткнуться носом в его душистую подмышку! И тело её, словно разгорячённая необъезженная кобылка, остановленная на всём своем необузданном скаку, погибало. Яростно и обречённо оно требовало ласки, а её не было...

Тонька не относилась к тем барышням, которые плакали по ночам в подушку. А если бы довелось ей заплакать, то это было бы вытьё одинокой суки, посаженной на цепь. И чтобы не пугать людей, Тонька усмиряла свои страсти по-своему. Она била хворостиной без разбору коров, кидала бидоны в реку, а потом и сама за ними прыгала с пристани, в чём была. После поздней вечерней дойки она приходила домой, наливала себе миску борща, разрезала луковицу, отрезала краюху хлеба. Макая луковицу в соль, откусывала и заедала борщом. Если было чего налить в стопочку, – не гребовала.

После насыщения доставала с комеля печи мешочек с сушёными семечками. Наряжалась в одно из крепдешиновых платьев, подаренных ей городской сестрой Ниной, по причине их немодности, вешала на шею жёлтые пластмассовые бусы, обувала туфли на громоздком, тоже немодном уже давно, каблуке и отправлялась туда, где собиралась сельская и приезжая городская молодёжь на свои забавы. Садилась Тонька обыкновенно подальше ото всех на брёвнышках, доставала свой мешочек и лузгала семечки, сплёвывая шелуху тут же, под ноги. Молодёжь и детвора развлекались игрой в садовника или колечко. А то и выносили во двор проигрыватель, включали музыку. Обыкновенно это бывало то у Тишковых детей, то у приезжающих каждое лето из Пскова, внучек бабки Натальи.

Наступал Тонькин выход. Она обтирала рукой лузгу с губ, стряхивала с платья мусор, откладывала в сторону свой мешочек. Ей хотелось танцевать, но не с кем было: дети и молодёжь её воспринимали как «тёть Тоню». А горемычная «тёть Тоня» не могла объяснить этим молодым, насмешничающим «племятам», что в душе она такая же, как и они, что ей тоже хочется поиграть в садовника и колечко... Но более всего хотелось ей, чтобы пришёл её Коля Куликов, которого она по неопытности так подвела в далёкой юности, и они с ним станцевали бы не один, не два и не три танца... А потом обнял бы он её за плечи, а она, счастливая и хохочущая, пошла бы с ним на Конотопцев луг...

Но никто не мог понять эту странную «тёть Тоню», которая ходила на посиделки к ребятне. Никто не мог знать, как отчаянно-безысходно хотела она, чтобы появился её Коля Куликов.

Тонька становилась перед воротами, где было гладко и чисто, и совсем не слушая музыку, внимая только тоскливому вою своего жаждущего ласки тела, вскидывала ноги, взбрыкивала козой, и разлетались в сторону её нелепые немодные туфли. Тонька танцевала! Ей хотелось унять зов любовного инстинкта, вытрясти из своего тела всю тоску, заглушить её истязания громом пластинки на проигрывателе...

Дети помельче только хохотали над исполнением ею танцевальных номеров. Дети, кто постарше, начинали понимать, что с «тёть Тоней» что-то творится, пытались её остановить. И только, когда старшая из всей честной компании – Люба – выключала проигрыватель, Тонька приходила в себя, вылезала из своего неутолимого желания, осматривалась, где она, и почему смеются дети. Поднимала раскиданные в азарте туфли, забирала свой мешочек с семечками, выдёргивала из тына лозинку и, размахивая нею, загоняла своих гостей домой.

– Хватит! Завтра рано вставать. Мне на ферму, вам за травой корове. Идите домой.

Она размахивала грозно этой хворостинкой, но не смела к нам дотрагиваться. Мы с братом были гостями в её доме, «чужими». А «своему» – Миколе-«паразиту» – всё ж перепадало иногда. Я канючила:

– Тёть Тоня, так ещё рано. Можно я останусь?

– Я ворота на засов буду закрывать, ты домой не попадёшь.

И я, очень сожалея, что надо прекращать наши игры и забавы, плелась нехотя домой вслед за Тонькой и своими братьями Витькой и Миколой.

Никто на свете не понимал Тоньку, её жестокость, вспыхивавшую так внезапно, никто не вникал в её самоистязания. Все считали её недотёпой, дурой набитой, даже родители. А она и не противилась такому о себе мнению. Поэтому, когда её кто занимал, она яростно отвечала. Особенно воевала она со Стефановой Нинкой.

Обе, и Нинка, и Тонька жили по соседству, даже были роднёй: Нинкин муж Стефан доводился Антонине двоюродным братом. Но эти узы родства не удерживали их от вечных распрей. Ругались из-за всего: из-за тропинки на меже, из-за тыквенной огудины, которая вылезала на дорожку то с одного огорода, то с другого. Из-за пчёл, которые не давали Тоньке проходить в сад, кусали её обязательно. А пчёлы-то Стефановы. Так получалось, что Стефан мёд ел, а Тоньке только жала пчелиные доставались.

Ругались из-за слив, которые таскали Стефановы дети. Сливы-то Тонькины.

Ругались и за лодку, которая была общая, ещё Тонькиного и Стефанова деда Конона. Но раз стояла на приколе у Стефанова берега, то Стефан её и зажилил.

Поводов было очень много. Нинка и не напрягалась совсем. Но то, что она говорила Тоньке, чаще отборным матом, слышали все в Заречке. А Тонька кричала со всей силы, чтобы Нинка замолчала. Но Тоньку слышали только куры во дворе, такой был у неё не звонкий голос.

Бабушка Татьянка никогда не вмешивалась в эти распри. Да и Левитанша при ней не заводилась, помалкивала. Но когда бабушка хлопотала у летней печки на огороде под старой развесистой грушей, то наверху, во дворе, соседки не упускали случая обменяться изысканными «любезностями».

Я была на стороне тётки своей, Антонины. А как же иначе? Ведь мы с братом гостили у бабушки, а тётка была её дочкой, и они жили вместе. И в лодку, поэтому, всегда садилась с большой опаской: как бы Нинка Левитан не увидела и не стала орать на всю Заречку, что я порчу имущество.

Рано утром Левитан ещё спала, или хозяйничала во дворе, и у речки в это время её невозможно было встретить. Я смело залезала в полузатопленную лодку. Крошила хлебушек в воду, рыбки подплывали близко косячком. Одна мелюзга, пугливая и почти не различимая. Достаточно хлопнуть в ладоши, мальков будто ветром сдувало. Хорошая игра для девочки, у которой в бабушкином доме не было никакой куколки, никакой книжки, ни карандашей цветных, ни даже мяча. Я сама себе находила развлечения, наблюдая за бабочками, птичками, жуками, стрекозами и рыбьими мальками.

Однажды я увидела такое чудо, что забыть его вряд ли когда можно. На камышину, длинную и гибкую, присела птица. То ли она меня не заметила, то ли совсем не испугалась, но опустилась она в двух шагах от меня. Её перья на солнце переливались зелёно-голубым дивным огнём. Я сумела рассмотреть рыженькую грудку, белое горлышко, спина у птички была лазурно-голубого цвета, красные лапки и чёрный клюв. Птица качалась на тростинке некоторое время, и я, хоть и была поражена этим чудом, всё же успела заметить детали её наряда.

Она походила на прекрасную райскую птицу, какие бывают только где-нибудь в дальних тропических краях. Такими перьями были украшены индейцы на почтовых марках, что красовались в наших детских коллекциях. Теперь же чудесная сказочная птица сидела передо мной, и только вертела головой.

Была она величиной со скворца. Хвост обычный, не длинный. Она молчала, только оглядывала окрестности, выискивая корм. А я оцепенела, застыла в своём вылинявшем зелёном ситцевом платьице, словно слилась с камышами, боялась даже вздохнуть. Мне хотелось кричать от восторга: такой птицы никто из моих друзей-ровесников не видел. Я ни от кого не слышала рассказа о ней. Только в книжках о природе читала. И сама никогда до того ничего подобного не видела: даже в книжках на картинках зимородки были иными. Но это был он, голубой зимородок!

VI.

Мой голубой зимородок, бирюзовой искрой мелькнул в зарослях ильинского камыша, молча и со всего размаху, уцепился коготками в стебель камыша, чем и привлёк моё внимание. Внезапно он сорвался с места, резко пискнув, исчез. Птица улетела также стремительно, как и появилась: из ниоткуда в никуда.

Ах, как же мне хотелось, чтобы он хоть одно пёрышко обронил, подарил мне на память!

Теперь, умудрённая многими знаниями и одарённая вереницей счастливых дней, что само по себе есть жизненный опыт, я могу с полной уверенностью сказать, что Бог показал мне мою синюю птицу в виде этого редкостного зимородка, явившегося мне тихим солнечным утром в Ильинке, на зареченском берегу. Вновь, как живую, вижу свою птицу счастья, сидящую на камышинке, изогнувшейся над водой под её весом.

Став взрослой дамой, узнала я из умных книг, что не так уж и редок зимородок в наших краях, но очень осторожен и кому попало, не покажется. Он неловко ходит на ногах, в полёте тоже не виртуоз. Только рыбу ловит с маху: нырк, и в клюве какая-нибудь краснопёрка трепыхается. Птенцов своих тоже рыбой вскармливает. Живёт в норках по берегам рек или прилегающих оврагов. В мутной воде не может ловить рыбу, он её просто не видит. Если река надолго замутится, например, после дождей, то он может даже умереть от голода.

Видов зимородков много, живут они по всему земному шару. Но различают особо зимородков-рыболовов и лесных зимородков. Я видела голубого зимородка-рыболова. Такие птицы водятся и на Европейской территории, и в западной части Средней Азии, и в Северной Африке. А в Австралии живёт алкион-великан, почти в полметра длиной, который страшно кричит в листьях деревьев, и прозвали его за это смеющимся Иваном.

Вот интересно! Ведь это русских людей во всём мире называют обыкновенно Иванами. Теперь трудно будет «провести расследование», откуда взялся Иван, ставший названием птицы. Адский хохот альционы испугал ни одного путешественника по Австралии. Алкион, альциона – научное название этой птицы.

По крупицам собрала я изо всех имеющихся в доме книг сведения об этой дивной птичке. Прежде всего, заглянула в словарь Даля. О зимородке – алкионе – сказано, что птичку называют и лединником, и иванком, и мартынком, и даже новомесячником. Хотя, название, связанное с холодами, как утверждает Брем, вроде бы неправильно дано этим птицам, поскольку их большинство обитает в тёплых, райских краях. Но в весьма авторитетном Большом Энциклопедическом Словаре попалась мне строчка, опровергающая знаменитого немецкого зоолога. В БЭС сказано, что самые распространённые – голубые зимородки, и некоторые из них остаются на зиму у незамерзающих источников, от этого и получили своё название.

Зимородки улетают раньше даже ласточек и прилетают поздно. Живут они по берегам, заросшим лесом или кустарником. В Ильинке на лугах для них тоже подходящее местечко. Не такое уж это многолюдное село. К тому же сады почти вплотную подступают к речке. Сядет зимородок на ветку невысоко над водой и подстерегает мелких рыб и водяных насекомых – охотится.

«Некоторые птицы наших стран яркостию пера подходят к полуденным: сизоворонка, золотой щур и зимородок», – указывает Владимир Иванович Даль, знаменитый учёный-филолог. По моим скромным познаниям в орнитологии могу сказать, что означенные птицы относятся к отряду ракшеобразных. Только тут правильнее будет не «щур», а «щурка», потому, что щуры – это иное семейство птиц, вьюрковых, из отряда воробьиных. А здесь речь идёт об осоеде, или пчелоеде – золотой щурке! Которых в Ильинке много живёт в меловых норках по бокам круч.

Ещё и удода я бы причислила в эту группу райских птиц по полному праву. Сколько раз слышала, словно мерное движенье колеса арбы, волнообразно-зазывное: «уд-уд-уд», и, переждав один вздох, опять: «уд-уд-уд». Потатуй, или, как звала его моя мамочка, – худоту;т, – удод, житель  прикладбищенских прохладных норок. Мама говорила: «Худотут кричит, погода изменится». Она называла так удода, очевидно потому, что он будто выговаривал: «Уд-уд-уд – ху-до-тут!» Часто полуденный крик удода раздавался с кладбища, лежащего под горой, почти рядом с дедовским домом. Казалось, птица хотела сообщить живым людям сокровенное знание людей мёртвых: «Ху-до-тут, ху-до-тут!»...

В ночь на свои сороковины ко мне пришла мама и сказала: «Здесь так, как там». Или: «Там – как здесь». Шла она по дорожке возле дома, которую всегда обсаживала цветами: календулой, астрами, дельфиниумами, гладиолусами, лилиями... И обязательно шёлковой травой.

Светило солнце, на ней было пёстрое, как ильинский луг, платье, в котором она умерла. Она прошла по тропинке, зашла на веранду дома, сказала эти слова просто, будто бы в никуда. Но я их во сне услышала. Потому, что во сне был солнечный день, и я, конечно же, не спала. А на деле я проснулась среди ночи. Наверное, разговаривать во сне с покойником, даже если это твоя мама, плохая примета. И мама позаботилась обо мне, скорбящей. Она только сказала то, что надо ей было мне сказать, и сделала сразу так, чтобы я проснулась, а не кинулась к ней с расспросами...

Утром я была уверена, что мама отправилась в рай. Отметили сороковины. Старушки читали молитвы и пели псалмы. А вечером выплыла эта мамина фраза: «Здесь так, как там». И я теперь часто над нею думаю.

Просто перевёртыш какой-то!

Где это – здесь?

Где это – там?

Здесь – там, где она?

Там – здесь, где мы?

Или наоборот: здесь – это здесь, у нас, а там – там, у неё?

Выходит, что всё равно, где: там или здесь – везде одинаково.

Словно в зеркале отражение. Вот – я, а вот – отражение. И меня можно погладить по голове, взять за руку, ощутить моё живое тепло.

В зеркале – тоже я, но полностью зависимая от меня – не в зеркале.

Там – я, но зависимая от того, что я делаю здесь.

И в самом деле – одинаково. Что там, – в зеркале, что здесь, – перед зеркалом.

Но в зеркале, сколько бы меня ни гладили по голове, сколько бы ни пытались взять за руку – одно мёртвое стекло.

Может быть, Тот Свет – зеркало Этого Света?

Мама сказала свою фразу для того, чтобы я постигала тайну мироздания. Чтобы на этом свете я жила так, как бы хотела жить на том?!

Всё сходится! Именно о душе говорила мама. Ведь не унесла же она за собой свои вещи, свой дом, свои цветы у дорожки – туда, на тот свет. Но какой она себе выстроила мир души, такой он с нею и улетел.

Ко мне она пришла во сне и сказала тайну из тайн, которая ей открылась после смерти. Все об этой тайне только догадываются здесь, на земле, предполагают, а маме она открылась. Из вселенского разума появилось это откровение. Общение со вселенским разумом доступно только после ухода из этого, земного, мира.

Человеческая душа ещё сорок дней после смерти прощается с этим светом. И перед тем, как совсем покинуть его, мама передала полученное откровение мне, своей дочери. Чтобы я знала. И не делала здесь такого, что будет мне очень осложнять существование там.

Спасибо тебе, мама. Ты успела. Под самые сороковины ты мне открыла это знание и насовсем покинула наш мир.

...Я до сих пор переживаю твою смерть. Когда позвонила твоя сестра Надежда Скаргина, я неожиданно для себя разрыдалась. Эта твоя двоюродная сестра тебе ровесница, и дай ей Бог здоровья и дальше, но тебя уже шесть лет нет с нами. Мы виделись с тётей Надей на похоронах. А теперь она приехала в больницу и мне позвонила. Всё, что она рассказывала – это ответы на мои безостановочные вопросы о твоём детстве, молодости. Ведь я не задавала тебе никаких вопросов про жизнь. Или задавала, но совсем не те...

...В густо цветущих и пахнущих зеленью травах пчёлы собирают нектар. А я их всегда боялась, потому что они больно жалят. Мне около семи лет, я путаюсь в этой пряной цветочной замяти. Но ты, мой дедушка, – будто дерево корой покрытое, и никакие укусы тебя не волнуют. Ты и мне всегда говорил:

– Что за беда такая – пчёлка куснула? Это же в пользу тебе, внученька.

У тебя пальцы грубые, ногти потрескавшиеся, лицо обветренное. Всё остальное прикрыто: спина – рубахой в полосочку, синюю с белой; ноги – брюками из парусины серого цвета. На голове у тебя картуз, обут ты в кирзовые сапоги без голенищ. Тебе всё нипочём. Ты можешь косить там, где ещё после паводка не просохло, можешь полоть грядки с помидорами и капустой, можешь брать из копани воду и поливать огурцы. И всё ты крутишься, двигаешься, находишь себе дело. И бабушка моя не нарадуется: ты рядом, и без дела не сидишь. Бабушка любит, чтобы все при деле были.

– Без дел одни бездельники живут, – всегда она осуждает праздно живущих людей.

А ты, мой дедушка, принес мне кусочек сот с мёдом. Как же это вкусно! Да с бабушкиными пампушками! Да ещё с молочком от нашей коровы Красотки. Потому что у вас с бабушкой обязательно должна быть корова, ведь к вам в гости приезжают внуки из города. Это – и мы с братиком, дети старшей дочери, Марии; а из дальних краёв на поезде приезжают Лёник и Вовик – дети младшей дочери, Александры. А детки сына Григория живут через два дома и совсем не перестают гостить у вас с бабушкой. Их целая орава, пять человек. Разве же вам можно без коровы? Вот и ходишь ты всё лето в обрезанных штиблетах и косишь траву, где только возможно, надо же сено на зиму заготавливать.

До войны ты работал агрономом. Ты был самый образованный в большой своей семье. У отца твоего, Калистрата, было три сына и пять дочерей. И с женой своей, Евдокией, моей любимой бабушкой Дуней, прожили вы душа в душу двадцать лет перед войной, и сынок ваш Григорий стал взрослым под конец войны. Его, как и тебя, тоже призвали на фронт...

В нашем доме на стене всегда висел странный парный портрет. Моя мама, молодая и красивая, а рядом ты, мой дедушка. И тоже – молодой и красивый. Все, кто приходил в наш дом, спрашивали, с кем это моя мама рядом, ведь её муж, мой отец, вовсе не похож на того, кто был на фото. И всем мама объясняла, что фотограф взялся увеличить два портрета, её и её отца. Но что-то он перепутал, этот фотограф, то ли у него бумага закончилась, то ли он решил сэкономить. Но получился вот такой парный портрет: и мама молодая, косы венчиком уложены, и отец её тоже молодой, ей ровесник, – рядом.

Ах, прости меня, дедушка! Мой любимый, мой добрый дедушка! Прости за то, что я выросла без тебя. Я никогда не ела мёда из твоих рук, я никогда не пила молока от вашей коровы Красотки. И не было у тебя на ногах этих нелепых штиблет, сделанных из кирзовых сапог с обрезанными голенищами. И пять человек детей Григория никогда не приходили в твой дом. Ты так и не узнаешь никогда, что уже почти в конце войны под Харьковом Гришенька твой даже испугаться не успел, упал сраженный пулей. У жены твоей Евдокии остались только Маша с Шурой, две девочки-крошечки. Она их и растила, как могла. И никогда бабушка не говорила, счастливая оттого, что ты рядом что-нибудь ладил:

– Без дел одни бездельники живут.

А часто сидела бабушка с опущенными руками и потухшими глазами, а на коленях лежало какое-нибудь нехитрое рукоделье – недовязанные носки или варежки. Вместо девяти внуков у неё были только я и мои братья – родной и два двоюродных, Лёник и Вовик. А пять человек дяди Григория так никогда и не появились на свет. И дом его через два двора никогда не был им построен…

А твой дом после войны ещё почти десять лет ждал тебя. Но ты так и не появился, мой милый, дорогой дедушка! А потом он остался пустым, оттого, что его покинули жена твоя и две дочки. Уехали на чужбину в поисках лучшей доли. Безденежье и нужда совсем одолели, а вербовщики давали подъёмные, чтобы на Северном Кавказе на местах выселенных чеченцев поселились русские. Завербовались и уехали…

А ты так и не пришел…

Ты тоже на войне погиб, где-то под Смоленском. Пропал без вести. А я никогда-никогда тебя не видела, – только на том странном парном портрете, – и не ела мёду из твоих рук. И никогда ты не называл меня ласково внученькой…

Да и тебя так никто и никогда не окликнул дедушкой. И обо мне ты тоже так никогда и не узнаешь…

И теперь у меня растут мои внуки, – тебе они праправнуки, но я всё равно о тебе помню. И ты всё равно мне до сих пор нужен. Ведь твоё место в моём детстве так никогда и никем не было занято. Ты мог быть моим настоящим, а не воображаемым дедушкой…

Поэтому ставлю я на канон настоящие свечи за помин твоей души. Истаивает свеча, бегут восковые слёзы. По капельке – за каждое твоё никогда.

Мамин род – второй исток моей реки, и в нём тоже есть, над чем поломать голову. И здесь обязательно должны быть свои символы и знаковые слова. Но это будет отдельный разговор. А пока сказ мой об ильинском роде, ведущем своё начало от зимородка, от сладкоголосой птицедевы алконоста, от прилежного и мудрого светлейшего князя Воронцова, от простого овечьего пастуха Абрама...

...Можно только погордиться, что близкие к «полуденным» – экваториальным – птицы водятся в благословенной моей Ильинке. Многие пёстрые птицы экватора обыкновенно называются райскими. И вот уже готовая цепочка рассуждений, чтобы причислить малую родину отца к райским местам. А мне, проводившей почти всё детство в дедовском селе, и тогда, и теперь Ильинка кажется раем на земле, который потеряла я безвозвратно...

После мне приходилось видеть разных птиц, к сожалению, всё в неволе для них. Но такого свободного, смелого и независимого зимородка, какого мне довелось увидеть в детстве, я нигде больше не встречала...

Не эти ли свободу и независимость, увиденные мной в образе голубого зимородка, и желал обрести мой прапрадед Абрам, поселяясь в Ильинке за рекой?

VII.

Когда сорокалетнего Михаила Семёновича Воронцова назначили генерал-губернатором Новороссийского наполовину девственного края, он с толком и умом начал облагораживать юг России. В Одессе было учреждено общество сельского хозяйства, где познания и талант графа расцвели на полную мощь. А разведение тонкорунных овец стало едва ли не главной отраслью новороссийской промышленности. Присмотрел среди своих неглупых крестьянских недорослей Антона – за его сметку, рачительность и расторопность. Довелось как-то графу наблюдать за тем, как Антон с овцами обходится.

– Ты, может, так и с турками управился бы? Глянь, какие овцы смирные и послушные, – пошутил граф.

Не робкого десятка был Антон, за словом в карман не полез:

– Турками управлять – истинно мужское дело, а тут и бабы справятся.

– Ну, что ж, – строго сказал Воронцов, – тебе попомню я твои слова!..

«Состоящему при штате моём, коллегии иностранных дел, коллежскому секретарю Пушкину. Поручаю вам отправиться в уезды херсонский, елизаветградский и александрийский и, по прибытии в город Херсон, Елизаветград и Александрию, явиться в тамошние общие уездные присутствия и потребовать от них сведения: в каких местах саранча возродилась, в каком количестве, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть... О все, что по сему вами найдено будет, рекомендую донести мне. От 22 мая 1824 года, граф М.С. Воронцов».

Известно, что Воронцов не любил поэта Пушкина, считал его заносчивым и совсем не ценил его стихов. В насмешку над честолюбием поэта граф послал его на борьбу с саранчой. Тут он своим людям приказал:

– Там у меня в степях ещё один умник пасёт овец, так пусть он научит господина Пушкина, как надо усмирять саранчу!

Так капризная фортуна свела Антона с Александром Сергеевичем. Лет на семь был поэт старше графского овцевода.

Антон вовсе был недоволен своим предназначеньем ухаживать за овцами. Душа его стремилась в поднебесный полёт, хотелось весь свет белый повидать, выбиться в люди. И откуда в нём такая скверна? И внешне не подходил под крестьянский склад: был он тонок в кости, русоволос и голубоглаз, имел изящную ладонь с длинными пальцами. Его бы отмыть, причесать и принарядить, так не стыдно рядом с графьями жить... Не зря же говорили, что в Воронцовке, откуда родом Антон, случилась с Михаилом Семёновичем скоротечная амурная история... Как раз лет семнадцать тому...

Пушкин из всех данных ему помощников выделил Антона, именно за столь явные «графские» черты.

– А что, молодец, – сказал ему Пушкин, – как твоего батюшку по имени?

– Так сирота я, – ответил Антон.

– Ну, а тебя самого, как кличут?

–Антон... Позвольте спросить... – замялся овчар.

– Спрашивай!

– А чего это вы на всех не похожи? Кто ваш отец?

Захохотал Пушкин, запрокинул голову в синее небо, увидел: тучи с юга идут чёрные.

– А мой батюшка тут не повинен. Это всё матушка мне подарила. Её дед оттуда, – и указал в сторону тучи.

Ничего не понял Антон, но спросить не постеснялся:

– Так как же его звали тогда?

– Абрамом Ганнибалом, – сказал главнокомандующий над саранчой, садясь в коляску.

Чудной был гость, – решил Антон: вроде и наш, а вроде и не наш. Но раз Абрамом его прадеда звали, значит, наш. А Ганнибалом – это уже не наш...

Через два года граф Воронцов вновь вспомнил про Антона. В Аккерман на переговоры с турками граф взял молодого дерзкого пастуха, чтобы тот долго помнил, как графу пенять. Антона с его овцами прикрепили к обозу: чтобы мясо свежее к столу было каждый день.

Как оно там вышло, только и в Варну, и после в турецкую кампанию, и на Кавказ – всюду следовал Антон за хозяином. И уже не овец таскал за собой, а ружья да порох. Бог его миловал до самого похода на аул Дарго, где засел Шамиль. Знатная была сеча. В ичкерийских лесах горцев было понатыкано, как камней на перевалах. Антона так покалечили, что едва остался жив. Граф, получил после Дарго титул князя...

Светлейший заботился о своих крепостных всегда, берёг мужика, как орудие труда и посредника в умножении своих несметных богатств. Но к Антону у него особое отношение было. Помнил, что когда семя стало созревать, потянуло его избавиться от распиравшего и волнующего чувства...

Хороша была Марфуша, на ней и остановил свой взгляд. Помнил её даже в Англии, где обучался наукам, – потому, что первая была в его сладостных утехах, в которых после уже не сдерживался. Марфушкой пользовался до тех пор, пока её брюха не было видно. А как стало явно выпирать из-под рубахи, услали Марфу подальше с глаз, на овчарни в степь. Там она и опросталась.

Когда много лет спустя, набирал крепких и сильных крепостных для своих революционных дел в южных краях, обратил внимание на подростка, который иного кроя был, не крестьянского, тонкой кости. Нахмурился граф:

– А этот, хлипок ещё, да и мал.

– Не вели, граф, отсылать, – бросилась в ноги бабка.

– Говори!..

– Сирота он, дочки Марфушки сын, померла родами.

– А ты кто?

– Ваши мы, овец пасём в степу.

– Пусть и он пасёт...

– Пусть, пусть... Он старательный, ловкий... Возьмите с собой...

– Зачем?

– Пригодится. Не наш он, не крестьянский...

Нахмурился граф. Из ума старая выжила... Не крестьянский! Но если сирота, если бабка просит, а вдруг и впрямь пригодится? Да что ж, других не найдётся? Но что-то подсказывало Воронцову, что этого хлопчика надо взять с собой на Юг. Там тоже кому-то надо овец пасти. А этот с ними вырос. Одним больше, одним меньше – разницы нет...

Вот, жизнь показала, что не ошибся князь. И то, что он дослужился до титула светлейшего, в этом есть и Антонова заслуга. Не раз он графа от смерти спасал.

Приказал поставить Антона на ноги.

– Держись, брат, ты ещё со своими овцами повоюешь! – сказал ему князь и уехал.

***

...И тайна была открыта Абраму в ночном видении.

За это поблагодарил Абрам Бога такими словами:

– Да будет благословенно имя Твоё от века

и до века. Ибо в имени Твоём и сила и мудрость!

Только Оно изменяет времена, низвергает

царей и даёт им власть. Имя Твоё открывает

глубокое и сокровенное, мудрым увеличивает

их мудрость, а рассудительных одаривает знанием!

Это имя Твоё открыло мне то, о чём я молил Тебя!..

***

...Много лет спустя, после того дня, когда мне явился голубой искрой чудесный зимородок, – едва ли не полвека, когда, казалось бы, память не должна уже хранить этой дерзкой птицы, – приснился мне сон. Как в реальной жизни, тучей летали шпаки над вишнями, такой же стаей во сне окружили меня зимородки. А я стою на большом и крепком мосту из железобетона. Этот мост – эстакада для машин, только машин нет, одни зимородки везде сидят. Большие, перья переливаются на солнце. Красивые! – глаз не отвести. И как в кинокартине ужасов лежит посередине моста в тельняшке молодой, крепко сбитый паренёк. Я знаю, что ему двадцать четыре года. И лежит он с большой раной в груди, а зимородки клюют эту кровоточащую рану, выдёргивают из неё мясо. И стоит рядом моя невестка, ждёт «скорую», потому что это её сын лежит. Он жив, даже время от времени сгоняет обнаглевших ненасытных зимородков со своей груди. Там, во сне стояла солнечная погода, день был летний. Вне бетонки – горы, долины в сочной зелени.

Проснулась я в смятении: многочисленная стая зимородков настолько нереальное и потрясающее зрелище!

Явно – сон провидческий. Только надо его правильно растолковать, тогда несчастья не случится. Давно я заметила, что сны не надо воспринимать с неотвратимостью беды. Их надо расшифровывать в пользу позитива. И если здесь правильно истолковать символику сновидений, то в будущем можно предотвратить беду. Но ни в одном соннике не найдётся объяснение символа зимородка...

***

...Когда отлежался Антон косой и хромой, был отправлен в имение Воронцова в Павловский уезд. Там ждала его барская отара. В семье родного дядьки Данила, брата Марфуши, умершей при рождении Антона, было отведено ему место в кошаре рядом с овцами. А что бы ему ещё делать, такому израненному? Михайла Семёнович, князь светлейший, давал вольную. Только на что Антону воля? Куда податься? Кто его ждёт и где? Без защиты светлейшего пропадёт...

В семье дяденьки родного прилепили ему кличку презрительную – КОсынко, очень даже не прозрачный намёк на отсутствие у него одного глаза. Было ему тридцать девять аж лет, или около того. И как такому старому, кривому и косому заводить семью? Не жить же бобылём. Нашлась сиротка Настасья, на двадцать два года моложе. Но некуда ей было деться и не к кому приткнуться. Помогала «дяде Антону» управляться с отарой. Правда, всё больше по хозяйству. А «дядя» – Антон – не будь дурак, пригрел, приголубил Настюшку...

Хорошо им было на берегу малюсенькой речки, с вишнёвыми садочками, с белыми горами, откуда в самый жар доносился благостный дух богородской травы. Издавна стояли тут графские кошары, а пастбища были не меряны – все окрестные горы. И за местом закрепилось название по имени дядьки Данилы, поскольку он был главным овчаром во всей округе: и речку, и кошары называли люди просто Данилом.

Вскоре, уговорил Антон Настасью, повенчались они в Воронцовской церкви. Когда родила молодая жена первенца, пошли крестить его. Батюшка в церкви огласил, что по святцам быть младенцу Абрамом. Тут и вспомнил Антон встречу свою с саранчовым главнокомандующим. Такой был чудной: по Абраму – наш, по Ганнибалу – не наш...

Слышал он давно уже, спустя лет десять-пятнадцать после встречи, от графа Воронцова, что застрелен был тот его мимолётный знакомец. «Как собаку уложил саранчового генерала мсье Жорж Дантес», – с нескрываемым презрением сказал Михаил Семёнович и добавил совсем непонятное Антону слово: «Браво!»

У Антона «как собаку» вызвало протест. Разве ж о человеке можно так говорить? Его же нету уже. Некому и заступиться. Жалко, даже имени его не спросил, только запомнил, как звали его прадеда. Абрам!.. Да, пусть и его первенец тоже будет Абрамом называться. Не Ганнибалом, а Косенковым...

Во-о-от он, откуда пошёл род Абрама Косенко, Антонова первенца! Абраму было шестнадцать лет, когда умер его отец от старых ран. Умер день в день с отменой крепостного права.

Абрам и его матерь Настасья остались одни. Сёстры его, Марфа и Оксана, поумирали одна за другой, не достигнув и трёх лет от роду. Абраму пришла на ум хорошая мысль жениться на девушке Вере, которую родители пристроили в господские кошары ещё с пяти лет. Ей приходилось и за ягнятами присматривать, и за только что родившимся Абрамом. Была она Абраму и няней, и старшей сестрой. Повенчался он с Верой, забрал свою матерь, десяток своих овец и пошли втроём искать свободной земли где-нибудь подальше от воронцовских угодий.

Так они добрели до речки Подгорной, у подножья меловых гор. Как же похожи эти места на оставленное Данило! Прапрадед мой, Абрам, также по утру пришёл на берег речки прополоскать после сна глаза, увидел красавца зимородка и решил, что коль такие райской красоты птицы обитают на берегу, то тут и есть рай на земле!

Когда я рассматриваю карту, отыскиваю на ней речку Данило с таким же селением по двум берегам. Вижу, что дорога моего прапрадеда лежала на восток с небольшим отклонением на юг. И на его пути стояло селение Сухое Данило – там нет речки. И ещё одно селение с непривычным для здешних мест названием Момотов. И я словно спотыкаюсь об него! Так кто не знает, момот – это тот же самый зимородок! У птицы момота спина, крылья и хвост тёмно-зелёного цвета, маховые перья снаружи голубые, нижняя часть тела – зелёная с ржаво-коричневым оттенком. Ещё до восхода солнца раздаётся печальный и отчётливый его голос: «гуту-гуту», будто возвещает он всех о наступлении дня. Но самое тут загадочное, что момоты водятся только в Бразилии, не в России. Во время своего проживания в Англии, бывал юный граф Воронцов в королевском дворце. Видал там чучело дивной птицы прозванием момот, а когда, вернувшись, увидел зимородка в родных краях, то и назвал луг у речки – Момотов...

***

...Но когда шли они мимо рощи,

услыхал Абрам, понимающий язык

птиц, рыб, зверей и деревьев, что

поёт свою печальную песнь тамариск

и все триста тридцать одна ветвь его

стенают об Абраме...

***

...И вот приходит озарение! Ведь огромная стая зимородков – это весь наш ильинский род! Именно сейчас, когда я ощущаю жгучую потребность добраться к истокам отцовского рода, мне и приснился этот сон. А мой, лежащий с кровавой грудью, внук – тот, кому это тоже надо будет в будущем. Кровная связь потянется из его груди к тем же истокам. Станут и его терзать воспоминания, задевая самое сердце! Вот она и рана в груди, вот и предки-зимородки, клюющие её. И чтобы не бродить ему по иссохшему руслу реки Памяти-и-Забвения, я, его бабка Катерина, свято берегу для него родники, питающие ту реку.

А мост – это связь времён. Мост он ведь тоже через реку перекинут. Но я во сне не видела того, над чем мост лежал. Просто, какая-то глубь, поросшая кустарником и деревьями. Среди которых главным рос тот плачущий библейский тамариск с тремястами тридцатью одной ветвью человеческого рода. И как тут всё символично: невидимая под мостом река – Река Времени, деревья по берегам этой реки – наши родословные, стая зимородков – это вся родня.

Зимородки! В детстве увидела я на берегу Подгорной одного из них. Красавец! Птица достойная, не суетная. Из-за того, что это редкая гостья в наших краях, её можно назвать праздничной.

И теперь я вижу, опираясь и на свой сон, и на виденного въявь на берегу речки Подгорной голубого зимородка, мелькнувшего передо мной синей искрой, что мой род, если не произошёл от этой птицы, то может взять себе тотемом зимородка. Это уж точно. Правда, племя наше – не племя дикарей, которые обязательно поклонялись какому-нибудь существу, но были же родовые гербы у знати. Тоже ведь не дикари, а имели свою символику, своих покровителей в образе какого-нибудь существа. Чем плох для этого зимородок? Ведь он стал предком алконоста, райской сладкоголосой птицедевы, жившей на берегу древнеславянской Реки Времени. Известно, что алконост – как планета: живёт и живёт, но когда её не станет, никто и ничто не сможет её восстановить...

У Брема нашла я указания на некоторые приметы, связанные с зимородком. Он вносит в дом мир, а на море устанавливает безветрие. Вот о мире и безветрии – это уже из древнегреческого предания о верной и любящей жене Алкионе и её утонувшем муже Кеиксе.

И при этом, вольно-невольно, но выплывает образ русской райской птицы Алконоста, поскольку она происходит от Алкионы. Хотя, кто его знает, может, это от славянского Алконоста в Древней Греции был сложен миф об Алкионе. Эта девица была дочерью Эола, но не того, который был богом ветров, а другого, основоположника рода эолийцев. Этот Эол – сын Эллина и правнук Прометея. Алкиона, когда узнала, что её муж Кеикс, трихидский царь, утонул, то с горя бросилась в море. Нептуна растрогала такая преданность жены своему мужу, что уже в те древнегреческие времена было редкостью, и ему стало её жалко. Он оживил и Алкиону, и её утонувшего мужа Кеикса. Но поскольку человеческую судьбу нельзя переиначить, то Нептун нашёл выход, который в то время многие боги практиковали. Морской бог превратил верную жену и её мужа в птичек, которые должны были жить на морском берегу и там же размножаться. Эти птички – алкионы. Зимородок имеет именно такое научное название.

Вот, что говорится в БЭСе: «Кеик (Кеикс, Цеик), в греческой мифологии сын Геспера, супруг Алкионы, царь города Трахины в Фессалии. Когда Кеик погиб в море, Алкиона покончила с собой. Боги превратили любящих супругов в зимородков». И вот, что об алконосте: «Алконост [искажение древнерусского речения «алкион есть (птица)», от греч. alkyon – зимородок], сказочная птица с человеческим лицом, изображавшаяся на старинных лубочных русских картинках». Это я для того цитирую, чтобы никто не усомнился в моей правдивой истории, которую я тут рассказываю. Только я, как редактор по жизни, поправила бы этот перевод на более вразумительный. Алкон-ост. Указательное (назывательное) предложение «Зимородок есть», аналогично английскому: «it is a.....»

Так вот оно, как всё оборачивается! Я гордилась именем своего прапрадеда Абрама, поскольку история моего рода идёт от него, и как тут не провести библейские аналогии, Евангельские – от Матфея – строчки: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова…». Но в словаре Даля нахожу такое выражение, которое осаживает меня: «Не Авраамься, не Исаакся, не Иаковься – не ханжи благочестием». Ханжество благочестия остаётся всего лишь потугой оказаться в числе избранных, приобщённых. Нет, мой прапрадед Абрам родил Конона, а Конон – Ивана, Алексея, Наталью и Марину...

А теперь, восстанавливая связь моего сна, кишащего зимородками, я вижу более глубинные, допотопные ещё, корни моего происхождения. От Прометея, Девкалиона, Эллина, Эола. Конечно, эта связь не на биологическом уровне, которая заложена в цепочке ДНК. Эта связь, которую даёт каждому Река Времени. Ни в коем случае это не державинская река времён – всего лишь поэтизированный облик небытия, созданный мудрым старцем за два дня до смерти. Сродни этой реке времён и Лета, в которую всё уходит безвозвратно, и Стикс – мрачная река забвения в царстве Аида.

Река Времени – это наше сегодня, в которое мы можем заглянуть, но не всегда хотим это делать. Наша Река Времени – это субстанция, тесно связанная и с нашей совестью, и с нашей интуицией. В отличие от рек забвения, это – река Памяти.

Надо думать, что древние, придумав свою реку забвения, считали, что всё должно уноситься её водами. То, что осталось – это и есть Память.

Конечно, мудрость предков превзойти невозможно. Но, чтобы понимать всю глубину этой мудрости, мы и сами должны быть разумными существами. К сожалению, в жизни мало встретишь людей, живущих по нетленным канонам памяти. Приходится напоминать о том, что нельзя всё забывать. Так уж сложилось, чтобы мы помнили о наших глубинных корнях, должны помнить имена своих предков. Чтобы оценить пищу, надо испытать голод. Чтобы помнить добро, надо не забывать о зле... Человек становится мудрым благодаря противопоставлениям. Вот моя Река Времени и есть Река Памяти-и-Забвения.

Девкалион – это древнегреческий Ной. Предводитель божественного греческого пантеона Зевс решил погубить грешный род людской после того, как он побывал в Аркадии и увидел, до каких непристойностей дошли люди. И залил всю землю водой. Но отец Девкалиона Прометей приказал ему построить плот. Через девять дней потопа почти разрушенный плот остановился на горе Парнас. То, что он и его жена Пирра увидели, повергло их в тоску.

– Лучше бы мы утонули вместе со всеми!

Созерцать пустынную землю – занятие не для слабонервных.

Поскольку Девкалион и его жена были уже старыми, они не могли родить детей. И взмолилась Пирра к Фетиде, чтобы та подсказала им, как населить землю людьми.

– Распояшитесь, прикройте головы и бросайте через себя кости вашей праматери.

Праматерью всего человечества всегда была Земля. Собрали муж с женой камни и стали бросать их через голову. Камни Девкалиона превращались в сыновей, а камни Пирры становились дочерьми.

Одним таким сыном Девкалиона был Эллин, родивший Эола. А дочь Эола – Алкиона была превращена в зимородка. И этого зимородка мне показал Господь рано поутру на речке Подгорной. Тогда я была ещё не так «обременена» знаниями и интуицией, которая появляется у человека к зрелым годам.

Эта обременённость часто граничит с сумасшествием. И те, у кого не развиты ни ум, ни интуиция, первыми укажут на меня, как «двинутую кзрелости». На этот счёт хочется отправить их к «Магии мозга» Натальи Бехтеревой и «Камешкам на ладони» Владимира Солоухина. У Солоухина прекрасная мысль о том, что возможно сумасшествие – это недосягаемый для многих виток развития человеческого мозга. Я не буду в восторге, если кто-то назовёт меня выжившей из ума, но и «пепл сыпать на главу» при этом – тоже глупо. Печалиться надо по поводу отсутствия понимания. Человек, живущий в брутальной действительности, только отмахнётся от моих ассоциаций. А тот, кто принимает во внимание фрейдовскую тонкую «подкорку», только подивится столь причудливой изыскательности моих суждений о происхождении рода, символах и сновидениях. Я же и сама этому дивлюсь! Такие ассоциации приходят только в творческом полёте. Будто кто-то диктует их мне из космоса. Возможно, это разум Аниретаке, сгоревшей в объятиях своего Йёгреса на десятой планете Солнечной системы – Фаэтоне – во время её взрыва...»

VIII.

...Житель нового Фаэтона Анир Номис начинал понимать, что автор письма, спрятанного в чипе, – это его «эго», обитавшее триста тысяч лет назад на Земле. По всему она была женщиной, с открывшимся именем – Аниретаке, а если прочесть справа налево, то – Екатерина. А тот рисунок, который изображён на первом листе – это и есть алконост, возможный портрет автора. По крайней мере, если не внешний портрет, то внутренний – отображающий самую суть, психологический портрет Анирова двойника. Даже имя Номиса – это часть его земной сущности.

Отрываться не хотелось от размышлений, но Порядок не потерпит, если его элементы будет нарушать существующие правила. По всеобщей традиции, безоговорочно действующей на новом Фаэтоне, дальнейшие три часа должны быть посвящены вылавливанию космической энергии на нужды социума. Слишком хорошо впаяна в их память трагедия, случившаяся на первом Фаэтоне, а потом и на Земле – когда жители этих планет из пустого любопытства нарушили всеобщий Порядок...

Через три часа, отказавшись от необходимых личных процедур, Анир продолжил размышлять. Отказ допускался, но считался вредной привычкой. Состояние опасное и пограничное между Порядком и Исключениями. Исключения были квантовым началом дороги к Хаосу. Аниру грозило перерождение. Это была одна из мер наказания на новом Фаэтоне. Интуиция Анира подсказывала, что всё обойдётся. Важнее было попытаться переродить Аниретаке! Ей это необходимо. Если, конечно, заложенная в чип информация не закодирована неизвестными кодами. Но пока всё идёт гладко...

«...После купания в чистых прохладных водах нашей речки Подгорной начинаешь чувствовать волчий голод. Как это бабушка с дедушкой всё хорошо знали, как они предусматривали такие наши желания? Бежишь домой, а возле летней печки, которую дед смастерил в огороде под старой развесистой грушей, бабушка хлопочет: постный борщ, жареных карасей, шкварчащую картошку с салом предлагает. О-о-о! Благословенные были времена! И нечего нам на своих предков обижаться. Сами в труде и мере жили и нас так же растили. И не помню я, чтобы они маялись от ожирения, катаракта кого бы ослепила или ещё какие страшные напасти с ними приключились. Да, правда вот, у деда варикоз был на ногах сильнейший и грыжа в паху. Так это же он, сердешный, от работы надорвался...

Дед сам работал и нас, своих внуков, приучал к труду. Была у нас такая повинность трудовая – полив огорода. Все посадки измерялись одной странной по звучанию, но очень точной мерой – кубахами. Это лунки: сколько лунок, столько и кустов помидоров, огурцов, капусты, перца, кабачков. Кубах сто помидоров у речки, кубах сто пятьдесят у копанки, да пятьдесят у колодца. Чуть меньше капусты и огурцов. И в каждую кубаху по полведра воды надо влить. Кто может посчитать, сколько мы перетаскали на своих ещё некрепких руках десятилитровых вёдер с речной – из Подгорной – и ключевой – из копани – водой. Старались успеть ещё и в речке искупнуться: после полива мы так вымокали и пачкались, что необходимо было отмыться от песка и чернозёма. А после же хотелось и «на кино» успеть. Это кино было нашим мечтанием и развлечением вожделенным. За пять копеек можно было смотреть всё, что «кинщик» привозил. Клуб в старой конюшне организовали. Мы сидели на простых лавках, тут же позади, жужжал аппарат, вместо экрана – белёная мелом стена. Как часть закончится – перерыв, другая – ещё перерыв. Так до полуночи и смотрели мы обычный полуторачасовой фильм.

Мне уже почти четырнадцать лет... В клубе-конюшне идёт арабский фильм «Бунтарь в маске»... Была в те времена страна, называемая АРЕ – Арабская Республика Египет. Кинематография этой страны активно поставляла продукцию в Советский Союз. Фильм только начался, и зал ещё полупустой. Сидят на лавках в основном малышня и девчонки, а ребята докуривают свои цыгарки и спешат занять свободные места. Рядом со мной место свободно. То ли так получилось, то ли специально его оставили... А я с замиранием сердца ждала его...

И он пришёл, сел рядом. Я даже дышать перестала. И что там на экране – мне неважно, коль рядом сидит он! Он! И ему восемнадцать. А мне четырнадцать! Ромео и Джульетта! И он не такой, как все деревенские пацаны, грубые, тупые и недалёкие. Он иной! От него тонко пахнет дорогими сигаретами, жаль, тоже балуется... И он одет едва ли не в костюме с галстуком. Вечер поздний, прохладно. Кино, хоть и в конюшне, всё же культурное мероприятие. Не вечер в посольстве, но всё же...

На мне розовое платье с плеча моей двоюродной сестры. Ткань какая-то вафельная, огромный вырез закрыт розовой гипюровой вставкой. Большая перламутровая пуговица как раз там, где у взрослых женщин желобок между двумя составными груди. Но мне до такой роскоши, как этот желобок ещё далеко, у меня нулевой размер «бюстика». Но пуговица как брошь. Я даже какую-то причёску себе соорудила. И на ногах босоножки на каблучке за шестнадцать рублей, а не каждодневные «лапти» за шесть рублей. Я же уже перешла в восьмой класс...

Кино крутят с перерывами. Аппарат один, пока зарядят новую часть, зажигают тусклый свет. Каждую часть с перерывами в три минуты. Ребята выходят опять покурить. И он не отстаёт ото всех. Но всегда возвращается на своё место рядом со мной, справа. Я не могу сказать, что он интересовался мной. Может, его интересовала моя троюродная сестра Зина, красивая, крупная и постарше меня – на три года. Может, псковская Люба. Тоже моя сестра. В Ильинке все родня друг другу.  Я не льщу себе, хотя и тешусь надеждой, что он – только мой и ничей больше...

Сергей! Нет прекрасней имени для мужчины! Сержик! Серёженька! Серёжа... Первые складные строчки – стихи – ему: ах, не могу вспомнить, какие же. Он на меня внимания не обращает, но провожать пошёл. Да не меня, а всю нашу компанию. Мы же гурьбой пришли в кино, гурьбой и уходим...

Домой возвращались, когда ни зги не видно, а идти мимо кладбища... Но странное дело, никто кладбища не боялся, и никто этим кладбищем никого не пугал. Это место было как задний двор – этакий потаённый угол, куда до поры до времени хозяин не наведывается, потому что нет ему в том надобности. Но между тем своя жизнь там идёт: чирикают воробьи, осыпаются листья с клёна и растущего за соседским плетнём карагача, пауки ткут свои тенёта, стараясь поймать в них какую-нибудь зазевавшуюся осу. Такое степенное понимание неизбежности окончания жизненных всех дорог заслуживает особого уважения. Я, сколько помню, приезжая погостить в Ильинку к дедушке Ване и бабушке Тане, имела место для ночёвки в самой маленькой комнатке, называемой кимнатой. Это было крайнее к улице окошко, а улица была и не улицей вовсе, а границей между хатами и кладбищем. Но ни разу не то, чтобы страх какой появился, а и мысли не обозначилось даже в голове, что за домом лежат мертвецы. О них так никто и думать не мог. Это были свои родные люди, которые больше не живут с нами, а лежат себе под горой и отдыхают от трудов праведных. И никаких «чудес» там не происходило, и филин не кричал, и оборотень не появлялся, и ведьмы не колдовали. Да и некому было это выдумывать. Ничего ильинцы о потустороннем мире не знали: книг читали мало, да и то все правильные, и газеты выписывали только районную и «Сельскую жизнь», а в них о «мертвяках» ничего не писали. Да и радио провели поздно, электричества тоже долго не было, а о телевизорах в шестидесятые годы прошлого века в Ильинке никто и не помышлял.

Так на кладбище, – то ли оттого, что редко кого «ховали», то ли оттого, что все были родня друг другу, – образовался этот большой общий «двор» вечного покоя. И, наверное, благодаря этому простому тихому сельскому погосту, в Ильинке имелось то главное равновесие между жизнью и смертью: и жизнью дорожили, и умирать не боялись; и на белом свете старались, торопились переделать всю отмерянную каждому часть работы, и на тот свет не сильно спешили.

Стояло лето в самом зените. Буйствовал травяной цвет на всей земле, а здесь, на сельском кладбище, где редко ступает нога человека, разнотравье особенно поражает. Барвинок фиолетовыми звёздочками прячется где-то в глубинах зелёного прибоя, янтарные гроздья чины, лугового горошка, словно песком покрывают все могильные холмики, повсюду высятся красно-жёлтые свечи коровяка, вспархивают на ветерке синие бабки – особый вид шалфея, и во всю эту красоту вплетены нежно-розовые отборные жемчужины вязеля. Кажется, сама природа позаботилась об изысканных украшениях этого приюта всех человеческих родословий...

И когда прошла, кажется, целая вечность, мне тридцать лет. Мы с мужем в декабре разошлись. А летом я приехала в Ильинку со своими маленькими детьми. Алисе пять, Лёше шесть. На кладбище повела нас тётка Антонина к могилкам бабушки и деда. И там же убирала могилку отца мама Сергея. Она приехала из Подмосковья, где они жили. И Галина Фёдоровна спросила:

- Катя, ну зачем ты за чужого замуж пошла? У нас свои кавалеры были для тебя.

Ах! Если бы я знала, что Сергей мог быть мне кавалером!.. Мужем. Я только мечтала о нём и любила его безответной, и оттого самой настоящей и счастливой любовью...

Их было два брата: Женька и Сергей. В Женьку я была влюблена в пятом классе. Он мне ровесник. Приезжали они в Ильинку на лето, тоже в гости – к деду своему Фёдору. И тётке, которую почему-то прозывали Кенихой. Приезжали из жаркого песочного Ашхабада. Будто из самого центра Каракумов, Кызылкумов или даже Сахары. И для меня это был лучший город земли. Я была мала и глупа, но влюбляться уже умела.

Сначала это был Вовка Лиманский из пятого класса «В». Нет, нет, не так!

Во втором классе мы с Верой Сербиной делили Витьку Лисицкого. И когда Вера посвятила меня в свои сокровенные планы, я уступила ей его. Ну, как же я могла у подруги уводить её любимого, когда она мне открылась?!

- Когда мы вырастем, я буду женой Лисицкого. Представляешь, у меня будет фамилия Лисицкая?..

Мне хотелось плакать. Ведь о Лисицком мечтала я ещё с первого класса. Он был мужественным, как мне казалось. Капитаном. Спортивным очень и красавцем. Все девчонки за ним бегали... Но Вера мне открылась. Как же я могу ей теперь мешать? Приходилось искать новый объект для любви.

Может, его двоюродный брат? Тоже Лисицкий, но только Саша, и не из нашего класса...

Но в третьем классе пришла новенькая. Таня Лучшая. Она разбила нашу дружбу с Верой Сербиной. Стала третьей. А третий – лишний. Но всё чаще лишней оказывалась я. Я обижалась... Плакала... А потом и Танька увела любимого. Тоже разоткровенничалась и сказала, что она будет любить Сашку Лисицкого. Ах! Знали бы пацаны, кто их любит и делит! Но пацанам было абсолютно всё равно. И опять я уступила. Ради дружбы чего не сделаешь!

На самом деле не пришло время. Я устала быть третьей лишней и  задружила с другой Верой – Мирошниченко. С ней мы вместе сидели на Камчатке, на последней парте. С ней соревновались в учёбе и обе были отличницами. Дружили, дружили... А уже в десятом классе она мне высокомерно заявила, что я ей и в подмётки не гожусь. Что я не поступлю в вуз, а она поступит...

Впрочем, так и случилось. После десятого она поступила в Воронежский политехнический институт. А я не поступила... В Московский государственный университет... Сразу после школы не получилось. А только через два года я стала студенткой журфака МГУ. А в политех я даже и не пробовала поступать. Это не моё. Верино. Она там училась, но мы уже не общались. Дружба была не вечной... И с этой Верой мы кавалеров не делили. Мы были разными: она высокая, худая, неправдоподобно красивая. Таня Лучшая говорила, что у Веры классическая, но не живая красота. Она была всегда настолько белолица, что не было понятно: болезнь ли это или просто кожа такая. Умерла Вера, кажется, в сорок пять лет, от рака. Это рано. Может, у неё и была болезнь ещё с детства... У неё день рождения был первого сентября. В этот день я ставлю свечечку за упокой души моей школьной подружки...

...В четвёртом классе мне очень понравился Вовка Лиманский. Он пел как Робертино Лоретти! Но песенки у него были только две, кажется, только для него и написанные кем-то. Я ведь никогда и нигде их больше не слышала. Но этого не может быть! Просто я была тормозом, эстрада меня не интересовала.

На всех школьных концертах Вовка пел:

Эльбрус-красавец смотрит сквозь тучи...

О, райда-райда, о, райда-райда...

Кажется, в него была влюблена вся школа! Он почему-то выбрал меня и прислал записку. Нашёл через кого! Через нашего дурачка Андрюху. Этот Андрюха (дать бы ему в ухо!), прочитал записку вслух перед всем классом и назвал меня женой Лиманского. Я не стала кончать жизнь самоубийством, но Андрюху я бы убила точно. Но не представилось случая...

А Вовка присылал записки, приглашал в компанию. Я помню тот рыжий апельсин детства, который он мне подарил. В нашем городе апельсинов не продавали. Его мать была завмагом. И как-то Чечка позвала меня в лес.

- Пошли за подснежниками. Тебя Лиман приглашает.

Чечка училась в четвёртом «В», дружила с Дубой, «гешником». Ещё Танька Грушина была в компании. И Вовка решил пригласить меня в лес. Я поломалась-поломалась и решила пойти. Был апрель, 22 число, день рождения Ильича. Снегу в лесу по пояс. Какие там подснежники! Но мы пошли. И не успели выйти за город, как Вовка протянул мне апельсин...

Я даже растерялась... Ну что ещё за телячьи нежности! Меня апельсином не подкупить! Если он думает, что я его навеки, то ошибается. Я свободный человек: хочу – иду за цветами, хочу – домой поворачиваю...

Вовка догадался, что апельсин для меня слишком интимный подарок. Он стал угощать всю компанию. И тогда я вкусила плода... До этого я апельсинов никогда не пробовала. Похож на мандарин, но другой.

Я кляла себя за то, что поддалась на уговоры Чечки. Говорить было  не о чём. Дуба курил. В пятом-то классе! Чечка рассказывала, что у неё уже месячные пришли. Не всем, конечно, а только мне и Таньке. Но мне было это зачем? Я хотела рассказать, что прочла Эльзу Триоле «Розы в кредит»... Но им этого было не нужно. Всю дорогу я молчала, слушала их глупые разговоры ни о чём. Вовка катастрофически обесценивался... Такая у него компания...

Не могу знать, понимал ли он моё состояние. Он отважно полез в переполненный снегом и водой овраг. Потому что на другом склоне его пробивались жёлто-зелёно-синие отростки подснежников. И что-то он там надёргал с большим трудом. Это как в сказке про «Двенадцать месяцев» – в снегу набрать подснежников. И тут произошло то, чего больше никогда не происходило. Этот конопатенький мальчик из пятого «В» протянул мне букетик синих пупырышков, первые в моей жизни цветы от мужчины. Случилось это в очень запоздалую весну шестьдесят пятого года... Или шестьдесят шестого... И я училась в пятом, а он в шестом... Да, да, да.

Любовь закончилась несколькими днями позднее. В кино, куда Вовка опять пригласил всю компанию, потому что я ни за что не хотела оставаться с ним наедине. Он сел рядом и схватил меня за руку, когда погас свет. И тут я дёрнулась так, будто меня огнём обожгло. И сидела, скукожившись, весь фильм. После кино заспешила домой, ни слова не говоря. Я поняла, что это не мой рыцарь. Что компания пустая, не интересная и бесцельная...

Он прислал записку через Зину, мою одноклассницу. «Ты боишься трудностей...» Бред, бред, бред. Я накричала на Зинку и сказала, что если ей так жалко его, то пусть она с ним и дружит. Больше я не могла слышать ни его голоса, ни песен в его исполнении:

Дождик чертит линейку косую,

Я на окнах твой профиль рисую,

Но тебя не узнаю...

Ты скажи, дорогой человечек,

Может, я тебя больше не встречу...

Уже летом я влюбилась в Женьку. Но заговорить с ним у меня так и не хватило духу. Он был приезжим городским мальчиком. Его мир был для меня заманчив. Мальчик был симпатичным. И я была в него влюблена... Пока не полюбила его брата, Сергея...

Так выходило, что я с самого раннего детства уже не могла жить без любви. На самом деле так никто и не скажет, что оно такое – любовь. Все слова ничего не значат. Куда радостнее и сладостнее носить в себе образ любимого, а имя его, словно большая бабочка, порхает и вьётся то в голове, то уносится волной ветра прямо из твоего улыбающегося рта... То влетает в твои уши вместе с шумом дождя, то шелестит в листве под ногами, когда  наступает время осенней романтики...

Мне было и этого слишком много. Мама находила мои письмена, где главным словом было «милый». Я оставляла свои лирические записи везде, где меня настигало чувство острейшей потребности написать о переполнявшей меня стихии. Но всегда слова были скучными и банальными: милый, любимый... Ничего необычного я не могла изобрести и пользовалась затёртой монетой. А обрывки листков в клеточку с затёртыми словами можно сравнить с менструацией, впервые появившейся у девочки, когда она в растерянности и не знает, как с этим бороться. То ли надо пальчиком заткнуть отверстие, то ли ещё чем. Ах, да! Девчонки говорили, что нужно вату подкладывать...

Так вот, когда мама находила мои бумажки, она их пыталась прочесть, но кроме затёртых слов там ничего не было. И мама злилась:

- Ты что за дура такая? Ты когда будешь об уроках думать, а не глупости тут всякие писать. Ты что, замуж собралась? Ну, какую бумажку ни возьму, из неё так и свисают эти твои «милые» и «любимые». Вот нахватаешь двоек, я тебе покажу любовь!..

Она ругалась оттого, что у самой уже давно любовь прошла. И поэтому, хоть и желала мне лучшей доли, но не верила, что может быть лучше, чем есть на самом деле. А я сочиняла свою сказку. И совсем не про принца, а про Сергея...

Это была платоническая любовь. Никогда-никогда я не решилась поднять на него свои глаза. Может, он был нерусским, раз приезжал из Ашхабада? Метис какой-нибудь. Тогда девушки умирали за брюнетами. Может, и его мама тоже вышла за туркмена. Не знаю. Я его созерцала внутри себя. И там он был таким, какой мне был нужен...

Думаю, что Сергей не обращал на меня внимания никак. Что я собой представляла в тринадцать-четырнадцать лет? Гадкий утёнок с мальчишескими привычками лазать по горам и деревьям, бродить босиком по лужам после дождя и кидать с палки глиняные «шморгалки». Берёшь небольшую, но крепкую палочку, насаживаешь на конец глиняный шарик, слепленный из влажной глины, и со всего маху «шморгаешь» – кидаешь как можно дальше. Конечно, дальше Миколы я шморгнуть не могла, а вот дальше брата Витеньки точно кидала. И даже дальше Вальки и Толика, сельских моих родственников.

Так что я была гадкий утёнок с замашками пацанки. Разве же он мог на меня обращать внимание?

Но я любила... Это совсем не Лисицкие, каких я отдала просто так, это не пустой Вовка, это даже не красавчик Женечка.

Сергей взрослый парень. Но какой!.. О таком можно только мечтать. И долгие годы я думала о нём. Завела дневник. Особую, только для разговоров с ним, тетрадь. Писала ему письма, но не отсылала. Закрывалась одна в комнате и читала стихи... Не свои, чужие, но только про любовь...

Писать тебе, писать и знать,

Что голос мой тебе не очень нужен,

Что день твой мал и до минут загружен...

Или такое:

Я напишу на камне, пусть даже руки в кровь,

Я напишу на камне, что ты – моя любовь...

А камень тот лежал в огороде на меже. И был он загадкой. Откуда такой огромный он тут взялся? Кто такое мог поднять, чтобы его сюда как-то притащить. Камень имел форму колеса, даже шестерёнки. Был он в пол моего роста. Кажется, это жернов с мельницы. Но никто никогда мне так и не ответил, откуда он взялся на меже в огороде. Неразгаданная тайна дедовского подворья. Голыми руками такую махину не поднимешь.

Конечно, на камне писать я не умела. Надо было чем-то выцарапать. Но как это можно сделать, я не знала. Да и к камню, ближе, чем за десять метров я почему-то так ни разу и не подошла. Наверное, он отталкивал...

Я читала роман Некрасова и Панаевой «Мёртвое озеро» и думала, что это про мою любовь с Сергеем. Я так и не решилась отослать ему ни одного своего письма. Хотя адрес его раздобыла. Они к тому времени переехали в Люберцы на улицу Шевлякова.

И всю жизнь я вспоминала его. И вспоминаю до сих пор. Как безвозвратно утерянное. Как тропинку, по которой я не посмела пойти...

Но кто знает? Жизнь уже не раз мне доказывала, что иду я своим единственно верным путём. Что всё мне даденное – моё, от Бога.

Но всё чаще и чаще приходит мысль, что моё огромное одиночество в этой жизни – это отмщение за преданную первую любовь. За то, что так и не посмела дать о себе знать ему, моему любимому, Сергею...

Правда, это только образ, который я взлелеяла в своём сердце. Ведь я ни разу не посмела взглянуть на него, поэтому и не могу даже представить себе его лица. Слышала его голос. Он пел тогда модную песенку про пингвинов. Видела издали, как ловко он нырял, плавал. Это был городской парень, модный и с хорошим интеллектом. И ни одного ему подобного я в то время не встретила. Даже если чего-то у него не было, я это сама домысливала. Так что это только идеал был, и любовь тоже была платонической.

Я так и осталась бы со своей нерешительностью, если бы тогда, на тихом сельском погосте, не встретила его мать, и она не задала бы мне вопрос прямо и в лоб: «Зачем ты пошла замуж за чужого?». И я начала её расспрашивать о Сергее: где он, как он? Что-то я узнала. Увы, он женился. Жену зовут Ириной. А вот Женька был и в тридцать лет не женат. И когда мать их так меня спросила и сказала, что ведь есть и свои кавалеры, то, скорее, она о Женьке и думала... А я пристрастно расспрашивала о Сергее...

Она задавала мне вопросы, где я училась, какая у меня профессия. И сказала, что напрасно я так далеко уехала – аж, в самую Алма-Ату. А потом сказала, очень эмоционально:

– Разве же можно забыть эти травы, что здесь растут? Это же травы нашего детства! У них и запах свой и красота своя. Я сплю и вижу их во сне...

За–кладбищенской–оградой–среди–вязелей–и–дрока–тихой–песнею–цикада–отмеряет–жизни–сроки...

А теперь, много лет спустя, эти травы я вижу перед собой и понимаю, что травы детства – наши земные прописи. По ним мы учимся писать и читать книгу родной земли. Мы пишем эту книгу в себе, в своём сердце, в душе...

Не хочется патетики, но как передать трепет синей бабки на ветру. Надо объяснить, что бабка – это не бабка, а трава такая, шалфей. И синяя бабка – не посиневшая от холода баба, а удивительно глубокого синего цвета цветок на взгорке. Его соцветие похоже на распахнувшую свои крылышки бабочку. А когда по косогору дунет ветер и трава волнами всколыхнётся, то над этими волнами взлетают, вспархивают, но не улетают множество бабочек-бабок, словно земля синие глазки свои показывает...

...Аниретаке оказалась и решительней, и более ответственной. Она встретила своего Йегреса и решила, что только ему она может довериться, только с ним она свяжет свою жизнь. Пять миллионов лет назад Аниретаке знала, что надо делать...

Я же предала свою любовь. До первого случившегося мужа... Должна была помочь кому-то, в прошлом бывшим инквизитором, отрабатывать свою карму. И почему же я? Он был изначально чужим мне человеком. Влюблённости и страсти не надолго хватило. Я повезла его в Ильинку...

Он не вписался в её красоту. Ходил уныло, как гусак, за мной по берегу реки, брезгливо смахивал муравьёв с тела... Топтал травы, по которым я так тосковала в асфальтовом плену большого города. И не понимал, что я тут хочу найти. Или вспомнить?

Я хотела, чтобы Сергей увидел меня. Я хотела увидеть Сергея... А мой супруг не понимал... Я должна была отрабатывать его карму. И я отрабатывала. Честно, не допуская мысли ни о ком другом... Сергей? Да, Сергей был впаян в моё сердце и являлся моей частью. Не могла же я без сердца жить...

Я привела своего мужа на кладбище, чтобы показать его бабушке и деду. Он согласился пойти только ради меня. Шёл, как долговязый журавль, высоко поднимая ноги, чтобы, не дай Бог, не наступить на колючку. Он был чужим здесь. Он был чужим в Ильинке. И в Калаче тоже. А потом оказалось, что и для меня он чужой человек. Хороший, плохой, добрый, злой, но бесконечно, космически – чужой...

Чужой... Я долго-долго этого не понимала. Пыталась достучаться. Докричаться... Доплакаться... Доистерить... Бесполезно. Чужому человеку всё безразлично. Он оказался отсохшей веткой на дереве рода моего деда. Черенком, который не смог прижиться. И он в этом не виноват. У него другая группа крови. Не ильинская, не Абрамова...

...Мёртвые, когда были живыми, уже внесли свою лепту в историю людского племени. Теперь живым её продолжать до тех пор, пока не прилягут тут же, рядом с теми, кто их ждёт. И развиваться история человеческих отношений будет в иных измерениях. Возможно, что наша смерть здесь – это рождение там. Ведь наши ушедшие предки ждут своих потомков. И разве не похожи эти ожидания на ожидание ребёнка? Кто знает, не развивается ли там, на том свете, наша жизнь в обратном порядке? Умирая здесь, мы рождаемся там. Живём в ином измерении, ходим в школу, учимся в университете, торопимся по утрам на работу в переполненном транспорте, делаем карьеру или безвольно плывём по руслу Реки Времени – куда вынесет. И так до той самой смерти. А потом здесь опять чья-нибудь жена, или не-жена, вновь нас рождает и становится для нас самым дорогим человеком – мамой...

Получается ли у вновь рождённых опять выбросить свой зелёный листочек на своём родовом дереве? Или нас прививают на ветви иных, незнакомых родов? Как сделать такую зарубку в памяти, чтобы она напомнила нам о наших корнях? Я пробую поставить «печать алконоста» на своём дереве...

...Вот тут и настало время вспомнить наше родовое дерево. В глубь веков теперь, к сожалению, не влезешь – к самым глубинным его корням, но по стволу его и по кроне можно вскарабкаться. Дерево, оно ведь тоже в земле такую же крону из корней имеет, как и на свету из живых зелёных ветвей. А корни-то должны быть тоже живыми, чтобы род – дерево – не усохло. И только наша память делает прошедшее живым, возвращает всё на круги своя.

И был Абрам, сын Антона и Анастасии, с женой своей Верой, Иоанновой дщерью. А от них пошёл род Конона. Это уже мой прадед – Конон Абрамович Косенко.

Никто не может сказать, когда же Конон, а может, ещё и Абрам, поставил в Ильинке этот дом и огородил этот двор, занял пустошь под сад и огород. Кто-то из них двоих посадил в огороде грушу... Просто, взял и закопал вяжущий, сводящий скулы, маленький лесной плод. А может, горе-садовник какой обманул нечаянно, подсунув саженец. А могла и птица алконост занести семечко в помёте...

Дерево было престарелое, много старше хозяйки его родного сада, оставшейся теперь в одиночестве тётки моей, Антонины. Как эта грушка попала на клочок земли возле сливовых зарослей, не понятно. Но когда ещё отец отца Антонины Ивановны, дед Конон Абрамович, заметил грушевый росток, то огородил его жердочками, чтобы ненароком не наступить. А грушка росла себе и росла, дичилась и дичилась на чужом огороде. И никто на неё особо внимания не обращал. Только как-то стал росточек стройным деревцем. По весне вместе с нежными зелёными листиками появились белые миндально пахнущие звёздочки цветов.

– Глянь, як наша невестушка принарядилась, – удивился старый Конон, и указал на стройное деревце жене своей, Наталье.

А Наталья набрала в лохань воды и полила грушу.

– Може ж, шо толковэ получиться з неи...

И уже все признали саженец своим, и наш огород для него стал домом родным. Но как бы ни старались люди: поливали, унаваживали почву – дичок оставался дичком. В пору налива плоды были твёрдо-каменными, от одного их вида невольно сводило скулы. Но как всякое фруктовое дерево, груша вознаграждала хозяев сада-огорода щедрыми урожаями. К дару природы относились пренебрежительно: кому такие деревянные груши нужны? А они, подпорченные червем, опадали, укрывались в высокой траве, чернели, гнили, наполняя при этом крепким – с захмелевшей кислинкой – настоем воздух. К осени все плоды  были на земле, они вылёживались, дозревали, набирались сока, аромата и становились почти изысканным деликатесом. Их собирали, сушили в печи, замачивали в кадушке, заквашивали квас.

И стояло дерево, обрастало всё новыми и новыми годовыми кольцами. Его кора матерела: потоки солнечных лучей обжигали, лютые морозы припечатывали к стволу намертво, многолетние ветра иссушали и обдували. Когда ветки старой груши засыхали, их обламывали шквальные приступы ненастья и природной мощи. Из толстых отсохших ветвей, уже новый отец собственного семейства, Иван, выдалбливал деревянные ложки, половники и даже миски, а мелочь отправляли в ненасытную утробу грубки, выстроенной здесь для летней стряпни. И не из любви к искусству занимался мой дед Иван Кононович резьбой из дерева, а из нужды: семья была многодетной, железных ложек было всего три, и те берегли для почётных гостей. Утварь была самодельной: простые глиняные горшки, купленные у гончара оптом за копейки, деревянные чашки, вырезанные из груши, плетённые из лозы  вербы корзинки, блюда для овощей, пирогов и хлеба.

Поистине эта престарелая груша в саду была родовым деревом семьи. У Антонины теперь уже и правнуки двоюродные появились – мои внуки: Николай, Артемий, Елизавета и Анастасия, и крошка Ксения, а груша держит в себе тепло рук прапрадеда, Ивана Кононовича. Получается, что дерево соединило шесть поколений.

При этом моя Река Памяти-и-Забвения охватывает гораздо больший временной пласт, чем тот, который требуется для жизни грушевого дерева. Теперь мои внуки будут знать имя своего пра-пра-пра-пра-прадеда! Пятьюпрародный дед! Антон, сподвижник графа Воронцова, ровесник великого поэта Александра Пушкина. (Кто спросит, при чём он тут, скажу, что это мой личный отсчёт, и в моей реке Времени «от Пушкина», как от пристани, расстояние от которой до наших дней я могу уложить в голове, особо не напрягаясь).

Не барин прапрадед мой Абрам, простой селянин. Грамоте мало кто был из крестьян обучен, и письменных принадлежностей в доме не было. Одно слово – не графья. А если бы кто и вёл какую запись о роде, то хранить её негде было, и смысла не видели, и скорее не знали, что это надо делать. В доме деда Ивана, Абрамова внука, никогда никаких книжек не было. Хотя и странно: его дети все грамоте обучались в местной школе, а кто так, как мой отец, даже в институт пытался поступить, но не получилось, остался с техникумом железнодорожным за плечами. И пока ещё восьмидесятилетние живы, у них хотя бы что-то узнать надо. Но где там: ничего уже старичьё не помнит. Тихо уходят...

Будто кто их тянет в эту речку под белыми горами, пока ещё в реку Забвения. Мне повелел Господь превратить её в реку Памяти. Собираю – по крохам, по словечкам и буковкам, по забытым уже именам – своих предков.

Ах, сколько же упущено времени! Вот я уже крайняя в роду моей матушки: и надо бы спросить, а мало кто и расскажет. Остались тёти-дядья двоюродные, троюродные и в меньшей степени родства. А что им за дело до Дуни Горбули и её дочерей, что за дело до без вести пропавшего её мужа Александра Калистратовича Горбули, и сына Григория, тоже на войне сгинувшего? Это по материнской линии.  И начинаю выуживать детали из реки Памяти-и-Забвения моих немногочисленных оставшихся родственников.

И вот, собранное о роде Косенко – отца моего. Итак, Абрам и его жена Вера родили в 1865 году Конона, который прожил ровно семьдесят лет и умер в 1925 году. Родили Абрам с женой его, моей прапрабабушкой, чьё одно только имя и смогли вспомнить неблагодарные и непамятливые их потомки, ещё и Данила, Варвару, и, кто-то сказал, что ещё Оксану с Марфой.

Моя ветвь идёт от сына Абрамова – Конона и жены его, Натальи Семёновны Царегородской. Умерла моя прабабка Наталья в 1938 году.

Два сына и две дочери были у прадеда Конона: мой дед Иван, Алексей, Наталья и Марина. Иван Кононович Косенко родился 14 января 1894 года, а умер 24 мая 1974 года. Его жена, моя бабушка, Татьяна Савельевна в девичестве Соловьёва, привнесла в нашу ветвь возможность рождения близнецов. Бабушка Таня родилась 1 января 1894 года, а умерла день в день через 86 лет – 1 января 1980 года – от гриппа. А если бы не грипп, то прожила бы ещё до ста лет.

У бабушки много рождалось деток, много и умерло в младенчестве. Близнецами были две девочки: Антонина и Степанида – Стеха – кратко, рождённые 22 января 1931 года. Но родились они такими хилыми и нездоровыми, что шансов у них почти не было выжить. Тут кто-то посоветовал бабушке искупать их в отваре чабреца. При этом было сказано, что богородская трава сама укажет, кому жить, кому умереть. Выжила моя тётка Тоня, а маленькая Стешенька, царствие ей небесное, умерла.

С той ли поры, или чуть раньше, но бабушка моя открыла в себе целительские способности. Знала она травы, умела наговаривать воду, помогала в самых неотложных случаях. Я даже помню один, как Микола маялся животом. Когда бабушка посмотрела больного, пощупала его, надавила на живот и убедилась, что он мягкий, тогда своё лекарство дала выпить. В печи помела метёлочкой, собрала золу, развела водой и дала выпить. Я, уже к тому времени просвещённая пятиклассница, была в ужасе от такой беспросветной отсталости моей бабушки. Я знала, что с животом не шутят, и надо вызывать врача. Но где бы его ещё найти было в Ильинке? Там всего одного-единственного фельдшера держали, который был и по коровам, и по людям специалист. И было его медучреждение в Хуторе, и добираться до него не на чём...

Помогло ведь бабушкино пойло Миколе. И ничего удивительного. Зола в воде – это тот же уголь активированный. Как помогали и наговоренная вода, и отвары разных трав: зверобоя, мяты, материнки, медвежьего ушка. Но я, дурында, не интересовалась, не расспрашивала... А бабушка не распространялась. Закроется в большой комнате, под образами поставит банку с водой, шепчет, шепчет молитву, спичку зажжёт, пока не погаснет, снова шепчет...  И неприлично было мешать ей, входить в комнату, расспрашивать, что это она там делала. Пришлось постигать целительную травяную силу самостоятельно по умным книжкам да по заварке в чайничке...

...Про Илью, чьим именем называется дедовское село, я мало что знала. И даже не думала, что это ещё и человеческое, не только небесное – от Ильи-пророка, имя. Ассоциаций ни с кем не возникало, даже с любимым всеми детьми Советского Союза Ильичом. Каждый год, второго августа бабушка строго выговаривала нам, своим внукам:

– Нечего больше на речку ходить. Илья в воду напысяв, теперь нельзя купаться.

Я совершенно искренне полагала, что Илья – это такой сердитый бог, который только раз появляется на небе, чтобы оттуда сделать это мерзкое дело, а потом исчезнуть до следующего лета. (И до сих пор не могу понять этой тайны мироздания: почему каждый год, изо дня в день, аккурат второго августа, на всех малых речках нашего края поднимаются со дна какие-то осклизлые, пупырчато-пузырчатые клочья тины – не тины, кувшинок или ряски, и медленно плывут по реке, одним своим видом отбивая охоту лезть в реку).

Звуки «и-иль-и» – такие мягкие и звонкие, словно ржание маленького жеребёнка на лугу, называемом Конотопцево. Да и луг Конотопцево связывался с топотом большого табуна. Хотя в названии всегда появлялась загадка: кони, что ли, утонули здесь когда-то очень давно? Что же произошло? Никто не мог сказать, почему луг так называли. А он привлекал в любые времена: и своим необъятным простором, и зарослями ожины, и обильным черёмуховым цветом. И громким, то отрывистым, то тягучим, то плавным, кукованием кукушек, и будто разбрызгивающим нектар, цвиканьем – щебетом мельтешащих ласточек-береговушек. И дивными запахами медвяных трав, и молчаливой тёмно-зелёной прохладой речки, безмятежно пристроившейся возле конотопцева подножия.

Отмеряет–скупо–сроки–скрип–ступеньки–у–крыльца.–Травы–детства–это–строки,–кляксы–листья–с–деревца.

Шумели огромные вербы на ветру, в глубине их кроны часто пела иволга, и, заслушиваясь её пением, замирали калиновые кусты, росшие тут же. Стояли словно девки на выданье в зелёных сарафанах, разукрашенных по весне белыми накидками из кружевного полотна. А с середины лета девчонки-калинки выряживались в коралловые мониста. Надо полагать, что точно так же – благостно и покойно – встречала речка и моего прапрадеда Абрама. Тихо и беззлобно текли её воды по-над белыми горами, иногда круто выворачивая из-за обрыва на распластавшуюся от горы до горы долину. И только внезапно ощерившиеся береговые кручи могли бы рассказать, имей они живой голос, что не всё здесь было так мирно, и не всегда отрадно...

IX.

...Свою поэтизированную версию трагедии, произошедшей в нашем мироздании пять миллионов лет назад, я записала, когда окончательно убедилась, что деятельность человека на Земле неуклонно и почти неотвратимо приближает повторение трагедии Фаэтона, – не мальчика из мифа, а планеты. Десятой в Солнечной системе. Особенно сейчас, когда так яростно ведутся споры о Большом адронном коллайдере – БАКе, этом злополучном «смывном бачке» современной цивилизации. Надо только видеть полубезумный от азарта взгляд одной из участниц этой программы.

– Наконец, мы откроем тайну возникновения мира! – так заявила учёная дама с импортной фамилией. И наш исследователь Павел Невский с тем же азартом повторяет:

– Теперь мы точно выделим божественную частицу.

Но разве можно доверять азартным людям? Тем более, что сами исследователи не отказываются от возможности возникновения неконтролируемых физических процессов в ускорителе БАК. «Некоторые специалисты и представители общественности высказывают опасения, что имеется отличная от нуля вероятность выхода проводимых в коллайдере экспериментов из-под контроля и развития цепной реакции, которая при определённых условиях теоретически может уничтожить всю планету». Столь трагический исход может произойти вследствие захвата окружающей материи. Вероятность такого исхода – десять в минус тридцать первой степени.

Здесь я хочу обязательно сказать о том знаке судьбы, которая мне только была послана. Цитату «Некоторые......всю планету» я решила вставить из интернетовской статьи о коллайдере. Не имея практики, ничего ранее не беря из глобальных сетей в свои работы, я наглядно увидела, что бесследно такое цитирование не проходит. Его невозможно скрыть. Некий бледный фон на белом поле моей страницы невозможно было убрать. Правда, я не виртуоз в пользовании программами. Чтобы уничтожить «интернетовский след», который растекался и на моём тексте – не только на цитате, мне пришлось перенабирать свой текст в отдельном окне, чтобы вставить его в книгу, удалив, поражённый несмываемым позорным пятном цитирования из Интернета. Так и эти чёрные дыры расползаться. Предвижу массу саркастических замечаний по поводу моих опасений и путаных ассоциаций. Но не боюсь быть обвинённой даже в мракобесии и дремучести. Зачем мне упражняться в остроумии, решать сложнейшие ребусы ядерной физики, когда иные нерешённые проблемы взывают к совести каждого жителя земли. Например, горит Юго-восток Австралии, но прекратить это безобразие люди не могут, они бессильны перед стихией. Ухудшается общий жизненный фон на нашей планете, но те, кто должны что-то конкретное предложить, только усугубляют риск гибели земли.

А вот и свеженький случай, нонсенс! Два спутника, российский и американский, не смогли поделить космические орбиты. Они столкнулись в открытом пространстве! Или две атомные подводные лодки, которые тоже столкнулись в океане. Уберегло их от взрыва только то, что обе субмарины шли на малых скоростях. Вот, к чему приводят расчёты современных физиков. Новости, она страшнее другой приходят в дома землян. Не есть ли это явное предупреждение?! Два невероятных происшествия подряд! Что же, остаётся ждать третьего? Так, кто же скажет, что число десять в минус тридцать первой степени не превратится на самом деле в десять с плюсовой геометрической прогрессией?

Именно потому, что нельзя доверять азартным людям, возникли разные теории и толки о том, что эти испытания под Европой могут наделать множество чёрных дыр, куда и канет не только Земля и Солнечная система, но и вся галактика. При этом один из противников дальнейших испытаний коллайдера уместно приводит сказку о царе Мидасе, который очень хотел иметь много золота. Он получил такой дар и с тех пор, к чему ни дотронется, всё становится золотым: земля, вода, песок, еда, любимая собачка. Чёрные дыры, магнитные монополя и сгустки антиматерии способны выполнить роль такого «озолотителя» царя Мидаса, который поглотит и уничтожит существующую материю нашего материального мира.

Хочется, чтобы эти азартные исследователи вспомнили легенду о Фаэтоне. И хорошо, чтобы представили при этом картину Пабло Пикассо «Герника», которую я всегда комментирую словами Лермонтова «смешались в кучу кони, люди...». И я им помогу с легендой о Фаэтоне и некоторыми пробелами в элементарных познаниях. Уже замечено и не однажды, что, зарываясь в глубь проблемы, человек забывает назначение азов науки.  Вот эти азы я повторяю.

В мифе о Фаэтоне столько возможного. То, что могло иметь место. (Но какой Разум это изложил и передал? Или, может, это на генетическом уровне передаётся? Эта мысль столь же нелепа, как и гениальна).

Лучшие умы человечества пытались понять Первооснову. Наверное, теория о Вселенском Разуме, которую развивали и доказывали российские философы Николай Фёдоров, Александр Чижевский, Константин Циолковский, Владимир Вернадский, могла бы здесь внести ясность.

А пока можно искать аналоги земного, мифологического с неземным – космическим.

Древнегреческий Зевс – это римский Юпитер. И планета Фаэтон тоже находилась между Марсом и Юпитером. Что случилось на Фаэтоне, почему он взорвался? Следуя логике мифа о юноше-Фаэтоне, мы можем предполагать, что случилось это не без участия Зевса – Юпитера. От Фаэтона-планеты остались глыбы – кольцо астероидов, и они продолжают свой путь по той же орбите, на которой – учёными доказано – находилась десятая планета Солнечной системы.

Не осколки ли это той колесницы, с которой не справился сын Гелиоса? А если задать этот вопрос наоборот – не эти ли осколки-астероиды стали «родителями» мифа о Фаэтоне – тогда как можно объяснить, что древние греки рассмотрели во вселенских глубинах кольцо астероидов, которое простым глазом ни за что не разглядишь?

Последние исследования Марса говорят о том, что там была вода, а, следовательно – жизнь. Взрыв Фаэтона превратил Марс  в пустыню. На Земле произошли катаклизмы, возможно – вселенский потоп. Значит, было что-то, что сделало колесницу – орбиту Солнца неуправляемой, и виновен в этом Фаэтон. Только благодаря великому противостоянию Юпитера – Зевесовой деснице – удалось избежать хаоса.

Так что же случилось на Фаэтоне? Неужели homo sapiens, житель Фаэтона, своими действиями заставил планету сойти с орбиты, отчего стали терять космические пути Марс, Земля, Венера, которая и до сих пор кипит, окутанная плотной пеленой пара? И только притяжение Юпитера смогло как-то восстановить равновесие.

Самой «везучей» оказалась Земля, на ней сохранилась жизнь. Но опять люди своими действиями рискуют повторить события, изложенные в древнегреческом мифе о Фаэтоне.

И как защитить своих потомков от азартных игроков на коллайдере? Что скажет маленькому сыну моя дочь?

Как–страшно,–мой–родной,–как–странно–из–уст–сомкнутых–слышать–стон,–который–в–вечности–пространной–слетел–с–планеты–Фаэтон.

Кружатся–в–небе–звёзды,–луны,–блуждают–солнца...–Всё–плывет...–И–жизни–так–заложен–код: –её–вершина–Разум.–Люди.

Прозрачно-чистым–было–небо,–играла–радугой–вода...–И–это–кануло–всё–в–небыль…–Так,–как–случилась–там–беда?

Вершиной жизни, бесспорно, признан разум. Вселенский Разум. Умирают люди, но их духовность, Душа, воспаряет над миром и присоединяется ко всеобщему, Вселенскому Разуму. Вот почему важно, чтобы мысли наши и весь настрой нашего Духа были светлыми и радостными. Нельзя же допускать, чтобы торжествовало зло.

Быть может, ко´ней не сдержу я

Как древле оный Фаэтон,

И звери кинутся, ликуя,

Браздить горящий небосклон.

Мои переживания о Фаэтоне-планете родились не только у меня одной. Когда я уже была поражена столь трагическими размышлениями, я нашла у Валерия Брюсова стихотворение «Фаэтон». И как же могла его не прочитать? Я поняла, что под «зверями» поэт подразумевал окружающие планеты и созвездия. Конечно, так говорить, значит проявлять свою дремучую неграмотность в науке астрономии, но поэтические образы рождаются не на научной почве, а на чувственной. Чувственности в научных изысканиях не место, кроме как только, когда она сама, эта чувственность, становится объектом научных изысканий, например, у Фрейда.

Я так прониклась трагедией планеты Фаэтон, что мне стало казаться, будто я там когда-то жила.

На Фаэтоне у меня было предназначение оставаться дочерью моего отца Навия, прославить его имя в роду и подарить ему двух внуков. Его же, как «технаря», обеспечивающего порядок в экспедиции, отправили на планету Гею, которая была третьей от Гелиоса. Отправляли семьями. Всё же не на год-два, на десяток лет по календарю, который соотносился с орбитой Геи. Но я не смогла улететь с моими родителями. Ясно, что было из-за кого. Йегрес!

Они забрали с собой моего младшего брата Роткива, наказали мне выходить обязательно на связь раз в двадцать четыре гейских часа. Смешные. Будто они могли мне помочь, если что-нибудь...

«Что-нибудь» грянуло после их отлёта через трое суток.

Мы с Йегресом уехали в предгорья Уатала. Вечно занятая то учёбой, то какими-то поручениями общества, я рвалась на природу – к голубым ручьям, пёстрым травам и жёлто-багряным осенним нарядам предгорий. Мы решили заночевать в горах. Так всё было прекрасно:

Звезда–золотая–Жар-птицей–блистая,–в–ручей–окунув,–полощет–свой–клюв.

Мы лежали на берегу осенней горной реки, шумно и стремительно отсчитывающей последние часы Фаэтона.

– Смотри, – сказал Йегрес, – какое бездонное небо!

– Ты ощущаешь наслоения времён? – меня тянуло пофилософствовать.

Йегрес улыбнулся, молча встал, пошёл к воде.

– Тебе разве не кажется, что эта вода уже впитала всю информацию и о нас с тобой: как мы тут лежим, чем занимаемся.

– Кажется, кажется! Теперь весь мир узнает, что я тебя тут любил...

Йегрес указал в чёрную глубину неба:

– Мы тоже превратимся в одно из созвездий. Ты – альфа, я – бета, наши дети – остальные буквы алфавита! А хочешь – наоборот?

– И как оно будет называться?

– А как ты хочешь?

Йегрес был уступчивым и послушным. Меня это всегда в нём раздражало. Он не ведущий, он – ведомый. Но я всё равно его любила...

– Созвездие Мы. Коротко...

Йегрес закивал головой:

– Правильно: не животные и не божества... Мы!

Сквозь–толщу–веков–шло–стадо–быков–в–небесном–просторе,–с–богами–поспорив.

Мы дурачились, придумывали всё новые и новые созвездия. Для друзей и улетевших надолго родителей. Уснули мы с ним только перед рассветом, обнявшись покрепче, чтобы не было холодно. От реки сквозило миллионами лет...

Дал–знак–чей-то–голос.–Упал–тихо–волос.–А–в–жаре–огня–лишь–пепл–от–меня.

Ни Йегрес, ни я, Аниретаке, первые две звезды из созвездия Мы, уже никогда не смогли проснуться. Наши тела, уютно соединившиеся, отпечатались на скале. Рядом прорисовалась тень зимородка, который на рассвете прилетал попить водицы. Не смог он спасти нас от молниеносной катастрофы, хотя была такая примета, что мёртвый зимородок спасает от удара молнии. От взрыва ядерного арсенала – не уберёг. Ни себя... Ни меня... Ни Йегреса... Ни планету Фаэтон...

Умру–я–в–тоске–об–одном–волоске,–соломинке–малой,–снежинке–расталой.

Несостоявшееся созвездие Мы застыло на скале Уатала с отпечатком наших обнявшихся тел и маленького комочка с распущенными крыльями – алционы, зимородка. Мы стало астероидом, одним из бесчисленных обломков планеты Фаэтон.

Да знала ли та маленькая девочка, праправнучка Абрама, сидевшая на берегу речки Подгорной на Конотопцевом лугу, что когда-то была планета Фаэтон на самом деле, и что с ней случилось столь масштабное бедствие, едва не уничтожившее и всю Солнечную систему?

И как, должно быть, сладко любил Абрам свою жену Веру, совсем не догадываясь даже, обо мне, грядущей в середине двадцатого века, его потомице. (Жаль, в русском языке часто наблюдается такая женская дискриминация. У слова «потомок» нет женского рода. Даже компьютер выдает синонимический ряд, к данному слову относящийся условно: внук, правнук, предок, потомки. Бедновато! Я добавлю «наследница», но это также не точно).

Абрам сладостно извергал своё семя во чрево моей прапрабабки Веры, чтобы многие годы спустя, сплетясь с другими человеческими родами, коих великое множество – будто листьев на вековечном дубе – появилась и я, сидящая на берегу реки. Абрам же, наслаждаясь близостью с Верой, ни о чём не думал. А между тем, Бог уже соединил нужные две клеточки, чтобы появился сын их, Конон.

Но и Конону было глубоко спокойно и недоступно, что пять миллионов лет назад взорвалась планета Фаэтон. Конону – по невежеству, незнанию. А фаэтонянину Ноноку, или Марбе уже не могло быть неизвестным, что на планете готовились распечатать вековечную и неприкасаемую тайну мироздания. Но также сладость совокупления со своей женой Аревой или Яилатаной, делала их инертными и равнодушными. Их даже не оправдывает то, что там, на Фаэтоне, в результате слияния нескольких ветвей фаэтонян, получилась Аниретаке, моя далёкая и древнейшая сущность.

Затёртая здесь, на Гее-Земле, и от этого блестящая уже, как медный пятак, фраза Роберта Эберхарда: «Бойтесь равнодушных, ибо с их молчаливого согласия совершается все зло на земле...» – это моё неточное её воспроизведение – наверное, имела какое-то иное звучание на Фаэтоне, но была также обесценена равнодушием самих фаэтонян. Потоком сознания проносились образы в филистерски ориентированных мозгах.

Сладко–свернуто–тело–кота.–Навалилась–дрёма-дремота.–Она–нежит–и–нежит–кого-то,–а–вокруг–пустота...

– красота! –ни–единого–нету–листа...

А между тем, Фаэтон, именно с молчаливого согласия равнодушных фаэтонян, приближался к взрыву.

И это я должна доказать.

Что за итог приготовил чёрт для равнодушных филистеров с планеты Фаэтон. И что ждёт равнодушных землян.

За тем и обращаюсь к истории вопроса.

Мир подчинён Идеальному Порядку. И, как мы не раз могли убедиться, только исключение из этого правила подтверждает само правило Порядка. Всё, как в  большом компьютере, где отлажена и настроена каждая деталь, и поэтому мы этот Идеальный Порядок попросту не замечаем. Но попадает скверный вирус, и всё рушится и летит в тартарары. И тогда мы начинаем узнавать цену того порядка, какой был в компьютере.

И так везде: возьмём свой организм, свой холодильник, своего пёсика или своё авто. Если нет порядка в организме, мы болеем. Если в холодильнике хаос, то это уже помойка. Если пёсик Фафик без понятия о порядке, то это невоспитанное животное, скотина, которая вешается на каждого, и грязными лапами пачкает новую белую юбку, рвёт когтями дорогие колготки или кусает за ногу вашего ребёнка. И что можно сказать об автомобиле, лишённом порядка? Тут уж точно можно загреметь под откос...

В Космосе, во Вселенной подчинённость Порядку – это закономерность. Люди задумывались о том, есть ли Порядок в нашей Солнечной системе, ещё с самого основания цивилизации. Ведь порядок это и есть сама Закономерность, которую можно уложить в рамки разных правил, законов, аксиом, по которым развивается Вселенная.

Сидел немец Иоганн Тициус в своём кабинете, думал-думал, считал-считал, проводил какие-то опыты, смотрел на небо и звёзды, заглядывал в старинные труды Кеплера, читал своего современника Ламберта... Тициус был профессором, учёным человеком: и математик, и астроном, и физик. Универсал! Всякий раз у него выходило одно и то же. От Солнца до Меркурия, от Солнца до Венеры, и до остальных планет расстояние строго укладывалось в выведенную им формулу. Только от Солнца до Юпитера расстояние в эту формулу не укладывалось. Профессор из Виттенберга стал подозревать, что между Марсом и Юпитером точно есть планета, но её почему-то никто не видит. Он уже готовился к великому открытию. Потирал руки в предвкушении огромного и сладостного бремени славы, но планета ему не показывалась. Да уж не чёрная ли дыра на её месте?! Он написал умную статью, в которой посетовал, что если бы между Марсом и Юпитером кто-то смог найти планету, то его формула определения расстояния до планет от Солнца, была бы идеальной. На всякий случай, назвал формулу своим именем. А то потом доказывай, что ты первый это сказал.

«Обратите внимание на расстояние планет одной от другой, – писал Иоганн Тициус, – заметьте, что они отдалены одна от другой почти в пропорции их величины. Дайте расстоянию от солнца до Сатурна 100 частей, тогда Меркурий отстоит от солнца на 4 такие части, Венера 4 + 3 = 7, Земля 4 + 6 = 10, Марс 4 + 12 = 16. Но смотрите от Марса до Юпитера — происходит уклонение от этой точной прогрессии. От Марса следует пространство, равное 4 + 24 = 28 таких частей, а на этом расстоянии нет ни планеты, ни спутника. Неужели Зиждитель мира оставил бы это место пустым? Никогда! Будем уверены, что это пространство принадлежит какому-нибудь не открытому еще спутнику Марса, или допустим, что, может быть, Юпитер имеет еще несколько спутников, которые еще до сих пор не видны ни в одно стекло. За этим нам неизвестным пространством начинается сфера действия Юпитера, на расстоянии 4 + 48 = 52, и Сатурна, на расстоянии 44 + 96 = 100. Какое поразительное соотношение!».

Шёл 1766 год. Поразительно, что и тогда не было справедливости в мире. Кеплер ещё за полтора столетия намекнул на существование планеты между Марсом и Юпитером, а за пять лет до Тициуса философ Ламберт высказал предположение, что планета может быть именно в том месте, но лавры первооткрывателя возжелал присвоить себе именно Тициус.

А его молодая жена Катилина предупреждала... Нельзя чужое выдавать за своё!

– Вы же видите, дорогая, я столько расчетов сделал! Ни Кеплер, ни Ламберт и близко не подошли к этим цифрам!

– Боже мой! Супруг мой дражайший! Вы разве не можете ошибиться? Разве ваша цифирь так уж неуязвима? – жена была хоть и молода, но начитанна, преуспевала в искусстве игры на челло, и у неё доставало дерзости спорить с умудрённым годами мужем.

Иоганн, её же воспитания ради, отвёл Катилину в подвал, да там и запер на засов. «Ничего, – подумал он, – вот посидит денёк среди крыс, без еды и питья – перестанет мне перечить!»

Что тут скажешь? Средневековье!

Правда, беднягу всё же судьба откорректировала. Молодой выскочка Иоганн Боде в двадцать пять лет получил место при Берлинской академии наук. Ему надо было громко о себе заявить. Он написал книгу, где указал на статью Тициуса, и ещё раз высказал мысль о неоткрытой между Марсом и Юпитером планете.

Тут сыграли чьи-то личные симпатии: Тициус с его сорока тремя годами или Боде с двадцатью пятью? Самоуспокоенность старого Иоганна проиграла дерзости молодого Иоганна. Профессора потеснил астроном из академии наук. Теперь правило надолго стало называться именем Боде! И справедливость восторжествовала, как это чаще бывает в жизни, только после смерти Тициуса. Его формула с некоторыми поправками была принята за основу расчёта расстояний до планет, а закон стал называться «Правилом Тициуса-Боде».

А ведь Катилина предупреждала... И в самом деле, расчёты её мужа очень приблизительны. Но в части нахождения Фаэтона всё было верно. Планета должна была быть... Когда муж умер, жена продолжала вместо него наблюдать за звёздами и аккуратно записывать результаты всех своих наблюдений. Но довести дело до конца, то есть до открытия планеты Фаэтон, Катилина не смогла. Притязания Главного Инквизитора можно назвать обстоятельствами непреодолимой силы...

Правда, это немного иная история, ни к Фаэтону, ни к Тициусу отношения не имеющая. Зато она всплывает в волнах Реки Времени и указывает на мою принадлежность к трагедии, разыгравшейся с моей нынешней семьёй ещё во времена инквизиции.

Это странно и невероятно, но память открывает нам такие тайны нашего бытия, возвращает из забытия такие детали, которые заставляют нас искать им объяснения уже в наше время...

...Дочь приехала на зимние каникулы. Что-то с ней случилось – я не могла этого не заметить. Вечно дерзящая и поперечная, она вошла в мою спальню притихшей, даже смущённой и со слезами на глазах присела на коленях у моей постели.

– Прости меня, мама, – сказала дочь, чем очень меня удивила.

Чтобы моя Алиса просила у меня прощения – надо, чтобы в лесу умер большой зверь. В Ильинке в таком случае, когда человек делал что-то неожиданно хорошее, говорили прямо: «Цэ шось у лиси здохло!»

Алиса не вытирала своих слёз. И в ответ на мои круглые глаза сказала:

– Я теперь знаю, почему мы с тобой не понимаем друг друга. Я знаю, почему Лёшка тебя ненавидит...

Я ждала, что же поведают мне уста моей доченьки. Вот такая, покорная и смиренная, она вызвала во мне чувства, которые я испытывала к ней, моей крошечной девочке, очень похожей на сказочную Дюймовочку, когда она была в раннем детстве.

– Я всё увидела во время медитации. Я тебе такое расскажу, что ты вряд ли поверишь. Но это очень хорошо объясняет, почему с тобой не разговаривает твой сын, почему ты разошлась с отцом, почему я боялась в детстве, что он меня утопит в ванной...

Казалось, моя дочь смутилась в разуме своём. Как это могло только прийти ей в голову? Но я не стала задавать вопросы, а приготовилась выслушать. Вот, что мне рассказала моя девочка.

– Я увидела Средние века. Великий Инквизитор – это мой настоящий отец, а тогда он был никто: тебе, мне и Лёшке. Ты осталась вдовой какого-то учёного мужа, звали тебя Катилиной. У тебя была дочь Сандра, это наш Лёшка. У Сандры была подруга – я.

Похоже, что Великий Инквизитор что-то давно имел против твоего учёного мужа. И когда он умер, то его ненависть к нему переросла в глупые заигрывания с тобой. Я буду называть его теперешним именем – Валерий. Преследуя своим вниманием Катилину, он стал наблюдать и за твоей дочерью Сандрой, и за мной, её подругой. Ты плохо относилась к тому, что Инквизитор пытается навязать тебе своё внимание. И у него родился план, как тебе отомстить. Они схватили меня и стали требовать, чтобы я указала на Сандру, будто она занимается колдовством...

Алиса снова заплакала, взяла меня за руку и горячо сказала:

– Прости меня, мама! Прости! Меня так сильно пытали. Вырывали ногти... Я не выдержала... Я указала на твою дочь. На нашего Лёшку!

Я с трудом улавливала логику её рассказа. У меня даже мелькнула в голове страшная мысль о том, а не объелась ли моя доченька опять белены. Ведь уже был такой случай, когда ей подсунули булочку с «маком», где вместо мака оказалась белена. Тогда она вообще ничего не могла связно сказать и вела себя по-другому. Нет, моя доченька была вполне адекватна. Но слёзы раскаяния душили её. Я тоже стала плакать, не понимая, почему историю, которую она рассказывает, я принимаю вполне серьёзно. Ведь всё похоже на бред!

– После того, как я предала свою подругу Сандру, я получила на века такой грех, который должна исправлять во всех своих жизнях. Теперь я твоя дочь. Но ты не дополучаешь моей дочерней любви и понимания. Сколько раз ты могла замечать, и я это ощущала: вроде всё у нас ясно, но между нами как будто стеклянная стенка стоит. И не даёт нам взаимопонимания. Это ты не смогла тогда мне простить, что я выдала Инквизитору твою дочь. А мне это карма, которую вряд ли я отработаю быстро. Твою дочь Сандру, нашего теперешнего Лёшку, схватил Инквизитор и стал готовить ему аутодафе. Бедная моя подруга не знала, кто её оклеветал. В муках телесных и душевных она была сожжена на костре живьём. Палач, поджигавший хворост, крикнул ему: «Ты – прах! Великий Инквизитор удостоил тебя чести и сам лично наблюдает за сожжением. Посмотри: на балконе он с твоей матерью пьёт вино!» Что могла рассмотреть Сандра сквозь дым? Да, она увидела женский силуэт рядом с Инквизитором. Зная, что тот добивался внимания её матери, Сандра подумала, что мать променяла её на любовь Инквизитора...

***

... – Не ищи ответа, властитель, –

сказал Абрам. – Истуканы твои –

не боги, и сам ты – не бог,

а иначе сумел бы спасти отца

своего от смерти. Да и сам ты смертен.

Рассвирепел Нимрод.

– Довольно твоих нравоучений!

Бросьте его в огонь!

Повели Абрама на казнь двенадцать

стражей. Но никто не смог приблизиться

к огню. На них загорелись одежды,

и верёвки на Абраме. Стражники

сгорели, а Абрама огонь не тронул.

Тогда князь тьмы Мастема

соорудил катапульту, привязали к

ней Абрама, чтобы кинуть его в огонь.

Но воззвал к Всевышнему Абрам, и пламя

угасло, не причинив юноше зла. Невредимым

сошёл с костра Абрам, а на брёвнах показались

зелёные листья и зацвели цветы...

***

– И что, я правда с Инквизитором пила чай? – я так разволновалась, что этот нелепый вопрос сорвался с моих губ.

– Нет, нет! Тебя не было на казни! – Алиса хотела будто показать мою невиновность.

– Но где же я была? – я уже не могла прекратить этот странный и нелепый разговор.

– Я не знаю... – растерялась моя нынешняя дочь.

Она замолчала, вытерла слёзы. Казалось, тяжкий камень упал с её души. Она встала с колен и присела на краешек постели.

– А что ты дальше увидела? – теперь я не могла успокоиться.

– Ничего, – скучно сказала моя дочь. – Можно я пойду спать?

Она что, издевается надо мной?! Наговорила мне таких бредней, разбередила мой сон, а теперь зевает.

Я с ехидством заметила:

– Это – стекло! Ты не смогла его разбить... Иди, дорогая, спи.

Алиса встрепенулась.

– А что же ты не спросишь о Валерии?

– Что о нём спрашивать? Он тогда был инквизитором, теперь кагэбистом... А мне – палачом.

– Ты разве не поняла, что ему давался шанс исправиться?

– То есть? – недоумевала я. – Разве не послан он мне за мои грехи, о которых я ещё не узнала от тебя? Может, я была гулящей девкой, а не вдовой учёного? Ты просто постеснялась сказать всю правду обо мне.

– Дело не в тебе, а в моём отце и твоём сыне. Знаешь, когда мне было года три-четыре, он меня хотел утопить в ванной...

– Ты точно, сошла с ума, – отмахнулась я.

– Правда! Я плескалась, он вошёл. Ты ушла за чистыми полотенцами. Мама, он так взглянул на меня! Я ребёнком почувствовала в нём какой-то зверский инстинкт. Он взял меня за плечи. Я заорала. Тут вошла ты.

– Бред! У тебя бред! Ты знаешь, как он тебя любил, пока жили мы вместе! Соседка Алёна не верила, что мы расходимся: «Он же так любит Алису, как он будет без неё жить?» А тут выдумываешь.

– Думай, как хочешь. Я тебе рассказываю то, что я ощутила. Помнишь, вы тогда поругались с ним из-за того, что ты подумала, будто он...

– Да, да. Я подумала, что он добавил горячей воды, и ты обожглась.

– Но он не включал воду...

– Ну, а почему Лёша меня ненавидит? – спросила я о наболевшем, что обозначилось резко в последние месяцы.

– Он страдал на костре по твоей вине – так он думает.

– Кто думает? Разве он знает об этом твоём... – мне хотелось сказать «бреде», но я подобрала другое: – ...Видении?

– Узнает. Со временем. Может, это ему ещё раньше открылось, поэтому он тебя перестал любить.

– Тогда он тоже должен знать, что меня не было на балконе...

– Он этого не успел узнать. Он умер в муках, думая о том, что ему сказал палач...

– Господи! Эти палачи! И тогда, в средневековье, и теперь находятся такие доброжелатели. Скажут гадость и довольны, что они лучше того, о ком они говорят плохо. Пока умный человек поймёт, что это сплетня, тот, кого оклеветали, умрёт... Видишь, Лёша сгорел на костре, а правды так и не узнал...

Теперь у меня заблестели на глазах слёзы. Алиса опять оживилась. Она будто вспомнила главное, что должна была сказать.

– Ты теперь понимаешь, почему Инквизитору в этой жизни выпало быть твоим мужем, отцом Лёшки и моим. Только не могу понять, зачем он меня хотел утопить.

– Может, хоть это и бред, но он в тебе видит укор своей совести? Он же тебя пытал?

– Ты хочешь сказать, что больную совесть надо топить, а не отрабатывать?

– Он тебя очень любил. И так отрабатывал свою совесть...

– Думаю, он в этой жизни очень далеко продвинулся. Такой прогресс. Сандра, сожженная им на костре – теперь его сын. Тебя он добивался, ты теперь его жена. Он тогда нам всем причинил зло. Вот Бог его послал отрабатывать карму. Мы все стали его семьёй, он должен был всех нас любить.

– Так поначалу оно и было. Он любил меня, Лёшу, тебя... – я не могла этого забыть, перечисляла медленно, словно речка тихо текла.

Воспоминания всплывали в памяти и несли слова мои по воде реки Времени. Но будто ушат ледяной воды вылился на меня.

– Доча, так он же опять повторил тот путь. Служил в КГБ, чем тебе не инквизитор? Бросил нашу семью, нашёл одну, потом ещё одну. Тогда он блудливым котом был и теперь такой же. Тогда вам горе причинил, и теперь вас предал...

– Нет, мамочка, что ни говори, а в этой жизни он людей не пытал, на костре не сжигал. Бог удовлетворил его притязания на тебя и сделал его женой. Но как же прочно сидит в нём его негатив. Эта его тяга властвовать людьми...

– Да какая там власть? Когда это Валера был у власти?

– А КГБ – не власть, по-твоему?

– Знаешь, не без того, конечно, но больше он туда пошёл из-за материальных благ. Разве можно за это осуждать. Ты, может, не помнишь, но тогда все так хотели пристроиться: чтобы пайки были, проезд бесплатный, путёвки в санатории...

Я замолчала, вспоминая, какие же блага получала наша семья от КГБ. Нет, муж был таким человеком, что никаких благ мы в доме не видели.

– А, может, это я виновата, что он меня бросил?

– Так, скорее, всего он и думает. Но наши мысли не могут быть оправданием наших плохих поступков!

– Что ты меня мучаешь? Скажи, кем я была в той жизни?

– Просто одинокой женщиной, матерью Сандры.

– За что мне это одиночество: и тогда, и теперь?..

– А ты повспоминай, может, что и вспомнишь. Мне тебе нечего добавить. – Дочь отправилась спать...

А я стала вспоминать.

Дурную траву – с поля вон.

Плети дурмана обходила я десятой дорогой. Он рос за плетнём у Тишки, и его дети, которых было человек десять – точно, никто не позаривался на эту траву. Им и в голову прийти не могло как-то с нею расправиться. А мне очень хотелось её вырвать, уничтожить. Я уже начиталась книжек о растениях и знала, что это очень ядовитые кусты. А дети Тишки, наверное, не знали.

Дурман! Меня и слово-то пугало. А запах его – такой мерзкий от яда в нём захороненном. Не пойму, почему у меня были такие, неприязненные, отношения с этим растением. Вот недолюбливала я его, и очень хотелось его уничтожить, но боялась даже к листу его дотронуться. А оно ко мне тоже не сильно в друзья навязывалось и отпугивало своим ядовитым духом, висящими среди резной листвы колючими зелёными «яйцами» с мелкими маковыми семенами, длинными плетущимися стеблями. Только тронь! Будет худо!

Вспомнила, что в детстве моя двоюродная сестра Валентина, дочь дяди Григория, никогда не видевшая растущего и цветущего дурмана, решила взломать его колючую коробочку. (Надо же! Даже вонь её не остановила!) В коробочке были ещё незрелые белые семена: точь-в-точь маковые зернышки. Наверное, Валя и мак не видела цветущим. Девчонке было всего около пяти лет. Она, дурочка, увидела зернышки и давай их есть, будто маковые. Хорошо, что рядом была её старшая двоюродная сестра Мария. Валентину еле спасли. Сначала она «с ума сошла» – стала хохотать без причины и на стенку лезть в доме...

Когда я не хотела слушаться маму и делала что-то ей наперекор, она мне пеняла:

– Не будь ты как сдуревшая Валька...

Для меня это было самое позорное дело: вести себя, как сумасшедшая Валька. И я обходила это растение десятой стороной, боясь, что даже его пары могут сделать меня невменяемой.

…Всё прояснилось гораздо позже. Оказывается, когда я, ничего не подозревающая и не думающая о разных пустяках, отмечала свой десятый день рожденья в декабре 1964 года, дон Хуан обучал студента общению с дымком и любви к «траве дьявола». Пока этот студент витал в облаках, обкуренный и обмазанный мазью, добытой из корня дурмана, Кастанеда готовил своё произведение. Занятная получилась вещь.

Его книгу дочь принесла мне в больницу почитать. Вроде от нечего делать. Я зачиталась, увлеклась, что-то напоминало мне в этом полотна Сальвадора Дали. Моего обожаемого Дали! А потом поразила мысль: больница, дурман, дочь, Кастанеда...

Чуть больше месяца назад я к ней в больницу ходила. Теперь она со мной мается. Я попала сюда из-за своей безответственности перед собственным здоровьем. Она – по глупости. У меня получился шок от атропина. Было жутко и страшно. Хотелось улететь из окна вниз головой, чтобы не ощущать свою беспомощность, свои провалы. Просто медсестра сделала мне укол по предписанию врача. Атропин – это основное вещество в дурмане.

А дочь моя, начитавшись Кастанеды, отведала зёрнышек дурмана, попала полуживая в токсикологию. В компании они там все пробовали булочки с «маком». Что я пережила, видя её сошедшей с ума, с огромными, в фиолетовой дымке от расширенных зрачков, глазами…

Так вот почему в детстве я ненавидела эту вонючую траву, обвивающую плетень тихонова огорода, и обходила её десятой дорогой. Я словно бы предчувствовала, какое горе меня ждёт впереди. Но Судьба всё равно столкнула меня с ненавистным растением. От неё, своей Судьбы, ведь не уйдешь.

На самом деле горе было горькое. Да разве оно сладким бывает? Каждый вечер я ждала мою дочь, когда она возвращалась домой. И всегда не позднее десяти она приходила. А в тот день я потеряла контроль над собой. Мы с ней ездили в Москву, меня «укатало» в поезде, и я всю ночь не спала. А утром она ушла в школу, я – на работу. Придя с работы, я кое-как приготовила еду, сходила в душ и прилегла, в надежде дождаться свою девочку. Но меня сморил сон, и я, конечно, не увидела, в какое время пришла моя дочь. в каком состоянии...

Среди ночи она пришла ко мне в постель и стала, что-то бормотать, будто ей не дают спать, и хотят убить её. Я решила, что ей приснился страшный сон. Мало ли, как поездка в Москву может отразиться на психике девочки-подростка. Было столько встреч, поездок в набитом московском транспорте. А на ней лежала миссия помогать мне и ухаживать, поскольку я тогда очень болела. Но поездку отложить мы не могли, поскольку от неё зависел важный договор, который нужен был для моего дела.

Я приподняла край одеяла, подвинулась к стене и полусонная прошептала:

– Иди, моя куколка, я тебя обниму, согрею...

Но моя куколка стала на кровать, перешагнула через меня и попробовала идти дальше. Но стена ей мешала. А она не понимала этого и продолжала «идти». И тогда я вспомнила Вальку, которая «лезла на стенку», объевшись белены. Сон, как рукой сняло. И хотя было три часа ночи, я стала звонить маме друга моей дочери. На том конце трубки не спали, и, оказалось, ждали моего звонка. Потому, что и друг повёл себя неадекватно.

– Галина Аркадьевна! Если моя дочь умрёт, я всех вас перестреляю...

– Я ждала твоего звонка. Попробуй вызвать у неё рвоту. Ей срочно надо промыть желудок...

Я попробовала. Но паника и страх напрочь уничтожили моё хладнокровие. К тому же дочь стала такой сильной, что невозможно было с нею совладать. Я растолкала сына.

– Держи её, а я ей пальца в рот засуну.

Ага! Сын тоже не смог справиться. Она, казалось, была сделана из стали: у неё не гнулись руки, её нельзя было схватить в охапку, а зубы были сцеплены намертво.

«Скорая» приехала и затребовала воды для промывания. Воды, как всегда, не было. Эта дурацкая советская привычка отключать на ночь воду! У соседей тоже. Но это только всё надо себе представить! В полчетвёртого утра я звоню соседям в дверь. Выходит сонная Люся.

– Нужно много чистой воды, для промывания.

Сонная Люся готова меня укусить.

– Какая вода! Ты же знаешь, её отключают по ночам...

Потом до неё доходит странность ситуации: а почему это ночью надо делать промывание.

Люся приходит в себя.

– А что случилось?

У меня истерика:

– Алиса умирает...

Но врач, женщина опытная, сама мать, твёрдо говорит:

– Собирайтесь, едем в токсикологию...

Для меня всегда вопрос с больницами стоял остро. Сама всю молодость провела в таком экстриме с поджелудочной, когда нужны были капельницы...

И здесь я хочу остановиться. Оказывается, существует две правды. Одна – это та, что ты пережила и знаешь о себе. Другая – та, которую якобы знают люди.

Когда я умирала от адских болей и мне нужны были цитостатики и гемодез, а мои вены были сплошь в синяках от многочисленных капельниц, то я о себе знала, что у меня хронический рецидивирующий панкреатит. Моя соседка сверху спрашивала меня прямо:

– У вас рак?

Кто-то, шутя, говорил, что я наркоманка. А правда была моя – я тяжело болела...

Когда за дочерью пришла «скорая», и мне было сказано, что мы едем в областную токсикологию, врач, само собой, подразумевала передозировку наркотиками.

Но я-то этого не знала! Я и предположить не могла, что у моей дочери передозировка. Она что-то бормотала про булочки с маком, и понять было невозможно, что она съела, и отчего она умирает.

Когда в половине пятого утра меня с дочерью доставили в приёмное отделение, то врач, дежурившая в ту ночь в токсикологии, смотрела на нас, как на существ, помешавших её сладкому предутреннему передыху. Я же, видя, что доктор не торопится спасать мою дочь, стала просить поставить ей капельницу с гемодезом. Ведь мою болезнь «откапывали» именно гемодезом, и немедленно.

Врачиха, видя, что я, опытная волчица, привезла своего кутёнка с передозировкой и требую гемодез. Она не торопилась! Она имела свою правду. И мама опытная, и с дочерью, видно, это не в первый раз. Одной наркоманкой меньше – от неё ничего уже не зависело. А тут ещё мамаша указывает, что надо делать и что капать. Алису от меня увезли на каталке, но ничего ей для спасения в приёмном отделении не сделали. Я уже жалела, что приехала с ней в больницу, может, дома удалось бы вызвать у неё рвоту и сделать ей несколько клизм. По крайней мере, времени бы столько не ушло. Ведь пока я просила у Люси воду, пока мы ехали в полуразваленной дребезжащей машине «Скорой помощи», пока нас принимали и заполняли все бумажки, пока ждали, когда придёт дежурный врач...

Пока... Пока... Моя доченька умирала... Яд всё настойчивее растекался по её телу, поражал все её органы...

Как оказалось по чужой правде, врачихиной, так нам и надо. Зачем торопиться спасать разложившиеся элементы. Мамаша всё знает, значит это не впервой...

Меня всегда возмущает в людях их собственная «правда» о других. Как в фильме «Поезд милосердия». Человеку было плохо, он задыхался, требовал положить его в ванну. Потому, что его так лечили до этого. И ему помогало. Но в вагоне не было ванны, зато было много советчиков и толкователей. Наконец, когда врач даёт указание организовать больному душ, страдалец умирает, так и не дождавшись его. Только тогда все стали мучиться совестью.

Как часто и бывает в жизни. Тебе необходимо одно, а подсовывают другое, или вообще принимают за сумасшедшего...

Наверное, поэтому я одиноко иду по жизни, потому, что мою правду не понимают и спешат заменить своей. А потом оказывается, что я не укладываюсь в их примитивные и удобные для них самих правила. Это же так неудобно – принимать кого-то в расчёт, когда самому не хватает.

Зато сама столько раз пролетала, когда видела, что человек не оправдывал моего о нём представления. Как в стихах: «Мне показалось, алмаз бесценный в тебе нашла я, а пригляделась – обыкновенный кусок стекла». В первый раз я применила эту формулу разочарования к своей единственной настоящей подруге в отрочестве. Мы с ней переписывались с пятого по десятый классы. И после девятого решили встретиться. Она приехала ко мне, в нашу казарму. По её виду я поняла, что Наталка не ожидала такой нужды, какую она увидела в нашем доме. Потом я повезла её в Ростовскую область к моей бабушке Дуне. И там я увидела, что мои представления о подруге не соответствуют её воззрениям на жизнь и на меня... Я создала себе идеальный образ настоящего друга и захотела владеть им безраздельно. Но она не вписалась в мои параметры, которые я задала ей. Её просто не хватило. И на много. Нечем было заполнять пустоту... И тогда я в дневнике написала стихи кавказской поэтессы: «Мне показалось алмаз...».

Наверное, она случайно прочла. Она – умница. Исправилась. И все параметры оказались заполненными: мы с ней стали как сёстры-близняшки. У которых получилось одинаковым внутреннее наполнение.

Жизнь показала, что мои параметры она превзошла намного. Дошла до министра по детскому питанию в Израиле, но попала в какой-то скандал, и это было сообщено по Евроньюсу. Нет, не то, что моя подруга влипла, а то, что пострадали дети во всём мире от некачественного детского питания, произведённого в Израиле. И министр детского питания Наталия Дегтяр ответила на несколько вопросов корреспондента Евроньюс...

Тогда в больнице, по чужой правде и я, и моя дочь были представлены, как какие-то недоразвитые отщепенки общества: начинающая наркоманка и её мамаша. И эта мысль пронзила меня только теперь, спустя добрый десяток лет. Я навещала свою дочь, и только благодаря тому, что сменили врача, ей назначили капельницы. Время было упущено, поэтому трое суток она не приходила в себя. Мне не позволяли дежурить возле неё. Она лежала на голой клеёнке, привязанная за руки и ноги к железной кровати, с постоянным катером в ключичной артерии. Тогда я думала, что так положено, что в больнице нет мест, слёзно просила женщин, лежавших в палате, присмотреть за дочерью.

А ведь это был уклад нашей советской жизни. Чёрствость и хамство. При этом если бы и дала я денег, то ещё не факт, что они попали бы в нужные руки. Ещё в приёмной со мной не церемонились. Дочь увезли на каталке, а мне было велено уходить.

Куда – это никому не интересно. На улице темень, хоть выколи глаз. Больница стоит в лесу, транспортное шоссе в полукилометре. Но какой транспорт в зимнем лесу в пять утра? Тем не менее, мне несколько раз указали на дверь. Я пошла, большая стая собак увязалась за мной. И только Божьим присутствием в нашем грешном мире можно объяснить неожиданное появление больничного «пирожка», в котором был только один водитель, и водитель этот жил на нашей улице через два дома! Если и бывают чудеса, то такое везение тоже оказалось из разряда чудес.

Шофёр подивился, что это делает одинокая женщина в лесу в окружении собак. Я отчаянно замахала ему рукой, и он меня взялся подвезти. Я была в таком состоянии, что куда бы он меня ни завёз – всё же лучше, чем тёмный ледяной лес с собаками. При этом я так спешила спасать свою дочь в больнице, что даже не взяла с собой денег, что лежало в кармане пальто, то и лежало: мелочь, которой, может, и хватило бы на автобус, но не на извоз. Разве об этом думаешь, когда твой ребёнок умирает?

Добрый, добрый дядечка-водитель! Всю дорогу он расспрашивал, что у меня случилось, сочувствовал. И когда довёз меня до дому, я протянула ему всё, что нашла в кармане пальто. Но водитель категорически отодвинул мою руку и сказал, что вёз он меня попутно, потому, что живёт через два дома. Наверное, так не бывает. Он просто придумал это для того, чтобы я не мучилась совестью, что не расплатилась за поездку.

Едва переступила я порог дома, как начала названивать в больницу. Дозвонилась только к десяти утра, врач сказала, что в крови нашли какие-то соединения: не то пива и димедрола, не то ещё какой ерунды. Хотя расширенные фиолетовые зрачки и желание залезть на стену говорили о том, что дочь накормили беленой.

К этому времени и Галина Аркадьевна привела в чувства своего сына Арчи, и уже было очевидно, что их в самом деле угощали булочками с маком. А вместо мака тот, кто стряпал, употребил белену, думаю, что по роковому стечению обстоятельств.

Вот тогда и всплыл в моей голове далёкий образ из детства: Валька, лезущая на стенку, колючие коробочки вонючего дурмана в огороде у Тишки и дон Хуан Кастанеды, обучающий студента жизни и любви к «траве дьявола»...

Так почему я одинока? Потому ли, что моя, очевидная, правда не совпадает с правдами, для меня неочевидными?

Если кому-то лень отгадывать мою правду, если кто-то её не может понять из-за отсутствия проницательности, то что это получается? Не есть ли моя очевидная правда для других очевидной кривдой?

Казалось бы, чего проще: послушать и понять. Часто ли вас слушают и понимают? Знаете ли вы наверняка, что в то время, когда вы пытаетесь объяснить свой поступок, вам уже отведено место на полочке лгунов? Как в морге: у каждого покойника своя правда... Была... И её разложили по цинковым ящикам в холодильнике.

Ведь и с каждым может такое случиться, что если не захочется кого-то воспринимать, то хоть режь, а он нам не нужен. С его объяснениями, невероятными и путанными рассуждениями...

Только надо же места выбирать! Одно дело, скажем, в местах общего пользования, другое в больнице. Ведь туда просто так не обращаются. У нас был тяжёлый случай. Или врачиха относится к месту, где работает, как к месту общего пользования. И ей уже давно всё равно: больница это или, пардон, сортир.

Так почему мы все одиноки? Нашу правду не хотят понимать?..

X.

...Я долго смотрела на электронные часы. Две цифры – часы. Две мигающие точки показывают отсчёт времени. И снова две цифры – минуты. Две мигающие точки – это неправильно.

Двоеточие – есть знак деления. Но Время прибывает...

Откуда посмотреть! Мне прибывает, а от моего пути убывает! Ведь всё имеет свой конец. Мне прибавляются и засчитываются прожитые годы, а от моего пути отрываются секунды, которые неумолимо делят и делят отпущенное время для жизни.

На самом деле ничего страшного, может, и нет. Время бесконечно раскручивает свою спираль. На этой спирали и мы крутимся вместе со Временем: миг – жизнь – небытиё – опять жизнь...

Изобретатели электронных часов делают глупость ставя на монитор двоеточие, знак деления. Следует ставить крестик – знак умножения...

Занятная мысль пришла в мою голову. Ведь должны же в какие-то дни открываться временнЫе порталы, когда можно попутешествовать, если не по реке Времени, то хотя бы в собственной голове – по реке Памяти-и-Забвения. Чтобы то, что было забыто, вдруг всплыло отчётливо и прояснило ситуацию. Или хотя бы прислало какой-то знак оттуда.

Была зима, февраль. Шёл 2002-й год. И меня осенило, что надо привлечь магию цифр. Жить на стыке миллениумов и не воспользоваться этим – значит жить без полёта, иметь бедную фантазию и филистерски ориентированные мозги.

Теперь, когда я разобралась со своим тотемным знаком, вижу, что я, в одном из своих бесчисленных астральных тончайших слоёв, образующих мою ауру, биополе, веду своё начало от Прометея, его праправнучки Алкионы, превращённой за верность своему мужу в зимородка.

Я решила, что магическое сложение таких цифр вот-вот наступит. Никто его не заметил, как оказалось впоследствии. Все только и твердили о явном сочетании: 02.02.02 – 2 февраля второго года. Но я уже не могла воспользоваться этой цифирью. Время было упущено. И потом, что там необычного? Ведь уже прошло 01.01.01. До самого 12.12.12. эта игра цифр будет повторяться каждый год: в марте третьего, в апреле четвёртого... в июле шестого – 06.06.06. – число зверя...

Мало кто заметил, что 2002 повторит свою суть двадцатого февраля: 20.02. Попробуйте повторить ещё что-либо подобное! Только через тысячу лет можно будет сложить 3003-30.03. А то, что пришло мне на ум, уже ни в одном временном отрывке не получится. Разве только где-нибудь на другой планете, где в сутках больше, чем двадцать четыре часа.

Вот она, поистине магическая цифровая карта! Трижды по 2002! 20 февраля 2002 года в 20:02! Я стала терпеливо ждать, поскольку это должно было случиться через два дня.

Только боялась пропустить по забывчивости. Но где там! Мысль о возможности вскочить во временной коридор настолько мною овладела, что я только этим и жила. Я старалась сформулировать своё желание посетить то аутодафе, устроенное Инквизитором моему ребёнку, и вырвать из пламени мою Сандру, чтобы нынешний мой сын Лёша, наконец, понял, что я для него всегда была и буду хорошей матерью. Тотемное моё существо подарило мне могучий дар: от Прометея достался огонь моей душе, от Алкионы – верность. Ради ребёнка можно нырнуть в Реку Времени, чтобы уберечь его. Я заставлю Инквизитора прекратить аутодафе над моей дочерью! И мой теперешний сын не будет иметь против меня горечи непонимания.

Электронные часы делили время. Я отключила телефон, чтобы никакие звонки не смогли меня отвлечь. Алиса уже уехала, Лёша в это время дома бывал редко. Никто не мог мне помешать.

Но я не знала,  к а к  мне войти в коридор Времени. Только мысленно! Только память может победить забвение! Делитель и делимое, наконец, уравнялись: 20 часов, две минуты. Это не могло произойти в два часа и две минуты. Надо было, чтобы магия цифр проявилась трижды: год, день и час! В 2002 году 20.02 дня в 20.02! Пока секунды собирались в следующую, третью, минуту, я увидела то, что должна была увидеть...

В небольшом круглом, выложенном и дикого камня, помещении на соломе сидела в рубище женщина. Её ноги и руки сковывали вериги. Кусок чёрствого хлеба и деревянная плошка с водой были неподалёку. Из находящегося где-то в вышине зарешеченного окошка луч солнца падал на узницу. Она поднялась и стала бить кулаками в крепкую дубовую дверь. Но только засовы гремели ей в ответ. На улице, за дверью было тихо и тревожно...

Всего одна минута! Я ничего не успела сделать. Беспомощна была и Катилина...

Кто теперь примирит нас с сыном?

В 1800 году даже сложилось общество для постоянного слежения за небом с тем, чтобы, наконец, обнаружить предсказанную планету. Для этого нужно было наблюдать внимательно небо, чтобы среди ближайших звёзд открыть её! Ровнёхонько в Новый 1801 год, наблюдавший за небесами самостоятельно, итальянец Джузеппе Пиацци из Палермо увидел, наконец, искомую незнакомку! Но разочарование было превеликим: ведь вместо ожидаемой громады ему едва удалось различить небольшую планетку, которую он назвал в честь римской покровительницы Сицилии Церерой. Фи-и! Стоило ли столько ломать копий!

В то же время в Бремене жил врач Генрих Ольберс. Он практиковал на дому – вынужден был выполнять свой долг, жалея о том, что у него почти не остаётся времени на его любимое занятие – наблюдать за звёздами. Ольберс – классический пример лекаря и астролога.

Но в любое время дня и ночи больные находили его в собственной обсерватории, где он сидел у телескопа. Бедняге некогда даже было передохнуть: то пациенты требовали его внимания, то он обращал свой взор на звёзды. Ему тоже хотелось увидеть Цереру, но та скрылась надолго в солнечных лучах, и невозможно было такую крохотулю заметить. Только через год Ольберс заметил новую планету. Но она не совсем была похожа на ту, что открыл Пиаци...

Ольберс свою открытую планетку называет Палладой. И теряется в догадках, отчего же крутятся по орбите две маленькие планеты, а не одна большая, как все ожидали.

Вот так, наблюдали-наблюдали, считали-считали, и согласны были, что за Марсом обязательно должна быть планета. И немаленькая. Но тот отрезок космических измерений, сделанный в астрономических единицах, упирался словно в пустоту – в самый центр пояса астероидов. Ожидаемой очень большой планеты на месте не оказалось…

Что тут можно сказать? Либо правило – это никакое не правило, а заумь, либо планета куда-то «делась».

Ольберс решается высказать свою теорию. Да, планета была! Большая! Но она взорвалась... И с тех пор пошла такая неразбериха: кто говорит, планета была, кто говорит, что астероиды – это и есть ещё не сложившаяся планета…

Но правда оказалась на стороне врача и астронома Ольберса. Его уверенность крепнет и переходит в абсолютную убеждённость, когда он после Гардинга, открывшего планету № 3 – Юнону, вновь открывает огромный осколок № 4 – Весту. Планета была. Была она очень большая. И вдруг взорвалась! Отчего?..

...О происхождении кольца астероидов свои догадки высказывали многие учёные мира. Существование кольца объясняли тем, что после взрыва, огромные куски планеты стали между собою сталкиваться и дробиться на более мелкие. Нарушение Порядка приводит к Хаосу, что и случилось на орбите кольца малых планет.

Загадочную гипотетическую планету Ольберса впоследствии назвали Фаэтоном, поскольку её возможная история очень близка к древнегреческому мифу о сыне Гелиоса Фаэтоне.

И, наконец, наш современник, голландский астроном Ван Фландерн, изучая орбиты комет, нашел, что всего пять (!) миллионов лет назад между орбитами Марса и Юпитера взорвалась планета, обломки которой разлетелись далеко за пределы планетной системы.

Этих сведений достаточно, чтобы утверждать, что планета Фаэтон существовала. Это была десятая планета Солнечной системы.

Теперь – соль вопроса. Отчего могла взорваться планета? Миф о древнегреческом Фаэтоне лишь только отображает трагедию, но никак не является её причиной.

Всего пять миллионов лет назад взорвался Фаэтон. Учёные насчитывают, что разумная жизнь на нашей планете уже была. Отчего не предположить, что была она и в других мирах? Отчего её не могло быть на Фаэтоне? Ведь в тех осколках, на которые распалась планета, находят не только весьма сложные органические соединения, но и так называемые организованные органические элементы, поразительно напоминающие окаменевшие простейшие водоросли. А для их образования, как известно, нужна водная среда и земноподобная планета.

Немецкий философ и астрофизик Р. Киппенхан в своей популярной книге «100 миллардов солнц: Рождение, жизнь и смерть звезд», не сомневается ни капельки, что жизнь может быть в космическом пространстве: «Для нас, естественно, обитаемые планеты представляют интерес лишь в том случае, если мы можем каким-либо образом связаться с ними, а единственной такой возможностью являются радиосигналы...

Но сине-зелёные водоросли не посылают радиосигналов; отпадают и те обитатели, которые какой-нибудь атомной бомбой разрушили и свою технику, и, скорее всего, себя».

Вот она, та самая зацепка, которая вполне может стать объяснением, почему взорвался Фаэтон! Деятельность разумной жизни, развитие Разума, не подконтрольного инстинкту самосохранения, приводит к нарушению того идеального Порядка, которому подчинено устройство мира. Известно уже и не единожды доказано, что все инстинкты – как плохие, так и хорошие, – заложенные в человеке природой, в условиях развитой цивилизации ослабевают, а со временем и исчезают. В этом свете сенсационное заявление второго российского президента, сделанное на телевидении – 17 ноября 2004 года, о том, что в нашей стране разработано принципиально новое ядерное оружие, как раз не говорит в пользу самосохранения человечества, хотя разрабатывался этот ядерный монстр для защиты от нападения «врагов».

Но вернёмся к тому, что говорят видные современные учёные по поводу развития жизни на планетах, её наивысшего расцвета – разумной цивилизации.

Наш российский астрофизик Иосиф Самуилович Шкловский ещё в середине прошлого, двадцатого века, написал: «...Развив свой мозг, человек скачком вышел из равновесия с окружающей средой – биосферой, которая сформировалась за несколько миллиардов лет и частью которой он являлся. Этому процессу особенно способствовало наступление технологической эры, происшедшее всего каких-то 350 лет назад. За этот ничтожный срок развитие человечества приняло подлинно взрывной характер, ...в итоге этого процесса человек стал реальной угрозой самому существованию биосферы. Его неконтролируемая деятельность уже привела к ряду необратимых последствий в экологии...

Человечество стоит перед реальной угрозой ядерного самоуничтожения». (Здесь принято указать источник столь конкретных заявлений. Да вот же он! Это купленное когда-то в «Академкниге» вполне солидное – и с виду, и по содержанию исследование известного учёного-физика «И.С. Шкловский. Вселенная. Жизнь. Разум. – М.: Наука. – 1987».)

Значит, поэтические видения пришли ко мне из реально существующей угрозы всей земной цивилизации. И если это кого-то заставит задуматься, и человек будет протестовать против продолжения опасных экспериментов с достижениями Разума, то моя цель – достучаться до людского разума – будет достигнута.

Ведь, как свидетельствует заявление президента, опыты в этой отрасли продолжаются, всякий раз порождая таких чудовищ человеческого разума, которые готовы истребить не только «врага», но и всю жизнь на Земле, да и саму планету уничтожить. И разве это не есть ещё один шаг к Хаосу.

Господи! «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое».[1]

Ну, как же опять не  призадуматься на берегу реки Времени? И что я теперь могу сказать своему внуку?

Как–страшно,–мой–родной,–и–странно–из–уст–сомкнутых–слышать–стон,–который–в–вечности–пространной–слетел–с–планеты–Фаэтон.

Однажды–может–так–случиться:–вся–сила–атома–проснётся,–в–энергии–его–лучистой–Земля–на–части–разорвётся.

Закружат–в–вечности–безбрежной–Джоконды–тихая–улыбка,–и–лепесток–ромашки–нежной,–от–пирамид–Хеопса–глыбы.

Вот, на какие мысли могут натолкнуть ощерившиеся крутобокие берега тихой речки Подгорной, которая, как ни крути-верти, несёт свои воды в огромную реку Памяти-и-Забвения.

Маленькой девочкой я спрашивала своего отца:

– Папк, а куда течёт эта Подгорная?

– В Тулучеевку, – скажет отец, будто отмахнётся.

Ему тяжело тащить в гору велосипед, на котором мы едем в гости к «баушке» и деду.

Отцу, наверное, очень хотелось отвезти меня «на волю» – в ильинские луга, откормить вишнями, яблоками и сливами, свежими хрустящими огурцами. Нас с братом отец возил в два захода: в первый выходной – брата, Виктора, во второй меня. Мама не позволяла оставлять меня на всё лето в деревне.

– Я потом детей не отмою, – говорила она отцу, когда он ворчал, что вот надо нас таскать на велосипеде через гору, а это нелегко.

После Ильинки я приезжала домой, «из глины слепленная», все мои платьица были «изжёваны коровой», а в голове «наверное, гниды завелись». Это все мамины недовольства. А я думала, что если бы мама знала, как в Ильинке хорошо, никогда и ни за что она бы не оскорбляла меня своими подозрениями.

Сборы в Ильинку начинались за неделю до поездки. Я пыталась взять с собой все свои наряды, чтобы можно было и в поле за травой идти, и у речки позагорать, и в кино сходить, и даже когда похолодает, то чтобы не замёрзнуть. Мама не позволяла брать новые вещи, потому что в Ильинке всё равно одежда будет измочаленная, выгорит на солнце и покроется не выводимыми пятнами от вишен. Как же мама не хотела понять, что в Ильинку приезжают дети из разных городов, что у них прекрасная удобная одежда, а меня снаряжают как какую-нибудь тюху.

Ведь приедут Женька с Сергеем! Мама не понимала, кто такие Женька и Сергей!

Я из отданных мне моей старшей двоюродной сестрой Галей платьев пыталась смастерить себе наряды. Чужие обноски мама не запрещала переделывать так, как мне хочется. И я смело отрезала брюки «по самое ничего», чтобы получились шорты. Но для выхода в гости мне разрешали взять одно новое платье. То, что я переделывала из одежды сестры, получалось слишком непривычным, и я стеснялась носить шорты. Привычнее и удобнее всё же оказывалось то единственное новое платье из ситца, которое разрешено было взять с собой. И, конечно же, если на солнцепёке в поле, где мы рвали пырей, осот и берёзку корове на прокорм, или у речки, где жарились на солнце, или в крутобоком овраге, где так здорово скатываться по его глиняному, чистому и сыпучему, склону или стоя – «на ногах», или сидя – «на заднице», или на сучковатых старых вишнях, где собирали брызжущие соком ягоды, – везде не снимать одно-единственное своё платье, то за две недели оно выгорало, рвалось, пачкалось и садилось. Маме оставалось только ахать оттого, что в Ильинке нет для девочки иных занятий, как скакать по кручам, нырять с головой в речку и давить вишни на подоле платья. И обувь горела на ногах, и платье хоть на тряпки пускай. Но проходила неделя-две, и я опять просила и канючила:

– Хочу в Ильинку. Хочу к баушке...

Отец вытаскивал из большого сарая велосипед, привязывал мой узелок с одеждой, помогал мне взобраться на багажник, прищипывал брючину бельевой прищепкой, чтобы не зажевало цепью, и мы выезжали с ним со двора нашей казармы. Я, молча, и мысленно прощалась с Калачом, ведь вернусь нескоро – недели через две.

Мы не могли ехать с ним по дороге, где ездили машины, а ехали по «тротуару».

Я сидела сзади на багажнике, широко расставив ноги, чтобы нечаянно не попасть пяткой в спицы, и если кто-то из прохожих зазёвывался, я пела: «С дороги, куриные ноги!»... Не могла же девочка кричать пешеходам, чтобы они поскорее убирались, а то я их зацеплю своими раскоряченными ногами. Или отец зашибёт велосипедом. То, что езда по тротуару мешает людям, мне и в голову не приходило. Почему это мы должны ездить по дороге, где машины шастают одна за другой и могут нас задавить?

Моё пение «с дороги, куриные ноги» – должно было как-то сгладить все неудобства от нашего велосипеда, которым папа управлял вполне мастерски. Он вовремя нажимал на тормоза, когда столкновение или наезд на пешехода грозил стать неминучим, и крутил педали там, где никого не было. Конечно, такая поездка по пешеходным дорожкам только и могла быть в Калаче, городке с небольшим населением и поэтому с немноголюдными улицами. К тому же, отец знал, где можно ехать, а где следовало идти пешком, ведя свой велосипед рядом.

У нас был свой маршрут и свой обязательный ритуал выезда из города. Путь всегда пролегал через базар, а после по забазарным улочкам до самой горы. Улочки были и безлюдны и безмашинны, что, конечно, было удобно для езды на велосипеде. Только попадались такие места, где на дороге был один песок. И тогда наш велик пробуксовывал, его заносило, и можно было упасть вместе со всеми узелками и самим транспортным средством.

Тут отец, хочешь-не хочешь, а вынужден был тащить велосипед по песку почти что на себе. Но это, к счастью, длилось не долго. Потом мы катили по улице до самого подножия горы.

Тут стоял колодец со старым скрипучим журавлём. На цепи висело ведро, отполированное водой так, что казалось похожим на большой леденец. Наверное поэтому и вода из него была вкусной и холодной. От неё ломило зубы. Хотелось её пить и пить. Но отец не позволял, говорил, что это пустое занятие. Пить всё равно захочется через десять шагов, а с водой в желудке идти тяжело. Нам ведь надо в гору и самим подняться и велосипед затащить.

И я только пригубляла водички из старого колодца со скрипучим журавлём. Мне нравилось слушать его скрип, который мне казался курлыканьем: ведь настоящих журавлей мне ни видеть, ни слышать тогда ещё не доводилось.

А дорога через гору, гладкая, укатанная ещё во время весеннего сева автомобилями, манила и звала побыстрее подняться на гору, потому что и по горе и с горы уже можно было катить и катить на нашем стареньком велике, даже не утруждая себя кручением педалей.

Но мне обязательно надо было заметить всё непременное, что каждый раз я здесь замечала: и старый ветряк вдалеке, где-то на Дерезовке, и увидеть несметную стаю воронья и разных падальщиков, которые пировали над скотомогильником, распространявшим зловоние на многие и многие метры вокруг (это место я старалась пробежать бегом с заткнутым двумя пальцами носом, но открытым ртом).

Дальше начинался хоть и не крутой, но долгий подъём в гору. Отец катил велосипед в руках, я бежала сбоку, как собачонка. Солнце палит нещадно, хотелось пить, но я радовалось, что у меня в животе легко, а то бы с водой еле плелась... С нетерпением ждала я, когда же мы доберёмся до первого глубокого оврага. Именно от него уже можно было садиться на велосипед, и отец с большим усилием крутил педали. Но потом опять начинался подъём покруче, и мы снова шли пешком. Я успевала заметить, что по обочине дороги с одной стороны растёт горох, с другой – веники – просо, из которого «делают» пшенную кашу и веники. Слушала я и журчание в поднебесье жаворонка. Пыталась его рассмотреть. Но птичка была маленькой: птичка как птичка, ничего особенного и журчит там, в вылинялом небе, одиноко, а мы на земле молча идём и слушаем...

Наконец, с высоты моего росточка начинают виднеться верхушки деревьев леса. О блаженство! Это уже точный знак садиться на велосипед. Да ещё есть особая дорожка через лес. И самое счастье заключается в том, чтобы отец ехал через лес! Но папенька упрямится:

– В лесу червей полно, паутины. Поедем по дороге.

Если он так скажет, тогда всё пропало. Вся поездка теряла свой смысл. Проехать мимо леса, значит, не увидеть огромных сиреневых колокольчиков, порхающих над ними разноцветных бабочек, не насладиться грибным запахом, который в лесу всегда витает, не зависимо от того, есть ли там сами грибы или нет. Проехать мимо леса – значит не окунуться в его прохладу, от которой по спине ползут мурашки после длительного пребывания на солнцепёке. Но досаднее всего было пропустить место, где дорожка пересекает небольшую канавку. Через эту канавку я бы ездила и ездила весь день, потому, что когда отец разгонял велосипед и перемахивал через неё, то у меня в животе что-то обрывалось и сладко-сладко разливалось по всему телу. Наверное, это можно было сравнить с большими качелями или с другими аттракционами, нам в Калаче недоступными.

А дальше, за лесом, который назывался Дедовым лесом, можно было и Ильинку узреть. Под горой домики, потом огороды, сады, луг и речка – как большой скользкий угорь, поблескивающий на солнце своей чешуёй. (Тут я пытаюсь вспомнить, есть ли чешуя на угре, и вспоминаю, что нет, но его кожа всё равно блестит от слизи).

С горы речка вся в извилинках – там, далеко внизу, виден каждый её поворот. И видны коровы на тырле, где они пережидают жару, войдя по самое брюхо в воду, и видна ребятня, посинело-позеленевшая в холодной речной воде.

– Пап, а Тулучеевка, куда течёт? – не унимаюсь я.

– В Дон, – опять отмахивается мой отец, правнук Абрама и Веры.

О чём он думает, мой отец? Разве его не радует этот солнечный прекрасный мир? Разве он не слышит, как заливается в синем небе невидимый против солнца жаворонок?  Разве ему неинтересно заглянуть на дно оврага с крутыми склонами и влажным от сочащихся родников дном?

Венчают родное дедовское село крейдяные – меловые – горы. Они поднимаются перед окнами хат до самого неба. С этих гор ветер приносит горячий, настоявшийся на солнцепёке, дух чабреца – богородской травы, пряные запахи татарника и донника, тончайшие ароматы дрока и полыни. В тихую пору можно слышать пчелиный мерный гуд, исходящий от летающих и переползающих с цветка на цветок, насекомых.

У въезда в село стоит, вся изрытая норками, самая крутая и белая от крейды гора. В синем, высоком небе, залитом солнечным пятном, суетно пищит щурки. Их вскрики назойливы, их кувыркания в небесах надоедливы. Они нарушают и ту стойкую тишину, и тот благословенный покой, что всегда окутывали мирно лежащее у подножия крейдяных гор сельцо.

Горы вокруг Ильинки хотя и не считались горами, и не были высокими, но очень привлекали меня своими причудливыми ландшафтами, изрезанными  многовековыми потоками – и летних, с крупными тяжелыми каплями, дождей; и весенних талых вод; и беспросветной мороси поздней осени. На одной горе было лежбище великанов, которые неизвестно откуда тут взялись, решили отдохнуть, полежать на солнышке, да так и остались на веки вечные, обросши меловыми панцирями.  По этим великаньим  туловам любила я скакать, потому, что гулко-гулко отдавался топот моих сандалет на их огромных саркофагах. И хотя я не знала тогда о планете Фаэтон ровным счётом ничего, всё же некая космическая тайна скрывалась в этих туловищах. Время там спрятано, под панцирями. Время – вездесущая субстанция, и ею насыщен каждый атом нашего бытия-небытия. В этом и тайна. Между планетой Фаэтон и великанскими саркофагами на белой меловой горе в Ильинке ничего нет. Только оно – Время...

Белогорье–крутобокое–окружило–всё–сельцо.–Окунусь–я–в–то–далёкое, –где–в–стогах–лежит–сенцо.

Самая высокая гора называлась Надеждой. Она так высока, что, завершая свой жгуче-палящий дневной круг, солнце, едва добравшись до верхушки, радостно падало за гору в предвкушении спокойного отдыха где-нибудь на дне прохладного глубокого оврага, чтобы рано утром выкатиться с противоположного края этой же горы и опять кружить в вылинявшем поднебесье. Толком никто не мог сказать, почему гора Надеждой называется. Она имела зелёную шапку степных трав, её склоны заросли сорными низкорослыми деревьями, и по балкам можно было собирать ягоды. Но смотрела она на село иссушенным белым меловым ликом с редкой травянистой порослью каких-то кустиков, которые всего на один день в середине лета вспыхивали дивным, голубым нежнейшим пламенем. Это чудо трудно было подстеречь. Уже на следующий день всё исчезало так же внезапно, как и загоралось. Лишь мелкие приметы напоминали о случившемся танце синего пламени по белой крейде: кое-где трепетали на голом мелу голубые опавшие лепестки, да на каждой травинке-кустике оставалась опустевшая тёмно-зелёная цветоножка. Я как-то один раз такое диво наблюдала. А после, сколько ни тщилась не получалось: либо еще не вспыхнуло, либо уже задуло ветром  это волшебное кострище, похожее на трепетный танец бабочек голубянок над белым от мела крутым склоном.

Если взобраться по козьим тропинкам на гору Надежду, и пойти вдоль её, тоже крутых, боков, то обязательно набредёшь на копь с красным, почти оранжевым песком. Такого песка я никогда и нигде больше не встречала. Моя тётенька Антонина, хозяйка дедовского дома, когда была моложе, то носила этот песок с горы и посыпала им земляной пол в кухне, помазанный предварительно коровьими лепёхами. На таком зеленовато-коричневом фоне оранжевый надеждинский песок особо красиво смотрелся, и в доме создавалось праздничное настроение.

Особенно старалась тётенька на Троицу. Там же, в надеждинских балках, рубила клеченье – тощие топольки и осинки – и приносила во двор, щедро утыкивая ими тын и крылечко, ставила в доме под иконами и у входа, притряхивала душистыми травами некрашеный, но чисто вымытый пол в горнице, а по подоконникам раскладывала степные цветущие травы...

И если продолжать описание окрестностей прекрасного сельца Ильинка, то могу сказать со всей ответственностью, что более уютного места для житья в деревне я и не встречала. Где это вы ещё увидите и горы, и леса, и степь, и луг, и реку так близко по соседству – всё в одном месте. Жаль, что горнолыжный спорт не внедрился в нашей среднерусской полосе. Я бывала в Алма-Ате в предгорьях, где лихо скатывались начинающие лыжники. В Ильинке горы не хуже тянь-шаньских предгорий. Ещё в школе нам говорили, что это отроги Средне-Русской возвышенности, что когда-то давно-давно на том месте было первозданное море, потом горы, а теперь вот они почти разрушились, не растут, а убывают. Мы находили на горах разные морские окаменелости, но чаще всего «чёртов палец» – такую кремневую палочку, похожую на окаменевшую иголку дикобраза, только короткую. Это раковина ископаемого моллюска белемнита. Что с ним дальше делать, никто не знал. Я оставляла себе на память, складывала в коробочку из-под леденцов, как летний трофей. Там же лежали ракушки и улитки, найденные возле речки, красивые камешки, осколки гранита.

Откуда на таких невысоких горах козьи тропы? Всё очень просто: козы – домашние, которых всегда было во множестве только у одной бабы Оксаны. Она их сама и пасла по этим горам. Эта баба Оксана была похожа на цыганку. И если бы у неё нашлась публика, то наверняка, она бы себя проявила как-то интересно. А так она одиноко бродила по горам со своим посохом и разговаривала с козами, чтобы не отучиться говорить...

...Бывшая студентка Москвина, спустя двенадцать лет после этой лекции, лёжа под капельницами в алма-атинской двенадцатой городской больнице, вдруг вспомнила давно забытого чудака-профессора Петрушевского. То ли номер горбольницы – двенадцатый, то ли сильнейшие боли и мрачные в связи с ними сны этому поспособствовали. Она стала думать о конце света. И так задумывалась о своей неминуемой смерти, что уже ничего не могла поделать ни со своими мыслями, ни со своим тяжёлым настроением... Пробовала читать – не читалось... Начинала писать – не писалось... И думать – не думалось... Только боль, боль, боль. Словно ещё одно чувство, в дополнение к обонянию, осязанию, зрению, слуху и вкусу была для неё боль...

...Во время профессорского обхода она заметила, что один из свиты врачей смотрит на неё совсем не так, как смотрели остальные. Под взглядом она внутренне дрогнула, сердце отчего-то ёкнуло, и ей показалось, что она уже где-то видела эти тёмные, с блеском живого к ней участия, глаза...

Боли, изнуряющие, непрекращающиеся ни на миг, её так измучили, что тот сердечный толчок тут же и затух, вызвав тахикардию. Хорошее и сладостное ушло, а неприятность осталась. Профессор пощупал её пульс и спросил у лечащего врача:

- Частит часто?

- До ста шестидесяти доходит.

- Она же гипотоник, что предписано?

Кате совсем было не интересно, что в полголоса обсуждали врачи. Что бы ни говорили, чтобы ни кололи, боль не исчезала, сил не было, жить не хотелось...

...А его глаза её не оставляли. И что он там заметил? Может, у неё нос грязный или что-нибудь на щеке? Она машинально вытерлась ладошкой. Доктор улыбнулся... Она попробовала ответить тем же, но он уже отвёл взгляд. Зато лечащий врач заметил вымученную улыбку на лице своей пациентки и сказал профессору:

- Она молодец, держится...

...Иван Павлович заметил, как в полубезумных от страданий глазах молодой женщины, вдруг сверкнула искорка жизни. Он обрадовано улыбнулся. Знал, что таких больных надо вытаскивать из бездны любовью. И профессор ему говорил, да и сам он по практике своей уже давно это понял. Ну что делать, если не изобрели такого волшебного лекарства, которое бы возвращало людей из той бездны, куда их утягивала болезнь? А эта женщина, почти девочка, уже без реакций. Кажется, что под простыней лежит сгусток страданий.

Он нарочно подольше задержал на ней свой взгляд. Ведь должна заметить, должна среагировать...

И Катя заметила. Смахнула с лица несуществующую соринку. И в глубине её больших карих глаз зажёгся крошечный огонёк, сверкнул и затеплился еле-еле... Как свечечка на сквозняке: вот-вот погаснет...

...Спустя многие годы воспоминания о хорошем человеке, любимом докторе Иване Павловиче вдруг нахлынули на Катю, Екатерину Ивановну Москвину, и она записала всё-всё в своём ноутбуке.

«А лестница, останется ль пуста?..

Мои нервы не выдержали, когда добрый, но дотошный Данечка задал мне многозначительный вопрос:

- А вы знаете, в каких случаях назначают капельницы с пять-фторурацилом?...

Поэтому когда я в очередной раз попала к своему лечащему врачу Ивану Павловичу Корсану, я просто закатила истерику:

- Мне одно «светило» медицинское сказало, что у меня рак. Почему вы мне об этом не говорите?

Иван Павлович моментально нашел, что ответить:

- А ваше «светило» кто по специализации?

- Диетолог.

- Ну, так если бы он был хирургом, то знал бы, что этот препарат мы назначаем и при сильнейших воспалениях жекатэ, что у вас и наблюдается.

Умнейший и любимейший из всех моих лечащих врачей Иван Павлович успокоил меня сразу. Но, если подумать, то такое воспаление всех внутренних органов – это ведь тоже следствие какой-то болезни их.

Об Иване Павловиче Корсане стоит рассказать отдельно. Этот человек очень много сделал для меня и он, как мог, возвращал меня к жизни.

Мой милый доктор! Он искренне старался вытащить меня из небытия, в которое я погружалась, стремительно и верно. Что это было? Я до сих пор не могу точно определить, что со мною случилось в Алма-Ате. Моя знакомая, помогающая мне устроиться в столице Казахии ещё по нашему с мужем  приезду Таня Курдук, как-то увидела меня уже после развода и высказала предположение, что кто-то навёл на меня порчу... Не буду развивать мои подозрения, хотя основания есть.

Но здоровье, которое уже беспокоило меня ко времени развода, стало ухудшаться стремительно. И куда только меня не отвозили на «скорой», где только не пришлось лечиться. Но хорошего отношения к себе я не чувствовала. Сказать, что казахи не спешили оказывать мне помощь, это значит осложнить национальный вопрос. Я теперь вижу, как здесь в Воронеже относится ко мне наш участковый врач, кстати, по национальности кореянка. Ничем не отличается её «лечение» от «усилий» тех медиков в Алма-Ате. Но этот вопрос касается всего здравоохранения, где много случайных и чёрствых людей, как и везде у нас. Но и профессия такова, что требует жертв: либо это должен доктор жертвовать своим здоровьем, либо жертвой становится пациент, что чаще всего и происходит.

Тогда, в Алма-Ате, я написала статью о милосердии, в которой размышляла об отношении тех, кто лечит, к тем, кого лечат. Слово «милосердие» в 1987 году вслух ещё почти не произносили. А при советской власти его вообще исключили из обихода. Примерно в это время у нас стали говорить о матери Терезе и Ордене Милосердия. Моя статья, как у меня часто бывало, оказалась преждевременна. Как-то поэт Коля Шмидт, работавший в то время в журнале «Простор», предложил мне написать об Афганистане и солдатах-афганцах. Я поставила вопрос ребром: кому это нужно. В статье.

Я задавала этот вопрос героям моего повествования. Мальчики объясняли, но как-то неискренне. Статья была преждевременна, её Коля так и не напечатал. Не взяли и «О милосердии и не только о нём» в ежегодный публицистический сборник «Вдохновение», а я настаивать не стала, хотя вижу, что напрасно. Эту статью я написала, вдохновившись общением с моим любимым доктором Иваном Павловичем Корсаном.

Я попала в очередной раз в стационар, и это оказалось третье хирургическое отделение двенадцатой горбольницы. Врач, молодой казах, назначил стандартное лечение, которое не давало никаких результатов. Пробыв в отделении положенные три недели, я выписалась в «удовлетворительном состоянии». И неудивительно, что уже через неделю меня опять привезла «скорая» в то же самое место.

Во время «профессорского» обхода, который практиковался в этой больнице раз в неделю, один  молодой доктор из его свиты как-то пристально и совсем по-особому посмотрел на меня. До этого взгляда меня уже ничто не интересовало, моё внимание ни на чём долго не сосредотачивалось.  А тут вдруг глаза, запавшие в душу. Я полагаю, что доктор, обведя взглядом нашу палату, нашел мои глаза самыми потухшими. Я была почти его ровесница, ему тогда было около тридцати пяти лет. Думаю, что тут он и проявил своё милосердие: увидел, что молодая и вполне ещё живая женщина лежит с безучастным взглядом и дожидается своей очереди, когда к ней подойдёт профессор со свитой, он решил как-то «реанимировать» эту безучастную страдалицу. Наверное, это ему удалось сразу же. Врач был молод, симпатичен, с карими блестящими глазами. Не надо думать, что мы были порочны, обмениваясь взглядами. Со временем всё прояснилось, а я теперь считаю, что такого доктора мне послал Господь.

Я уже готовилась уходить в мир иной. Даже свои беседы с писателем Валентином Дербенниковым о Вселенском Разуме, которые мы вели с ним незадолго до того, стала прокручивать в уме, как идею фикс: не страшно умирать, когда тебя ждёт этот Вселенский Разум, и ты своими мыслями присоединишься к нему, и тебе откроется Сокровенная  Тайна, Абсолютная Истина!

Это даже интересно умереть. Ведь мне станет известно всё, что каждый обо мне думал, откроются искренность и лицемерие друзей. Не знаю отчего, но именно это меня более всего волновало в молодости. Наверное, оттого, что я ещё не умела разбираться в людях, и меня часто они разочаровывали. Интерес к познанию Абсолютной Истины был настолько велик, что я уже почти не огорчалась, когда видела мрачные сны, возвещающие о моём смертельном заболевании. Сны свои я запомнила и помню до сих пор, хотя прошло с тех пор двадцать лет.

Первый сон.

Чёрный Мрак и чёрный Ворон. Как можно спать и о каком отдыхе можно говорить, если, закрыв глаза, я вижу черноту – вечный Мрак, ощущаю в этой черноте мягкие взмахи крыльев чёрного Ворона. Я его не вижу, потому что чёрное в чёрном не различишь. Но далеко-далеко – тут не скажешь на горизонте, его ведь тоже нет, – горит факел, его пламя колеблется вперёд, словно тянет сильной струёй сквозняка. Факел – как призыв идти к нему, как знак, указующий выход из страшного Мрака. Мой сон прерывается, я в ужасе не могу долго уснуть.

Второй сон.

Ильинка – родовое село моих предков по отцовской линии. Ильинское кладбище, разрытые могилы моих бабушки и деда. Я стою на краю ямы, вот-вот готовая в неё упасть. Но из могилы моя бабушка сердито мне говорит: «Иди отсюда, тебе рано. Уходи!». Я помню запах чабреца, который растёт на кладбище, различаю окраску трав и цветов.

Третий сон.

Всё та же Ильинка. И то же кладбище. Оно там совсем рядом с домами. Только единственная улица отделяет его от дворов. Мимо этого унылого места едет телега. Лошадью правит Сергей, мой троюродный брат, трагически погибший в восемнадцатилетнем возрасте. В телеге сидят его дед с бабкой, которые к тому времени уже умерли. Ещё кто-то, кого тоже нет в живых. Повозка едет, не спеша, по улице,  старики сидят в ней. Куда их везёт Сергей, куда они едут? Я стою на обочине и жду, когда же они остановятся и возьмут меня. Не остановились, не посмотрели в мою сторону, да и вообще меня не заметили. А я ждала, но когда не остановились, я  пошла по дороге в противоположную от них сторону.

Совсем недавно я узнала о тайне своего первого сна. Оказывается в православии чёрный ворон – символ жизни, стремления к ней. Так что первый сон очень символичен, он воистину – пророческий.

Я выжила. Меня возвращал к жизни мой милый и любимый доктор Иван Павлович, который к тому времени ещё не был моим лечащим врачом. Меня лечил интерн, молодой казах. Лечил по учебникам, не поставив окончательного диагноза. Наступил срок моей выписки, а у меня как болело, так и осталось. Но три недели «койко-дней» были исчерпаны, и меня «выбрасывали» под наблюдение участкового врача. Хорошо, что дети были у мамы в Калаче,  и я была за них спокойна.

После профессорского обхода и того взгляда, так меня смутившего и заставившего думать о докторе, с сочувствием посмотревшем на меня, я стала разведывать, какую палату он ведёт, какая у него специализация, да и кто он вообще. Оказалось, что он уже кандидат медицины и работает над докторской диссертацией. Оказалось, что мой лечащий интерн пишет кандидатскую под его руководством, хотя официально был руководителем профессор, делавший обход. Оказалось, что Корсан – это молдаванская фамилия, следовательно, и мой любимый доктор – молдаванин.  Но самое главное – это был хороший доктор, безотказный, и никто ничего о нём не мог плохо сказать.

Следующий приступ болезни не заставил себя ждать долго. Он случился через неделю после моей выписки. По счастью, дежурила та же больница и та же хирургия. Я лежала внизу в приёмном покое под капельницей с 5-фторурацилом. Боль постепенно утихала и проходила мерзкая дрожь, налаживалось дыхание. Ко мне пришла дежурная докторица, которая тоже оказалась профессором. Она сделала в моём лечении открытие, спросив, не падала ли я навзничь спиной. И я вспомнила, что в Орле мы шли с мужем по скользким заснеженным ступеням, сапоги были на каблуках, и я упала не только спиной, но и затылком  об эти ступени. Муж не успел поддержать, кажется, даже не сделал попытки. Было больно, но терпимо.

Докторица сказала, что характер моего панкреатита похож на травматический. Тогда я особенно не придала её словам значения. Но она, умница, коль об этом спросила. Ни до неё, ни после никто об этом не спрашивал. Даже мой любимый доктор. Наверное, мало кто знает, что бывает травматический панкреатит. (Оказывается не шаманы и колдуны со своим «сглазом» были повинны). Только у меня не укладывалось в голове: упала я лет за семь до того.

После нелёгкой капельницы с цитостатиком, почти «химии», меня подняли в отделение. Медсёстры были знакомые, я попросила, чтобы меня положили в палату к доктору Корсану. Спасибо Саулеше, Гуле или Алме (я теперь уж и не помню имени сестрички), которая не стала упираться и указала мне свободное «койко-место». Как это обычно бывает, приступ застаёт врасплох, не учитывая дни недели. Была суббота. Вечер. Дежурный врач назначил лечение и ушёл. Я крепилась и ждала своего палатного врача. О нём я многое знала и много думала. Он обо мне даже не подозревал. Но когда в понедельник утром он делал обход, историю болезни он знал хорошо. Это был профессиональный доктор, он внимательно изучал истории болезни своих пациентов. Когда не нашлось лишнего флакона раствора для капельницы, он выговаривал медсестре:

- Москвиной чтобы все лекарства нашли. Она у нас самая тяжелая. Выполняйте назначения.

Я почувствовала истинное докторское милосердие. Я  знаю, что оно и было главнее всего в его отношении ко мне. Может быть, капельку я ему нравилась, это допускаю. Может, я ему интересна была своей профессией, это в истории болезни тогда писали. Только для меня началась качественно новая медицина. Нет, дефицитными лекарствами меня не баловали, но лечили старательно, выполняли все предписания доктора.

Как потом я узнала, это было его правилом, и все его пациенты получали всё, что он назначал. Так что тут об особом ко мне отношении с его стороны речи нет.

Кроме препаратов, мне были назначены такие процедуры как хвойно-жемчужные ванны, гипнотический сон, массаж. Я в больнице была, как в санатории: едва успевала по кабинетам ходить. А после обеда ежедневные капельницы, под которыми приходилось лежать от двух до четырёх часов.  Когда я освобождалась от лечения медикаментозного, начиналось лечение любовью. Тут не следует понимать превратно. Я была влюблена в своего доктора и жаждала его видеть всегда, но после обеда в час затишья, особенно. Его же рабочие часы в отделении были только до полудня. У меня хватало сил только добрести до лестницы, на которой я просто усаживалась в оконном проёме и ждала, когда же он пройдёт, хотя прекрасно знала, что он уже ушёл.

Может, это глупо и наивно было, но я понимала, что эта любовь мне даёт. Впервые за долгие месяцы у меня появилось желание писать стихи. А это были признаки возвращения к жизни. Абсолютная Истина и Сокровенная Тайна – это хорошо, но лучше их постигать в процессе жизни, а не присоединившись безвременно ко Вселенскому Разуму. Ведь этот Разум мог меня и не принять, поскольку моего разума было маловато. Для меня Разум – это ведь не только знания, но и опыт. А закономерность жизни в том и состоит, чтобы мы, набравшись знаний и опыта, присоединили их туда, где собирается всё – во Вселенский Разум. В то время вряд ли я могла что-то туда вложить.

Так решив, что надо жить, любить, заботиться о детях, я стала потихоньку приходить в себя. Лёжа под капельницей на правой руке, я писала корявые строчки левой:

А лестница была пуста…

Это когда я кружила по ступенькам или сидела на подоконнике, не могла дождаться своего любимого доктора. Зато он оставил на этой лестнице невидимые следы своих ног.

Следы на ней твои остались…

И тихо в моем сердце неспроста

Две тоненькие ниточки сплетались…

Всё было правдой: эти две ниточки уже были, и они тянулись от моего сердца к его, и назад. А то, что я всё же зацепила и его ниточку, я очень хотела на это надеяться. События стали развиваться так, что у меня появилась и надежда, и глаза начали блестеть, и я уже хотела думать только о жизни и своих детях, которые были у мамы. Похоже, встреча со Вселенским Разумом стала откладываться...

Иван Павлович предложил мне редактировать диссертацию. Исключительно только на предмет русского языка. Я согласилась, потому что мне хотелось заниматься его делом, быть ему полезной. Но главное всё же здесь было то, что мои мысли из какого-то клубка стали превращаться в оформленные понятия, то есть моё рассеянное сознание концентрировалось в этой работе. До этого я ни на чём не сосредотачивалась. Начинала читать –  и бросала, не понимая, о чём я читаю. Писать же вообще не тянуло. Даже письма детям получались короткими и как бы вымученными.  А тут я могла вчитываться в какую-ту хирургическую заумь.

Но беда была в том, что режим дня в больнице не позволял мне засиживаться над работой, в палате выключали свет, из коридора тоже просили уйти в палату. Я сказала доктору, что у меня не получается работать, поскольку нет условий. Он тут же отдал мне ключ от своего кабинета, который по ночам был заперт. У меня появилось такое трепетное состояние, когда я садилась в кресло моего любимого доктора, за его стол и работала над его рукописью. Фетишизм сплошной! Конечно же, моя болезнь зашла очень далеко!

Как-то я пришла в его кабинет, а  там, на столе, увядший букет из каких-то летников, украшенный зеленью аспарагуса, от которого у меня аллергия. Я засунула этот букет в мусорную корзину, а потом подумала, что хорошо бы свежие цветы поставить в вазу. А перед этим моей соседке по палате дочь принесла прекрасные садовые розы. Я выпросила одну, самую красивую, для доктора, спрятала её под больничный халат, какой был на мне, и, порядком исколовшись о шипы, незаметно отнесла розу в кабинет доктора. Мне так не хотелось, чтобы о моих истинных к нему чувствах кто-нибудь знал.

Утром доктор попросил зайти к нему в кабинет, да я и сама готовилась отдать ему часть работы.

- Откуда здесь роза? – спросил он меня с лукавой улыбкой.

- У меня от вашего увядшего букета аллергия, пришлось выбросить. А роза взамен, – я чувствовала, что мои уши алеют, как и сама роза.

Иван Павлович ещё раз лукаво посмотрел на меня:

- Ой, ли?..

Нет, нет, никаких рукопожатий, никаких поцелуев, ни намёков, ни просьб об уединении. Глаза говорили очень многое: и мои, и его. Мне было тридцать два, ему тридцать пять. Я узнала, что он тоже учился в Москве. Как раз в том медицинском, который был неподалёку от нашего факультета журналистики. Мы ещё к ним ходили в анатомический музей во время начальной военной подготовки, нам давали основы сестринского дела. И было это примерно в одно и то же время.

В московском парке у стен манежных,

Где толпы зевак бредут просто так,

Ты был с другою тихим и нежным,

Другую ты бережно нёс на руках.

Это верно, свою жену, как говорили, дочь какого-то казахского чиновника, мой милый доктор встретил там, за нею и приехал в Алма-Ату. Где старательно делал свою карьеру, и карьеры ради, он ни на минуту не мог потерять голову. У меня не было ни малейшего шанса, да я и не претендовала ни на какую роль. Кем-кем, а разлучницей семей я никогда в своей жизни не была, и огорчилась бы, если б такое могло иметь место.

Мне, как в стихах у Новеллы Матвеевой, достаточно было и дырочки от гвоздя, на котором висел плащ любимого. Я же выискивала его следы на лестнице. Выписавшись из больницы, дома я долго не засиживалась. Вскоре снова «скорая» увозила меня в стационар. Теперь уже помня, что мой доктор при выписке сказал, что всегда надо настаивать, на том, чтобы меня везли в любом случае только в его отделение, я объясняла фельдшеру «скорой помощи», что у меня есть лечащий врач, меня надо везти к нему. Мои последние два года жизни в Алма-Ате только и состояли из вызовов «скорой помощи», стационаров и капельниц. Да ещё были любимые сочувствующие глаза любимого доктора Корсана.

Как-то он мне посоветовал плавать в бассейне и при этом сказал, что и сам плавает. Я, сломя голову, помчалась покупать абонемент в открытый бассейн, где зимой плавала под звездным небом, имея неумирающую надежду встретить там своего доктора. Но так ни разу и не встретила.

Потом он сказал, что бегает по утрам вдоль речки Весновки. Доктор жил недалеко, мой дом тоже стоял рядом с Весновкой. И я, нацепив тренировочный костюм, мчалась по первой травке вдоль набережной. Выгуливаемые собачки не понимали, что я бегу за тенью доктора в поисках своего здоровья, они со всех ног с жутким лаем кидались за мной.  О! Чего только я не перетерпела из-за своей любви! Но это был сдвиг в сторону выздоровления, и я почувствовала в себе бешеное желание жить и наслаждаться жизнью! Спасибо моему милому доктору!

Как-то во время обхода я встретила своего избавителя едва ли не с истерикой – это когда мне другой кандидат медицинских наук, Данечка Вигдорович, задал такой жуткий вопрос:

- А вы знаете, когда назначают 5-фторурацил?

И я почти не слушала своего доктора, а твердила только одно:

- Делайте мне операцию. Я уже от боли не могу ни есть, ни спать.

Тогда Иван Павлович сказал:

- Вы думаете это так просто сделать операцию? Давайте я вас с собой возьму, вы увидите. А потом мне скажете, будем ли мы и вас оперировать.

Сказано – сделано. Сестра-хозяйка выдала мне белейший новейший халат, колпак, бахилы, марлевую повязку. Оперировали мою соседку, у которой я брала розу для доктора. Я пошла в операционную. Да за своим любимым доктором я бы куда угодно пошла. А он, видя, что я неудобно стою, сказал:

- Подставку доктору!

Я встала на подставку, но оказалась справа от стола, и я бы ничего так и не увидела, но Иван Павлович сам понял это и перешёл на другую сторону. Он стал делать операцию другой рукой: похоже, что мой доктор и левой и правой стороной владел одинаково. Делал это виртуозно. А мой первый в этом стационаре доктор-интерн ему ассистировал. Когда я увидела первые капли крови,  меня затошнило и закружилась голова. Я обернулась, чтобы видеть, куда могу упасть в обморок. Сзади был чугунный радиатор у окна, если бы случилось падать, то как раз головой об эту железяку.  Потом я представила, что отвлеку доктора от операции, что моя соседка от этого может пострадать. Я взяла себя в руки: никаких обмороков!

Доктор провёл операцию блестяще, крови было мало,  он шутил. Видно, что работу он свою делал с  вдохновением и мастерством. Я что-то просила показать мне, он показывал, объяснял. Когда закончилась операция по удалению желчного пузыря, я даже задержалась с доктором, чтобы посмотреть, какие бывают камни внутри. Ассистент после окончания операции спросил у меня:

- А ты на каком курсе учишься?

Это так мне польстило. В тридцать два года я была похожа на студентку младших курсов мединститута. А мой любимый доктор похвалил:

- Вы себя вели мужественно. Я на первой, учебной, операции от кровищи потерял сознание. Но я старался сегодня, чтобы крови было мало.

Всё! С этих пор я стала сама едва ли не экспертом по удалению желчных пузырей. И после этой экскурсии уже не требовала «разрезать» меня, чтобы удалить мою боль.

Не смотря на все старания доктора, болезнь меня не покидала. Но меня держали только две вещи. Первая – это мысль о моих детях, как они останутся без меня. Вторая – это моя любовь к Ивану Павловичу, которую нормальной вряд ли назовёшь. Это был тот факел, увиденный мною во сне в самом начале болезни. И факел увлекал меня вперёд и манил. Я даже стала грезить наяву. Только закрывала глаза, открывалась дверь, и появлялся мой доктор. То, чего быть не могло, ведь это была дверь моей квартиры. Как только он присаживался на краешек моей софы, мы с ним беседовали. Никаких плотских сцен, как ни странно, не наблюдалось.  Потом вдруг, предложив ему кофе, я вскакивала с постели, чтобы идти на кухню… Мираж исчезал.

Никогда никого так часто я не видела во сне. Он мне снился каждую ночь. Думаю, что на самом деле шла внутренняя борьба между болезнью и выздоровлением. Это то, что у Натальи Бехтеревой называется магией мозга.

Закончилась моя любовь гораздо быстрее, чем развилась. Я уехала в Ессентуки долечиваться. Получила там массу новых впечатлений. Заехала в Калач к детям и проведала родителей. Проезжая через Москву, навестила московских родственников бывшего мужа. Их радушный прием меня растрогал. Возвращалась в Алма-Ату на поезде, почти трое суток.

Впечатлений было много, после волшебной водички и строжайшей диеты наступило облегчение. С доктором мы не виделись больше месяца. Я о нём помнила, но успокоилась, с ума уже не сходила. Я отдавала себе отчёт в том, что это запретный для меня плод.

Однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стоял Иван Павлович. Я была очень удивлена, потому что его я не приглашала, адреса  ему своего не давала. Он смущенно улыбался.

- Вот, решил вас проведать, если вы к нам перестали ездить, значит, у вас что-то изменилось?

- Да вот, из санатория приехала.

Я предложила доктору чаю. Он аккуратно снял обувь, поставил в уголок. На нём были белоснежные носки, оттого мне и запомнились. Мы пили чай, разговаривали. То, о чём я так страстно долго-долго грезила, теперь происходило наяву: доктор ко мне пришёл, мы пили чай и беседовали. Но я была абсолютно спокойна. Настолько, что сказала:

- Иван Павлович! Я должна вам признаться, что вы меня вытащили из небытия на Божий свет. Я ведь так была в вас влюблена, как не бывает у нормальных людей.

Мой милый любимый доктор-умница заулыбался грустно и сказал:

- Я видел, что вы погибаете, решил вас влюбить в себя… Я старался…

Уходил он тихо и мягко. Аккуратно вытер рукой свои белые носки, перед тем как надеть ботинки. Аккуратно проверил замки на своём чёрном кожаном дипломате. Оделся. Движения мягкие, привычные жесты.

Отчего-то у меня осталось такое чувство, что всё он делал так, словно протестовал против этого. Мне показалось, он захотел остаться. Но я не предложила. Да и его карьера не давала ему расслабляться. Он ушел к жене, к семье, к карьере. Ведь ещё никто не знал, что Советский Союз и его правила навсегда уходили от нас. И моему доктору, чтобы сделать свою карьеру, теперь не обязательно было быть примерным семьянином и безупречным коммунистом.

Случайно мы с ним ещё раз встретились возле гастронома, который был в нашем доме на первом этаже. Он меня окликнул. Встреча была радостной. Я ему сказала, что решила уехать из Алма-Аты, подыскиваю варианты обмена квартиры. Улыбка сошла с его лица, он растерянно повторил:

- Уехать…

Потом сказал твёрдо:

- Не советую. Перемена климата вам не поможет.

Но я бы не была Катей Москвиной, если бы изменила своё решение. Я нашла вариант обмена квартиры в Алма-Ате на квартиру в Воронеже. И уехала. А строчки стихов, написанных корявым почерком, оттого что я писала их левой рукой, поскольку в правую была прилажена капельница (а ведь мой милый доктор левой рукой виртуозно оперировал!), остались долго в сердце, чтобы звучать там эхом сожаления:

Пылало море возле моих ног –

Шагнуть в него я так и не посмела.

О, милый мой, о, если бы ты смог

И первый шаг навстречу сделал!

Полагаю, что доктор всё же решился сделать этот шаг, но это уже были запоздалые цветы.

***

Неотправленное письмо.

«Любимый мой доктор Иван Павлович!

Знаю, знаю, Вас не трогает такое обращение. Любимый, милый доктор, – какая Вам разница, Вы ведь не любите благодарностей. Просто честно выполняете свою работу. –   Я всё запомнила из наших бесед.

Но так знайте, милый мой человек, пишу Вам не ради благодарности. Хотя моё вечное «спасибо» Вам – это тоже тема для разговора.

Позвольте обращаться мне к Вам так, как я давно привыкла с Вами мысленно разговаривать: милый мой Ванечка.

Надеюсь, не покоробит тебя такая фамильярность. Мне было очень приятно, когда ты мне в первый раз сказал после операции:

- Садись.

А потом ещё несколько раз проскальзывало «ты» и по имени, без отчества. У меня сразу вырастали крылья. Но ты этого не замечал. И вообще, Ванечка, что ты замечал?

Иногда мне казалось, что видишь меня насквозь, видишь, что я безнадёжно влюблена в тебя, знаешь о моих с тобой мысленных разговорах, нарочно приходишь ко мне ночью во сне.

Ну, почему, почему, скажи мне, я должна скрывать свою любовь?! Это же такое счастье! Я ничего не украла, никого не убила. Я просто люблю тебя. Разве это преступление?

Я  теряла голову. То прикидывалась дурочкой и всё расспрашивала тебя о своих болячках, то изобразила этакую деловую журналистку – и всё, прости меня, не без тайного умысла поговорить с тобой.

И как я была тебе благодарна, когда ты дал мне эту методичку почитать. Я тянула эту работу. Каждое твое похвальное слово окрыляло меня. Я усердствовала – и переусердствовала. Поняла это поздно. – Когда ты мне сказал, что надо быть чуточку легкомысленней.

Я сидела перед тобой и была вся как натянутая струна, язык меня плохо слушался. Я не такой желала встречи с тобой. Когда ты ушёл, я проревела всю ночь. А утром пришла опять в больницу. И тогда ты правильно сказал мне, что это нервы. Ты догадывался…  Теперь будешь знать.

Пишу тебе это с чистой совестью. Ты же сам мне говорил, что тебя такие штучки не трогают, что тебя трудно вывести из равновесия. Так что, я спокойна за тебя. После этого письма ты не заплачешь, не почувствуешь себя одиноким, не станешь делать глупостей. А мне всё же будет легче. Мне необходимо, чтобы ты знал всё.

И вот, набравшись дерзости, знал бы ты, чего мне это стоило, я пригласила тебя к себе в гости. А ты не позвонил, хотя обещал. Всё правильно. Точная математика. Зачем это тебе надо? Сегодня уже четверг. Я всё жду. Но ты, наверное, уже уехал в отпуск.

Значит, так судьба распоряжается. Когда-то, очень давно, мы были в одно время в Москве. Не встретились. Разминулись, может быть, даже возле Манежа. Ты приехал в Алма-Ату. Меня притащил сюда, на край света, мой муж. Жили рядом. Сколько раз я водила сына в детский сад мимо твоего дома. Дети, наверное, учатся в одной школе. А вот ни разу не встретились. А тут я заболела. Меня смутил твой грустный задумчивый взгляд.

Болезнь благодарить нельзя. Но я благодарю судьбу, что подарила мне тебя. Подарила скупо, скромно – несколько бесед в твоём кабинете, одну операцию и нечастые обходы больных.

Но какой важный для меня подарок!

И как печально и горько мне от мысли, что наши дороги сошлись на мгновение по касательной, чтобы, оставив мне звёзды и слёзы, разойтись навсегда...

Это жизнь наша, Ванечка.

Наверное, я уеду, так и не увидев тебя. На чай ты ко мне не придёшь. (Эта моя иллюзия ещё держится во мне). Ты уезжаешь.

Не знаю, как тебе передать книгу и письмо. Я очень хочу, чтобы ты его прочитал внимательно, понял меня и не спешил судить. Я люблю тебя! Разве я в этом виновата? Я теперь понимаю, как  неудобно быть эмоциональным человеком. Все болезни от нервов. Может, стоит позавидовать мужчинам. Им эти слёзки неведомы. Вот к чему приводят разговоры о стимуле. Теперь ты всё знаешь. С трепетом и робостью пишу тебе стихи. Буду счастлива, если они тебе хоть немножко понравятся…

…Вот и все. Целую. Я».

Я часто писала письма, но никогда их не отправляла. Какие-то потом уничтожала, какие-то терялись среди бумаг. Все письма к моему любимому доктору сохранились. Я понимала, что нельзя это ему отсылать, отдавать. Это ведь сразу бы приобрело пошлый оттенок: записочки пишут только нервически неуравновешенные особы. Теперь, через более чем двадцать лет, я их нашла и мне самой неловко их читать. Нет, постыдного тут ничего нет, но мой настрой сейчас совсем иной. Я, например, не вижу в них искренности. Хотя тогда я писала всё от души. Значит, чувства не были глубокими. Я хваталась за соломинку, и плыла по течению, стараясь не утонуть.  И выжить. А почему он должен был их воспринимать с той же глупостью, с какой я их писала? Тем паче, что он вращался в ином жизненном круге. Это письмо – самое серьезное, я его уже вложила в конверт и запечатала, а вместо адреса написала: «И.П.». Наверное, собиралась отнести ему в кабинет…

Но теперь, через много лет, хотелось бы узнать о моём знаковом человеке: как он живёт, как сложилась его жизнь и карьера. И я ни на йоту не умаляю его значения в моей жизни. Это он меня тогда спас от неминуемой смерти. Я буду вечно Вам благодарна, мой милый и любимый доктор, Иван Павлович Корсан.  Ваша Катя Москвина.

А лестница была пуста…

Следы на ней твои остались…

И тихо в моем сердце неспроста

Две тоненькие ниточки сплетались…

Пылало море возле моих ног –

Шагнуть в него я так и не посмела.

О, милый мой, о, если бы ты смог

И первый шаг навстречу сделал!

Теперь во мне тайфун забушевал.

Пустых надежд, страстей и песен.

О, милый мой, о если бы ты знал,

Как жить хочу, как мир мне интересен!

А лестница?

Останется ль пуста?..

...Ты не идёшь. Ты есть. Я думаю о тебе! Остальное ничего не значит. Только желаю большего. Ты сам сказал, что, хотя я маленькая, мне надо большую любовь…».

***

И было видение патриарху Абраму...

Явился ему ангел Господень и сказал,

чтобы вместо сына своего Данила принёс

он в жертву одного из баранов из своего стада.

– Не стану я тебе верить, – сказал Абрам. –

Сам Господь повелел мне принести ему в

жертву моего сына. Если Бог передумал,

пусть сам мне скажет...

***

Но и мне виделся сон. Разверзлись небеса, хлынул яркий свет на землю. И слышится голос:

– Такое солнце – опасно...

ЭПИЛОГ

***

И тогда разверзлись небеса, хлынул

свет на землю и Абрам услышал веление Господа:

– Возьми овна и отдай в жертвенник.

И патриарх Абрам взял лучшего барана

из своего стада и, совершив всесожжение,

зарыл его прах на горе, под которой покоились его предки.

***

И в тот же миг темень накрыла Землю. А я подумала, что настал конец Свету. Но тот же голос спросил меня:

– Готова ли ты предстать передо мной? А твои люди? Не боитесь ли вы принести мне свою правду? И всегда ли правда каждого равна абсолютной истине?

Отправил Господь меня подумать...

Шкура того овна оказалась нетленной, и проезжающий мимо на своей золотой колеснице пророк Илья, взял с собой священное руно. И во второй день месяца августа потряс это руно над всеми реками земными.

– Всё, в воду ступать теперь нельзя, судороги будут поражать тех, кто осмелится нарушить мои слова. Пусть воды отдыхают, копят память земную, чтобы не иссякли образы близких навечно...

Крепко задумалась я на берегу великой реки Памяти-и-Забвения... Вспоминала и вспоминала всех, кто был до меня, кто шёл и идёт рядом со мной... Отчего-то не очень хотелось думать о тех, что придут. Но то, что они не должны забывать – это очевидно. Только тогда они смогут узнать истину этой жизни...

А сама я? Готова ли? Что есть правда каждого? И какова она, абсолютная истина?..

Раскинул руно Илья на горе меловой. Понравился ему запах чабреца, богородской травы, сказал пророк:

– А это руно нетленное пусть лежит вечно здесь, на горе. Местность сия будет моим прибежищем во дни нелёгкие.

И стало селение именоваться именем пророка – Ильинкой.

Вот, как оно всё было...

И я проснулась...

На столе лежала книга...

«Печать Алконоста» – прочла я заглавие. Автором был какой-то Анир. Я о нём никогда не слышала.

Я включила Евроньюс. Утренние новости посвящены были запуску коллайдера...

Примечания

1

(Псалом 89).

Content

Сопина Эра Печаль Алконоста

П Е Ч А Л Ь   А Л К О Н О С Т А

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

ЭПИЛОГ

Примечания