Кейт Фернивалл

Жемчужина Санкт-Петербурга

Кэрол и Уэнди с любовью

Я глубоко благодарна Джо Диккинс за терпение и понимание того, какими родовыми муками сопровождалось появление на свет этой книги; а также всей ее команде в «Little Brown» и в особенности Каролине Хогг, чье вмешательство оказалось столь своевременным. Хочу сказать отдельное спасибо Эмме Стоунекс за чуткость и удивительное мастерство, с которыми она довела до ума мой труд.

Тысяча благодарностей моему агенту Терезе Крис за неусыпное руководство и неизменную проницательность. Кроме того, большое спасибо Елене Шифриной за помощь с русским языком и за проведенную исследовательскую работу, а также Сьюзан Черчуорд за превращение моих каракулей в читаемый текст и за похвалы моему шоколадному печенью. И, разумеется, спасибо всем моим друзьям в Бриксэме за то, что они терпеливо выслушивали мои жалобные стоны и поили меня мерло.

Огромное спасибо моему мужу Норману за поддержку, понимание, а главное, за отличные подсказки.

1

Тесово, Россия, июнь 1910 года

Валентина Иванова не собиралась умирать. Не здесь. Не сейчас. Не так. С грязными ногами, спутанными волосами… Когда настоящая жизнь только началась… В зеленоватой туманной лесной дымке она посмотрела на свои пальцы и удивилась — они совершенно не дрожали. Внутри ее всю трясло.

Она всегда обращала больше внимания на пальцы, чем на лица, потому что пальцы могут рассказать о человеке намного больше, чем лицо. Люди с детства привыкают следить за лицом и придавать ему необходимое в тот или иной момент выражение, а вот о руках чаще всего забывают. У нее пальцы были короткими, но сильными и подвижными изза бесконечных уроков игры на фортепиано. Но что толку от этого сейчас? Впервые в жизни она поняла, что с человеком делает настоящая, истинная опасность, только сейчас, когда страх белой ледяной коркой сковал ее разум.

Можно было бежать. Можно было попытаться спрятаться. Можно было остаться на месте и, прижавшись к березе, позволить им найти себя. В безбрежном угрюмом и тихом лесу темные фигуры перебегали от ствола к стволу. Она не видела и не слышала их, но знала, что они там. Они исчезали, как жуки в коре деревьев, становились невидимыми, но каждый раз, когда она резко поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, боковым зрением успевала заметить их движение. Не более чем мелькание в воздухе, призрачное и таинственное. Колебание тени. Проблеск в лесных сумерках.

Кто эти люди? У них были винтовки, но на охотников они не похожи. Разве охотники носят черные капюшоны? Разве охотники скрывают лица за масками с узкими прорезями для глаз и рваными дырами на месте рта?

По телу прошла дрожь. Она не была готова к смерти.

Валентина была боса — туфли она сбросила после того, как долго бежала вверх по широкому склону среди бескрайних полей. Когда она дома тихонько выбралась из постели, небо было еще темнымтемно. Шпильки, заколки, перчатки, шляпка и остальные предметы дамского туалета, без которых, как учила ее мама, юной барышне ни в коем случае нельзя показываться из дому, остались на туалетном столике. В свои семнадцать Валентина была достаточно взрослой, чтобы самой решать, как выглядеть. Поэтому она натянула легкое платье без рукавов, незаметно выскользнула из дверей, оседлала Дашу и прискакала сюда, в свое любимое место в отцовском загородном поместье. Тут она нырнула в темную мрачную лесную опушку, откуда любила наблюдать, как над Тесово разгорается утренняя заря.

Голые пальцы ног коснулись блаженной черной земли, влажной и липкой. Ветер растрепал ее длинные черные волосы, опутал ими шею. Здесь она чувствовала свободу, которая наполняла ее ощущением легкости, словно расслаблялись какието гайки, закрученные слишком туго гдето внутри нее. Так всегда было, когда ее семья приезжала из СанктПетербурга в Тесово, чтобы проводить здесь сонные летние месяцы или долгие зимние ночи, когда солнце почти не опускалось за горизонт…

…и продолжалось до тех пор, пока она не увидела винтовки.

Люди в капюшонах. Крадущиеся по лесному миру теней черные силуэты. Платье у нее между лопаток взмокло, пока она пряталась за деревом. Валентина услышала приглушенные голоса, потом снова наступила тишина. Какоето время она прислушивалась, надеясь, что неизвестные с оружием уйдут. Но, как только кровавый рассвет прочертил над горизонтом яркую нить, похожую на струйку крови, люди внезапно рассыпались, исчезли, и сердце Валентины, точно обезумев, забилось в панике.

Шепот? Что это прозвучало за спиной? Ей показалось или это действительно был шепот?

Она развернулась. Всмотрелась в темноту. Никого.

Но в следующий миг перед ней мелькнула тень. Темная и быстрая. Появилась на мгновение чуть в стороне и снова исчезла. Потом еще одна, прямо перед ней. Они окружали. Сколько их? Валентина присела в колышущийся над землей плотный туман и на четвереньках стала пробираться через густой подлесок. Тонкие серые змейки утренней мглы оплетали ее лодыжки, ветки и листья скользили по лицу, но она не останавливалась, пока чуть не уткнулась в чьито ноги. Ктото шагал по звериной тропе. Она замерла. Почти перестала дышать в своей пещерке из зеленых листьев папоротника. Ее конечности застыли (Валентина была не в силах оторвать преисполненный ужаса взгляд от грубой заплатки, коекак пришитой на брюки в районе колена), но потом снова пришли в движение. Она вильнула влево и стала пробираться дальше. Если удастся выползти на опушку, где она оставила лошадь, можно будет…

Удар пришел из ниоткуда. Сбил с ног. Она упала на спину. Лежа на сырой земле, Валентина попыталась отбиться от руки, схватившей ее за плечо, впилась в запястье зубами. Почувствовав кость, она сжала зубы сильнее. Во рту появился вкус крови. Руку резко отдернули, прозвучало грубое слово, и она вскочила на ноги, надеясь убежать, но тут последовал новый размашистый удар, на этот раз в челюсть, от которого девушка отлетела в сторону и ударилась щекой о ствол.

— Она здесь! — выкрикнул низкий густой голос.

Валентина приподнялась. Перед глазами все вертелось, но она разглядела, как ктото заносит над ней руку для следующего удара, и пригнулась. Раздался гул, кулак угодил в ствол, и тот, кто напал на нее, взревел от боли и ярости. Валентина выпрямилась во весь рост и припустила в лес. Но земля словно зашаталась у нее под ногами, заходила ходуном, сливаясь с серым туманом и вспыхивая огнем, каждый раз, когда она пересекала пробивающийся через густые кроны деревьев тонкий луч света.

— Черт! Стреляй в нее!

Стреляй?

Звук свинца, вошедшего в патронник винтовки, резанул ее мозг. Она бросилась за ближайший ствол и дрожащими пальцами впилась в шелушащуюся кору.

— Погодите! — крикнула она.

Тишина. Топот бегущих ног и хруст веток внезапно прекратились.

— Погодите! — Ее голос прозвучал отчаянно громко.

— Выходи, чтоб мы могли тебя видеть.

— Вы не будете стрелять?

Ктото зло рассмеялся.

— Не будем.

Пока что в нее не стреляли. Может быть, они не хотели выдавать себя громкими звуками? Эхо ведь разносится далеко. Она не могла сглотнуть, в горле пересохло. Эти люди не шутили. Чем бы они ни были здесь заняты, она помешала, и теперь ей не позволят просто так уйти. Единственный выход — говорить с ними.

— Ну, быстро! — прокричал злой голос.

Сердце Валентины замерло, когда она шагнула изза дерева.

Их было пятеро. Пять мужчин, пять винтовок. Только у одного из них, самого высокого, винтовка болталась на плече, как будто он не собирался пускать ее в дело. Черные маски уставились на нее, и от одного их вида мороз продрал по коже.

В нее не выстрелили. И на том спасибо.

— Это просто девчонка, — насмешливо произнес один.

— Хотя быстрая, тварь, как заяц.

Трое двинулись к ней. Она напряглась, привстала на цыпочки, готовая в любую секунду сорваться и броситься наутек.

— Не смотри на нас так, девочка, мы просто…

— Не подходите.

— Что ж ты такая неприветливая?

— Вы зашли на землю моего отца, — произнесла она, не узнавая своего голоса.

— Это русская земля, — зло прорычал один из капюшонов, — и принадлежит она народу. Вы украли ее у нас.

Черт! Революционеры. Это слово вспыхнуло в голове, затмив остальные мысли. По салонам Петербурга ходили рассказы об этих людях, о том, что они стремятся захватить власть, свергнув правящие классы. Что ж, видимо, решили начать с нее…

— Что вы здесь делаете? — храбро спросила она.

Гнусный сладострастный смешок раздался в ответ.

— Любуемся видом.

Она почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Тонкое прозрачное муслиновое платье там, где пот и роса намочили ткань, прилипло к телу.

Прикрываясь, она скрестила на груди руки, но с вызовом качнула головой, убирая с лица волосы. Трое незнакомцев подошли ближе. Один зашел ей за спину, отрезая путь к отступлению. Окружают. Дыхание ее участилось. За черными капюшонами лиц было не разглядеть, но по голосам она поняла, что эти люди молоды. Двое надвигавшихся на нее казались старше, чем тот, который оказался за спиной, они были покрепче и стояли чуть дальше, между деревьями, негромко переговариваясь. Изза масок она не могла понять, смотрят на нее или нет, но самый высокий из них очевидно командовал.

Что они делали здесь, в Тесово? Что задумали? Ей нужно както отделаться от них, предупредить отца. Но двое, те, что были перед ней, уже начали толкаться локтями, огрызаться, как шакалы перед павшим животным.

— Кто вы такие? — спросила она, пытаясь отвлечь их.

— Мы — истинный голос народа.

— Если так, ваш голос должен звучать в Думе, а не здесь, в лесу, передо мной. Тут вы ничего не получите.

— А я думаю, коечто получим, — сказал один из них, самый толстый, и ткнул ее в грудь стволом винтовки.

Она мгновенно оттолкнула оружие.

— Вы можете заявлять права на землю, — яростно прошипела она, — но на меня прав у вас нет.

Оба его товарища грубо захохотали. Толстый рывком сорвал с себя ремень, намотал его конец на кулак и угрожающе качнул в воздухе пряжкой.

— Ну, сука!..

Сердце Валентины сжалось. Она буквально почувствовала его злость, отравляющую чистоту свежего утреннего воздуха.

— Прошу вас, — обратилась она к высокому мужчине, стоявшему между деревьями, хотя его неподвижная безучастность пугала ее даже больше, чем решимость остальных. — Пожалуйста, успокойте своих людей.

Человек какоето время смотрел на нее изпод темных складок капюшона, потом медленно покачал головой, повернулся, намереваясь уходить. На какойто миг ее охватил панический ужас. Она сжала кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. И всетаки, похоже, он отдал какието распоряжения, потому что человек, стоявший рядом с ним, указал на того, что стоял за спиной Валентины.

— Ты, — сказал он. — Останешься с ней. Остальные — за мной.

Останешься с ней.

Они были дисциплинированны. Самый злобный, тот, что держал в руке ремень, молча развернулся и двинулся вместе с остальными. Одиноко стоящий позади нее поднял винтовку и шаркнул подошвой ботинка по сырой земле.

— Сядь, — приказал он.

Она не двинулась.

— Сядь сама, или я тебя посажу.

Прошел час, может, больше. Валентина потеряла счет времени. Руки и ноги у нее затекли, голову пронизывала острая боль. Каждый раз, когда она пыталась пошевелиться или заговорить, ее страж тыкал стволом винтовки в разные части ее тела: в ребра, в плечо, в руку. Хуже всего было, когда он попадал в шею под затылком.

Но он не стрелял, и она изо всех сил цеплялась за эту тонкую соломинку надежды.

Чем сейчас занимались остальные? Эта мысль пулей разбила ее мысли на тысячу ответов.

Это могли быть воры. Она так горячо молилась, чтобы это оказалось ошибкой, что даже почти убедила себя. В доме ее отца было чем поживиться: старинные картины, золотые статуэтки, восточные резные фигурки, мамины украшения. Их уже както пытались украсть, поэтому в ограблении ничего необычного не было. Только что ж это за воры, которые берутся за дело с рассветом? Каким надо быть дураком, чтобы отправляться грабить дом, когда все слуги проснулись?

Она подтянула ноги к груди и уткнулась в колени подбородком, за что тут же получила тычок в позвоночник. Ступней она незаметно подвинула к себе камень.

Когда она обняла руками колени, легкий ветер, разгонявший туман, заставил ее содрогнуться. Он не был холодным, просто она очень боялась, боялась за родителей, за сестру Катю, которая сейчас должна была выходить из своей спальни, не подозревая о черных капюшонах, которые крадутся к дому через Тесово. Кате было всего тринадцать… Светловолосый сгусток энергии… Сестра в первое же утро в Тесово ворвалась в комнату Валентины и стала звать ее купаться в бухту после завтрака. Мама по утрам любила подольше оставаться в своей комнате, но папа был ярым приверженцем пунктуальности. Сейчас он, наверное, ворчит, шевеля бакенбардами, и посматривает на карманные часы, недовольный опозданием старшей дочери.

Папа, будь осторожен.

— Вы большевики? — вдруг спросила она и вся сжалась, приготовившись к удару.

Он последовал. В шею.

— Большевики? — повторила она.

Как бы ей хотелось сейчас повернуться и увидеть скрытое под капюшоном лицо!

— Заткнись.

Второй удар был сильнее, но, по крайней мере, человек заговорил. В первый раз она услышала его голос после того, как он приказал ей сесть. Валентина не знала, как далеко он от нее находится. Он точно паук замер, притаившись, в ожидании добычи, понятно только, что он может дотянуться до нее винтовкой. Она так долго была покорной, что он наверняка уже должен расслабиться и потерять бдительность. Если же нет… Об этом ей думать не хотелось. Валентине было нужно всего лишь приманить его как можно ближе.

— Вы знаете, кто мой отец?

Ствол винтовки угодил в скулу под ухом, чуть не сорвав голову с шеи.

— Конечно, я знаю, кто твой отец. Мы что, потвоему, тупые крестьянелапотники?

— Он министр, генерал Николай Иванов. Доверенный советник в правительстве царя. Он мог бы помочь вам и вашим друзьям…

На этот раз он приставил ствол к ее затылку и надавил так, что ее лицо вжало в колени.

— С вашим поганым племенем покончено, — прошипел он, и Валентина почувствовала его горячее дыхание на своей покрытой ссадинами шее. — Мы вас, гадов, втопчем в землю, которую вы у нас отобрали. Нам надоело страдать и умирать от голода, пока вы набиваете свои жирные рты икрой. Твой папаша — тиран, и он расплатится за…

Рука Валентины сомкнулась на спрятанном под платьем камне. Она резко развернулась и изо всех сил ударила. Чтото хрустнуло. Мужчина издал тонкий короткий крик, похожий на лисье тявканье, и прежде, чем он успел выстрелить, Валентина отпрыгнула в сторону и бросилась бежать что было духу. Пригибаясь под ветками, ныряя в самые густые тени, неслась она, слыша позади его крики. Страж помчался следом, не разбирая дороги. Грохнул выстрел, за ним другой, но обе пули просвистели мимо, сбив несколько веточек и листьев.

На голых пятках она съехала вниз по склону, надеясь увидеть речку. Это был ее путь из леса. Несколько раз Валентина меняла направление и сворачивала, пока не убедилась, что окончательно отделалась от преследователя. Потом остановилась и прислушалась. Поначалу она не уловила ничего, кроме барабанной дроби собственного сердца, отдающей в ушах, но постепенно сквозь нее просочился другой звук. Это был тихий, но ни с чем не сравнимый шум воды, бегущей по камням. Чувство облегчения охватило ее, но вдруг она с изумлением осознала, что неподвижно сидит на сырой земле, испуганная и беспомощная, как котенок, в то время когда следует как можно скорее предупредить отца.

Поднявшись, Валентина заставила себя успокоиться и продолжить путь. Вскоре она отыскала речку и поспешила по бегущей вдоль русла тропинке. В голове крутились бессвязные обрывки мыслей. Если эти люди в капюшонах действительно революционеры, то что они задумали? Они просто прятались здесь, в тесовском лесу, или явились с какойто определенной целью? Что было их целью? Кто был?.. На последний вопрос ответить было легко. Наверняка это ее отец. Она крепко сжала губы, чтобы сдержать яростный крик, едва не исторгнувшийся из груди, и зашагала быстрее по змеящейся под нависающими ветками тропинке.

Неожиданный звук заставил ее встрепенуться. Она сразу узнала его — плеск воды под копытами лошади. Ктото ехал по реке. Здесь вода была неглубокой, всего лишь шумная серебряная струйка с каменистым дном и мечущимися водоворотами, отбрасывающими на деревья солнечные блики. Валентина присела, сжалась в комок за какимто кустом. Кожа у нее на щеках натянулась так, будто за последние несколько часов какимто образом успела усохнуть.

— Лев! Попков!

Широкоплечий и мускулистый молодой мужчина верхом на крупном некрасивом коне с широкой грудью и толстыми ногами обернулся на ее крик.

— Валентина Николаевна! — Здоровяк вел в поводу Дашу, ее лошадь.

Выражение, которое появилось на его лице, обрамленном густыми черными кудрями, удивило ее. Это было безмерное изумление. Неужели она так плохо выглядит? Обычно из Льва Попкова слова не вытянешь, сам он редко чтото говорил, но еще реже на лице его отражались какието чувства. Сын казака, служившего старшим конюхом у ее отца, он был на четыре года старше ее и предпочитал проводить время с четвероногими друзьями. Он выпрыгнул из седла, пошел к ней, разбрызгивая сапогами воду. Нависнув над Валентиной, он взял ее за руку. Ее удивило, что он прикоснулся к ней (всего лишь слуга!), но она была слишком благодарна за то, что он привел ее лошадь, и не стала задумываться об этом.

— Я слышал выстрелы, — буркнул он.

— В лесу какието люди с винтовками, — задыхаясь, затараторила она. — Скорее! Мы должны предупредить отца.

Он не стал расспрашивать. Попков был не из тех, кто задает вопросы. Обведя взглядом лес и удостоверившись, что рядом никого, он поднял девушку и усадил на лошадь.

— Как ты тут оказался? — спросила Валентина, когда он отвязывал поводья Даши от своего седла.

Попков пожал богатырскими плечами, его мышцы натянули грязную кожаную рубаху.

— Катерина Николаевна искала вас. Я увидел, что вашей лошади в конюшне нет, — он любовно погладил животное по крупу, — поэтому и поехал вас искать. Потом нашел ее на привязи. — Передавая Валентине поводья, он внимательно посмотрел на нее своими черными, как уголь, глазами. — Вы удержитесь в седле?

— Конечно.

— Вы плохо выглядите.

Она прикоснулась к щеке, почувствовала кровь и увидела алые пятна на пальцах.

— Ничего, я удержусь.

— Поезжайте медленно, у вас ноги изранены.

Она сжала поводья и рывком развернула Дашу.

— Спасибо, Лев.

Коротким движением она вонзила стремена в бока лошади и пустила животное легким галопом. Они поскакали по реке, вздымая яркие, точно радуга, фонтаны.

Через лес ехали быстро, впереди она, за ней — Лев Попков на своем крепком широкогрудом скакуне. На пути им попалось поваленное дерево, но Валентина не стала тратить время на объезд. Она услышала за спиной недовольный протестующий возглас, но не остановилась, а повела Дашу прямо вперед и заставила взять барьер. Животное легко перемахнуло через преграду и подалось в сторону, обходя торчавшие из черной земли корни, грозящие бедой неосторожному всаднику.

Лес закончился неожиданно. Они увидели чуть внизу перед собой открытое спокойное, залитое солнцем пространство, лениво раскинувшееся под небом лоскутным одеялом, сшитым из золота и зелени полей, садов и пастбищ. В этот миг Валентина испытала неимоверное облегчение, ей захотелось закричать от радости. Ничего не изменилось. Все выглядело умиротворенно, как прежде. Она натянула поводья, чтобы дать Даше возможность отдохнуть. Валентина вырвалась из лесного кошмара обратно в настоящий мир, в мир, где в воздухе пахло спелыми яблоками, где до их усадьбы, расположенной в самом центре имения, было какихто полмили. Семейный дом Ивановых казался погруженным в дремоту и напоминал толстого сытого рыжего кота, развалившегося у печки. Чтото внутри Валентины затрепетало, отчего дыхание ее сделалось глубже, и она отпустила поводья, собираясь продолжить путь.

— Это был опасный прыжок. Не стоило вам.

Она посмотрела направо. Молодой казак и его лошадь чернели на фоне солнца, неподвижные и мощные, как скала.

— Так быстрее, — ответила она.

— Вы и так уже ранены.

— Но я справилась.

Он покачал головой.

— Вас когданибудь пороли? — вдруг спросил он.

— Что?

— Прыжок был сложным. Упади вы с лошади, ваш отец приказал бы выпороть меня кнутом.

Валентина остолбенела и уставилась на него.

Сыромятную плеть с металлическими шипами вообщето было запрещено использовать в качестве орудия наказания, но многие все же пренебрегали запретом ради поддержания дисциплины. На стене в кабинете отца висела одна такая штука, свернутая кольцом, словно змея. Какоето время Попков и Валентина смотрели друг на друга, и девушке вдруг показалось, что солнечный свет разом угас. Каково это, жить в ежедневном страхе порки кнутом? Лицо Льва было замкнутое и мрачное, да еще прорезанное морщинами, несмотря на юный возраст, как будто в жизни его не было повода для улыбок. Она смутилась и в замешательстве отвела глаза.

— Извини, — сказала Валентина, но он лишь пробурчал в ответ чтото невразумительное.

Она погладила пушистые уши Даши и щелкнула языком, отправляя ее галопом вниз по травянистому склону. Воздух наполнил легкие, растрепал длинные пряди волос. Одно стремя чуть не слетело с ее босой ноги, но она наклонилась и прижалась к шее Даши, заставляя лошадь скакать еще быстрее.

Грохот взрыва разорвал тишину, когда они были на середине холма. Край дома содрогнулся и как будто подпрыгнул на месте, после чего скрылся в клубах серого дыма. Валентина закричала.

2

Нет! Слово это эхом снова и снова звучало в голове Валентины, пока не вытеснило остальные слова. Нет! Для таких слов, как «кровь» и «боль», места в ее мыслях не осталось. Не осталось места для смерти.

Резко остановив лошадь на гравийной площадке перед домом, Валентина выпрыгнула из седла. Шум. Мечущиеся обезумевшие слуги. Плач. Крики. Полные ужаса, растерянные лица. Вокруг витал зловонный дым, земля была усеяна осколками стекла. Мимо, вращая от страха глазами, пронеслись вырвавшиеся из конюшни лошади. До сознания Валентины стало доходить повторяющееся со всех сторон слово «бомба».

— Папа! — закричала она.

Кабинет отца. Он находился в той части усадьбы, откуда валил дым, жадно окутывая все здание. Обычно отец каждое утро, просмотрев газеты после завтрака, сразу уходил в кабинет писать письма, изучать бесконечные доклады, служебные записки и сообщения. Сердце Валентины готово было выскочить из груди. Она бросилась в разрушенное крыло усадьбы, но не успела сделать и двух шагов, как ее рывком заставили остановиться. Пальцы, крепкие и цепкие, как якорь, сжались у нее на запястье.

— Лев! — закричала она. — Отпусти!

— Нет.

— Я должна найти папу и…

— Нет, это опасно.

Грязные ногти казака глубоко впились в ее белую кожу. Другой рукой он держал поводья обеих лошадей. Даша бешено плясала на месте, раздувая ноздри, но широкогрудая стояла неподвижно, неотрывно глядя карим глазом на Попкова.

Валентина попыталась вырваться, потом властным жестом расправила плечи.

— Я приказываю отпустить меня.

Он с высоты своего роста смерил ее взглядом.

— Или что? Прикажете выпороть?

В этот миг Валентина заметила спину отца, она узнала его шинель, мелькнувшую среди густой тучи пыли, оседающей на обломки.

— Папа! — снова закричала она.

Но, прежде чем она успела вырваться из рук Попкова, в дыму показался черный силуэт. Человек, задыхаясь, кашлял, и на руках он нес нечто… Безжизненное тело. Черный человек как будто прикрывал свою ношу плечами и головой. Свисали покрытые копотью ноги… Человек чтото прокричал, но почемуто уши Валентины перестали воспринимать звуки, она не смогла разобрать ни слова. Черный человек подошел ближе, и тут она вдруг поняла, что это и есть отец, весь покрытый пылью: и кожа, и бакенбарды, и одежда.

— Папа! — вскрикнула она.

На этот раз казак отпустил. Когда она подбежала к отцу, взгляд ее остановился на ногах того, кого Николай Иванов нес на руках. На одной была красная туфля. Туфля из той самой пары, что Валентина помогла выбрать сестре в одном из магазинов на Невском! Все тело, как и у отца, было черно, ноги, платье, лицо, даже волосы, кроме одной пшеничной пряди на виске, но та была залита красным.

Катя!

Валентина хотела кричать ее имя, чтобы сестра открыла голубые глаза, подняла голову и рассмеялась, довольная шуткой, но слово слетело с ее губ неслышным шепотом.

— Катя…

— Быстрее за доктором! — заорал отец слугам. — Господи боже, привезите его скорее! Мне все равно, что он…

Голос его дрогнул и оборвался. Валентина стояла рядом с ним, словно окаменев, она протянула руку к поломанной кукле на отцовских руках, но он отвернулся.

— Не прикасайся.

— Но я…

— Не прикасайся к ней. Это ты виновата.

— Нет, папа, я поехала…

— Ты должна была взять ее с собой. Она искала тебя, ждала. Изза тебя она пострадала. Ты…

— Нет, — прошептала Валентина, изумленно глядя на отца.

— Да. Я был в столовой, а она расстроилась, что ты не взяла ее, и, наверное, зашла в мой кабинет, а там… — Голос снова изменил ему, и он громко застонал. — Я расстреляю этих убийц. Всех! До единого! Богом клянусь!

— Катя…

Голова сестры шевельнулась. Красная туфля качнулась, задрожала, и из разодранного горла донесся странный, едва слышный неестественный звук. Прижав дочь крепче к груди, повторяя вполголоса ее имя, отец поспешил по широким ступеням к парадной двери. Валентина устремилась следом. Переступив порог, он резко развернулся и посмотрел на нее. То, что она увидела в его глазах, заставило ее замереть на месте.

— Уходи, Валентина. Уходи отсюда. Если лошади для тебя важнее, чем сестра, отправляйся их ловить.

Он прикрыл глаза и покачнулся. Потом ударом ноги захлопнул перед ней дверь.

Валентина молча пялилась на закрытую дверь. На железные заклепки, на черточку, которую они с Катей нацарапали, чтобы отметить, сколько снега намело на прошлое Рождество.

— Катя, — простонала она.

«А где мама? — вдруг подумала Валентина. — Готовит горячую воду и бинты?»

Неожиданно истошный визг откудато изза спины заставил ее обернуться. По дороге носились обезумевшие лошади, они трясли головами и брыкались. Кто их выпустил? Белые пятна пены уже покрывали их рты и бока. Что случилось в конюшнях? Может, там спрятались революционеры? Слуги бегали за испуганными животными, подманивали их, звали по именам, но нигде не было видно старшего конюха, Семена Попкова. Этот сильный и уравновешенный мужчина мог бы навести порядок и успокоить всех.

Где же он? И где Лев?

Она сбежала по лестнице и завернула за угол. Что, если он уже поймал когонибудь из тех, кто сделал такое с Катей? Папа наверняка простил бы ее, если бы она привела когото из этих революционеров.

— Семен! — крикнула она, выбегая на конный двор.

Она резко остановилась, тяжело дыша. Во дворе было тихо и непривычно пусто. Только Даша и широкогрудая стояли, привязанные к железному кольцу на стене. Они беспокойно топтались на месте, порывались бежать и бились друг о друга боками. В дальнем конце двора, за конюшней, был небольшой сарайчик, в котором находилось некое подобие рабочего кабинета главного конюха. Дверь была открыта. Внутри, в темноте, Валентина различила широкоплечую мужскую фигуру. Мужчина стоял на коленях к ней спиной, низко опустив кудрявую черную голову.

— Семен! — позвала она и услышала нотки страха в своем голосе.

Едва это слово слетело с ее уст, она поняла свою ошибку. Это был не главный конюх, это был его сын, Лев. Он склонился над чемто на полу. Сердце ее вновь отчаянно забилось, и она ринулась к двери.

— Лев, где…

Семен Попков, его отец, был прямо перед ней. Главный конюх лежал на земле, широко раскинув руки и устремив черные неподвижные глаза к небу. Горло его было перерезано от уха до уха. Валентина не представляла, что в человеке может быть столько крови. Весь ее мир как будто выкрасился в красный цвет. Кровь пропитала рубаху, залила волосы, разлилась по полу. Красные пятна плавали в самом воздухе, и от ее запаха девушка чуть не задохнулась.

В голове у нее затуманилось. Она моргнула, словно движением век могла заставить исчезнуть то, что лежало перед ней, потом моргнула еще раз, после чего перевела взгляд на сына казака. Слезы текли у него по щекам. Он держал отцовскую руку крепкими пальцами, точно хотел вырвать его из цепких объятий смерти. Валентина прикоснулась к спине молодого мужчины и почувствовала, что он весь дрожит. Она погладила его, ощутив пальцами, как напряжены его мускулы под рубашкой, и почувствовала отчаяние, которое свело их.

— Лев, — прошептала она и, желая както смягчить его боль, прикоснулась к его волосам, тугим, как проволока, смоляным завитушкам. — Какой ужас! Он был хорошим человеком. За что они и его?..

Попков поднял голову и отстраненно посмотрел на пятна крови на деревянных стенах. В этот миг, наверное впервые в жизни, из него потоком хлынули слова.

— Мой отец им был не нужен. Он ничего для них не значил. Ничего! Они это сделали лишь для того, чтобы показать, на что способны. Силу свою продемонстрировать. И чтобы предупредить тех, кто работает на других таких, как вы.

Он замолчал. Слова эти поразили ее.

Валентина еще долго стояла рядом со Львом. Все ее тело будто судорогой свело. Она представляла искалеченное тело Кати, вспоминала лицо отца, прислушивалась к полным боли стонам, которые вырывались из горла казака. Чтобы както утешить великана, она положила руку на его плечо, хотя понимала, что и ему, и ей утешения сейчас нужны меньше всего. В душе у нее разрасталась всепоглощающая ярость.

— Лев, — наконец твердо произнесла она, — они заплатят за это.

Молодой человек поднял на нее черные глаза.

— Я не успокоюсь, — прорычал он, — и ничего не забуду, пока не умрет последний из них.

— Я не забуду, — эхом повторила она.

Взгляд Валентины скользнул на бездыханное тело Семена, человека, который когдато в первый раз посадил ее на спину лошади (тогда ей едва исполнилось три года) и который всегда первым бросался к ней, когда ей случалось падать. Он отряхивал пыль, громогласно смеялся и снова усаживал девочку в седло.

— Не забуду. И не прощу.

Тихие слова ее прозвучали, как клятва.

Усадьба притихла. В комнатах не горел свет. Все старались производить как можно меньше шума и разговаривали вполголоса, словно в доме с покойником. Валентине хотелось распахнуть окно и закричать: «Она еще не умерла!», но она молча сидела на кушетке в гостиной рядом с матерью, стараясь не обращать внимания на боль, которая грызла ее изнутри.

Мать и дочь в ожидании тяжелых шагов доктора на лестнице были погружены в свои мысли. Солнце пробивалось сквозь прикрытые шторы, и в комнате было жарко, но Валентина ощущала какойто внутренний холод. Взглядом она следила за тонкими пальцами матери. Они то переплетались, то хватали краешек кружев на рукаве, то на миг замирали на коленях под лавандовым утренним неглиже, хотя ее стройное тело оставалось неподвижным. Это движение рук матери тревожило Валентину сильнее, чем выражение отчаяния на ее лице и яркий алый румянец, проступивший на щеках. Елизавета Иванова была из тех, кто никогда не теряет самообладания. При виде ее нервно снующих пальцев Валентина утратила ощущение безопасности.

— Сколько еще? — взволнованно пробормотала девушка.

— Доктор давно не выходит. Это плохой знак.

— Нет, это значит, что он старается помочь ей. Он не сдается. — Она попыталась улыбнуться. — Ты же знаешь, какая Катя упрямая.

Елизавета Иванова всхлипнула, но тут же одернула себя. Ее воспитали традиционным образом, подобные ей считали предназначением женщины являться при муже не более чем бессловесным украшением, хорошо выглядеть, сопровождать супруга при каждом выходе в свет и рожать ему детей, один из которых обязательно должен быть сыном, для продолжения рода. С последним пунктом ей не повезло. Она родила двух здоровых девочек и, похоже, не могла простить себя за то, что так и не произвела на свет наследника, поскольку полагала, что это ей наказание от Всевышнего за какието смертные грехи. Теперь проклятие пало на ее младшую дочь.

Несмотря на то что мать имела множество знакомых и вела светскую жизнь, Валентине порой казалось, что Елизавета Иванова очень одинока. Когда она обнимала дочь, что случалось нечасто (они вообще редко прикасались друг к другу), девушку поражало, какое у матери теплое тело. Собственная кожа была холодной как мрамор.

Даже сейчас пышные золотистые волосы матери были элегантно собраны, и она сидела в своем панцире из французского шелка и кружев, с каркасом из китового уса и аметистовой брошью, идеально выпрямив спину и расправив плечи. В эту минуту Валентине показалось, что матери давно известно, насколько опасен этот мир, и именно поэтому она всегда во всеоружии и всегда напряжена.

Полиция прочесывала поля и лес, но пока никаких людей с винтовками обнаружено не было.

— Мама, — мягко прошептала Валентина, — если бы революционеры не задержали меня в лесу, я бы вернулась домой задолго до того, как Катя проснулась, мы бы с ней отправились купаться, и она не пошла бы в папин кабинет…

Елизавета Иванова обернулась и внимательно посмотрела на дочь. Ноздри ее дрожали, а глаза словно обесцветились, как будто их обычную густую голубизну смыло невыплаканными слезами.

— Не вини себя, Валентина. — Она взяла дочь за руку.

— А папа думает, что это я виновата.

— Твой отец очень зол. Ему нужно когото обвинять.

— Он мог бы направить свой гнев на тех людей из леса.

Елизавета Иванова глубоко вздохнула.

— Ах, — печально промолвила она, — это было бы слишком просто. Прояви терпение и будь с ним сдержаннее, дорогая. У него столько забот, ты и не представляешь.

Валентина вздрогнула. Отныне, она в этом не сомневалась, жизнь не будет такой, как прежде.

В спальне было душно. Что они делали с сестрой? Хотели, чтобы она задохнулась? Несмотря на летнюю жару, в камине горел огонь. Шторы были задернуты, и тусклый свет отбрасывал тени, которые Валентине показались похожими на какието таинственные фигуры во мраке. Войти ей позволили всего на пять минут, не больше, и то только потому, что она упрашивала. Девушка сразу же бросилась к кровати, присела рядом, уткнулась локтями в шелковое стеганое одеяло и опустила голову на руку так, чтобы ее глаза пришлись вровень с глазами сестры.

— Катя, — прошептала она. — Катя, прости меня.

При виде головы, покоящейся на подушке, ее сердце сжалось. Это была Катя, но такая, какой она должна была бы стать через пятьдесят лет. Кожа и волосы — серые и безжизненные, губы сжаты в тоненькую линию, словно от боли. Валентина нежно поцеловала сестру в щеку и почувствовала неприятный нечистый запах. Однажды, когда они были маленькими, садовник раскопал под сараем крысиное гнездо. Тогда они с Катей разинув рот наблюдали за тем, как маленькие, покрытые серой шерстью создания пищали, спасая свою жизнь. Они издавали отвратительный мускусный запах, который надолго въелся в ноздри Валентины. Сейчас так же пахла кожа Кати.

Она не знала, спала ли Катя, была ли без сознания, слышала ли ее слова, но сестра не могла ответить. Говорили, будто доктор дал ей чтото. Интересно, что? Морфий? Как могло случиться, что внутри этого маленького старушечьего тела скрывается ее сестра, милая светловолосая девочка, всегда такая веселая и непоседливая? Валентина неуверенно притронулась к серой от пыли руке, лежащей на покрывале, и та показалась ей совершенно незнакомой, твердой и грубой. Куда подевались гладкие, как атлас, нежные пальчики, которые так любили плескаться в бухте и плести из ивовых веток домики?

Крупная слеза упала на покрытую пылью руку, и Валентина вздрогнула. Она и не думала, что плачет. Прижавшись щекой к горячей руке Кати, она почувствовала исходящий от сестры жар, как будто под этой кожей горела печка.

— Я виновата в том, что все это случилось, — тихо произнесла она, не в силах держать в себе это признание. Потом, отерев слезы, она сказала уже в полный голос: — Катя, ты слышишь меня? Это я, Валя.

Ответа не последовало.

Она поцеловала грязные волосы сестры.

— Ты меня слышишь?

Тишина.

— Пожалуйста, Катя, не молчи.

Золотистосерые ресницы дрогнули.

— Катя!

В одном из глаз показалась голубая щелочка.

Валентина подалась к сестре.

— Привет, любимая.

Щелочка чутьчуть расширилась. Губы Кати шевельнулись, но беззвучно. Валентина поднесла ухо к самому рту сестры и почувствовала слабое дыхание.

— Что, милая? Тебе больно? Доктор сказал…

— Мне страшно.

У Валентины сжалось горло, она чуть не задохнулась от нахлынувшего чувства жалости. Она стала целовать мягкую щеку, снова и снова, пока легкие сестры вновь не наполнились воздухом.

— Не бойся, Катя. Я здесь. С тобой больше ничего не случится. Я буду рядом, всегда, до конца наших жизней. — Валентина сжала маленькие пальцы и увидела слабое движение в уголке тугих, истерзанных губ сестры. Улыбка.

— Поклянись, — выдохнула Катя.

— Клянусь. Жизнью своей.

Глаза Кати медленно закрылись, и голубая щелочка исчезла. Но улыбка на губах осталась, и Валентина не отпускала ладонь Кати, пока ее не увели из комнаты.

3

Санкт-Петербург, декабрь 1910 года

— Девочки, mesdemoiselles, сегодня памятный день для нашего института. Сегодня нам оказана высокая честь. Я надеюсь, что каждая из вас покажет себя с лучшей стороны. Сегодня вы должны сверкать ярче, чем…

Неожиданно начальница института замолчала. Ее аккуратные коричневые брови вскинулись в отвращении. Девушки затаили дыхание. На кого из несчастных падет гнев? В мрачном темном платье, с брошьюкамеей и безукоризненной осанкой, мадам Петрова, точно генерал перед строем солдат, прохаживалась между скамьями в большом зале Екатерининского института, подвергая каждую из воспитанниц самому строгому осмотру.

— Mademoiselle Надежда, — твердым как камень голосом произнесла она.

У Валентины все похолодело внутри от жалости к подруге, которая поставила чернильную кляксу на белоснежный передник.

— Сядьте прямо, расправьте плечи. То, что вы сидите на заднем ряду, не означает, что вы можете сутулиться. Вы хотите, чтобы к вашей спине привязали ручку метлы?

— Нет, madame. — Надя расправила плечи, но руки ее все так же прикрывали запачканный фартук.

— Mademoiselle Александра, уберите локон со щеки.

Мадам Петрова поплыла дальше по проходу.

— Mademoiselle Эмилия, поставьте ноги как следует, вы не лошадь. Mademoiselle Валентина, немедленно прекратите стучать пальцами!

Валентина вспыхнула и посмотрела на свои пальцы. Она неосознанно барабанила, чтобы согреть руку, ведь замерзшими пальцами особенно не поиграешь. И все же она послушно сложила руки на коленях. Сердце ее билось учащенно. Так было всегда перед выступлением, хотя она повторяла ноктюрн, наверное, тысячу раз, изо дня в день, пока он не стал преследовать ее в снах и постоянно звучать в ушах, как визг напуганных взрывом лошадей, который и по сей день не покидал ее. С того дня девушка ни разу не садилась на лошадь и не собиралась этого делать впредь, и все же этот звук стоял у нее в голове, как бы сильно она ни стучала по клавишам.

— Mademoiselle Валентина.

— Да, madame.

— Помните, что сегодня вы будете играть не для когонибудь, а для самого императора.

— Да, madame.

Сегодня она сыграет шопеновский ноктюрн мибемоль мажор лучше, чем когдалибо.

Йенс Фриис посмотрел на большие часы на стене. День, словно замерзающий в степи путник, двигался мучительно медленно, и инженера давно уже тянуло на зевоту.

Он вытянул ноги и поменял положение. Бесконечные стихотворения и песни уже порядком наскучили ему и начали выводить из себя не меньше, чем неудобные кресла, совершенно не приспособленные для таких, как он, — людей, у которых ноги, как у жирафа. Еще больше раздражало то, что графиня Серова притащила его на этот скучный школьный концерт именно тогда, когда у него совершенно не было времени — сегодня утром привезли чертежи нового узла, и ему нужно было как можно скорее приступить к их изучению. И вообще, в зале было холодно, как в могиле. Как только эти несчастные девочки переносят такой холод? На расставленных вдоль стен скамьях ряды учениц в темных платьях с белыми пелеринками и передниками… Институтки сидели прямо и неподвижно, словно какието снежные изваяния.

Вздохнув, Йенс перевел взгляд на выступавшую. Приятный голосок, ничего особенного, но песня (сочинение одного из тех безликих немецких композиторов, которых он терпеть не мог) наводила тоску и казалась бесконечной. Он посмотрел на дверь и подумал, не попытаться ли незаметно улизнуть.

— Йенс, — шепнула сидевшая рядом графиня Наталья, — веди себя прилично.

— Я боюсь, что столь изысканные наслаждения не предназначены для моего грубого разума.

Она выразительно посмотрела на него голубыми глазами и отвернулась. Он чувствовал запах ее духов, скорее всего, французских, как и ее шляпка и легкомысленный наряд из шелка и перьев, от вида которого ему хотелось смеяться. Длинное узкое платье нежнейшего зеленого оттенка подчеркивало ее подевичьи узкобедрую фигуру, хотя ей, как он думал, было около тридцати. На ушах и шее Серовой блестели изумруды. По крайней мере, вкус у нее был прекрасный. Йенс, сын датского типографа, вырос в Копенгагене и с малолетства различал только один запах — запах типографской краски. Теперь же, двадцати семи лет от роду, в СанктПетербурге ему приходилось учиться различать более тонкие ароматы.

— Ты обращаешь на себя внимание. Слушай Марию, — чуть слышно шепнула Серова инженеру.

Ага, так эта певчая птичка — Мария, племянница графини. Он смутно припомнил, что уже видел ее — два года назад, когда Наталья притащила его сюда на какойто очередной концерт. Тогда Йенс имел честь впервые встретиться с государем. Графиня Серова представила его Николаю, об этом не следовало забывать. Он многим обязан этой женщине, даже несмотря на то, что граф Серов, ее муж, довольно часто пользовался его профессиональными навыками для инженерных работ, которые велись в поместье Натальи.

На этот раз царь сидел с прямой как стрела спиной на высоком кресле в самом центре зала, и невозможно было определить, то ли он скучает, то ли наслаждается происходящим, — настолько неподвижно было его лицо. Он был невысок ростом и прятал свой слабый подбородок за выступающей клинышком бородой, так же как свое субтильное тело он скрывал за громоздкой военной формой, которая специально была пошита так, чтобы зрительно увеличивать размер, тем самым внушая уважение. Сегодня он был облачен в китель переливчатого синего цвета, отягощенный множеством орденов и золотых позументов.

Йенс был не единственным, кто считал Николая Романова человеком, вовсе не подходящим для роли царя, в отличие от его отца, Александра III, медвежатого здоровяка метра и девяноста трех сантиметров росту, который в бытность свою самодержцем совершенно не задумывался о том, что должен вести себя, как железный кулак Божьего Провидения. Но сейчас как никогда ранее Россия стояла на краю пропасти, готовая перерезать собственное горло, и ей отчаянно требовался мудрый и сильный правитель.

— Браво! — воскликнул царь. — Прекрасно, mademoiselle Мария!

Весь зал разразился рукоплесканиями. Племянница, слава Богу, закончила пение, и Йенс облегченно вздохнул, потому что теперь ему можно было уйти и приступитьтаки к работе. Но вдруг, почти без перехода, зазвучал рояль, занимавший почти всю дальнюю часть помещения, и большой зал с высоким потолком наполнился музыкой. Йенс про себя зарычал. Это было чтото из Шопена, одного из его самых нелюбимых композиторов, чьи заунывные, полные безнадежности мелодии напоминали ему кошачьи песни. Он посмотрел на исполнительницу и увидел стройное юное создание с гривой густых черных волос, перевязанных на затылке черной лентой. «Лет ей, верно, семнадцать, — решил он, — может быть, восемнадцать». Она была в форме Екатерининского института и должна была бы выглядеть такой же нескладной и безликой, как и остальные ученицы, но чтото неопределенное притягивало к ней внимание, чтото в ее руках, которые двигались с гипнотической грацией, как будто были частью самой музыки.

У нее были маленькие сильные пальцы, которые порхали над клавишами, олицетворяя чтото незримое, какуюто часть ее внутреннего мира, которую невозможно уловить. Музыка лилась, наполняя Йенса своей красотой, и вдруг, когда он был совершенно к этому не готов, захватила его. Он закрыл глаза, ощущая, как мелодия оживает в душе, как ноты прикасаются к самым потаенным уголкам его души, оставляя на них открытые кровоточащие раны. Усилием воли он заставил себя открыть глаза и устремил взгляд на девушку, которая смогла превратить музыку в такое оружие.

Она сидела перед роялем на стуле, но тело ее не двигалось, не раскачивалось и не изгибалось, как у иных пианистов. Играли только ее руки и голова. Они были частью музыки, больше не принадлежали девушке. Кожа ее цветом походила на слоновью кость, а лицо было почти лишено всякого выражения, все, кроме глаз. Глаза ее были огромны и темны, исполнены чувства, которое Йенсу показалось более сходным с яростью, чем с исполнительским упоением. Откуда в такой юной девушке такая сила? Она точно впитывала ее с каждым вдохом.

Наконец музыка затихла, и девушка наклонила голову. Темные волосы, упав, закрыли ее лицо, и она осторожным движением сложила руки на коленях. По телу ее пробежала дрожь, когда тишина наполнила зал. Йенс посмотрел на царя. По щекам Николая текли слезы, чего сам государь, похоже, не замечал. Император медленно поднял руки и захлопал, зал тут же подхватил это, превратив в овацию, и уже через миг рукоплескания неслись со всех сторон. Йенс снова посмотрел на молодую пианистку. Она не сменила позу, только повернула голову, и теперь ее яркие карие глаза смотрели прямо на него. Это было совершенной нелепостью, но он мог бы поклясться, что она смотрит на него с какойто злобой.

— Благодарю вас, mademoiselle Валентина, — прочувствованно произнес царь. — Merci bien. Превосходное исполнение. Незабываемо. Вы обязательно должны сыграть в Зимнем для меня, императрицы и милых дочерей.

Девушка поднялась со стула и присела в глубоком реверансе.

— Это великая честь для меня, — сказала она.

— Поздравляю вас, душенька. Вы станете великой пианисткой.

В первый раз девушка улыбнулась.

— Благодарю вас, ваше величество. Вы слишком добры ко мне.

Чтото в том, как она произнесла эти слова, заставило Йенса вздрогнуть. Он чуть не рассмеялся, но царь, похоже, не заметил легкого оттенка иронии в ее голосе.

— Во всяком случае, — прошептала спутница Йенса, — вижу, Шопен тебе пришелся по душе больше, чем пение.

Йенс повернулся к графине.

— Признаться, да.

— Фриис! Что вы здесь делаете?

Это произнес царь. Он решил размять ноги перед следующим выступлением. Все в зале в тот же миг тоже повскакивали со своих мест. Николай был значительно ниже Йенса, он имел привычку, стоя на месте, перекатываться с пятки на носок. Женщины зашуршали платьями, приседая перед Романовым, мужчины почтительно наклонили головы.

— Фриис, — продолжил Николай, — надеюсь, вы здесь не для того, чтобы приударить за выпускницами.

— Нет, ваше величество. Я здесь по приглашению графини Серовой.

— Нечего вам выставляться перед наследницами лучших родов Петербурга. Делом нужно заниматься. Я этого жду от вас.

Йенс поклонился, щелкнув каблуками.

— В таком случае я удаляюсь.

Николай посерьезнел.

— Вам сейчас нужно быть в другом месте, Фриис. Мы не можем себе позволить, чтобы такой человек, как вы, тратил время на… — Он махнул рукой в перстнях на зал. — На подобные забавы.

Йенс снова поклонился и развернулся, чтобы уйти. При этом он еще раз посмотрел на пианистку. Та продолжала смотреть на инженера. Он улыбнулся, но, не увидев ответной улыбки, коротко кивнул и направился к выходу. Когда дверь закрылась за его спиной, Йенс почувствовал, будто там, в сияющем зале с начищенным до блеска полом, осталась какаято его частичка. Чтото такое, что он очень ценил.

— Йенс!

Ему пришлось остановиться.

— Наталья! Как видишь, мне нужно спешить.

— Подожди. — Шаги графини эхом разнеслись по пустому желтому коридору, когда она быстро двигалась к нему. — Йенс, прости, я не думала, что изза меня тебе придется выслушать упрек царя.

— Неужели?

— Да. Извини меня.

— Графиня, — сказал он и приложил ее руку к губам, — вам не за что извиняться.

Голос инженера зазвенел от иронии.

Серова громко вздохнула.

— Не будь столь заносчив, Йенс. По крайней мере со мной.

Она приподнялась и крепко поцеловала его. Губы у нее были мягкими, соблазнительными, но Йенс отступил на шаг. Укоризненно взглянув на него, графиня развернулась и пошла в зал.

Он уже жалел, что связался с этой женщиной.

Йенс поплотнее закутался в плащ для верховой езды. Унылый серый туман лип к его одежде, плечам, волосам, даже к ресницам. Призраком он скакал через большой город, через мосты, которые изза того, что стояла зима, освещались фонарями и днем, и ночью. Неразличимые в тумане, мимо с грохотом проезжали кареты, сигналили клаксонами редкие автомобили, а пешеходы крепко сжимали кошельки и бумажники. То был прекрасный день для карманников и воров.

В этом году зима в СанктПетербурге выдалась особенно морозной. Мойка полностью замерзла. Нева скрылась в густой пелене, поглотившей весь город. То была зима заводских забастовок и опустевших продуктовых магазинов. По улицам расползалось беспокойство, а по углам рабочие собирались в группы и заводили серьезные разговоры, неприветливо чадя дешевой махоркой. Йенс пустил лошадь легким галопом и свернул с широких бульваров, оставив позади модный Невский проспект с его собольими мехами и шелками.

Улицы постепенно становились все более узкими, дома — убогими, в сыром воздухе повисло ощущение грязи и отчаяния. Стайка бродячих собак накинулась с лаем на Героя, коня Йенса, и отведала железных подков. Окинув взглядом улицу, Йенс увидел измученные лица и почерневшие дома. Холод был таким, что в окнах лопались стекла.

Поэтому он и прибыл сюда. Именно такие места его интересовали. Самые грязные улицы, где даже не было водопровода, одни колодцы, переполнявшиеся в дождь протухшей водой, да замерзшие колонки. Ради этого он и приехал в Петербург.

Когда Валентина осторожно постучала в дверь кончиками пальцев, было четыре часа утра.

— Входите, дорогая, — произнес мягкий приветливый голос.

Она повернула ручку и вошла в комнату сестры Сони, где в полутьме на ковре притаились чемто напоминающие уставших собак тени.

— Доброе утро, — поздоровалась Валентина.

Медицинская сестра лет пятидесяти сидела в креслекачалке и мерно покачивалась, отталкиваясь ногой от пола. Пышное тело ее было упрятано в старый поношенный домашний халат, на коленях лежала открытая Библия. Читая, женщина водила пальцем по строчкам.

— Как она? — сразу спросила Валентина.

— Спит.

Спит или притворяется? Валентина знала, что сиделка не умела различать. За последние полгода Катя перенесла три операции на позвоночнике, и после третьей она стала намного подвижнее, хотя ходить попрежнему не могла. Она не жаловалась. Не такая была Катя, чтобы жаловаться. Но вокруг глаз у нее залегли фиолетовые круги, и, когда ей было особенно больно, лицо у нее становилось землистосерым.

— Что вы ей дали? — негромко спросила Валентина.

— Немного опия. Обычную дозу.

— Я думала, опий вы ей уже не даете.

— Я пробовала от него отказаться, но она без него не может.

Валентина ничего не ответила. «Опий. Что я о нем знаю? Только то, что вижу в глазах Кати».

Няня перестала отталкиваться от пола и сочувственно посмотрела на Валентину.

— Чувство вины — ужасная вещь, дорогая. — Она покачала головой и провела рукой по тонким страницам раскрытой книги. — Прости нас, Господи.

Валентина подошла к окну, отвела в сторону плотную занавеску и посмотрела в ночь. Сани и кареты мелькали огнями на улицах города, который славился тем, что никогда не спит, безумно прожитыми жизнями и еще более безумными смертями. СанктПетербург был городом крайностей. Все или ничего. Здесь заботились только об очередной выпивке, очередном кутеже, очередной безумной ставке на жизнь или на смерть. Валентина смотрела на все это, и ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы в ее жизни было место чемуто большему.

— Нет, — чуть слышно произнесла она. — Не от Господа мне нужно прощение.

Она сильно потерла руки, но холод, который она в эту секунду почувствовала, шел не снаружи.

Было еще темно. Густая гнетущая темнота словно обволакивала мозг, мешая думать. Сверху послышались первые звуки пробуждающегося дома: слуги начали растапливать камин и натирать полы. Валентина сидела потурецки в изножье Катиной кровати, на коленях у нее было расстелено полотенце.

— Я слышала, папа купил новую машину, пока я была в институте, — сказала Валентина.

— Да. «Турикум». Швейцарский.

— Но это же наверняка ужасно дорого!

— Наверное… Но царь только что купил себе новый «ДелонеБельвиль», а ты же знаешь, как при дворе заведено: стоит государю чтото сделать, как все тут же бросаются повторять за ним.

— И кто его водит?

— Папа нанял водителя. Виктор Аркин его зовут.

— Какой он?

— Форма ему к лицу. Очень спокойный и, мне кажется, красивый. И еще он всегда серьезный.

— Тебе всегда нравились мужчины в форме.

Катя беззаботно рассмеялась, и у Валентины потеплело на душе. Когдато сестру было не так просто развеселить. Однако она заметила, что этим утром глаза у Кати не были ясными, как будто туман, расстелившийся над Невой, ночью прокрался в дом и проник под ее веки. Одна нога ее лежала на полотенце у Валентины на коленях, и руки старшей сестры массировали ее, разминали суставы, придавали подобие жизни парализованной конечности. Лавандовое масло смягчало повторяющиеся движения и наполняло воздух приятным ароматом, скрывая запах, который обычно стоит в комнате, где находится лежачий больной.

Катя поуютнее устроилась на подушке, волосы бледнозолотой волной окружили ее голову.

— Расскажи мне еще про царя, — сказала она, глядя на руки сестры. — Как он выглядел?

— Я ведь уже рассказывала. Красивый, обаятельный. И игру мою похвалил.

Катя прищурилась, точно силилась рассмотреть чтото очень маленькое.

— Только не думай, что я ничего не заметила. Что случилось вчера? Почему тебе так не понравился его императорское величество?

— Да будет тебе! Конечно, он мне понравился. Царь всем нравится.

— Я сейчас позову Соню, чтобы она выставила тебя отсюда, если ты не…

Валентина рассмеялась, ее руки перестали втирать масло в бледные пальцы на безжизненной, как у куклы, стопе, лежавшей у нее на ладони.

— Хорошо, хорошо. Признаю. Разве от тебя чтонибудь скроешь? Ты слишком хорошо меня знаешь. Ты права, Катя, не понравился мне вчера царь. Потому что он вошел в зал с таким надменным видом, будто весь мир лежит у его ног… А не та его половина, которая принадлежит Романовым. Напыщенный павлин. Маленький человечек, которому дана большая власть.

Катя хлопнула себя по лбу, делая вид, что ей пришла в голову какаято неожиданная догадка.

— Ну конечно же! Я вспомнила, он ведь говорил, что хочет, чтобы ты сыграла его жене и детям, когда слушал тебя в институте в прошлый раз, два года назад. Верно?

— Да. И я тогда, как дура, поверила ему. Боже, сколько я репетировала, дожидаясь, когда меня позовут! Меня так и не позвали. — Она осторожно переложила ногу Кати на постель. — На этот раз я была намного умнее. — Валентина улыбнулась. — Царю верить нельзя. С его августейшего языка ложь слетает слишком легко.

Катя широко раскрыла глаза.

— А он тоже там был?

— Кто?

— Я помню, ты рассказывала о мужчине, который был с царем, когда он прошлый раз тебя слушал.

— Ничего такого я не рассказывала.

— Нет, рассказывала.

Валентина подхватила вторую ногу сестры и положила ее на полотенце. Обмокнув пальцы в теплое масло, она начала массировать сухую кожу на ступне.

— О ком ты говоришь? — Девушка не отрывала взгляда от маленьких пальцев, разминая их по очереди.

— Мужчина. Который был с царем два года назад, когда он приходил в ваш институт… — теряя терпение, произнесла сестра. — Я помню, ты еще сказала, что он…

— Катя, хватит.

— Ты тогда сказала, что он похож на викинга.

— Что за глупости?!

— У него были огненнорыжие волосы и зеленые глаза.

— Что ты придумываешь?

— Нет, ты сама мне о нем рассказывала. Он стоял у двери, и ты сказала, что…

Валентина рассмеялась и потянула за один из пальцев.

— Когда мне было пятнадцать, я много чего болтала.

Но Катя продолжала сверлить ее взглядом.

— Ты тогда сказала, что влюбилась в него.

Пальцы Валентины впились в белую плоть за выступающей косточкой.

— Если я такое и сказала, это была обычная детская болтовня. Я с ним даже словом не обмолвилась. Я уж и не помню теперь, как он выглядел. — Она почувствовала, что начинает краснеть.

— Еще ты сказала тогда, — негромко прибавила Катя, — что решила выйти замуж за этого Викинга.

— Значит, я была дурой. Я вообще не собираюсь выходить замуж.

4

Катя говорила правду. Валентина попробовала обратить все в шутку, но ничего у нее не вышло, потому что она злилась. Он не вспомнил ее, это было очевидно, но дело было в другом. Действительно, почему она решила, что он должен до сих пор помнить какуюто пятнадцатилетнюю девочку, игру которой слышал два года назад?

Нет, не это не давало ей покоя. Дело было в том, как он вчера ушел. Едва она доиграла последнюю ноту, он попросту выбежал из зала, что было очень обидно. Перебросившись парой слов с царем, он так поспешил к двери, словно ему не терпелось сбежать из института как можно скорее. Неужели он был так разочарован, что не мог больше оставаться в зале? Но на этот раз она чувствовала, что действительно сыграла очень хорошо. Его безразличие к ее игре — вот что не давало ей покоя, как засевшее в коже пчелиное жало, вот что бередило ее душу.

Сев за рояль в музыкальной комнате родителей, Валентина, как обычно, погладила его полированную черную крышку. Это был прекрасный инструмент марки «Эрар», и она любила его. Валентина прикоснулась к клавишам, и в ту же секунду напряжение покинуло ее тело, как поезд, внезапно соскочивший с рельсов. Так всегда бывало. Ее пальцы погладили слоновую кость и принялись скользить то в одну сторону, то в другую, то вверх, то вниз, то быстро, то неторопливо, разминая мускулы, растягивая сухожилия. Богатый, насыщенный звук, который раздался из «Эрара», успокоил ее, снял возбуждение, ибо она действительно была возбуждена, но совсем по иной причине. Ей хотелось снова увидеть Викинга.

Катя была права.

Валентину ошеломило появление следом за царем этого высокого и стройного мужчины в сюртуке. Она не ожидала встретить его. Мало того, что ростом он заметно превосходил всех в зале, он к тому же еще был широк в плечах, подтянут и имел независимый, даже неприступный вид. Два года назад во время концерта в Екатерининском институте он вошел в зал вместе с придворными и сразу же приковал к себе внимание пятнадцатилетней Валентины своей энергией, своими огненнорыжими волосами. Живые зеленые глаза его обвели зал так удивленно, будто все происходившее казалось ему слишком нелепым, чтобы относиться к этому серьезно.

В тот раз Валентина наблюдала за ним все пение и все танцы, чтобы встретиться с ним взглядом, но она видела, что ему скучно и что он не сводит глаз с сидящей рядом с ним красивой женщины в изящном зеленом шелковом платье, с прекрасными изумрудными украшениями. Когда пришел ее черед, Валентина намеревалась заставить его позабыть о скуке, но так разволновалась изза той женщины, что сыграла весьма посредственно. Когда она закончила, он вежливо похлопал и многозначительно улыбнулся своей соседке, словно подразумевая какуюто шутку. Валентина тогда жутко рассердилась на себя. Впрочем, невозможно ведь любить того, с кем ты не только не разговаривал ни разу, но даже виделся только издалека, через большой зал.

Закончив разминать пальцы, она заиграла сонату домажор Моцарта, мелодию, которая всегда доставляла ей удовольствие, но потом резко оторвала руки от клавиш. Иногда во время репетиций случалось, что музыка захватывала ее с головой, словно уносила кудато, и в такие мгновения, которые казались ей странными и даже вызывали тревогу, она вот так резко прекращала играть. Валентина знала, что мать считала ее страстную увлеченность музыкой чрезмерной и потому не приличествующей молодой девушке. Знала и то, что мать не понимала, почему ей интереснее часами сидеть дома за роялем, чем ходить по магазинам, выбирая наряды, как и положено юным барышням. Хуже того, Валентина порой даже побаивалась, что мать, думая, будто она как девушка ведет себя неправильно, жалела, что не родила мальчика.

Как бы ей хотелось, чтобы Катя слышала ее игру вчера на концерте! Она резко встала и подтащила к своему стулу у рояля стоявшее у стены кресло, подбитое кремовой парчой, с ручками из красного дерева. Потом снова села на стул, положила на кресло одну руку, затем вторую и попыталась без помощи ног пересесть в него, но у нее ничего не вышло. Руки ее запутались, и твердый край спинки пребольно врезался в лопатку, когда она, как тряпичная кукла, повалилась на пол. Она посмотрела на свои ноги так, будто это они были виноваты в том, что произошло.

— Черт!

После пяти неуклюжих попыток ей наконец удалось пересесть со стула в кресло, не пользуясь ногами. Сердце ее колотилось как сумасшедшее, руки от напряжения тряслись.

— Черт! — снова выругалась она и побежала наверх, в свою комнату.

Валентина сидела за письменным столом и держала перед собой желтоватый лист бумаги — список, который она составила четыре месяца назад и хранила под замком в одном из ящиков стола, подальше от любопытных глаз горничных. Бумага уже потрепалась на краях, потому что Валентина любила доставать список и просматривать. Вот и сейчас ее взгляд методично прошел по всем пунктам.

1. Найти всех специалистов по травмам позвоночника в Европе.

Валентина давно завела привычку ходить в библиотеку и штудировать медицинские журналы в поисках статей, посвященных травмам спины. Уже были отправлены письма в Берлин, Рим, Кристианию и даже Лондон, но мало кто из докторов потрудился ответить.

2. Сделать так, чтобы Катя снова улыбалась.

Валентина усмехнулась. Такая простая цель. Четыре месяца назад, после операций, ей казалось, что развеселить Катю — самая простая из задач, которые она перед собой поставила. Она читала ей, играла с ней в карты, делилась с ней тайнами и передавала последние слухи, которые слышала в институте или внизу от слуг. Она приносила ей цветные ленты, складные картинкиголоволомки из бумаги и книги из магазина Белизара. В парках или на набережных она собирала для сестры перья сорок или первые опавшие медножелтые кленовые листья. Еще она втихомолку приносила ей шоколад из кондитерской Вольфа и Беранже и липкие сладости из Гостиного двора.

Но со временем она стала понимать: для того чтобы Катя действительно была счастлива, нужно сделать так, чтобы у нее появилось будущее. И теперь это казалось Валентине задачей огромной сложности и важности.

Итак, что следующее?

3. Найти работу.

Она провела пальцем по слову «работу», и у нее засосало под ложечкой. Эта мечта преследовала ее годами. Еще с тех пор, когда она была нескладным беззубым ребенком, когда остальные дети хихикали по углам и возились с игрушками, она мечтала о том, что станет знаменитым пианистом. Уже тогда это было целью ее жизни: ездить с концертами по величайшим залам и дворцам Европы и выступать перед главами государств в Риме и Париже, в Лондоне и Вене. Но потом мечта исчезла. Ее взорвала та бомба. Теперь жизнь так не сложится. Для осуществления мечты нужны годы напряженной учебы в консерватории, но теперь она не может позволить себе такую роскошь. Ей предстоит заботиться о Кате. Она посмотрела на свои пальцы, на сильные сухожилия, на ровные круглые подушечки и почувствовала себя так, будто предает их. Предает саму себя.

— Забудь о мечте, — вслух произнесла она.

Но как? Как можно забыть об этом, если она до сих пор видела себя только за роялем? Отдавать всю себя музыке, а потом вставать изза инструмента под аплодисменты слушателей… Она бы надевала яркокрасное платье, специально пошитое в Париже, на волосы — тонкую ниточку жемчуга, и то были бы лучшие концерты в Европе. Она уже видела все это как наяву, уже чувствовала, как билось бы при этом ее сердце.

— Забудь о мечте, — повторила она, на этот раз громче.

Бумага в ее руке задрожала. «Найти работу». Да, она уже приняла решение. Нужно поговорить с папой. Жены и дочери из знатных фамилий не зарабатывали себе на жизнь, и папа этого не одобрит, и это будет позор, если она решится на такой шаг. Но она все объяснит отцу, убедит разрешить ей работать.

4. Сделать так, чтобы папа простил меня.

Когданибудь, папа. Когданибудь.

Больше всего ее печалило то, что они с отцом раньше всегда понимали друг друга, но сейчас это понимание исчезло. Вообщето он никогда не был слишком уж заботливым родителем и всегда во главу угла ставил свою работу, но их соединяла какаято внутренняя связь. Отец всегда больше баловал Катю, он и улыбался ей чаще, и ласкал в основном ее. И Валентина понимала почему. Потому что Катя была вылитой матерью, такой, какой та была раньше: голубые глаза, пышные пшеничные волосы, мягкая улыбка. Сама Валентина пошла в отца: темноволосая, кареглазая, да еще и силу воли имела не слабее, чем у него.

Он уже давнымдавно перестал скрывать, что старшая дочь его раздражает, и все же, даже когда он ругал ее за какуюнибудь очередную выходку, в глазах его горела отцовская гордость, в голосе слышалось уважение. Так он, наверное, относился бы к сыну, которого у него не было. Но после взрыва ниточка, связывавшая их, оборвалась, и теперь она остро переживала эту потерю. «Ему нужно когото винить», — сказала както мать. Но то, что он сделал виноватой ее, Валентину, казалось неправильным.

Когданибудь, папа, когданибудь ты простишь меня.

5. Слушаться маму.

Над этим пунктом она продолжала работать.

6. Каждый день играть на рояле лучше, чем вчера.

Какой теперь в этом смысл?

7. Сыграть для царя.

Она рассмеялась про себя и зачеркнула эту строчку.

8. Выйти замуж за Викинга.

Эта фраза уже была зачеркнута резкой ломаной чернильной линией. Фантазии глупой девчонки. Об этом она даже не стала задумываться, и на жар, который начал подниматься по ее шее к затылку, не обратила внимания.

9. Купить пистолет.

На этом пункте взгляд ее задержался. Сердце забилось чаще. Она все еще не придумала, как это сделать, но зачеркивать строчку не спешила. Революционеры пришли к ним однажды, они могли прийти и снова, как, бывает, повторяется ночной кошмар, и она решила подготовиться. Девятый пункт Валентина подчеркнула черными чернилами. Купить пистолет. Она долго сидела, глядя на список, тщательно, в деталях, обдумывая каждый из пунктов. Наконец, взяв перьевую ручку, она приписала еще одну строчку.

10. Найти большевика.

Найти того самого большевика, она имела в виду. Обещания полиции и уверения отца в том, что бомбисты заплатят за свое преступление, оказались столь же бессмысленны, как и ложь царя Николая. Люди в капюшонах исчезли, растворились в воздухе, словно их и не существовало никогда. Да, все выявленные большевистские ячейки были взяты под особый надзор и члены их допрошены, но никто ничего не знал о лесных призраках.

Найти большевика.

— Доброе утро, господин министр.

— Добрый день, господин министр.

— Добрый вечер, господин министр.

Эти слова Виктор Аркин любил меньше всего. Ему по душе было слышать: «Доброе утро, товарищ».

— Да, барин.

— Нет, барин.

Эти слова его и подавно раздражали.

Каждый день Аркин вез Иванова по санктпетербургской набережной в Министерство финансов, и каждый день он слышал у себя за спиной одни и те же слова. Министр был несдержан на язык. Он часто откровенничал с коллегами, когда Аркин вез их на ту или иную встречу. Однажды Иванов даже забыл свой портфель на сиденье автомобиля после того, как перебрал коньяку в «Дононе». Аркин скрупулезно изучил содержимое портфеля, примерно час переписывал себе коечто из документов и только потом вернул.

Хуже всего было по вечерам, когда ему приходилось как собаке ждать хозяина на холоде у ресторанов, ночных клубов, борделей или у дома любовницы на Измайловском проспекте. Но иногда госпожа Иванова предпочитала прокатиться не в карете, а в автомобиле, и в такие дни Аркин улыбался.

Аркин, наблюдая за спускавшейся по ступеням парадного входа Елизаветой Ивановой, думал о том, насколько походка и осанка великосветских дам отличается от манер женщин более низких классов. Такую особу хоть в обноски обряди, и то по ней сразу можно сказать, кто она и что из себя представляет. Прекрасный, элегантный, благоухающий трутень.

Елизавета неторопливо направилась к автомобилю, тщательно выбирая дорогу по снегу, который успел нападать с тех пор, как час назад гравийную дорожку расчистили. Аркин в краснокоричневой форме и фуражке с золотой лентой замер у автомобиля, дожидаясь указаний.

— Аркин, отвезете сегодня обеих девочек в город. В ресторан «Гордино» на Морской, — сказала она, ощупывая его голубыми глазами.

Он понимал, что в эту секунду она размышляла, можно ли ему довериться.

Обеих девочек. Такое случалось довольно редко. Калека вообще почти никуда не ездила, несмотря на то что он специально снял переднее пассажирское сиденье, чтобы ставить туда инвалидную коляску. Наверняка это влияние старшей, той темноволосой, которая смотрела на него так, что становилось понятно: водительской формой или покорно опущенным взглядом ее не проведешь.

«Сегодня в город», — сказала она. В какойто миг с языка его чуть не сорвалось: «Сегодня вашим дочерям лучше не появляться в городе. Пусть останутся дома». Но вместо этого он лишь вежливо кивнул и открыл дверцу автомобиля.

Аркин прислушивался к каждому слову. Он всегда так делал. Такова была его работа.

«Турикум» был настоящим чудом автомобильной техники: сборка парижская, в салоне отделка из темносиней кожи с устрашающими медными деталями, которые он лично натирал каждый день до блеска. Аркин сидел на водительском месте в плотно застегнутой коричневой куртке — мороз в тот день был лютый. Чтобы хоть както согреться, девочки набросили себе на колени тяжелую медвежью шкуру, а на головы натянули меховые капюшоны.

«Тем, кто выйдет сегодня на демонстрацию, будет холодно. Медвежьими шкурами они не укроются. И меховых капюшонов на головы не накинут. Единственное, что будет их согревать, — это жар ненависти, пылающий в их душах».

За окнами проносились улицы СанктПетербурга с высокими светлыми домами и их обитателями, которые спешили по своим делам, не желая задерживаться на пронизывающем морозном ветру. Аркин с удовольствием замечал дешевые дрожки, ехавшие ось в ось с новыми автомобилями, величественные кареты, кучера которых не обращали внимания на гудки клаксонов. «Чем больше транспорта на дорогах, — думал он, — тем лучше. Тем большим будет хаос».

Он прислушивался к разговору своих пассажирок. Пустая, бессмысленная болтовня. Восторженные ахи и вздохи при виде модного магазина готовых платьев мадам Дюкле на Морской улице и уважительное перешептывание, когда за окном проплыла витрина знаменитого заведения Жирова с витриной, забитой экзотическим восточным фарфором и серебряной английской посудой. Оглянувшись, он увидел, что Катя держит руки под теплым покрывалом, но за окно смотрит с таким восторгом, будто там дают цирковое представление.

— Сегодня, — объявила Валентина, — будем делать только то, что захотим.

— Да! — Катя весело рассмеялась.

Нечасто Аркин видел, чтобы калеке позволяли кудато выбираться без сопровождения матери или медсестры. Понятно, почему сегодня она чувствовала себя так, будто вырвалась на свободу. Внезапно ему пришлось резко затормозить. Дорогу перекрывала шеренга темных, угрожающего вида фигур в полицейской форме. Стоявшая перед ними карета неожиданно сильно покачнулась, когда впряженная лошадь при звуках донесшегося откудато спереди грохота, похожего на раскаты грома, попятилась назад. Только то был не гром. Аркин почувствовал, что его пассажирки напряженно прислушались к звуку. Звук походил на резкий и скрежещущий шум бьющих о галечный берег волн. И он приближался.

Движение на Морской было перекрыто, пешеходам приходилось сворачивать от линии полицейского заслона и идти обратно по протоптанным в снегу тропинкам, нервно оборачиваясь, но у машин и карет места для разворота не осталось, поэтому водители и кучера подняли страшный крик.

— Что там случилось, Аркин? — спросила Валентина. Она наклонилась вперед над его плечом, пытаясь рассмотреть, что происходит на дороге. — Изза чего задержка?

— Это забастовщики, — ответил он осторожно, чтобы не испугать девушку. — По Морской проходит демонстрация.

— Забастовщики? Это те, которые устраивают всякие неприятности на заводах и фабриках, да? Я читала о них в газетах.

На это он ничего не ответил.

— Премьер наш, Столыпин, обвиняет их в том, что они хотят российскую экономику подорвать, — добавила она. — Изза них у нас уже закрываются шахты и поезда не ходят.

Он снова промолчал.

— Мне их не видно, — пожаловалась Катя. — Полицейские все загораживают.

— Смотри, вон там их плакаты, видишь? — указала Валентина.

Аркин уловил нотки беспокойства в ее голосе.

Ничего, подождите немного, еще и не такое увидите!

Стоявшие впереди полицейские выстроились сплошной стеной и перекрыли улицу от края до края.

— Похоже, сейчас здесь чтото будет. — Валентина находилась так близко, что он чувствовал ее теплое дыхание у себя на шее. Он представил себе ее руки, бледные и нервные, представил, как поднимаются волоски у нее на затылке. — А почему эти люди бастуют, Аркин?

Разве она не знает? Как можно не знать такого?

— Они требуют справедливой оплаты труда. Сейчас полиция на них наступает.

Он рассмотрел дубинки в руках людей в форме. Или это были винтовки? Скандирование становилось все слышнее, и внезапно улица наполнилась ощущением тревоги. Люди начали бежать, оскальзываясь на льду и утоптанном снегу. Аркин почувствовал, что сердце забилось чаще.

— Аркин, — услышал он голос Валентины, — увезите нас отсюда. Выполняйте свои обязанности. Поскорее, пожалуйста.

— Не могу. Здесь негде проехать.

— Аркин. Увезите нас отсюда. Немедленно. — Это была уже не просьба, а приказ.

Желваки заходили у него на щеках, руки в кожаных перчатках сжались на руле.

— Сейчас я не могу сдвинуть машину с места, — произнес он ровным напряженным голосом, глядя прямо перед собой. — Мы застряли.

— Аркин, послушайте меня. Я видела, на что способны большевики. Мы не собираемся сидеть здесь, как пара беспомощных телят, и ждать, пока они сделают еще чтонибудь подобное.

И тут он услышал. Услышал тихий шепот страха. Он развернулся на сиденье и посмотрел ей прямо в глаза. Какойто миг они смотрели друг на друга, потом он опустил взор.

— Я понял вас, Валентина Николаевна.

— Прошу вас, сделайте чтонибудь.

— Их не стоит бояться, — солгал он. — Эти люди всего лишь хотят, чтобы у них были нормальные условия труда и чтобы им платили больше. Никто ничего не сделает вам или Екатерине Николаевне.

Она подняла руки, как будто хотела схватить его и затрясти.

— В таком случае достаньте коляску. Я повезу ее по улице.

— В этом нет необходимости.

Крепче взявшись за руль, он толкнул угол стоявшей перед ними кареты крылом «Турикума». Лошадь испуганно заржала, но теперь тяжелые автомобильные колеса оказались свободны, появилась возможность свернуть на тротуар и развернуться.

— Я вывезу вас.

5

— Что выберем?

— Бери меренгу, это ведь твое любимое.

— Может, лучше шоколадное?

— Ну нет, этого ты не получишь, — рассмеялась Катя. — Я сама его хочу. — С довольной улыбкой сестра провела вилкой по серебряной тарелочке с пирожным, стоявшей посредине стола. — Я выбираю первая, — объявила она.

Валентине было непросто, ей хотелось вести себя так, будто ничего не произошло. Ей хотелось, чтобы Катя хоть чемуто порадовалась, поэтому и привела ее сюда. Она давно уже не видела сестру такой веселой и оживленной. Вот только вилка для пирожного в ее руке почемуто казалась тяжелее свинца.

Аркин сдержал слово. Он проехал по тротуару, не обращая внимания на возмущенные крики пешеходов, которые разбегались в стороны перед приближающимся большим автомобилем. Он нашел способ вывезти их, и они поехали в другой ресторан — «Гавот». По дороге о том, что случилось, не говорили, а в ресторане Валентина выбрала столик в глубине зала, у стены, рядом с дверью в кухни. Как можно дальше от входа.

Все здесь казалось ей таким обыденным и повседневным: вокруг сновали официантки в черных платьях со сборчатыми белоснежными передниками и игривым белым кружевом в волосах. Все любезны, обходительны. Здесь зло не чувствовалось. Здесь не было слышно криков. Изысканно одетые посетители улыбались в свете настенных ламп со стеклянными розовыми абажурами, угощались пирожными, пили горячий шоколад. Смеялись. Разговаривали.

Валентина даже удивилась собственной тревоге. Похоже, никто, кроме нее, не был испуган и только у нее от волнения кусок не лез в горло. Все здесь дышали полной грудью. Неужели это она ведет себя глупо? Или все остальные?

— Валентина.

— Да?

— С тобой все в порядке? — Катя внимательно смотрела на сестру.

— Да.

В том пространстве, которое разделяло их, было чтото хрупкое, ранимое. Чувствительное, как натянутая струна. Валентина не хотела касаться этого.

Катя решила сменить тему.

— А новый папин автомобиль замечательный, правда?

— Да.

— И Аркин молодец.

— Да, он хорошо водит.

Валентина бросила настороженный взгляд на широкое арочное окно, из которого через сетчатые занавески было видно улицу, и почувствовала какуюто внутреннюю дрожь.

— Ты ничего не слышишь? — спросила она сестру. — Мне показалось, я услышала…

Катя накрыла лежащую на столе руку Валентины своей маленькой ладошкой и слегка сжала тонкими пальцами. У Валентины изза упорных уроков фортепианной игры пальцы были намного крепче и сильнее.

— Это нормально, что тебя преследуют страхи после того, что ты пережила тогда в лесу, — произнесла она.

Валентина снова посмотрела на окно.

— А ты сегодня, похоже, вообще не испугалась ни капельки.

— Это потому что у меня жизнь такая однообразная. Я просто настолько оглупела, что перестала понимать, когда нужно бояться, а когда нет. Ты чувствительнее, чем я.

— Катя, — произнесла Валентина негромко, — ты думаешь…

Но она не успела договорить. Раздался громкий звон, в окна ресторана стали влетать кирпичи, и мелкие осколки стекол алмазным дождем посыпались на напудренные щеки. Один из больших осколков, острый и тонкий, как наконечник стрелы, впился в шею какойто женщине. В этот самый миг раздался крик.

Валентина бежала со всех ног. Она то и дело оскальзывалась, но продолжала бежать. Ноги сами несли ее. Колеса инвалидной коляски скрипели и скользили.

— Валя, не надо! — Холодные как лед пальцы сжались на ее руке. — Прошу тебя, остановись.

Катя умоляла. Усилием воли Валентине удалось заставить свои ноги остановиться, но пальцы попрежнему сжимали ручки кресла так, будто приросли к ним. Онемевшие, промерзшие, они словно вплавились в металл. Крик женщины, которой впился в шею осколок стекла, до сих пор стоял у Валентины в ушах, и, как она ни старалась, ей не удавалось избавиться от него. Девушка сделала глубокий вдох, и легкие ее как будто сжались в комок — до того морозным был воздух.

— Валя, мы замерзнем насмерть.

Постепенно разум стал возвращаться к Валентине. Катя сидела в коляске, развернувшись к ней лицом, и голой рукой тянула ее за рукав. Голубые глаза ее расширились от панического страха.

— Катя, как ты? Все хорошо?

Сестра покачала головой.

Валентина посмотрела по сторонам и с удивлением обнаружила, что стоит посреди незнакомой узкой грязной улицы, загаженной смерзшимися в желтые комки нечистотами. Покрытая снегом водосточная труба лежала в канаве, напоминая труп, окна в домах были закрыты картоном. Краска на стенах облупилась, обнажая расползающиеся трещины. Поодаль стоял и глядел на них какойто бородатый мужчина. Рядом с ним сидела собака, такая же кудлатая и грязная, как борода и одежда хозяина.

О Боже, что она наделала?

Как только в окна полетели кирпичи, у нее в голове осталась лишь одна мысль: увезти оттуда Катю. Куданибудь. Как можно дальше. В безопасность.

Схватив инвалидное кресло, она бросилась не разбирая дороги в ресторанную кухню, а оттуда выбежала на грязный двор. И там ноги сами понесли ее. Куданибудь. Как можно дальше. В безопасность. Это было единственное, о чем она могла думать в ту минуту. И она побежала так, как еще никогда не бегала в своей жизни, словно инстинкт подсказывал ей, что здесь, среди забытых и обездоленных, где свои убеждения доказывали не словами, а кирпичами и бомбами, она будет в большей безопасности, чем среди себе равных.

Катины щеки сделались белыми как снег — она замерзала. Суровый северный ветер дул со стороны залива, и они обе были без шуб, без перчаток и даже без шарфов. Все это осталось в «Гавоте». Валентина буквально видела, как кровь стынет в венах сестры. Убегая, Валентина не чувствовала холода, но только сейчас поняла, что тем самым убивала Катю. Снова! Она бросилась к ближайшей двери. Прямо посредине дверной панели шла трещина, коекак забитая планками, но девушка не стала обращать на это внимание и громко постучала. После долгого ожидания дверь открыл ребенок. Совсем маленький, ростом ей по пояс.

— Можно нам зайти? Пожалуйста! Мы замерзаем.

Мальчик ничего не ответил. Лицо его было покрыто струпьями, грязным пальцем он чесал гнойное пятно у себя на подбородке.

— Пожалуйста, — повторила Валентина. — Твоя мама дома?

Мальчик отошел на шаг назад, и она было решила, что он хочет пропустить коляску, но вместо этого он захлопнул дверь. Тогда Валентина с такой силой ударила по деревянной двери, что трещина немного расширилась.

— Откройте дверь! — закричала она.

Дверь немного приоткрылась, но лишь настолько, чтобы показавшийся в просвете голубой глаз сосредоточился на незваных гостях.

— Что вам? — произнес детский голос.

На этот раз говорила девочка.

— Моя сестра замерзает. Она умрет, если вы нас не впустите. Пожалуйста, откройте.

Наученная опытом, Валентина на этом не остановилась, а резко толкнула дверь, и застигнутый врасплох ребенок попятился. Прежде чем девочка опомнилась, Валентина вкатила коляску в темный узкий коридор, и дверь за ними тут же захлопнулась. Внутри стоял смрад. На ступеньках лестницы блестел маслянистый крысиный помет.

— Спасибо, — выдохнула Валентина.

Перед ней стояли трое чумазых детей: два неотличимых друг от друга мальчика и девочка с грязными светлыми волосами. На близнецах была уродливая одежда, брюки не доходили даже до лодыжек. Девочка была младше братьев. Широко раскрытыми глазами она с любопытством рассматривала кресло на колесах.

— Ваша мама дома? — спросила Валентина.

Девочка, не отрывая глаз от спиц Катиного кресла, указала на дверь и прошептала:

— Это мотоцикл?

Один из мальчиков легонько ущипнул ее за ухо.

— Глупая ты, Люба. Это для инвалидов.

Валентина открыла указанную дверь и вкатила кресло в небольшую пустую комнату, в которой было ненамного теплее, чем на улице. Грязная, вся в пятнах тряпка была натянута на окно, очевидно, чтобы хоть както спастись от холода, но от этого воздух в комнатке казался серым. Здесь пахло сырой штукатуркой и немытыми телами.

— Извините, что мы ворвались к вам.

На краю узкой кровати сидела женщина и кормила грудью младенца. Одежда на ней была рваная, и тело ее было сухим и костлявым, как у старухи, но в глазах светился молодой огонь. Руки ее согревали рукавицы без пальцев, а на голову был намотан коричневый вязаный шарф. Она спрятала грудь и застегнула пуговицы.

— Что вам нужно? — Голос женщины был усталым.

— Нам с сестрой нужна помощь. Пожалуйста. — Валентине было очень неприятно просить чтото у этой женщины, которой явно нечем было делиться. — Сестра совсем замерзла. Ей нужно тепло. Какаянибудь теплая пища.

— Моим детям тоже нужна теплая пища, — неприветливо произнесла женщина. — Но они ее не получают.

Валентине вдруг стало неловко, хотя в том, что эта семья голодала, ее вины не было. Она взяла Катину руку и принялась ее энергично растирать. Женщина тут же положила ребенка на кровать и подошла к маленькой черной печке в углу. Когда она открыла дверцу, стал виден едва живой огонек. Неудивительно, что в комнате было так холодно. Женщина щипцами достала из печки тяжелый камень, завернула его в черное от сажи полотенце, лежавшее рядом с печкой, и положила его на колени Кати.

— Может, подбросить в огонь дров? — предложила Валентина.

— Нет.

— У меня есть деньги.

Трое детей подошли к ним ближе. Девочка протянула грязную ладошку:

— Мы можем купить дрова.

Валентине пришлось довериться им. Она достала из кошелька две белые десятирублевки, хоть и знала, что для приобретения дров это слишком много.

— И еды купите. Поторопитесь!

Всех троих как ветром сдуло.

— Вот. Возьми. — Женщина сняла с кровати одеяло.

Посмотрев на него, Валентина решила, что, наверное, оно кишит вшами, но все же приняла.

— Спасибо, — сказала она и обернула им плечи сестры, подоткнув углы ей под бесчувственные ноги.

Укутывая Катю, она заметила, что женщина внимательно наблюдает за ней, и тут ей впервые в жизни подумалось о том, сколько может стоить инвалидная коляска. Столько, сколько эта семья зарабатывает за месяц? За год? Об этом она могла только догадываться. Вся эта убогая квартирка была меньше, чем ее спальня. Потолок здесь местами прогнил и провалился, по одной из стен расползлась черная плесень, и в воздухе витала сырость.

— Спасибо, что помогли нам, — искренне произнесла Валентина. — На ресторан, в котором мы обедали, напали бастующие, и мы с сестрой сбежали, не успев даже захватить шубы.

Женщина кивнула на Катю.

— Она больная?

— Нет, это несчастный случай.

Младенец на кровати заплакал.

— Возьми ее, — вдруг произнесла женщина.

Валентина посмотрела на корчащийся сверток на кровати.

— Возьми ее. — На этот раз голос женщины прозвучал настойчивее.

— Что?

— Ты хочешь от меня помощи. В ответ я прошу помощи от тебя. Хочу хотя бы немного отдохнуть от ребенка. — Она улыбнулась, и вдруг чтото светлое, юное промелькнуло в ее лице. — Не бойся, я не украду кресло твоей сестры.

Щеки Валентины вспыхнули огнем, когда она взяла на руки ребенка. Ей вспомнилось, как она когдато давно вот так же держала совсем еще маленькую Катю, только сестра не пахла так отвратительно. У девочки были коротенькие кривые ножки и почти безволосая голова.

— Дай мне подержать. — Слабый голос Кати раздался неожиданно.

Валентина поднесла младенца к креслу, но не отдала.

— Она грязная, — шепнула она сестре. — Ты же не хочешь…

Девушка замолчала, увидев умоляющее выражение в глазах Кати. Она положила ребенка сестре на колени и изумленно застыла, когда девочка вдруг наклонилась и поцеловала крохотную костлявую ручку. Лицо Кати озарилось широкой улыбкой. Она возвращалась к жизни.

Запах горячих пирожков изменил все. Детям еще не роздали этих маленьких комочков теста с мясом, но они уже словно ожили — так заблестели их глаза в предвкушении. Они уселись на пол перед печкой и стали смотреть, как Валентина разворачивает пакет, с таким же восторгом, с каким сама она наблюдала бы за представлением в балете.

— Может, им стоит сперва помыть руки? — спросила Валентина, кладя на протянутые ладони по пирожку.

Пальцы детей были черны от грязи.

— Колонка замерзла, — пожала плечами женщина и откусила большой кусок пирога с черничным вареньем.

Пока она жевала, лицо ее словно таяло от наслаждения и молодело на глазах.

— Как вас зовут?

— Варя. Сидорова.

— А меня Валентина. Мою сестру — Катя.

Катя хлебнула горячего чаю с медом из жестяной кружки, и щеки ее снова порозовели. Младенец лежал у нее на коленях, как котенок, которому тепло и уютно.

— Варенька, а чем занимается ваш муж?

Женщина насторожилась.

— На заводе работает.

— Он большевик?

Валентина увидела, как у Вари под глазами натянулась кожа.

— Что вы знаете о большевиках?

— Он в сегодняшнем марше участвовал?

Варенька вдруг рассмеялась. Дети удивленно повернулись к ней, как будто услышали какойто непривычный звук. Но смех не прекращался. Он лился и лился из раскрытого рта, пока на шее женщины не вздулись вены, а по щекам не потекли слезы, но и после этого густой неуправляемый хохот продолжал сотрясать воздух. Варя упала на колени, и вдруг смех оборвался — так же неожиданно, как начался. Она сорвала с головы шарф, освободив короткие вьющиеся каштановые волосы. Валентина застыла на месте от изумления. Катя ахнула. Одна сторона головы женщины была лысой, и по ней проходил широкий белый шрам. Блестящая, точно мокрая, полоса вилась от виска до самого затылка. Женщина смотрела на сестер взглядом, в котором были и жалость, и ненависть.

— Пять лет назад, у ворот Зимнего, — твердым голосом заговорила она, — когда мы шли с обращением к царю, солдаты накинулись на нас с саблями. Мы никому не хотели зла, но они изрубили нас. Изза тех смертей вы и весь ваш класс продолжаете существовать по сей день. Только заслуживаете ли вы этого?

Валентина взяла младенца с колен Кати и положила на кровать.

— Я думаю, нам пора.

— Вы! — Продолжая сидеть на полу, женщина указала на Валентину. — Я обещаю вам, что скоро настанет тот день, когда мы придем за вами и такими, как вы, и на этот раз вы не спасетесь. Вы, ленивые богачи! Паразиты! — Она плюнула на пол. — Рабочие добьются справедливости.

Валентина достала кошелек и высыпала его содержимое на стол. Часть монет попадала на пол, и дети, как мыши, стали юрко ползать вокруг, собирая их.

— Возьмите. Это за то, что вы помогли. Я благодарна вам. — Она подошла к сидящей на коленях женщине и кончиками пальцев прикоснулась к блестящему шраму, бесцветному, как какоето живущее под землей существо. На ощупь он был мягким и скользким. — Мне очень жаль, что с вами произошло такое, Варенька.

— Мне не нужна ваша жалость.

— Валентина, — произнесла Катя, — она хочет, чтобы мы ушли.

— Она права. Уходите, пока не вернулся муж. — Варенька обожгла Валентину взглядом. — Мой большевик.

Громкий удар в дверь заставил всех вздрогнуть. Не успели они опомниться, как раздались еще два удара. Били как будто кувалдой, под этим напором дверь затрещала. Женщина подхватила младенца и прижала к груди так сильно, что девочка заплакала. Валентина услышала, как застучало ее сердце. Она не знала, чего ожидать.

— Катя, жди здесь.

— Нет, Валя, не ходи…

Дверь снова загрохотала. Валентина уверенно вышла в мрачную прихожую и открыла замок на входной двери. Дверь тут же отлетела в сторону. Громадная фигура заслонила проем.

— Какого черта вы делаете в этой вонючей дыре, Валентина Николаевна?

Это был Лев Попков.

6

Аркин был простым механиком, но в глубине души он считал себя высококлассным хирургом машин. Он берег свои руки и неустанно расширял знания, изучая литературу, посвященную последним достижениям и изобретениям в области механики. Слава Богу, он был грамотен. Впрочем, Бог не имел к этому никакого отношения. Большинство крестьян не умели ни писать, ни читать, но его мать была исключением и, бывало, в детстве била его по рукам вязальной спицей, заставляя работать медлительный мозг сына.

— Виктор, — говорила она, когда он сидел на полу перед ней с кучкой деревянных букв, пытаясь выстроить их в слова, — человек, который умеет читать, может править миром.

— Но я не хочу править миром.

— Не хочешь. Но когданибудь захочешь, и тогда ты скажешь мне спасибо.

Он усмехнулся, вспомнив ее слова. «Спасибо», — чуть слышно произнес он. Она была права. Сейчас ему было двадцать три года, и он хотел править всем миром.

— Аркин.

Механик сидел на бетонном полу гаража на корточках, смывая с колес «Турикума» грязь и лошадиный навоз и натирая до блеска синие спицы. С тряпки на его ботинки капала грязная вода. Он поднял голову.

— Чего тебе, Попков?

Казак вошел в гараж неслышно. При его огромном росте передвигался он на удивление бесшумно, как волк по лесу.

— Хозяйка тебя зовет. К себе. Поговорить хочет.

— Насчет того, что случилось сегодня?

— Откуда мне знать?

Жизнь в селе посреди Богом забытых степей учит терпению. Там не бывает спешки, поэтому Аркин с детства умел ждать. Из дому он уехал шесть лет назад, когда ему было семнадцать, и собирался найти работу в СанктПетербурге. И в городе он почувствовал, как бьется сердце России. Здесь идеи великих людей, таких, как Карл Маркс и Ленин, набирали силу и ширились, как корни деревьев. От этого города, он был убежден, зависело будущее России.

Механик отвернулся, чтобы закончить работу, потом прополоскал тряпку и аккуратно повесил ее на крючок. Когда повернулся снова, Лев Попков, как он и ожидал, все еще стоял рядом. Аркин считал, что этот здоровяк был себе на уме, и потому недолюбливал его.

— О чем ты думал, черт побери? — зло произнес Попков.

Аркин снял длинный коричневый фартук и повесил его на другой крючок.

— Думал? Я защищал их.

— Когда позволил им самим убежать? Это, потвоему, защита?

— Они не дети, Попков. Они сами принимают решения, правильные или неправильные.

— В городе опасно.

— Опасно? Для них? Или для рабочих, которые каждый день гибнут на заводах?

— Идиот! — фыркнул Попков. — Ты ничего не понимаешь!

— Нет, — ничуть не смутившись, ответил Аркин. — Я просто выполняю свою работу.

До сих пор Аркину приходилось бывать только на кухне. Впервые он оказался в хозяйской части, и тут было чему подивиться. «Зачем комуто может понадобиться так много вещей?» — думал он. На стенах — картины выше его роста, на раме зеркала — рубины блестят кровавыми капельками, на постаменте каждой статуи — золоченые ленты. Лакей провел его в небольшую гостиную. Войдя, Аркин поразился тому, насколько помещение это было проникнуто женским духом. Ничего похожего он раньше не видел. Все здесь было нежных лиловых и кремовых оттенков, экзотические цветы наполняли воздух неведомыми ароматами.

Елизавета Иванова сидела, выпрямив спину, в элегантном кресле, со стаканом теплой воды в руке. Она сама походила на большой цветок. Он поклонился и стал ждать, пока дама заговорит. Однако та не спешила. Прошла целая минута, прежде чем она произнесла:

— Аркин, объясните, что произошло.

— Да, сударыня. Я повез Валентину Николаевну и Катерину Николаевну в «Гордино» пить чай, но мы не доехали, потому что улица была перекрыта. По Морской шла толпа забастовщиков.

— Продолжайте.

— Мы не могли развернуться, потому что нас окружили другие автомобили и кареты, но мне всетаки удалось выехать, и мы поехали в другое заведение по выбору хозяек.

— Вам нужно было сразу отвезти их домой. На улицах было опасно.

— Я предложил им, но они отказались и не захотели возвращаться.

— Почемуто меня это не удивляет, — вырвалось у Елизаветы. — Но вот что мне непонятно: где были вы, когда они вышли из ресторана? Работая водителем в этой семье, Аркин, вы имеете определенные обязанности. Я думала, вам это объяснили, когда… — Не договорив, она поднесла стакан к губам, но так и не отпила. — Упрямицы, — задумчиво пробормотала она.

Он слегка улыбнулся.

— Вы знаете своих дочерей, сударыня.

— Да уж.

— Мне жаль, что так вышло, но изза этих забастовщиков пришлось оставить «Турикум» не прямо у ресторана, а на боковой улочке. Когда я пришел в ресторан, там была паника, а Валентины Николаевны и Катерины Николаевны уже не было.

— Вы искали их?

— Конечно, сударыня.

Искал ли он их? Звал ли их по именам? Бегал ли, как дурак, по улицам от дома к дому, от магазина к магазину? Хватал ли прохожих за грудки, спрашивая, кто видел инвалидную коляску? Да, он делал все это, пока у него не заболели легкие. Он проклинал этих девчонок, пока не осип, но так и не нашел их.

Елизавета Иванова кивнула.

— Я верю вам. Я же вижу, вы — надежный и ответственный молодой человек.

— Я прошу прощения, сударыня, что изза меня вам пришлось волноваться.

— И как же в конце концов вам удалось их найти?

— Я вернулся сюда и собрал людей на их поиски.

Она молча смотрела на него, и ему против воли пришлось продолжать.

— Попков отыскал их, — неохотно признался механик. — Он проследил по следам коляски на снегу.

Этот казак прочесывал улицы, как ищейка, уткнувшись носом чуть ли не в саму мостовую и замечая малейшие отпечатки шин, даже там, где снег был утоптан.

Наконец Елизавета Иванова завершила допрос. Когда она отпила воды, горло в жемчужном ожерелье дернулось.

— Кате нездоровится, — помолчав, сказала она.

— Вот бедато.

— Это не ваша вина.

Искренность, с которой были произнесены эти слова, изумила его. Большинство хозяев любили обвинять во всем слуг. Он подождал, но она больше ничего не сказала.

— Может быть, вам угодно поговорить об этом с самим Попковым? — спросил он.

Она едва заметно вздрогнула.

— Нет.

Было три утра. Вот уже два часа Валентина сидела в темноте. Когда Соня, медицинская сестра, наконец вышла из Катиной комнаты и ее шаги затихли, девушка выждала еще несколько минут и выскользнула в коридор. Босые ноги ступали почти бесшумно, и ручка на двери в комнату больной повернулась, издав лишь легкий щелчок. За каминной решеткой потрескивал огонь, а толстое одеяло на кровати было скомкано и откинуто в угол, где возвышалось, точно цепь скал. Худое тело сестры неподвижно лежало под тонким покрывалом, хотя голова ее беспокойно металась из стороны в сторону по подушке, как будто жила отдельной от тела жизнью.

— Катя, — шепотом позвала Валентина.

В ту же секунду светловолосая голова приподнялась.

— Валя?

— Как ты?

— Мне скучно.

Валентина присела на колени рядом с кроватью.

— Ты же догадываешься, отчего у тебя жар.

— Отчего?

— Оттого что ты поцеловала того грязного ребенка.

— Оно стоило того, — улыбнулась Катя.

— Ты ведь не рассказала маме или Соне об этом?

— Конечно нет. Что я, глупая, что ли?

— Давай будем считать все это приключением, только таким, которое мы не будем повторять. Это я виновата, что так произошло. Я слишком испугалась, прости меня.

— Не говори так. Не говори, что больше не будешь меня брать с собой в новые приключения.

— Если ты и вправду хочешь побывать в новых приключениях, Катя, ты должна выздороветь. И тогда я буду брать тебя с собой, — пообещала Валентина. — Только те приключения, конечно, будут не такими опасными.

— Если приключение не опасное, это никакое не приключение. Я ни капельки не жалею, что мы с тобой попали в него. — Катя убрала с глаз влажную от пота прядь волос. — Скажи, а какой на ощупь был шрам у той женщины, когда ты потрогала его?

— Как теплое стекло. Твердый и скользкий.

— Мне тогда стало так жалко ее.

— А мне нет.

— Я не верю.

— Это правда, Катя. Я ненавижу их. Мне все равно, как они себя называют — меньшевики, большевики или социалистыреволюционеры, — для меня они все на одно лицо. Я ненавижу их за то, что они сделали с тобой. — Она наклонилась к сестре и поцеловала ее в горячую щеку.

Катя подняла руку и нежно погладила темные волосы Валентины.

— Это пройдет. В конце концов ты перестанешь ненавидеть.

— А ты перестала?

— Да.

Валентина не сказала Кате, что уже слишком поздно. Что ненависть уже просочилась ей под кожу и впиталась в кости.

Она постучала в дверь отцовского кабинета. Сегодня настало время сообщить ему о своем решении.

— Входите.

Валентина открыла дверь. Отец сидел за широким, обитым кожей письменным столом. Оторвав взгляд от бумаг, он поднял глаза.

— Ты хотела меня видеть? — спросил он.

Похоже, отец был недоволен тем, что его отрывают от работы.

— Да.

Мужчина сложил руки. Незажженная сигара нетерпеливо закачалась в пальцах. Он все еще хорошо выглядел, хоть и отяжелел немного от слишком частых пиров в Зимнем дворце, но она помнила его стройным и поджарым, каким он был, когда служил армейским генералом. Волосы его были зачесаны назад, изпод густых бровей глядели глубоко посаженные проницательные глаза, такие же темные, как у нее. И сейчас они были устремлены на дочь.

— Садись.

Она села на стоящий у стола стул и сложила руки на коленях.

— Папа, я хотела извиниться за то, что вчера отвезла Катю на Ржевку. Я просто старалась спасти ее от бастующих, которые…

— Я принимаю твои извинения. — Он провел рукой по темным бакенбардам, словно избавляясь от какихто мыслей. — Ты поступила неразумно и даже глупо, — сказал он. — Но я понимаю, ты стремилась защитить сестру.

Валентина ожидала худшего.

— Это все? — спросил он. — Я сейчас занят.

— Нет, — ответила она. — Не все.

Он положил сигару в пепельницу, стоявшую четко на одной линии с лежащими перед ним пером и красным карандашом, и посмотрел на свернутый табак так, словно сейчас ему больше всего на свете хотелось выкурить его в тишине. Отец Валентины был человеком строгой дисциплины и порядка, поэтому и занимал свою должность. Валентине не было известно точно, в чем заключались его обязанности на посту министра, она лишь знала, что это както связано с финансами. Когдато она представляла его себе сидящим в правительственном кабинете и пересчитывающим царские деньги — огромные, до потолка, бумажные пачки и столбики монет.

Наконец ему надоело слушать ее молчание.

— Что еще? — спросил он нетерпеливо. — Мне нужно работать.

— Папа, я не хочу возвращаться в институт.

Он удивленно посмотрел на дочь. Валентина ожидала, что отец рассердится, но этого не случилось. Во взгляде его не было и намека на злость. Он улыбнулся.

— Надеюсь, ты одобришь мое решение, папа, — добавила она торопливо.

— Очень даже. Мы с твоей матерью обсуждали положение и уверены, что тебе бессмысленно продолжать учиться. Учеба не даст тебе ничего нового. Настало время подумать о твоем будущем.

Валентина ощутила едва заметный укол беспокойства, но на радостях не обратила на это внимания.

— О да, папа, я тоже так думаю. Я так рада. Я все уже продумала. У меня есть идея.

Он откинулся на спинку стула и с видимым удовольствием снова взял сигару. Сорвав ленточку и отрезав кончик сигары, он втянул в себя запах табачных листьев и принялся неторопливо раскуривать ее. У Валентины возникло такое ощущение, будто он чтото празднует.

— Итак, Валентина, — произнес министр, — сейчас я считаю тебя прекрасной дочерью и рад, что наши помыслы сошлись.

От ее внимания не ускользнуло это «сейчас», но для начала и так было неплохо.

Взглянув на нее, он удовлетворенно кивнул, и ей захотелось, чтобы этот миг длился как можно дольше.

— Так что эта твоя идея, ты уже обсуждала ее с матерью?

— Еще нет, папа. Я хотела сначала обсудить ее с тобой.

— Что за глупости?! — Он улыбнулся и выдохнул в ее направлении струю дыма. — Я ведь ничего не смыслю в платьях.

— В платьях?

— Ну да, в платьях, о которых ты говоришь. Будет намного лучше, если ты поговоришь об этом с матерью, а не со мной. Для того матери и нужны, чтобы решать с дочерьми такие вопросы.

Она быстро вдохнула, ощутила запах дыма.

— Папа, я ничего не говорила ни о каких платьях.

— Не беспокойся. Я не сомневаюсь, что твоя мать сама захочет об этом поговорить. — Он снисходительно кивнул головой. — Я знаю, какими становятся барышни, когда речь заходит о нарядах.

Он встал и прошелся по комнате. Сюртук его натянулся на выпирающем животе. Прохаживаясь, он издавал много шума: шуршал рукавами, шаркал по полированному полу, барабанил пальцами по рубашке на груди. Валентина знала, что это верный признак того, что он чемто очень доволен. Чем? Чтото в их разговоре шло не так.

— Мне понадобится всего пара платьев, — осторожно заметила она.

— Нет, моя дорогая. Если не хочешь прогадать с партией, я думаю, тебе понадобится самое меньшее тридцатьсорок платьев. Впрочем, пусть твоя мать решает. Самое важное, что решение принято и мы уже составили для тебя небольшой список имен.

— Папа, о какой партии ты говоришь?

— О муже, конечно!

— О муже? — Руки Валентины упали с колен.

— Да, моя дорогая. Разве не об этом речь? Ты ведь собираешься оставить институт, чтобы выйти замуж? — Он с наслаждением сделал очередную затяжку, снова прошелся по комнате и стряхнул с груди табачные крошки. — Тебе скоро исполнится восемнадцать, Валентина. Настает время, когда нужно становиться ответственнее. Подыщи подходящего мужа в этом сезоне и выходи замуж. Я знаю многих достойных офицеров из хороших семей.

— Я не собираюсь выходить замуж, папа.

— Давай без глупостей, Валентина. Что ты задумала на этот раз?

— Я не выхожу замуж.

— Но ты только что сказала, что хочешь подумать о будущем.

— Да, но я говорила не о замужестве.

— О чем же другом ты могла говорить, черт побери? Мы с твоей матерью… — Он вдруг остановился, как будто ему пришла в голову неожиданная и неприятная мысль. Как только отец перестал двигаться, Валентине показалось, что он вдруг сделался еще толще, одежда на нем натянулась еще сильнее, вены на щеках налились кровью. — И как ты, позволь узнать, представляешь свое будущее?

Она встала и твердо посмотрела ему в глаза.

— Папа, я и пришла для того, чтобы сказать тебе об этом. Я хочу стать санитаркой.

Ее усадили, словно преступницу перед судьями. Но не в кабинете и не в гостиной, где обычно происходили важные разговоры. Родители отвели ее в музыкальную комнату, комнату, с которой она так много лет связывала свои надежды. Ей указали на фортепианный стул с кисточками, которые она всегда дергала и трепала от злости, когда не удавалось чтото сыграть. Мать выбрала кресло у окна. Лицо ее, как всегда, оставалось непроницаемым, но пальцы скрутили носовой платочек в тугой шарик. Молчание матери было даже хуже отцовского взрыва.

— Валентина, — серьезно произнес он, — немедленно выбрось эту глупейшую затею из головы. Меня поражает, как подобная нелепость вообще могла прийти тебе на ум. Подумай о своем образовании. Подумай о музыкальных занятиях. Ты хоть представляешь, во сколько это нам обошлось?

Он расхаживал перед ней, хлопая полами сюртука. Ей захотелось протянуть руку и пригладить их, успокоить отца.

— Пожалуйста, папа, попытайся понять меня. Я говорю на четырех языках, я играю на фортепиано и умею красиво ходить. Но зачем мне все это?

— Чтобы выйти замуж. Для этого и воспитывают барышень.

— Извини, папа, но я уже сказала. Я не хочу выходить замуж.

Полный отчаяния вздох матери она не могла вынести. Валентина повернулась лицом к роялю, к родителям спиной и подняла крышку. Пальцы сами подобрали мягкий аккорд. Потом еще один, и, как всегда, звуки музыки успокоили ее. Дрожь в груди поутихла. Она сыграла отрывок из Шопена, и вдруг ей представился огненноволосый Викинг. За спиной девушки прекратилось всякое движение. Должно быть, родители обменялись взглядами.

— Ты прекрасно играешь, Валентина.

— Спасибо, мама.

— Любой муж гордился бы, если бы после обеда ты могла развлечь его гостей чемнибудь из Бетховена или Чайковского.

Валентина оторвала руки от клавиатуры и сжала пальцы.

— Я хочу стать санитаркой, — негромко и спокойно произнесла она. — Я хочу ухаживать за Катей. Соня не останется с нами на всю жизнь.

Вздох пролетел по комнате, и неожиданно высокая темная фигура отца оказалась прямо за ней. Его рука погладила ее по волосам и опустилась на плечо. Валентина замерла. Впервые за полгода, прошедшие с того дня, когда в Тесово взорвалась бомба, отец прикоснулся к ней. Она боялась, что теперь, если у нее дрогнет хотя бы мускул, он не сделает этого еще полгода.

— Валентина, дорогая моя девочка, послушай меня. Ты же знаешь, я хочу тебе только добра. Быть санитаркой — жалкое занятие. В санитарки идут алкоголички и шлюхи. Приличной барышне не пристало заниматься этим делом.

— Прислушайся к словам отца, — мягко подхватила мать.

— У них бывают вши, различные болезни. — Отец произнес слово «болезни» так, будто подразумевал не просто оспу или брюшной тиф.

— Но сестра Соня не алкоголичка и не шлюха, — заметила Валентина. — И болезней у нее никаких нет. Она — уважаемая женщина.

Отцовские пальцы сжались сильнее на ее плече, и ей показалось, что в эту секунду ему бы хотелось сжимать ей не плечо, а мозг.

— Ты можешь помочь Кате другим способом, — сказал он.

— Как?

— Это несложно.

— О чем ты говоришь, папа? Что я могу для нее сделать?

— Удачно выйти замуж.

Она резко снова повернулась к роялю, едва не заплакав от разочарования. Вступать в спор с отцом она не хотела.

— Ты слышала, что я сказал, Валентина. — Его голос зазвучал тверже. — Дьявол, ты должна выйти замуж. Как можно скорее. Я настаиваю на этом. Ради доброго имени семьи Ивановых.

7

Поэтому он и принял теорию Льва Троцкого о перманентной революции. Както раз они с Сергеевым видели выступление Троцкого на какомто митинге, и их настолько поразил этот прозорливый человек с копной неуправляемых волос и в блестящих очках, что они после этого долго ходили по улицам и возбужденно обсуждали его выступление. Он показал им новый мир. Мир, в котором справедливость и равенство были не пустыми словами, а живой, дышащей повседневностью для каждого человека. С того дня они не только сами уверовали в идеи социализма, но и собирали вокруг себя единомышленников.

— Народ России! — страстно вещал Сергеев. — Мы должны сами бороться за свои права. Железный кулак царизма должен… — Тут он остановился и обвел взглядом слушателей. — Должен быть разбит.

Раздались крики одобрения.

— Чтобы усмирить нас, нам подсовывают Думу, — насмешливо произнес Сергеев. — Но премьерминистр Столыпин презирает ее. Он предпочитает на каждого несогласного надеть свой, столыпинский галстук. — Сергеев задрал собственный галстук и скорчился, изображая повешенного.

Толпа возбужденно загудела. К общему шуму Аркин добавил и свой голос:

— Скажите, есть ли дело Столыпину до того, что ваши дети голодают?

— Нет! Нет!

— Беспокоится ли Столыпин о том, что вам приходится трудиться в невыносимых условиях?

— Нет! Нет!

— Есть ли дело Столыпину…

— Товарищ Сергеев! — поднявшись, выкрикнул невысокий щуплый человек с торчащей в углу рта сигаретой.

— Сядь! — произнес чейто голос.

Сергеев поднял руку, призывая к тишине.

— Говорите, товарищ. Здесь каждый имеет право голоса.

— Товарищи! — повысив голос, заговорил человек. — Все эти разговоры ни к чему не приведут. Мы не можем воевать с таким врагом, поэтому должны заключить с ним соглашение. Дума была только первым шагом. Давайте пойдем на уступки и продолжим работать. Александр Гучков, глава октябристов в Думе, сейчас пытается добиться соглашения о том, чтобы улучшить условия работы в шахтах…

— Александр Гучков — не более чем орудие в руках тирании! — загремел Сергеев.

Это вызвало восторг у собравшихся.

— Да! Да!

Сергеев вытянулся во весь свой немалый рост.

— Для рабочих единственный выход — взять власть в свои руки. Даешь союзы!

Зал взорвался оглушительными аплодисментами, загудели голоса. Несогласного стали толкать со всех сторон, тянуть за одежду, и в конце концов он, пригрозив всем «столыпинским галстуком», протиснулся к двери и под насмешливые крики и свист вышел из зала.

— Власть рабочим! — заорал Сергеев.

Стоявший у стены Аркин зажег сигарету и одобрительно кивнул. Диктатура пролетариата, так назвал это Лев Троцкий. Кровавой и беспощадной битвы было не миновать. Вопрос только: когда?

Поп был умен, в этом сомневаться не приходилось. Отец Морозов понимал людей. Тех, у кого сводило от голода желудки, он заманивал в церковь котелком горячей похлебки. Без мяса, разумеется, только овощи, но благодарность несчастных не знала границ. И похлебка эта не только согревала их тела, она распаляла их гнев, гнев, вызванный тем, что их довели до такого состояния. Она пробудила в людях чувство справедливости еще до того, как они стали собираться в залах, чтобы слушать выступления товарища Сергеева. Единственный изъян отца Морозова — это отсутствие веры. Веры в Бога и в то, что Он любит каждого из людей, даже самых жалких представителей человеческой расы. Иногда это мешало.

Поп в своем черном одеянии, точно ворон, стоя за дымящимся котлом, разливал похлебку в кружки, выслушивал жалобы, давал советы и произносил слова утешения. Он не знал усталости. Он всегда выглядел одинаково: высокая фигура в черной рясе из грубой домотканой материи… Легкая сутулость, густая борода. Вероятно, ему было не больше сорока, но выглядел он значительно старше. Волосы его утратили цвет. Причиной, возможно, была людская боль, которая годами вливалась ему в уши, а возможно, и смерть жены.

Аркин стоял рядом с отцом Морозовым, выжидая, когда того хотя бы на минуту оставят в покое обступившие голодные люди, протягивающие миски и кружки.

— Отец, мы достали все, что нужно.

— Здесь?

— Внизу. Спуститесь, когда освободитесь.

Священник кивнул и благостно улыбнулся следующему подошедшему. Аркин про себя восхитился его выдержке. Никто не заподозрил бы, что этот человек несет смерть.

Изготовление бомб — занятие, требующее особого подхода. Отец Морозов был в их компании мозгом, именно он задумывал и разрабатывал планы. Михаил Сергеев добывал все необходимое, не задавая лишних вопросов. Сам же Аркин был руками. Остальные в их группе предпочитали не прикасаться к взрывчатке.

Эта троица работала слаженно, но сегодня Аркин заметил, что товарищ Сергеев чемто обеспокоен. Он постоянно то вскакивал изза стола, за которым работал Аркин, то садился, что немало раздражало. В конце концов, не выдержав, он отложил плоскогубцы. В подвале было до того холодно, что дыхание клубами пара подымалось вверх каждый раз, когда они чтото говорили. Аркин даже начал побаиваться, что, если температура упадет еще ниже, замерзнет гелигнит. Он посмотрел на Сергеева. На том был грязный пиджак, весь в прорехах, засаленный шарф обвивал шею таким количеством колец, что походил на уснувшего толстого удава.

— В чем дело? — спросил Аркин. — Речь сегодня ты произнес отменную. Ты должен быть доволен. Что случилось?

Сергеев покрутил в пальцах сигарету, наполнявшую небольшое закрытое помещение неприятным запахом дешевой махорки. Аркин запретил ему курить рядом с детонаторами. Сейчас перед ним на столе лежало два капсюля, и он не отводил от них взгляда, даже когда обращался к Сергееву. В длинных и тонких медных трубках содержалось небольшое количество гремучей ртути. Крайне взрывоопасное вещество. Аркин всегда прикасался к ним очень осторожно, с уважением. Он любил класть их на ладонь и любоваться несущими смерть предметами, которые выглядели так же безобидно, как сигареты Сергеева. От осознания того, какая сила находится в его руках, у него захватывало дух.

В свое время он очень удивился, когда узнал, насколько доступны сведения о том, как изготовить взрывчатку. В городской библиотеке он подробно изучил гениальное изобретение Альфреда Нобеля, чтобы лучше понимать природу и суть пяти неровных палочек, спрессованных из серого гелигнита, которые лежали сейчас перед ним на столе. Гелигнит — это взрывчатое вещество, получаемое путем растворения нитроцеллюлозы в нитроглицерине. На двенадцать процентов мощнее динамита. Черт возьми, это огромная сила! К тому же смесь эта была не подвержена влиянию сырости и не производила ядовитого дыма при детонации. Он взял в руку одну из палочек, почувствовал кожей прикосновение холодной гладкой поверхности. «Господин Альфред Нобель, — подумал он, — был человеком исключительным. Кто еще мог дать миру вещество такой разрушительной силы и после этого спокойно лежать в могиле?»

— Я прошу прощения, — произнес Сергеев, — но мне нужно уйти.

Аркин повел бровью.

— Что случилось? Ты нервничаешь?

— Нет. Изза жены. Ей скоро рожать, но она продолжает ходить на работу на свою клееварню. От этого она постоянно плохо себя чувствует.

— Ясно! Семья.

— Не говори так.

Аркин улыбнулся.

— Сергеев, скоро настанут времена, когда семья будет считаться пережитком прошлого. — Он посмотрел на священника. — Религия тоже. Опиум для народа, как назвал ее Карл Маркс. Лишь одно будет иметь значение — государство. При идеально устроенном государстве население будет довольно. Государство должно быть важнее семьи. Оно станет нашей общей семьей.

— Я, конечно, согласен с тобой, — сказал Сергеев и неловко пожал плечами. — Только не сегодня. — Он встал и направился к двери. — Смотрите, не взорвитесь тут, — усмехнулся он и быстро вышел, пока его не успели остановить.

Аркин и священник повернулись к столу.

— Он хороший человек, — заметил священник.

— Да, оратор, каких поискать, и делу предан всей душой, — согласно произнес Аркин, вставляя огнепроводный шнур в открытую часть капсюлядетонатора, и очень осторожно плоскогубцами сжал открытый конец детонатора. Сдави слишком сильно, и он может взорваться. — Только слаб он. Не пойдет на убийство.

— А ты? — спросил поп.

— Я готов делать все, что от меня потребуется.

— Даже работать в семье, которую презираешь? В семье министра Иванова?

— Да, я работаю на этого паразита и шпионю за ним. Я, как и вы, святой отец, делаю то, чего требует от нас цель. В семье Иванова тридцать слуг потакают четырем изнеженным бездельникам. Если бы собрать всех слуг по всему Петербургу и пустить их силы на полезное дело, мы бы жили совсем в другом городе!

— Ты предлагал это Ивановым? — обронил Морозов.

Шутка рассмешила Аркина. Он засмеялся и стал обматывать проволокой палочки гелигнита и два детонатора. Потом отмерил запал. Он состоял из свернутого хлопкового волокна с мелким порохом внутри и был покрыт сверху не пропускающим влагу белым лаком. Такой запал горел медленно, два фута за минуту. Это давало время на то, чтобы отойти на безопасное расстояние. Аркин отрезал четыре фута.

Сердце билось спокойно и равномерно, и это радовало его. Отец Морозов прочитал над бомбой молитву и осенил ее крестом.

Он всегда так делал.

Перед тем как они шли убивать.

Йенс углубился в темноту. Шум в туннеле стоял оглушительный, и все равно инженер испытывал радость, наведываясь сюда. Ему нужно было периодически спускаться в коллектор, чтобы проверить, насколько быстро продвигается работа, и самому убедиться, что рабочие не покладая рук создают подземные галереи по составленным им чертежам.

Воздух здесь был удушливый, и под низким потолком приходилось сгибаться чуть ли не пополам. На плечи Фриису капала вода. Подсвечивая себе мощным фонарем, Йенс внимательно осматривал кирпичную кладку и через каждые несколько шагов поднимал руку и обследовал изогнутые стены и потолок. Глаз ему было недостаточно, поэтому он проверял все на ощупь. Откудато спереди донесся гул. Под ногами у него проходили рельсы, по которым из туннеля вывозили землю и камни, и он почувствовал, что они завибрировали.

— Вагонетка! — крикнул он.

Трое шедших следом людей отпрыгнули к стенам туннеля и прижались к ним спинами.

Звук, с которым мимо них пронеслась груженная камнем тележка, был оглушительным. Двое рабочих, которые натужно толкали ее, были одеты в одинаковые спецовки и головные уборы, защищающие от капающей сверху воды. Лица их были черны от грязи. Толкать вагонетку было нелегко, тем удивительнее было видеть, что делали это женщины. Мужчины здесь работали кирками и лопатами.

— Линия свободна! — крикнул Йенс.

Однако в движении тележки он успел уловить некоторую нестабильность. Он отошел от стены, ударил ногой по рельсу, тот слегка подвинулся. Йенс повернулся к одному из сопровождавших его людей:

— Закрепите. Мне несчастные случаи не нужны.

И действительно, ему меньше всего хотелось, чтобы здесь, на его проекте, стряслась беда. Проблема была в темноте. Рабочие трудились почти вслепую. Подземные каналы были слишком длинны, орудия — тупы, а оплата слишком мала. Случись что, и он будет первым, кого обвинят рабочие.

От крови все в небольшом деревянном домике, который служил рабочим кабинетом Йенса, стало скользким. Силой инженеру удавалось удерживать на стуле раненого. На крики и проклятия несчастного внимания он не обращал. Стоя за спиной бедняги, Фриис одной рукой прижимал его к стулу, а другой крепко держал его локоть. Тело человека изгибалось от боли, он судорожно дергал головой из стороны в сторону, ударяя затылком в челюсть Йенса.

— Держите его, — быстро проговорил доктор Федорин.

После того как тело в очередной раз изогнулось и раздался душераздирающий стон, Федорин выпрямился. Его руки с закатанными до локтя рукавами рубашки были красны от крови. Пот блестел на лице доктора, и по лбу шел кровавый след в том месте, где он провел по нему рукой.

— Все, Сергеев. Больше ничем помочь тебе не могу.

Сергеев затуманенными от невыносимой муки глазами покосился на свою правую руку и застонал. Сквозь окровавленные куски мяса еще была видна белая кость, но она уже не торчала в разные стороны острыми осколками. Йенс почувствовал, что тело пациента задрожало, и отпустил его.

Инженер положил руку на плечо проходчика.

— Все в порядке, доктор прекрасно справился.

В порядке? Какой может быть порядок в этом кровавом месиве? Фриис понимал, что Федорин сделал все, что было в его силах, но что, черт побери, будет с этим человеком? Как ему теперь зарабатывать на жизнь?

— Дайте ему еще морфия, — сказал Йенс.

— Зачем мне морфий, — простонал Сергеев, — если я не могу работать?

И все же он выпил несколько капель, которые поднесли ему на ложке.

— Заживет, — заверил его доктор. — Может, рука будет не такая ровная или крепкая, как раньше, но заживет. Ты достаточно молод, так что быстро выздоровеешь.

После этого он промыл изувеченную конечность кипяченой водой и раствором йода и стал зашивать раны. Йенс пережимал руку в локте, чтобы уменьшить кровотечение. После того как руку обмотали корпией, обвязали бинтом и поместили в шину, Йенс достал из ящика стола бутылку коньяку. Плеснув в три кружки, он сказал:

— Нака. Выпей.

Одну кружку он вставил в здоровую руку Сергеева, вторую протянул доктору. Половину Федорин выпил одним глотком, а остальное вылил себе на руки над металлическим тазиком. Йенс знал, что такие несчастные случаи не должны иметь место. Ктото гдето решил ускорить работу в ущерб технике безопасности. Инженер налил рабочему еще коньяку, и теперь, когда худшее было позади, разум пострадавшего начал проясняться.

— Спасибо, господин Фриис. — Он поднял кружку перед Йенсом, потом посмотрел на доктора и повторил: — Спасибо.

— Сергеев, вот тебе деньги на дрожки. — Йенс достал из стола несколько купюр. — Езжай домой. Накормишь семью.

Рабочий поставил кружку на стол и принял деньги. Пальцы крепко сжались на бумажных рублях, оставляя на них кровавые отпечатки. Возникла неловкая пауза. Йенс положил руку на плечо пострадавшего.

— Ты хороший работник, Сергеев. Когда рука заживет, возвращайся. Ты мне нужен здесь.

Бедняга посмотрел на деньги.

— Вы сохраните за мной место?

— Да, обещаю.

— Мастеру это не понравится.

— Мастер сделает так, как я велю.

Раненый слабо усмехнулся.

— Да. Конечно.

Йенс снова почувствовал, как сгущается напряженная неловкость.

— Езжай домой, — повторил он. — Езжай домой и поправляйся.

— Рану нужно будет еще раз перевязать, — заметил доктор Федорин.

Сергеев, продолжая смотреть на деньги, проговорил:

— Я не могу заплатить вам, доктор.

Федорин посмотрел на Йенса.

— Ничего, ваш директор оплатит расходы.

Наконец мужчина оторвал взгляд от денег.

— Господин Фриис, скажите, вы собираетесь всем здесь, в туннеле, оплачивать лечение из своего кармана? Оставлять место за каждым проходчиком, если что случится? Вы готовы облагодетельствовать всех рабочих на всех петербургских заводах? Даже тех, кто, как я, станет калекой?

Йенс взял его за локоть здоровой руки и поднял со стула.

— Отправляйся домой, Сергеев. К жене.

Придерживая правую руку левой, Сергеев направился к двери.

— То, чем я занимаюсь в этих туннелях, — бросил ему вдогонку Йенс, — никого, кроме меня, не касается.

Сергеев резко развернулся, впился глазами в Йенса, потом перевел взгляд на Федорина.

— Это ненадолго, — негромко произнес он.

— Неблагодарный мерзавец, — сказал доктор.

— Он почувствовал себя униженным. Ему захотелось швырнуть мне деньги в лицо. Для него работа в пристойных условиях важнее подачек.

— Йенс, дорогой мой друг, порой мне кажется, что ты до сих пор так и не понял русскую душу. Твой датский разум слишком рационален. Русская душа совсем не такая.

Йенс улыбнулся и поднял кружку.

— Твое здоровье! Выпьем за русскую душу и за русский разум. Пусть они победят врагов прогресса.

— А именно?

— Самодовольство и продажность. Глупость и жадность.

— Ха! — Федорин хлопнул Йенса по спине. — Мне это нравится.

— Вся беда в том, что русские — самые добрые люди на свете. И одновременно самые жестокие. В России не знают, что такое компромисс. Здесь либо все, либо ничего. Взять хотя бы царя. Николая. Он ведь свято верит в то, что послан самим Господом Богом, чтобы править Россией. Он даже убежден, что Господь шлет ему знамения. Он сам говорил мне об этом.

— Прошу, не расстраивай меня.

— Он ищет себе духовного наставника наподобие месье Филиппа Низье или Серафима Саровского. Теперь вот нашелся этот греховодник, Распутин. Царица без ума от него.

— Мне говорили, будто она считает, что болезнь ее сына, цесаревича Алексея, — это Божье проклятие, но они очень хотят сохранить это в тайне.

— Он сильно болен?

Федорин плеснул себе еще коньяку.

— У цесаревича гемофилия. Поэтому они и прячут его в Царском Селе.

Йенс был поражен, но не подал виду.

— Гемофилия?

— Да.

— С такой болезнью ведь долго не живут, верно?

— Чаще всего да.

— Боже, храни Россию.

Федорин залпом выпил коньяк.

— Боже, храни нас всех.

Пожав на прощание руку Йенсу, доктор покинул импровизированный кабинет. Свой коньяк выплеснул на стол и смыл с досок кровь. Что бы ни говорил Федорин, Йенс ощущал родство с русской душой, с пронизывающей ее черной безысходностью. В Россию он приехал восемнадцатилетним юношей. Не желая служить в принадлежавшей его отцу типографии, в СанктПетербурге он занялся изучением инженерного дела и за проведенные здесь девять лет успел всей душой полюбить эту страну. И он не хотел, чтобы Россию погубила жадность.

— Нука, господин Фриис, объясните мне, что вы задумали, — произнес министр Давыдов.

Перед собравшимися у стола шестью мужчинами была разложена большая карта. Йенс закурил сигарету и, прищурившись, сквозь табачный дым обвел взглядом напряженные лица. Андрей Давыдов всегда говорил очень тихо, и за общим разговором люди порой забывали прислушиваться к нему. И напрасно. Таких людей Йенс про себя называл глупцами.

— Господин министр, — Йенс наклонился к столу и обхватил пальцами указку из слоновьей кости, — с вашего позволения, я покажу. — Он провел тонким острием по одной из ломаных линий на карте. — Вот эта синяя линия обозначает уже законченные туннели. Обратите внимание, как они сходятся вокруг центральных районов и дворцов.

Давыдов кивнул. Глаза его были сонно прикрыты, но за перемещением по карте кончика указки следили внимательно.

— Вот это, — Йенс обвел указкой несколько зеленых пунктиров, — обозначение линий, на которых еще ведутся работы.

Министр насупил кустистые брови, открыл ногтем свои карманные часы, потом защелкнул крышечку и произнес:

— А нужно ли нам, чтобы их было так много?

— Вне всякого сомнения, господин министр. Петербург расширяется с каждым годом. Население растет постоянно за счет приезжающих из сел и деревень крестьян, которые ищут работу на новых заводах. Поэтому вот это, — он провел указкой по жирной красной линии, — указывает на запланированные участки, работа над которыми еще не началась.

Пока Давыдов глубокомысленно созерцал карту, в комнате царила напряженная тишина. Лишь Гозолев пару раз шмыгнул носом, когда заложил в ноздрю очередную понюшку табаку.

— Я думаю о том, во сколько это обойдется, — наконец произнес Давыдов. — Все всегда упирается в деньги, — посетовал министр.

— Городу необходима новая водопроводная система, господин министр. Рабочие часто болеют изза того, что нам попросту не хватает чистой воды для соблюдения элементарной гигиены. Как избавлять город от нечистот без надежной системы канализации?

— Деньги, — снова произнес Давыдов. — В прошлом году нам пришлось сократить расходы на Сибирскую железную дорогу, чтобы наскрести миллион на сооружение этого чертова памятника батюшке нашего императора, будь он неладен.

— Господин министр, — сказал Йенс почти так же тихо, — на этом месте когдато были болота. Земля здесь пропитана влагой. Нам приходится день и ночь откачивать воду из туннелей. Несколько раз у нас обрушивался потолок, потому что нам, — он бросил быстрый взгляд на стоявшего чуть дальше Храсцина, — нам не хватает деревянных креплений и ламп.

— Нечего бедняков баловать, — отрезал министр.

— Вы совершенно правы, господин министр, — согласился Храсцин. — Когда бедняк голоден, он и работает лучше.

Йенс посмотрел сначала на одного, потом на другого, уперся обеими руками в стол и твердо произнес:

— Люди лучше работают тогда, когда не боятся погибнуть в любую секунду. — Глубоко вздохнув, он продолжил: — Его величество просил меня лично докладывать ему о ходе работ. Его сердцу дорога эта затея. Мне передать государю, что вы, господин министр, и вы, господин Храсцин, не позволяете мне проводить работы быстрее?

Давыдов приподнял тяжелую бровь.

— В самом деле? Его величество просил вас докладывать лично ему?

— Да, — солгал Йенс.

— Храсцин, нам нужно пересмотреть распределение фондов.

Йенс зажег еще одну сигарету и удивился, отметив, что его руки совершенно не дрожат. Он только что нажил себе двух могущественных врагов.

— Ты сегодня раздражителен, — заявила Наталья.

Графиня лежала, вытянувшись во весь рост, на кровати. От нее пахло розовым маслом. Она подхватила пальцами прядь рыжих волос Йенса и легонько потянула. Чутьчуть, только чтобы слегка натянуть кожу на голове. Иногда ей ужасно хотелось разорвать его всего на мелкие кусочки и упрятать в свои карманы, чтобы он весь, без остатка, принадлежал ей.

— Это не раздражительность, Наталья. Это нетерпеливость.

— Куда же ты так торопишься?

— Грядут большие перемены. Не могу дождаться, когда это наконец произойдет.

— О, Йенс, прошу тебя, не начинай снова. — Она потянулась к нему и поцеловала в лоб. — Хотя бы раз в жизни утихомирь свой неуемный датский разум.

— Давыдов пытается избавиться от меня, — сказал он.

— Господи, Йенс, ну неужели ты не можешь сделать то, что он просит? — Серова положила ладонь на его обнаженную грудь и с силой оттолкнула от себя. — Ты же знаешь, что его поддерживает Столыпин. Знаешь ведь, верно? Упаси тебя Боже идти против премьерминистра. — Она сделала страшные глаза. — Все равно ведь проиграешь. — Она отползла от него на другой край своей огромной кровати и упала на подушки. — Только, пожалуйста, не говори мне, что ты это уже сделал. Неужели ты настолько глуп?

Йенс протянул руку и погладил ее ступню.

— Нет, — ответил он, — я не настолько глуп.

— Столыпин, он ведь как сила природы. Этот гигант сокрушит кого угодно.

— Включая самого царя Николая, который боится его. Так же как боялся отца. — Йенс сел. — Надоело говорить о политике. Как твой сын?

— У Алексея все хорошо. Спасибо.

Связь Йенса с графиней продолжалась целых три месяца, прежде чем он узнал, что у Натальи есть сын. Однажды после утреннего шампанского она призналась ему, что ее муж, граф Серов, не является отцом мальчика. Она поведала, что всегда питала слабость к зеленоглазым поклонникам и однажды уступила одному настойчивому армейскому офицеру с глазами цвета абсента. Он потом погиб гдето в финских лесах. Йенс не знал, можно ли верить графине, хотя это объясняло, почему граф Серов уделял мальчику так мало внимания. Алексею было шесть лет, и Йенс с удовольствием брал его с собой на верховые прогулки.

— Ко мне на Рождество приезжает племянница, Мария, — сказала графиня, когда он провел ногтем по ее обнаженной спине. — Возможно, ты захочешь встретиться с ней. Помнишь концерт?

Йенс вспомнил концерт неожиданно отчетливо. Незабываемая музыка. Грива волос, рояль, огромные темные глаза. И полный злобы взгляд, устремленный прямо на него.

8

— Соня, а каково это?

— Каково что?

— Быть медицинской сестрой. Помогать людям.

Женщина посмотрела на Валентину добрыми глазами.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я решила обучаться сестринскому делу и стать санитаркой.

— Санитаркой? Вы? — Соня громко рассмеялась, но для Валентины смех ее был как пощечина. Заметив выражение ее лица, женщина мгновенно замолчала. — Вы это серьезно?

— Да, серьезно.

— А отцу и матери вы об этом рассказали?

— Да.

Неожиданно стало тихо. За окнами, в саду, пушистые хлопья снега медленно опускались на землю, как белые лепестки с цветущей яблони.

— И что? Что они сказали?

Валентина попробовала рассмеяться.

— Папа пригрозил выпороть меня хлыстом.

— Валентина Николаевна, вы не сможете стать санитаркой.

— Почему?

— Потому что вы слишком слабосильная. Слишком хрупкая. В госпитале вы зачахнете и умрете. Это не такое веселое место, поверьте мне.

— Но вы же там выжили.

— Я выросла в деревне.

На это Валентина не нашла что ответить. Она посмотрела на свои руки, на ладони, на прямые пальцы. Ей они не казались ни хрупкими, ни слабыми. Наоборот — сильными и твердыми.

— Соня, — сказала она, когда сестра собиралась уходить. — Вы научите меня? Я имею в виду, как ухаживать за больными.

Сестра покачала головой. Добрые глаза ее стали грустными.

— Нет, малышка. Я не могу научить вас ухаживать за больными. Если мы займемся этим, дело кончится лишь тем, что нас обеих выпорют.

Дверь тихо закрылась. Валентина выдвинула ящик стола и достала свой список.

— Спасибо, барышня. — Кухарка сделала короткий реверанс.

— Счастливого Рождества, Алиса, — ответила Валентина.

В семье Ивановых было заведено на Рождество каждому из слуг делать подарки. Весь двор был празднично украшен, а посредине стояла большая елка, купленная на елочном базаре рядом с Гостиным двором. Валентина была первой, к кому подходили слуги. Каждому девушка дарила сладости и мыло и жала руку. Рядом с ней стояла мать. Она была в теплых перчатках и с приклеенной улыбкой выдавала каждой женщине по отрезу хорошей шерстяной ткани, а каждому мужчине — новую бритву и кисет с табаком. Елизавета Иванова настаивала, чтобы все ее слуги были чисто выбриты. Даже садовники. Отец, широко расставив ноги, стоял спиной к костру и, поднимая чарку за чаркой во здравие своих влиятельных знакомых, одаривал каждого из слуг маленьким бархатным мешочком с монетами. Валентина слышала, как они позвякивали, когда опускались в протянутые ладони, и ей стало интересно, сколько же денег было в каждом таком мешочке.

— Счастливого Рождества, Валентина Николаевна.

— И вам счастливого Рождества, Аркин.

Перед ней стоял водитель. Впервые она увидела его не в форме. На нем был добротный пиджак, белая рубашка, и выглядел он подтянуто и даже элегантно. Решительное лицо. Уверенность, с которой он встретил ее взгляд, заставила Валентину подумать о том, что кроется за этими холодными серыми глазами. Она положила конфеты и мыло на его чистую, без единого грязного пятнышка ладонь.

— Спасибо, — сказал он, но улыбнулся совсем не так, как улыбались остальные слуги.

— Аркин, вы прекрасно справились, когда на днях мы с вами застряли на дороге на Морской улице. Спасибо вам.

Он как будто чтото хотел сказать, но передумал и лишь вежливо кивнул.

— А где Лев Попков? — спросила она. — Чтото я его не вижу.

Улыбка водителя потускнела.

— Чемто своим занимается. Кажется, он в конюшне.

Она нахмурилась.

— Заболела лошадь?

— Об этом лучше спросите у него, Валентина Николаевна.

— Но сейчас я спрашиваю вас.

Взгляд его задержался на ней дольше, чем того требовали правила вежливости.

— Я думаю, дело не в лошади.

— Он нездоров?

— Валентина, душенька, ты задерживаешь очередь, — раздался твердый голос матери. — Подходите, Аркин.

Он тут же прошел дальше, за следующим подарком. Было в этом водителе чтото такое — чтото надежно спрятанное за показной вежливостью, — отчего по спине Валентины прошел неприятный холодок.

— Лев! Лев!

Куда он запропастился?

— Попков! — снова крикнула Валентина и двинулась вдоль стойл.

Наконец она отыскала его. В одной из свободных загородок он лежал на копне сена. Глаза закрыты, тяжелые руки недвижимы. Сердце ее остановилось. Нет! Неужели снова? Сначала его отец, Семен, а теперь и Лев. Запах крови опять ударил ей в ноздри, и она закричала.

— Какого черта?! Прекратите визжать, вы лошадей пугаете.

Валентина замолчала. Переведя дух, она гневно уставилась на конюха. Тот, недовольно глядя на нее приоткрытым глазом, почесал подмышку.

— Дурак! Глупый казак! — набросилась на него девушка. — Ты меня до смерти напугал. Я подумала, ты умер!

Недовольство исчезло из его взгляда, он пробурчал чтото невразумительное, поднес ко рту бутылку водки и отпил. Чистые струйки прозрачной жидкости потекли по его щекам и дальше, на сено. Бутылка была почти пуста.

— Лев, да ты напился!

— Конечно, я напился.

— Мне показалось, что я почувствовала запах крови.

— Вам всегда чтото мерещится.

— А вот тебя ждут неприятности самые настоящие.

Он улыбнулся (рот его в царящей здесь полутьме сделался похожим на черный провал пещеры) и снова поднес к губам бутылку.

— Лев, прекрати, — недовольным тоном произнесла она.

Казак бросил в ее сторону бутылку, но та не долетела и шмякнулась на пол.

— Чего вы так боитесь?

— Не хочу, чтобы тебя выпороли.

— Ха!

Она протянула ему пакет со сладостями и мылом. Но здесь это выглядело смешно, и девушка произнесла:

— У отца есть для тебя более подходящий подарок.

Он вдруг громогласно рассмеялся. Громкий гортанный звук вырвался из его могучей груди.

— Я уже получил его.

— Деньги?

Глаза Попкова превратились в черные щелочки.

— Нет, не деньги.

— А что? Бритва и табак?

В ответ здоровяк неожиданно поднялся и, покачиваясь из стороны в сторону, сдернул черную рубаху через голову, обнажив широкую, поросшую густыми черными волосами грудь. Валентина точно окаменела, не в силах оторвать от него взгляд. Никогда раньше она не видела мужского тела. По крайней мере так близко.

— Ты пьян, — снова сказала она, но в словах этих уже не было слышно укора. — Надень сейчас же рубаху, замерзнешь.

Но Попков, не обратив на ее слова ни малейшего внимания, отбросил рубаху в сторону, повернулся и лег на сено лицом вниз.

— Лев! — ахнула Валентина.

Прикрыв рукой рот, она уставилась на спину казака.

Выпуклые мышцы были исполосованы. Ровные красные диагональные линии пересекали их, словно ктото нарисовал их краской. Краска эта была все еще влажной и поблескивала. Медленно Валентина вошла в стойло и опустилась рядом с Попковым на колени. Кнут оставил глубокие раны, коегде плоть была рассечена.

— За что? — прошептала она.

Спрашивать, кто сделал с ним такое, было бессмысленно.

Казак снова повернулся и натянул через голову рубаху. Валентина не понимала, как он вообще мог шевелиться с такой спиной.

— Как он мог так поступить с тобой? — Ей вдруг стало стыдно за отца.

Попков выудил из соломы еще одну бутылку. Эта была еще полной.

— Вчера, — сказал он, — я вошел в комнату Катерины Николаевны, когда она была там одна.

— О, Лев.

Он безразлично пожал плечами и приложился к бутылке.

— Я всего лишь хотел сделать ей небольшой подарок на Рождество.

— Но это же ее комната, Лев.

— Ну и что? Я уже бывал там. Много раз, когда снимал ее с коляски или, наоборот, сажал.

— Но при этом всегда присутствовала Соня.

Попков фыркнул.

— Нет. Дело не в этом. Ваш отец вошел в комнату, когда я сидел рядом с ней на кровати и разговаривал. За это он меня и выпорол.

Валентина накинулась на него с кулаками. Принялась колотить гранитные мускулы.

— Дурак! Дубина! — закричала она. — Казак безмозглый, ты с ума сошел! И правильно, что тебя выпороли!

Он поймал ее руку и вложил ей в ладонь горлышко бутылки.

— Выпейте немного.

Она посмотрела на прозрачную, как вода, жидкость, поежилась и поднесла бутылку к губам.

Валентине было очень тепло. Она слышала, как ночной ветер гуляет внутри деревянных стен конюшни. Чтото очень приятное порхало у нее в голове, чтото с крыльями, как у мотылька. Губы перестали слушаться и все норовили растянуться в улыбку. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стенке стойла и зарывшись ногами в сено. Как только Валентина закрывала глаза, в ушах начинало гудеть, и ее клонило на бок.

— Хватит с вас, Валентина Николаевна. Идите спать. — Попков пнул ее ногой в накрытое сеном бедро, как свинью. — Давайдавай, проваливай! — прорычал он.

— Скажи, а что ты подарил ей?

— Кому?

— Скажи.

— Подкову. — Он уткнулся взглядом в солому. — Я отполировал ее и… — Валентина видела, что он смущен. — И оплел зеленым плющом с ягодами.

Валентина подумала, что это самый прекрасный подарок, который только можно представить.

— А для меня у тебя ничего нет? — спросила она.

Он поднял на нее глаза.

— У вас моя водка. Еще какието подарки нужны?

Она рассмеялась, и вдруг ей показалось, что весь мир заколебался у нее перед глазами.

— Мама с папой хотят меня отправить на рождественский бал, — произнесла она и закрыла глаза.

Темнота начала скручиваться в спираль, это ее испугало, и она с усилием снова открыла глаза. Несносный казак в удивлении смотрел на нее.

— Вы опьянели, — сказал Попков.

— Оставь меня в покое, — пробормотала она, с трудом шевеля языком.

В следующий миг она почувствовала, что поднялась в воздух. Руки и ноги ее сделались невесомыми. Приоткрыв глаза, через узкую щелочку между веками она увидела темноту, которая закружилась и завертелась вокруг нее.

— Лев, опусти меня.

Он будто не услышал.

С трудом до нее дошло, что ее несут в темный дом через черный ход для слуг, но тут глаза ее опять закрылись и снова открылись лишь тогда, когда ее, как мешок, бросили на кровать в ее собственной спальне.

— Лев, — промямлила она, силясь остановить верчение перед глазами. — Я не…

— Спи! — рыкнул он.

— Спасибо, Лев, — выдавила она, но он уже вышел из комнаты.

— Сыграй чтонибудь для меня.

Катя сидела в своем кресле на колесах, и, кроме них, в музыкальной комнате никого не было. Валентина все еще чувствовала пульсирующую боль в затылке, но по крайней мере она уже могла поворачивать голову, не боясь, что та отвалится. Никогда в жизни, решила Валентина, она больше не притронется к водке. Она проклинала Льва, проклинала ту вчерашнюю бутылку, ее раздражало, что он как ни в чем не бывало выводил лошадей, насвистывая веселую народную песенку.

— Сыграй чтонибудь, пожалуйста, — повторила Катя.

— Сегодня у меня не получится хорошо, — пробормотала Валентина, подымая крышку рояля.

Вид стройного ряда клавиш, терпеливо дожидающихся ее прикосновения, успокоил.

Катя рассмеялась.

— У тебя всегда хорошо получается, Валентина. Даже когда ты говоришь, что плохо играешь, ты играешь прекрасно.

Девушка набрала в грудь побольше воздуха и приготовилась. Она не знала, что будет играть, пока не прикоснулась к клавишам. Изпод пальцев ее раздались первые ноты ноктюрна мибемоль мажор, который она играла для Викинга. В тот же миг она ушла в музыку с головой. Мир вокруг нее как будто перестал существовать, и она сыграла на удивление хорошо. Профессор музыки гордился бы своей ученицей, если бы услышал, как Валентина идеально сочетала мелодическую линию с аккордами. Выводя левой чистую contabile legato, она чувствовала, как музыка льется из нее с каждым ударом сердца. Сквозь легкие. По плечам. Вниз по рукам, до кистей и кончиков пальцев.

— Валентина. — Это была мать. Когда она вошла? — Пора одеваться к балу, — сказала Елизавета Иванова. — Ты ведь согласилась идти, помнишь?

Руки Валентины замерли. Музыка прервалась.

Пятый пункт списка: «Слушаться маму».

Руки упали на клавиши, издав громкий резкий аккорд.

— Да, мама. Я согласилась.

Бережно закрыв крышку рояля, она подошла к маленькой серебряной коробочке на столе рядом с креслом Кати. Взяв из нее ключ, вернулась с ним к инструменту, заперла крышку и направилась к окну. Приоткрыв створку, Валентина швырнула ключ на улицу в снег. Не произнеся ни слова, она покинула комнату.

Лицо Виктора Аркина исказилось, расползлось в стороны и выпучилось, потеряв форму. Один глаз его съехал на волосы, а рот растянулся до размеров гаечного ключа. Какуюто секунду он смотрел на свое искривленное отражение на блестящем колпаке фары «Турикума», думая о том, что еще могло исказиться. Глубоко внутри, куда невозможно заглянуть. Его беспокоило то, что он так любил эту машину. Так сильно любить чтото или когото опасно. Это создает в человеке слабину, уязвимое место. А он не мог себе позволить иметь уязвимые места. И все же, глядя на синее переднее крыло автомобиля, он улыбнулся и провел мягкой тряпкой по плавному изгибу.

— К тебе гость.

Аркин повернулся. В дверях гаража стоял казак. Он был весел. Плохой знак.

— Где?

— Во дворе.

Аркин сложил тряпку, положил ее на полку, прошагал мимо Попкова и вышел из гаража во двор, где сгущающаяся темнота отбрасывала на булыжники тени, похожие на мертвые тела. Справа находились конюшни и домик конюха. Прямо перед дверью гаража стоял водяной насос, а за ним, но чуть левее, возвышалась арка, через которую проходила дорожка, ведущая к фасаду дома. У арки стояла молодая женщина. От ледяного ветра ее защищали платок, туго завязанный под подбородком, и длинное пальто с ремнем, очень похожее на мужское. Она стояла в напряженной позе, немного наклонив голову.

— Подруга? — Лев рассмеялся и жестом показал раздутый живот.

Женщина была беременна. Это было заметно даже через тяжелое пальто.

— Идика лучше чисть копыта или расчесывай гривы, — сказал Аркин и направился к женщине.

— Чем могу? — настороженно спросил он.

— Я к вам от Михаила Сергеева.

Он тут же схватил ее за худую безвольную руку и повел в гараж. Там, вне досягаемости ветра, лицо ее будто оттаяло. Она расслабилась и, взглянув на шофера, робко улыбнулась.

— Я жена Михаила, Лариса.

При этих словах чтото внутри Аркина оборвалось. Все, что он так старательно удерживал у себя в голове в строжайшем порядке, точно сдвинулось с места. Как просто и гордо она произнесла это: «Я жена Михаила, Лариса». Одна рука женщины лежала на округлившемся животе. Он вспомнил, как его мать говорила вот так же: «Я жена Михаила Аркина, Роза». Тогда и ее рука лежала на округлившемся животе. Через две недели она и ее не родившийся ребенок умерли от заражения крови, потому что у отца Аркина не было денег на врача. Это случилось на его девятый день рождения.

Ему вдруг отчаянно, до боли, захотелось иметь ребенка. Что бы там он ни говорил Сергееву о том, что семья — это пережиток прошлого, захотелось назвать своей какуюто женщину с раздутым животом. Потрясенный этой мыслью, он улыбнулся и спросил:

— Чтонибудь случилось?

Она кивнула. Губы у нее были бледные, вокруг взволнованных глаз залегли темные тени.

— Да. С Михаилом. Его ранило на работе.

— Сильно?

— У него рука поломана.

Он снова улыбнулся.

— Ну, это ничего. Скоро заживет, — промолвил он ободряющим тоном. — Михаил — сильный человек.

Но он знал, что это значило для них. Нет работы — нет денег. На еду, на оплату жилья, на ребенка. Аркин вынул из кармана три последние сигареты и несколько мелких монет. Это все, что у него было.

— Возьмите. Передайте это мужу.

Она позволила ему вложить монеты в свою маленькую ладонь.

— Может, не стоит?

— Отведите его к отцу Морозову, в церковь. Там раздают горячую пищу.

— Спасибо, — прошептала она. — Начальник дал ему денег. Нам их хватит, чтобы за жилье заплатить.

— Хм. Это необычно. Что за человек его начальник?

— Их директор. Фриис его фамилия.

— Вы все еще работаете на клееварне?

Она пожала плечами.

— Да.

Он почувствовал, как в душе у него пробудился огонь, тот самый, который обжигал его изнутри всякий раз, когда он начинал думать о том, как много несправедливости в этом страшном городе. Одна фара «Турикума» могла бы изменить жизнь этих людей. Если бы он мог отвинтить ее и отдать этой женщине, чтобы она продала ее! Этого бы хватило, чтобы спасти ребенка. Этого бы хватило, чтобы у нее не пропало молоко от недоедания.

— Он волнуется, — нервно добавила она. — Насчет… Насчет той работы, которую вы с ним договорились сделать сегодня.

— Передайте Михаилу, чтобы он не беспокоился. Я разберусь. Возвращайтесь домой и отдохните. Съешьте чтонибудь.

— Спасибо.

— Удачи вам с ребенком.

На лице ее появилась мягкая, полная надежды улыбка. Она развернулась и медленно побрела обратно по неровным камням брусчатки — раскачивающейся походкой, как ходят пьяные мужчины и беременные женщины. Аркин, стоя на ветру, провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Итак, время пришло. Он вдруг почувствовал, как у него на шее под скулой забился нерв, и, как он ни старался, ему так и не удалось его унять.

Впрочем, к тому, что было запланировано на сегодняшний вечер, он был полностью готов.

9

Вообщето Йенс не любил танцев. На этот бал он пришел лишь потому, что надеялся встретить здесь министра Давыдова, но пока что его не видел. Какоето время он ждал в роскошных передних залах Аничкова дворца, но там, среди мраморных колонн и богатой позолоты, ему было трудно расслабиться и держаться естественно, поэтому он направился в салон, где играли в карты.

Спустя час в его кармане уже лежала пачка выигранных рублей и пара долговых расписок. Он любил азартные игры, хотя и относился к ним с осторожностью. Йенсу приходилось видеть, к чему может привести такое увлечение. Однажды он сидел за карточным столом с человеком, который посреди игры выхватил из кармана револьвер и пустил себе пулю в лоб. В другой раз он встретил на железнодорожной платформе старого друга, которого отправляли в Сибирь на десять лет за участие в заговоре. Этот человек поставил все на какуюто придворную интригу, целью которой было отстранить великого князя Владимира от управления армией. Он рискнул и проиграл.

И все же Йенс любил риск, но риск обоснованный, в точно выбранное время. Сегодня был как раз такой случай.

— Фриис! Вот уж не ожидал вас встретить здесь.

Йенс удивился, что Давыдов заметил его в толпе гостей, но и обрадовался, потому что это значительно упрощало первый шаг.

— Добрый вечер, господин министр.

Они поклонились друг другу. То был не официальный поклон, а скорее дружеский. Вообщето министр был человеком довольно мрачного вида, с густыми тяжелыми бровями, которые, казалось, так и норовили опуститься ему на самые глаза. К тому же после недавней стычки во время обсуждения финансирования прокладки туннелей держался он несколько натянуто. На этот раз на министре был элегантный фрак с тугим белым жилетом и воротничком, но вид у него был такой, словно ему не до веселья. Тем не менее обычно землистые щеки его разрумянились, и Йенс, заметив это, подумал о том, сколько уже дорогого французского коньяку успел выпить за вечер Давыдов.

— Добрый вечер, сударыня.

Йенс склонился над рукой супруги министра, маленькой женщины средних лет в вызывающе фиолетовом платье. Она много улыбалась, как будто старалась за двоих, за себя и за мужа.

— Какой чудесный вечер! — вся сияя от восторга, произнесла она. — Боже, как я люблю, когда вы, мужчины, так нарядно одеваетесь!

Во дворце было много военных в парадной форме. Молодые офицеры в белых, синих или красных мундирах с разноцветными погонами важно прохаживались по просторным залам, покачивая изысканными аксельбантами, в надежде привлечь к себе внимание молодых барышень, обмахивающихся веерами. Военных здесь было даже больше, чем штатских (обычное дело для петербургских светских торжеств), и среди них самыми красивыми и самыми заносчивыми всегда были гусары. На плечах военных держалось величие России, и господа офицеры не уставали об этом напоминать.

Распорядитель бала в напудренном белом парике и узких красных бриджах трижды ударил золоченым жезлом по мраморной ступеньке, возвещая о прибытии очередного гостя.

— Вы танцуете? — полным надежды голосом спросила госпожа Давыдова Йенса, с лукавым видом склонив голову набок, отчего сделалась очень похожей на маленького шустрого воробья.

У Йенса все похолодело внутри. Он посмотрел на Давыдова.

— Ступайте, — милостиво промолвил министр и добавил: — Я сам не танцую.

— Почту за честь, сударыня, — ответил Йенс и галантно поклонился. Предложив ей руку, он обернулся к министру. — Потом, если позволите, дватри слова.

Брови Давыдова сдвинулись, но его супруга беззаботно воскликнула:

— Разумеется! Андрей, ты же поговоришь с молодым человеком, верно?

Йенс с уважением посмотрел на свою партнершу по танцу и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Они танцевали мазурку. Это был один из тех энергичных танцев, от одной мысли о которых у Йенса по телу пробегала дрожь. Восемь пар должны были лавировать по залу, при этом не сбиваясь с музыкального ритма. Для него придерживаться правильного движения в окружении скользящих фигур было тяжелее, чем скакать на лошади ночью через лес.

Йенс настолько сосредоточился на быстром темпе, что лишь случайно заметил устремленный на него через весь зал взгляд темнокарих глаз. Он споткнулся, извинился перед партнершей, но, когда посмотрел снова, среди нарядных причесок и блестящих шелковых платьев глаз этих уже не было видно. Тут в его памяти всплыл странный образ: тонкая бледная шея, мягкая линия подбородка и белое платье с длинными белыми перчатками до локтей. Глаза исчезли, растворились в переполненном зале, но он узнал их. И собирался снова их найти.

— Не тратьте время попусту, Фриис.

— Господин министр, прошу вас все же выслушать меня.

— Я и так знаю, чего вы хотите. Денег. Еще денег на свои канализационные трубы, будь они неладны.

Йенс выжал из себя натянутую улыбку.

— Я хочу поговорить не о деньгах.

— А о чем же?

— О земле.

Министр выпятил узкую грудь.

— Я вас слушаю.

— Население СанктПетербурга, как мы оба знаем, год от года стремительно увеличивается. В результате мы имеем острую нехватку жилых домов, изза чего стоимость домов и квартир в центре города растет с поистине астрономической скоростью.

— Мне об этом известно.

— Тем не менее в городе остается много свободных участков земли. Я имею в виду пустыри в отдаленных бедных кварталах и лесные районы в пригородах, которые сейчас можно купить за бесценок, буквально за несколько сотен рублей. Но их никто не покупает.

— Да потому и не покупают, что там захолустья сплошные! — Давыдов гневно выпустил облако табачного дыма. — Если вам хочется ютиться в какойнибудь жалкой лачуге вместе с десятком других семей, то пожалуйста, никто вас удерживать не станет. Только не думайте, что все мы последуем вашему примеру. — Он развернулся, чтобы уйти.

— Некоторые из этих мест скоро перестанут быть захолустьем.

Министр остановился. И Йенс понял, что поймал его на крючок.

— Людям всегда нужны дома. Но сейчас те, кто при деньгах, предпочитают жить там, где есть магазины, рестораны и, что еще важнее… — Он выдержал маленькую паузу, чтобы подогреть интерес министра. — Современные канализационные системы и водопровод.

Брови министра поползли вверх.

— Продолжайте.

— Современные уборные комнаты, современные кухни. Все это зависит от тех туннелей, которые я прокладываю под городом. И это означает, что участок земли, который сегодня стоит гроши, завтра будет стоить состояние.

Тонкие губы Давыдова растянулись, что должно было означать улыбку.

— А ведь вы правы. — Он снова пыхнул сигарой, на этот раз задумчиво. — Правы, черт бы вас побрал!

— А от кого зависит, — вкрадчиво произнес Йенс, — в какие районы направлять туннели? Кто тот единственный человек, который точно знает, какие участки земли в скором времени взлетят в цене?

Давыдов крепко сжал мускулистые пальцы на запястье Йенса и улыбнулся.

— Ну, шельма! — хрипло прошептал министр. — Ведь все продумал!

Йенс отыскал ее.

Канделябры в бальном зале блестели в высоких зеркалах, превращая их в бесконечное множество залитых золотом миров внутри других миров. Белые платья молодых барышень, впервые вышедших в свет в этом году, были нежны и чисты, точно лилии. Девицы стояли небольшими группками и смущенно улыбались. Многие из них нервно поглаживали свои длинные белые перчатки и бросали робкие взоры на молодых людей, которые фланировали с важным видом, набивая себе цену. Те барышни, танцевальные карты которых еще не были заполнены именами капитанов и лейтенантов, стояли у окон и неторопливо обмахивались веерами, делая вид, что они не танцуют лишь изза того, что в зале слишком душно.

Закурив турецкую сигарету, Йенс облокотился о бронзовую статую полураздетого копьеметателя и стал наблюдать за ней. Она танцевала. Закончив мазурку, оркестр заиграл польку, потом полонез, и рядом с ней можно было видеть то синий китель, то красный, то зеленый. Он заметил, что она ни разу не танцевала с одним и тем же мужчиной дважды. Она прекрасно двигалась, и это было первое, что удивило его. Плечи и голову она держала свободно и изящно, не то что некоторые девушки, шеи которых во время танца будто деревенели. Она танцевала легко, без всякого напряжения, следуя мягкому течению музыки. Спина у нее была гибкой, как у молодой пантеры, движения ног — аккуратными и грациозными.

— Если хотите, я представлю вас ей. Я знакома с ее матерью.

— Госпожа Давыдова. — Он вздрогнул от неожиданности, когда услышал рядом с собой голос министерши. — Рад видеть вас снова.

— Вы с нее глаз не сводите. — Женщина игриво ударила его по плечу ручкой веера. — Но она для вас слишком молода. Я слыхала, вы предпочитаете женщин постарше.

Йенс внимательно посмотрел на нее, потом подхватил под руку и повел в зал на вальс.

— Вы прекрасно танцуете, — заметил он, когда они закружили по залу.

Она не стала скрывать, что ей понравился комплимент. Она зарделась. Устремленные на него птичьи глазки блеснули.

— Она, похоже, расстроена чемто.

— Я не заметил.

— Лгун! Пригласите ее на танец.

Эта женщина нравилась ему все больше и больше. И она была права: с лица девушки не сходило серьезное выражение, которое почти не менялось от партнера к партнеру. Она слушала то, что ей говорили, но сама говорила очень мало. Лишь изредка большие темные глаза ее вдруг поднимались на партнера, как будто он произносил нечто такое, что было ей интересно. Йенсу вдруг стало любопытно, что могло завладеть ее вниманием.

— Мне кажется, пора прервать их, — шепнул он госпоже Давыдовой. — Разумеется, если вы не возражаете.

— Вовсе нет! Я уж сто лет не танцевала с блестящим юным офицером. — Она озорно блеснула на Фрииса глазами и игриво моргнула, заставив рассмеяться.

Они приблизились к девушке, танцевавшей с какимто лейтенантом, и госпожа Давыдова тут же приступила к знакомству.

— Голубушка, это Йенс Фриис. — Жена министра обратила на Йенса веселые глаза. — Валентина — дочь моей доброй подруги Елизаветы Ивановой, и я знаю, что у вас много общего. Вы оба любите… — Она колебалась не дольше доли секунды, потом поворобьиному дернула головой. — Наблюдать за звездами.

Йенс и бровью не повел.

— Нечасто встретишь человека, разделяющего мое увлечение, — промолвил он, галантно поклонившись Валентине, и повернулся к ее партнеру. — Вы позволите разлучить вас на пару минут? Очень уж хочется поговорить о звездах.

— Нет, вообщето я… — хотел было возразить юный лейтенант, но тут его взяла в оборот госпожа Давыдова.

— Я с удовольствием потанцую с вами, — произнесла она, заняв место Валентины с напором конной атаки.

Лейтенанту не оставалось ничего другого, кроме как уступить. Йенс тут же подхватил Валентину и повел в сторону. Темнокарие глаза ее сияли от еле сдерживаемого смеха, а губы растянулись в прелестную улыбку. Она показалась Фриису удивительно легкой, он как будто танцевал с облаком.

— Вы любите звезды? — с сомнением в голосе произнесла Валентина.

— О, да. Пояс Ориона. Большая Медведица. Полярная звезда.

Немного помолчали.

— Это все? — поинтересовалась она.

— Хотите еще? Молот Гиганта, Astralis Gigantis… Я могу продолжать бесконечно. Каждая из них — восхитительное зрелище.

— А почему вы решили, что мне интересны звезды?

Она смотрела на него, вопросительно изогнув изящную бровь, и он в ответ широко улыбнулся.

— Я хотел задать вам один вопрос. Но как еще мог я пробиться сквозь этих бравых военных, окруживших вас?

Она сделала вид, что нахмурилась, но глаза ее все так же весело блестели.

— О чем же вы хотели меня спросить?

Йенс посерьезнел.

— За что вы на меня разозлились? Я имею в виду, тогда, на концерте. Вы смотрели на меня так, будто видели во мне самого дьявола.

Она запрокинула голову и рассмеялась таким искренним смехом, смехом, который звучал настолько свободно и естественно в этом пронизанном фальшью искусственном мире сверкающих драгоценностей, корсетов и замысловатых причесок, что Фриис оторопел. Это был чудесный звук, чистый и заразительный. Йенс продолжал кружиться с ней по залу. С такого близкого расстояния стало видно, что, когда она смеялась, карие глаза ее приобретали золотистый оттенок, словно тот неведомый художник, который раскрашивал их, случайно смешал две краски. Взгляд Йенса опустился на гладкую кремовую кожу ее шеи.

— Пустяки, — продолжая улыбаться, произнесла она. — Я тогда была просто глупой школьницей.

— А сейчас?

— А сейчас я уже не злюсь на вас. И я уже не школьница.

— Так кто же вы? Одна из дебютанток этого сезона, которые надеются подыскать здесь му…

— Я попала сюда исключительно по настоянию родителей.

— Вот как.

Он почувствовал, как в один миг она внутренне напряглась, хотя на лице ее это не отразилось. Пальцы выдали ее. Больше он вопросов не задавал, позволив ей танцевать спокойно. Она будто полностью погрузилась в музыку. Никогда раньше ни одна из его партнерш по танцам так не двигалась. Казалось, для нее музыка значила больше, чем разговор. Йенс повел ее в сторону от остальных кружащихся пар, по направлению к двери зала, и, заметив это, Валентина глубоко вздохнула. Он ощутил это рукой, которая лежала у нее на спине. Да он и сам вздохнул, точно почуял свободу.

— Хотите, я покажу вам Astralis Gigantis? — с невозмутимым видом спросил он. — Мало кто видел эту звезду раньше.

— Было бы чудесно.

Йенс уловил в ее голосе насмешливую нотку.

Валентина стремительно развернулась, направляясь к высокой двери в соседний зал, и в этот миг он почувствовал запах ее волос. Прекрасные темные волны, на которые он обратил внимание еще во время институтского концерта, были уложены в изысканную прическу и закреплены высоко, подчеркивая скулы и длинную шею. Но ему такой стиль не понравился. Может быть, прическа эта и соответствовала последней моде, но эту девушку она как будто лишала чегото, какойто внутренней особенности, неповторимости. Идя за ней и глядя на ее спину, на белое платье, охватывающее тонкую стройную талию, он вдруг почувствовал сильное желание вытащить из ее волос большую жемчужную заколку и освободить тяжелые локоны. Точно это освободило бы и ее саму. Ему страстно захотелось освободить все то, что она удерживала в себе.

Не дойдя до двери, он развернул Валентину к одному из огромных, от пола до самого потолка, окон, убранных золотым бархатом и украшенных шелковыми цветами. Валентина прижалась к стеклу так, будто темнота за ним скрывала нечто такое, что было ей очень нужно.

— И которая из них ваша Astralis Gigantis? — негромко спросила она.

— Она существует, поверьте. Там. Гдето. Ждет, когда ее ктонибудь откроет.

— Надеюсь, что это произойдет. Мне очень хочется думать, что еще не все звезды открыты.

— Открыть все звезды невозможно, Валентина. Всегда найдутся новые.

Она ничего не сказала, лишь слегка покачнулась в такт приглушенной музыке, доносящейся из бального зала. Ее отражение на стекле какимто образом слилось с тенями, которые шевелились за окном.

— Вы не принесете мне чтонибудь выпить? — спросила она.

И он, протискиваясь сквозь толпу, ушел в буфетную, но, когда вернулся, держа в одной руке лимонад, а в другой крепкий коньяк, было слишком поздно. Люди в военной форме уже роились вокруг девушки, точно пчелы. Он даже слышал их голодное жужжание. Протолкнувшись в середину небольшой группы, Йенс увидел высокого светлокудрого гусарского капитана в красном мундире, который, держа в руке ее танцевальную карту, чтото горячо говорил. Посмотрев на лицо Валентины, инженер заметил на нем выражение затравленного зверька. Йенс поставил напитки, выхватил из руки гусара карту, разорвал листок на две части и вложил обратно ему в руку с вежливым поклоном.

— Прошу нас простить, — сказал Йенс, подставляя согнутую в локте руку Валентине. — Нам нужно осмотреть… одну звезду.

Выходя из зала, он вдруг почувствовал, как ее тело задрожало. В первый миг Йенс с ужасом подумал, что она плачет, но, когда посмотрел на ее лицо, увидел, что она не плакала. Она смеялась.

10

Они ехали на санях. Валентина задыхалась от морозного воздуха. Она любила зиму. Сейчас холод соскабливал с ее кожи запах сигар. Лежащие на коленях руки ее были надежно укрыты в теплой муфте, а Викинг обернул ее пледом так, что только кончик носа и подбородок ее бледно мерцали в холодном лунном свете.

Сани неслись по мягкому снегу, как по ветру. Металлические полозья пели, но топота лошадиных копыт почти не было слышно. Викинг лихо управлял открытыми санями, и ветер норовил сдуть с головы Валентины бобровый капюшон, но она почемуто не испытывала ни страха, ни волнения. Мать, наверное, умерла бы от ужаса, если бы увидела ее в ту минуту. Валентина не должна была находиться здесь, она знала это, но оправдывала себя тем, что на бал попала не по своей воле. Сани неслись по улицам Петербурга, вдоль закованных в гранит набережных, мимо моста, за которым возвышались бастионы Петропавловской крепости. Туман точно шубой накрыл реку, отчего отражения фонарей превращались в нечеткие размытые пятна.

Йенс не пытался с ней заговорить. И это устраивало ее. Она закрыла глаза, вслушиваясь в гудение полозьев. Он увозил ее прочь от городских огней, чтобы смотреть на звезды. На замерзших губах ее появилась улыбка. Никто раньше не показывал ей звезд.

— Это Одиссей. Он был великим воином, которому боги не могли позволить умереть, поэтому забрали к себе, чтобы бороться с ним, когда им становилось скучно.

Валентина показала на другое скопление звезд. Их были тысячи, сверкающих проколов в черной небесной арке.

— А это что? Как красиво. Они кажутся такими близкими.

— Это служанки Зевса. Каждая из них была обычной земной женщиной, которую великий бог полюбил. Он похищал их и уносил с собой, чтобы они вечно прислуживали ему. Говорят, что у них у всех были волнистые каштановые волосы и темнокарие глаза.

Она вдруг заметила, что он повернул голову и смотрит не на ночное небо, а на нее.

— Так что стерегитесь, — добавил он. — Вы в его вкусе.

Она рассмеялась.

— Я бы не отказалась быть сейчас там, наверху, и смотреть вниз, на людей, копошащихся на земле. Наверное, это было бы чудесно — освободиться от всего. — Валентина указала муфтой в сторону города. — От этого.

Звезды они разглядывали, откинувшись на спинку сиденья саней. Йенс поднял голову и выпрямил спину.

— Вы полагаете, здесь все так уж плохо?

Она задумалась. О бомбах, о революционерах. Два министра правительства уже погибли от их рук: Сипягина застрелили в Мариинском дворце, Плеве бросили бомбу в карету. Был убит Александр II, дед царя Николая. Прекрасный храм Спаса на Крови был построен на берегу канала Грибоедова на том месте, где произошел роковой взрыв. Валентина вспомнила лицо отца, когда тот произнес: «Это ты виновата!», подумала о матери, собиравшейся обречь ее на бессмысленную жизнь, в которой главными событиями были званые чаи и примерки нарядов. Она подумала о женщине с блестящим шрамом на голове. Подумала о Кате.

— Нет, — солгала она. — Здесь не все так уж плохо.

— Вы изумительно играете на фортепиано. Разве ради этого не стоит остаться здесь, внизу?

— Я бы уговорила Зевса позволить мне играть и там, наверху.

— Ах, да. Присоединиться к музыке сфер. Он был бы глупцом, если бы не позволил вам этого.

Валентина не могла рассмотреть лицо Фрииса, хоть он и смотрел на нее сверху вниз, пока она разглядывала сверкающие алмазы на небе. Голова его находилась как раз напротив луны, изза чего черты его оставались в тени и лишь волосы, выбивавшиеся изпод большой меховой шапки, блестели в странном призрачном свете, но почемуто казались не рыжими, а фиолетовыми.

— А чем вы занимаетесь? — спросила она. — Кроме того, что ходите на концерты и носитесь, как сумасшедший, на санях?

Он рассмеялся, и смех его разлетелся эхом по бескрайней ночной тиши. Они выехали за город и остановились на лесной опушке, где снег лежал перед ними гладкой серебристой скатертью, а сзади доносился шепот сгрудившихся темной армией деревьев.

— К вашему сведению, я тогда не ушел с концерта. Государь велел мне заняться работой. А что касается саней, да, я люблю прокатиться с ветерком. — Он придвинулся чуть ближе, и она увидела, как дыхание срывается с его губ клубами в морозный воздух.

— Так чем вы занимаетесь? — снова спросила она.

— Я инженер.

— Инженер? То есть вы создаете разные вещи?

— Да, вы правы. Я создаю разные вещи.

По его голосу она поняла, что он улыбнулся. Он смеялся над ней. Она оторвалась от спинки сиденья и села ровно, отчего Йенсу пришлось немного развернуться. Теперь ей было видно его лицо.

— Что же это за вещи?

— Туннели.

— Туннели? Какие туннели?

— Для канализационных труб, дренажные… Бывало, прокладывал туннели через скалы. Железнодорожные туннели.

Это ее так захватило, что она даже не нашла что сказать. Никогда еще ей не приходилось встречаться с людьми, которые занимались чемто созидательным.

— А когда нечем заняться, я развлекаюсь тем, что собираю разные моторы, — добавил он. — Люблю, знаете, возиться с металлом.

Глядя на его серебристое лицо, она дивилась тому, как легко эти слова слетают с его уст. «Бывало, прокладывал туннели через скалы». Такие простые слова — и такое великое дело. Ей вдруг захотелось закричать от зависти. Сию же секунду, прямо здесь, ночью, под этой холодной безжалостной луной, броситься в снег и завыть.

Но вместо этого она сказала лишь:

— Как интересно.

Но он, должно быть, расслышал чтото в ее голосе или увидел чтото в ней, потому что замолчал и стал внимательно всматриваться в ее лицо. Пока он молчал, лошадь подняла голову и повернула уши в сторону черной полосы леса.

— Играть на фортепиано так, как играете вы, — это редкостный дар, — негромко произнес он. — Вы так молоды, но в игру вкладываете все сердце и всю душу, это заметно.

Она отвернулась.

— Наверняка вы тяжело трудились, чтобы научиться так играть.

— Это не труд. Не настоящий труд. Не то что строительство туннелей.

— Валентина. — Он прикоснулся к ее руке. Ее руки оставались внутри меховой муфты, а его рука в перчатке была снаружи, поэтому прикосновения как такового не произошло, и все же она почувствовала движение и повернулась к нему лицом. — Валентина, как вы считаете, что приносит людям больше удовольствия? Туннели? Или музыка, которая наполняет сердце радостью, заставляя его петь? Бетховен или Брюнель?

Она рассмеялась и почувствовала прилив благодарности этому безумному Викингу, который похитил ее и привез неведомо куда, чтобы смотреть на звезды.

— Кто такой Брюнель?

— Это английский инженер. Изамбард Кингдом Брюнель.

Имя это он произнес поособенному, с большим уважением.

— Талантливый? — поинтересовалась она.

— Он был одним из величайших.

Она кивнула.

— Завидую я ему.

— Я знаю.

Он снова едва заметно прикоснулся к ней.

— Женщинам не дают возможности заниматься чемто полезным, — сказал он. — Но со временем все изменится, Валентина.

— У меня нет времени, — резко произнесла она.

Такого ответа он не ожидал. Она поняла это по тому, как вдруг напряглось его лицо. Но она уже не могла остановить слова, которые полились из нее.

— Как бы вы себя чувствовали, если бы вам приходилось вместо того, чтобы заниматься чемто полезным, весь день пить чай или обсуждать платья и украшения? Вы бы сошли с ума, это точно. Я хочу… чегото большего. Я ведь не матрешка, я не хочу быть просто украшением. Я хочу падать от усталости, хочу работать головой и…

Из леса донесся шум. Бряцанье лошадиной сбруи и скрип тяжелых колес. Чтото приближалось между деревьями. Не сказав ни слова, Йенс ловко щелкнул вожжами и направил полусонную лошадь в густую тень, подальше от света.

Из леса медленно выкатилась большая телега. Она пробиралась к заснеженной дороге, переваливаясь из стороны в сторону, как большой и неуклюжий горбатый зверь. Два старых тяжеловоза с храпом тянули ее, а позади, ступая по следам колес и лошадей, шли пятеро мужчин. Когда движение замедлялось, они подталкивали повозку плечами. Валентине показалось, что так они шли уже очень давно.

Викинг сосредоточенно наблюдал за фигурами. В темноте Валентина не могла его видеть, но чувствовала, что внимание его напряжено до предела. Он взял ее за руку и крепко сжал пальцы, но она и так понимала, что он хотел ей сказать. «Не шевелитесь». У человека, который шел впереди, направляя лошадей, за спиной болталась винтовка. Он чтото крикнул своим спутникам, но Валентина не разобрала слов. Йенс пригнулся к ней так близко, что она даже почувствовала его дыхание на своей замерзшей щеке, и прошептал:

— Они сейчас уедут. Как только выкатят телегу на дорогу.

Она кивнула и только теперь оторвала взгляд от винтовки. Викинг был так близко, что она почти могла слышать, как быстро бьется его сердце. Сейчас он был не более чем густой тенью, неразличимой в темном лесу, и все же она слышала его дыхание, спокойное и уверенное, каждый вдох и каждый выдох. Это вернуло ей душевное равновесие.

— Должно быть, охотники, — шепнул он.

«Вряд ли», — подумала она, но вслух ничего не сказала.

— Домой возвращаются, — добавил он.

— Наверное, много добычи везут.

Он издал короткий вздох, словно получил удар. Они оба знали, что в этой телеге нет мяса. Ветер трепал парусину, привязанную веревками, и то, что она скрывала, выглядело угловато и массивно.

Дойдя до возвышения, по которому проходила дорога, лошади стали с натугой тащить телегу наверх. Люди, шедшие позади, принялись подталкивать ее, а тот, что двигался впереди, изо всех сил потянул животных за поводья. Валентину поразило, до чего грубо он обращался с животными, но в этот миг ночная тишь неожиданно огласилась громкими проклятиями.

Йенс первым понял, что происходит.

— Телега переворачивается, — произнес он.

Тяжелый предмет, лежавший в телеге, сдвинулся с места. Повозка накренилась. Одна из лошадей, быстро заработав копытами, неожиданно стала упираться и пошла назад, но мужчины сил не берегли, продолжали налегать на задок телеги, толкали и тащили, пока наконец не выровняли и не выпихнули по каменистому склону на дорогу. Там они попадали на снег и прислонились, тяжело дыша, к замершим колесам. И тут лошади Йенса вздумалось поприветствовать своих обессилевших собратьев. Йенс натянул поводья и тихо выругался.

— Валентина, — спокойно, без тени волнения в голосе произнес он, — сидите тихо.

Тянувший лошадей мужчина, вскинув винтовку, быстро приближался к краю леса, чтобы установить источник звука.

— Я здесь! — громко выкрикнул Йенс.

Мужчина тут же свернул в их сторону. Валентине было слышно, как скрипит снег у него под ногами, и ее сердце забилось как сумасшедшее.

— Закройте лицо капюшоном, — вполголоса произнес Йенс, не оборачиваясь.

Она натянула бобровый капюшон до самого подбородка, оставив только маленькую щелочку. Когда шаги приблизились и остановились, она услышала, как щелкнул затвор. Тут под плед пробралась ладонь Йенса и крепко сомкнулась на ее руке.

— Добрый вечер, — сказал он. — Мы с дамой выехали покататься на санях. Нам неинтересно, чем вы тут занимаетесь.

К ее удивлению, в ответ мужчина, хлопнув по боку лошадь Йенса, громко рассмеялся. Валентина попыталась втянуть через щелочку воздух, но легкие ее отказывались работать.

— Убирайся отсюда вместе со своей дамой, — раздался уверенный голос. — Вези ее обратно в Петербург, пока она не отморозила себе задницу.

Йенс взялся обеими руками за поводья и передернул ими так, что его лошадь рванула с места и мужчина с винтовкой вынужден был отпрыгнуть в сторону.

— Спокойной ночи! — крикнул Йенс.

Застоявшаяся лошадь весело заработала копытами, и Фриис направил сани через заснеженную гладь обратно в сторону города.

Валентина открыла лицо.

— Обычный человек, ничего опасного, — сказала она.

В тот же миг сани чуть вздрогнули и немного качнулись. Ей пришлось схватиться за край.

Йенс усмехнулся.

— Я рад, что вы так думаете.

И вдруг раздался оглушительный грохот. Валентина подумала, что чтото сломалось в санях, лопнул полоз или какоенибудь крепление оглобли, но Йенс яростно выругался и, сильно стегнув вожжами спину лошади, пустил ее во всю прыть. Потом быстро положил одну руку на затылок Валентины и заставил ее пригнуться.

— Вниз! — приказал он.

Она повалилась на дно саней лицом. Едва она успела выплюнуть тут же набившуюся в рот грязную жижу, как снова чтото громыхнуло. А потом еще раз. Тело ее среагировало на звуки быстрее, чем разум. Она сжалась в комок и только после этого поняла, что услышала выстрелы.

Йенс гнал лошадь, не сбавляя скорости, почти две мили. Наконец он толкнул Валентину в плечо.

— Все! Наконецто в безопасности!

Валентина взобралась на сиденье. У нее болела шея, к тому же ей было стыдно.

— Я решила, что… — начала было она, но замолчала.

К чему объяснения? Она уже видела, какие ужасы люди могут делать друг с другом. Что это было? Винтовка? Бомба? Какая разница?!

— Испугались? — Фриис хмыкнул и позволил лошади перейти на шаг. — И правильно сделали. Я тоже испугался.

Она в удивлении посмотрела на него.

— Вы?

— Ну да. Ружейные пули — не самые лучшие друзья.

Он улыбнулся ей и нахлобучил на уши съехавшую меховую шапку. Тут она почувствовала, что от возбуждения у нее покалывает в пальцах. Или это изза холода? Ночь точно накрыла сани черным колпаком.

— Он не пытался нас убить, — уверенно промолвил Йенс. — Пули прошли слишком далеко от саней.

— Зачем тогда он вообще стрелял?

— Чтобы испугать. И показать, что нас ждет, если мы сунемся в полицию.

Холод, просочившийся сквозь руки, начал подбираться к сердцу. Дрожь в груди не унималась.

— С вами все в порядке?

Она кивнула, но движение получилось резким, как будто непроизвольным.

— Слава Богу, осталась жива. Пока что, — добавила Валентина и попыталась засмеяться, но смех вышел невеселым.

Неожиданно инженер натянул поводья. Лошадь остановилась, но стала нетерпеливо бить копытом в снег. Наверное, ее тоже испугали выстрелы. Йенс ничего не сказал. На пустой заснеженной дороге, в темноте, вдали от всего мира, где рядом были только волки да полевые мыши, Викинг обнял Валентину и прижал к груди. Просто прижал, но, едва ее щека прикоснулась к его теплому пальто, внутри у нее все перевернулось. Все, что таилось гдето в самых темных уголках ее души, все тайное и хрупкое, вдруг как будто вывернулось наружу и затрепетало. Содрогнувшись всем телом, она втянула носом его запах и поняла, чем пахнет мужской мир. Он пахнет дымом и лошадьми, картами и чистым полем. Но она уловила и иной запах. Запах туннелей, подземной темноты и узких ходов. В лацканы его пальто впитался запах кирпичей. Валентина запретила себе чтото говорить. По крайней мере с этим ее потрясенный разум справился.

Они долго молчали. Одной рукой Йенс прижимал к себе голову девушки, а второй гладил мех капюшона, как будто это были ее волосы, шепча какието слова на языке, которого она не понимала. Когда наконец он отпустил ее и она выпрямилась, Йенс всмотрелся в ее лицо, и то, что он увидел, должно быть, успокоило его, потому что он улыбнулся, блеснув зелеными глазами. Йенс подхватил вожжи и, причмокнув, подстегнул лошадь. Вслух он сказал лишь одно:

— Простите меня, Валентина. Я не должен был привозить вас сюда.

Она несогласно покачала головой, но ничего не ответила. Валентина боялась разжать губы, чтобы у нее не вырвались слова, холодные и острые, как куски льда, слова о том, что она узнала того человека с винтовкой и фальшивым смехом. Ей уже приходилось смотреть в эти пронзительные глаза.

Это был Аркин. Водитель ее отца.

СанктПетербург встретил их мельканием огней. Сани летели вдоль набережных, мимо фасадов дворцов с классическими колоннами и золотыми фонтанами. Черная, мрачная, беспокойная река напоминала мятущуюся душу.

— Как думаете, что было в той телеге под парусиной? — спросила Валентина.

— Наверное, они чтото украли. Может, части какойто машины. Что бы там ни было, это тяжелая штука.

— Зачем бы это им части машины?

— Украденное на одном заводе можно продать на другом. Я по своему опыту знаю, сколько времени порой уходит впустую, когда приходится ждать необходимое оборудование.

— Вы покупаете оборудование у воров?

Он внимательно посмотрел на свою спутницу.

— Вы так считаете?

— Я просто не имею представления, как у вас принято вести дела. Я не хотела…

— А вы бы стали?

— Что?

— Вы бы стали покупать ворованное, если бы вели какието дела?

Он произнес это как бы между прочим, словно не придавая значения ни самому вопросу, ни ответу, но Валентина почувствовала, что для него это важно. Она понимала, что в своем ответе он был полностью уверен, но ему хотелось узнать, что скажет она. Валентина задумалась. Действительно, пошла бы она на такое?

— Да, — ответила она и сама удивилась. — Думаю, что стала бы. Если бы не было другого выхода.

Он рассмеялся. Своим удивительным воинственным смехом, от которого у нее шли мурашки по коже и шире раскрывались глаза.

— Что ж, хорошо, — сказал он. — В таком случае, я думаю, мы с вами поладим.

Неужели он до сих пор не понял? Они уже прекрасно ладили.

11

Остановившись у Аничкова дворца, они вместе вышли к его трехарочному входу. Тысячи огней сверкали, подчеркивая выставленное напоказ богатство. Дворец принадлежал вдовствующей императрице, матери царя. Мария Федоровна славилась умением устраивать великолепные торжества, блеском и роскошью намного превосходившие вялые попытки ее снохи. Бал в это позднее время был в разгаре, но были и такие гости, которые выходили из дворца и садились в свои кареты, чтобы ехать на другие балы, где веселье продолжалось до пяти утра. Грохотали колеса, гремела упряжь, ночь была шумной, и звезды здесь казались недоступными и чужими. Ни Валентина, ни Йенс не сделали шага в сторону дверей.

— Ваша компаньонка, поди, уж заждалась вас, — сказал Фриис.

— Да, наверное.

— У вас будут неприятности?

От этих слов Валентине вдруг отчаянно захотелось остаться здесь, и пробыть рядом с этим великаном до самого утра, и чтобы он, как сейчас, стоял к ней так близко, что она могла притронуться к его серому пальто. Она откинула капюшон.

— Сегодня у меня в компаньонках подруга моей матери. В новом сезоне я не одна у нее, и, я думаю, она ужасно рассердится. Но, — добавила Валентина, заговорщически улыбнувшись, — я скажу ей, что была занята образованием — изучала звезды. Хотя вполне может быть, что она сейчас так веселится, что и не заметила моего отсутствия.

— Вашего отсутствия невозможно не заметить.

Она проглотила подступивший к горлу комок и хотела чтото сказать в ответ, но так и не нашла подходящих слов.

— Спасибо, Йенс. Спасибо за то, что показали мне звезды.

Он повернул голову, посмотрел на дворец, приоткрыл рот, чтобы чтото сказать, но вместо этого лишь коротко поклонился и обронил:

— Это честь для меня.

И это все? Вот так формально? По правилам? В этот миг глаза его не были похожи на те глаза, которые так внимательно всматривались в нее на лесной опушке. Неужели придворные увеселения вот так влияют на человека? Превращают его в когото другого?

— Удачи вам с туннелями, — промолвила она, не найдя ничего лучше.

— Спасибо.

— Сказать вам чтото?

— Конечно, прошу вас.

Тело его не пошевелилось, и все же она почувствовала, что в эту секунду он приблизился к ней. В мыслях. Почти прикоснулся…

— О звездах вы знаете столько же, сколько я о туннелях.

Его длинный прямой нос сморщился, Йенс фыркнул. И тогда она добавила:

— Я ничего не смыслю в химии и биологии, хоть они и нужны мне, но в звездах я разбираюсь.

Она надеялась, что это рассмешит его, но вместо этого он уставился на нее непонимающе.

— Простите, но зачем вам химия и биология?

— Я собираюсь стать санитаркой.

Он не рассмеялся, и за это она была благодарна ему.

Пока Йенс бродил взглядом по ее лицу, она не могла понять, что творится за его зелеными глазами. Она лишь видела, что дыхание его сделалось тяжелее.

— У меня есть друг, врач, — произнес он осторожно. — Он както говорил мне, что для того, чтобы стать санитаркой, нужно быть очень сильным человеком. Кровь, раны… К тому же для этого нужно тяжело работать.

— Я работаю.

Губы его медленно растянулись в улыбку. Один их уголок поднялся выше другого.

— Не сомневаюсь в этом.

— Я при виде крови не упаду в обморок. И я могу быть жесткой.

— Над последним вам, наверное, еще стоит немного поработать.

— Поверьте, это так.

Он не стал возражать. Гордо подняв голову, она развернулась и быстро пошла к дворцу.

— Валентина!

Она обернулась. Он стоял на том же месте, высокий и прямой, как мачта на боевом корабле викингов. Ночной воздух кружил вокруг него снежинки. Холодный ветер подул в лицо девушки.

— Я могу вас навестить?

— Можете. — Она даже не сделала вид, что задумалась.

— Сегодня был чудесный вечер.

— Вам и выстрелы понравились?

— Особенно мне понравились выстрелы.

Она поняла, что он хотел этим сказать.

Огромные жаровни, полыхавшие во дворе Аничкова дворца, выбрасывали в темноту высокие языки пламени, окрашивая все вокруг в ядовитый оранжевый цвет. Сотни кучеров с замерзшими бородами, наслаждаясь благодатным теплом, грели руки и отходили от жаровен, недовольные, по зову своих хозяев, покидавших бал.

Аркин какоето время смотрел на собольи шубы и диадемы, то и дело мелькавшие на ступенях дворца. Такие дорогие, такие яркие, такие бесполезные. Все это бабочки, которым в скором времени предстоит быть раздавленными. Но что ждет таких женщин, как жена Сергеева? Даже беременной ей приходится гнуть спину ради какихто грошей, которых едва хватает на то, чтобы сводить концы с концами. Неужели ни у одной из этих бабочек нет совести? Впрочем, в тот вечер его интересовали не женщины. Он пришел сюда ради того, чтобы найти определенного мужчину.

Премьерминистра Столыпина.

Аркин был в шоферской форме, хоть министр Иванов и не присутствовал на балу. Форма делала его незаметным среди остальных шоферов и кучеров, а ему необходимо было оставаться одной из ночных теней, которые витают над скованной толстым голубым льдом Невой.

Встреча на лесной опушке обеспокоила его. Что это было? Знамение? Указание на то, что сегодня все пойдет не так, как задумано? В эту ночь впервые посторонние застали их за перевозкой оружия, и он с трудом заставил себя сдержаться, чтобы не убить их. Обширные открытые пространства всегда заставляли его нервничать. Два быстрых выстрела, два тела на снегу, и никаких свидетелей. Но полиция наверняка стала бы искать их и наткнулась бы на следы телеги в лесу. Нет. Парочки выстрелов в воздух над головой лошади было вполне достаточно. И все же… Аркин стиснул зубы и сказал себе, что не верит в знамения.

По группкам, сгрудившимся у жаровен, пробежал благоговейный шепот. Виктор только того и ждал. Он тут же молча двинулся к дворцу. Какаято важная персона выходила из здания. Персона до того важная, что все измученные холодом и ожиданием кучера опустили бутылки с водкой и разом повернули головы в одном направлении. На ступеньках показалась высокая фигура премьерминистра Петра Столыпина в сопровождении двух молодых мужчин в яркой форме и смеющейся красивой молодой женщины с очень светлыми, почти белыми волосами. До этих троих Аркину не было дела. Он видел только Столыпина.

Аркин потянул руку к мешку, прикрепленному к его ремню под пальто. Это политика, твердил он про себя. Политика, и ничего больше. Этот человек насаждает в России террор. Шестьдесят тысяч. Шестьдесят тысяч! Стольких политических заключенных он казнил или отправил на каторгу за первые три года на своем нынешнем посту. Еще тысячи крестьян были осуждены военнополевыми судами после столыпинского указа о разрушении коллективного землевладения. Сотни газет и профсоюзов закрывались изза того, что их цели не совпадали со столыпинскими.

Премьерминистр утверждал, что воюет против революции, и это больше всего не давало покоя Аркину. Не имело значения, сколько раз Столыпин заявлял, что он сторонник реформ, и сколько лжи слетело с его языка. Главным была его уверенность в том, что единственный путь вперед пролегал через репрессии. Аркин ежедневно видел вокруг себя результаты его политики. Он слышал крики, раздававшиеся по ночам, видел людское горе. Но сегодня он, простой механик, сослужит службу России. И если погибнет сам…

Он поежился и остановился в густой тени рядом с большим автомобилем. Засунув руку в мешок, Аркин поджег запал. В ту же секунду сердце его зашлось барабанной дробью. Он знал, что у него осталось ровно две минуты. Сто двадцать секунд. Не больше.

Это политика.

Но вдруг откудато из глубин памяти всплыл образ отца, честного и гордого земледельца, заспорившего както с высоким и могучим, как медведь, человеком, приехавшим из города с обращением на сельскую сходку. Этим высоким человеком был Столыпин. Потом ему вспомнились алые струйки крови, стекавшие по рассеченной плоти в грязь, и отцовские пальцы, сжавшиеся от невыносимой боли, и его спина, выгибавшаяся мостом при каждом ударе кнута. Стыд, не за себя, а за отца, никогда не покинет его.

Это только политика.

Ни для кого не было секретом, что премьерминистр Столыпин постоянно носит на себе броню и не показывается на люди без телохранителей, потому что на его жизнь уже не раз покушались. Аркин увидел телохранителей сразу, они, как тараканы, окружили подлетевшую к дворцовой лестнице карету, запряженную парой лошадей, тяжело дышавших на морозном воздухе. Аркин ожидал, что будет подан автомобиль, но для его плана это не имело значения. Молодые люди, сопровождавшие премьерминистра, один за другим сели в карету, пока слуги очищали путь, расталкивая кучеров и водителей. Сновавшие рядом другие экипажи и машины объезжали премьерскую карету стороной.

Сто секунд.

Из мешка в руке Аркина раздалось шипение, догоревший фитиль наполнил воздух запахом жженой ткани. Когда Столыпин сел в карету, его охранники расслабились и пошли вперед, к лошадям. Аркин скользнул к карете, оставаясь незаметным в ее густой тени, бросил мешок под колеса и быстро сделал шаг назад.

Семьдесят пять секунд.

Не произнося ни звука, он мысленно отсчитывал секунды.

— Эй, ты!

Чьято рука схватила его за плечо, и сердце Аркина остановилось. Пот выступил у него на спине. Он повернулся и увидел нависшего над ним огромного гвардейца.

— Что вам? — резко бросил Аркин, дивясь тому, что голос не подвел его и не дрогнул. — Я спешу. Мой господин велел подать машину.

Гвардеец, увидев шоферскую форму Аркина, произнес:

— Тебя как зовут?

— Григорьев.

— Так вот, Григорьев, скажи своему господину, что ему придется подождать, пока…

Но Аркин уже не слушал его. Столыпин стал выбираться из кареты и, обернувшись, крикнул своим оставшимся внутри спутникам:

— Ждите здесь! Хочу напомнить великому князю Михаилу, что завтра мы едем кататься верхом!

Аркин следил за каждым его движением так, будто оно было замедлено во сто крат. Вот блестящая туфля опустилась на красную дорожку, ведущую во дворец; вот рука в перчатке разжалась и снова сжалась; приподнялось плечо; повернулось бородатое лицо…

Шестьдесят секунд?

О Боже! Он сбился со счета.

Аркин попытался вырваться из руки гвардейца, но та держала крепко. Тогда он указал на лошадей перед премьерской каретой, которые кивали черными головами и беспокойно били копытами в снег. Неужели они почувствовали запах сгоревшего фитиля?

— Вам бы нужно помочь успокоить лошадей, а не то карета премьерминистра без него уедет. Не понравится ему это.

Гвардеец мгновенно утратил интерес к Аркину и ринулся вперед. Остальные лошади ржали, пытаясь отступить в темноту, и Виктор бросил быстрый взгляд на темное пространство под каретой Столыпина, но там ничего не было видно.

Тридцать секунд? Или меньше?

Он развернулся и бросился бежать, продолжая отсчет. Сколько он успеет сделать шагов? Тридцать? Будет ли этого достаточно? Перепрыгивая через бордюры, уворачиваясь от прохожих, он вдыхал полной грудью морозный воздух и проклинал Столыпина, проклинал гвардейца.

Проклинал свою удачу.

Он бросился за роскошный «роллсройс», массивный, как скала, в тот самый миг, когда стрелка его внутреннего секундомера указала на отметку сто двадцать. Две секунды он просидел там, сжавшись в комок, не думая ни о чем и не слыша ничего, кроме сумасшедшего биения сердца.

Взрыв был такой силы, что показалось, будто он вырвал гигантский кусок из ночи. Яркая вспышка распорола темноту, и ударная волна подбросила вверх тяжелый «роллсройс», выбила его стекла и продавила крепкие металлические бока. От невообразимого грохота уши Аркина наполнились пульсирующей болью. Из ночного неба на него посыпались острые, как ледяные кинжалы, осколки стекла. Он заставил себя наполнить сжавшиеся легкие воздухом и подняться, но то, что он увидел на месте взрыва, заставило его пожалеть о том, что он остановился, а не бежал без оглядки.

Крики, тела, кровь наполнили провал в земле, где только что стояла карета. Блестящий алый ручеек пробивался через комья снега на дороге, в воздухе стоял острый запах гелигнита и человеческого страха. Все вокруг воронки было усеяно телами, и те, кто мог удержаться на ногах, в панике разбегались в разные стороны. Аркин почувствовал, что к его горлу подступила тошнота. Прямо перед ним на земле лежали две прекрасные лошади, которые были впряжены в карету Столыпина. Одна была очевидно мертва. Задняя часть ее тела была перекручена под немыслимым углом. Вторая же лишилась обеих задних ног, но осталась жива. Не имея возможности подняться, она лежала и кричала. Люди в форме бегали вокруг, размахивая оружием и хватая всех, кто попадался под руку. Аркину захотелось раствориться в темноте, броситься бежать — подальше от этой кровавой вакханалии, от могучего человека, стоявшего, точно сам дьявол, на верху дворцовой лестницы и ревевшего от ярости. Премьерминистр Петр Столыпин выжил.

Проклиная его, Аркин выхватил изза пазухи пистолет, не думая об опасности, бросился к лошади и пустил ей пулю в голову. Умирая, животное, точно от удивления, распахнуло карие глаза и дернуло передними ногами. По щекам Аркина покатились слезы.

Неудача как будто наполнила его разум серым пеплом.

— Ты молодец, Виктор.

Эти слова ничего не значили для него. Аркин покачал головой.

— Нет.

— Виктор, это станет предупреждением царю. Отныне он будет вести себя осторожнее. Ты вселил страх и в него, и в его правительство. Теперь они убоятся отклонять наши требования…

— Вы забываете о главном, отец Морозов. Столыпин все еще жив.

— Я знаю. — Священник положил руку на плечо Аркина, и его терпеливый взгляд, казалось, проник в самую душу. — Тебе дóлжно радоваться тому, что именно ты нанес удар ради нового мира, который мы строим. И ты, и я — мы оба знаем: для того чтобы построить новый мир, необходимо смести старый.

— Столыпин этого так не оставит. — Глаза Аркина потемнели. — Это означает еще больше смертей.

— Это та цена, которую нам придется заплатить.

— Скажите, святой отец, как такое допускает ваш Бог? Как вы сочетаете религиозность с метанием бомб? О чем вы молитесь каждый вечер?

Священник взялся за висевший у него на шее старый потертый крест и поцеловал его. Потом подался вперед и приложился губами ко лбу Аркина. Губы были холодными, и Аркин против воли почувствовал, как вместе с дрожью успокаивающая прохлада опустилась по костям черепа к горящему внутри него спутанному клубку.

— Война, которую мы ведем, справедлива, — убежденно ответил Морозов. — И никогда не сомневайся в этом, ибо то есть священная битва Господня за спасение народа российского. Господь — наш столп огненный ночью и столп облачный днем. На нас броня праведности.

Виктор Аркин отвернулся.

— Нас будут искать. — Он обвел рукой подвальное помещение. — Вам нужно отсюда уезжать, немедленно.

— Я вернусь в свою деревню. Это недалеко от города, так что я, если будет нужно, смогу быстро приехать. А что ты, Виктор, думаешь?

— Я останусь при своем министре. После покушения на премьера он будет злиться, а он, когда злится, теряет осторожность. Для него я ничто, шоферская форма, пустая внутри, поэтому в машине он вслух говорит такие вещи, которые должен был бы держать в голове.

— Как я уже говорил, Виктор, Господь на нашей стороне.

Аркин взял со стола шапку и направился к двери.

— Вы же знаете, что в конце концов нам придется убить их всех, — негромким голосом обронил он, — даже женщин и детей.

— Смерть есть начало нового. Воспринимай это так. Для них это станет началом вечности, а для остальных — зарождением справедливого и достойного мира. Это будет рай земной.

Аркину представились большие карие глаза и мягкие пухлые губы. «Выполняйте свои обязанности», — сказала она в машине, когда на Морской улице к ним приближались забастовщики. Спокойная, как кот на солнышке. А сестричка ее сидела рядом с ней и таращила на них голубые глазки, как ребенок в кондитерской лавке.

Всех. Всех их в расход. Ничего, этот день уже не за горами. Когда он взялся за ручку двери, рука его задрожала.

12

Наверху, в коридоре с высоким потолком, было холодно. Ветер грохотал черепицей, пытаясь пробраться в дом через мансарду. Валентина прислушалась и уловила завывание ветра, похожее на прилетевший из леса стон. «Мы с вами поладим», — сказал он тогда. Она улыбнулась и вспомнила его пальцы, сжимавшие поводья, запах его пальто. Его ладонь у себя на затылке. «Я могу вас навестить?»

Под дверью Кати не было полоски света, но Валентина все равно открыла ее и проскользнула внутрь. В темноте она беззвучно скинула танцевальные туфли, приподняла уголок одеяла и юркнула в теплую постель.

— Катя, — прошептала она.

Девушка обняла неподвижную фигуру и прижала сестру к себе. Переплела ноги и уткнулась щекой в ее плечо. Так она пролежала несколько минут, пока не ощутила запах. Тошнотворный, похожий на медь запах, знакомый ей слишком хорошо. Она тут же села.

— Катя.

Ответа не последовало. И только сейчас она почувствовала влагу. Вся ее рука была мокрой.

— Катя!

Она развернулась и стала лихорадочно нащупывать лампу на столике у кровати. Наконец свет загорелся. Вся рука была яркокрасной.

— Нет! Катя!

Сестра ее мирно лежала на спине. В ее запястье, как нож в куске сыра, торчали длинные ножницы. Все вокруг было в крови. Простыня полностью пропиталась алым. Кровь продолжала течь из небольшой рваной раны. Валентина выпрыгнула из кровати, сорвала с висевшего на стуле Катиного пеньюара пояс и туго перевязала поврежденную руку над самым локтем. Кровь потекла медленнее. Девушка затянула крепкий узел. Красный поток превратился в тонкую струйку. Лицо Кати было таким же белым и безжизненным, как подушка, на которой покоилась ее голова. Лишь в светлых волосах, казалось, сохранилась жизнь. Глаза были закрыты.

— Катя. — На короткий миг Валентина прижала к себе сестру. — Зачем?

Сердце отчаянно заныло у нее в груди, когда она прижалась губами к холодной Катиной щеке. Потом она побежала за сестрой Соней.

Валентина ждала у лестницы, наблюдая за тем, как утро первыми костлявыми пальцами проникает в дом сквозь щели под ставнями. Тонкий луч розового солнечного света отпечатком пальца лег на мраморный, в прожилках пол. Девушка стала смотреть, как он медленно растет, и, когда он размером и контуром стал походить на ребенка, услышала шаги. Ктото спускался по лестнице, медленно и тяжело, как будто каждый шаг идущему давался с трудом.

— Доктор! — Подняв взгляд, она тревожно всмотрелась в широкое лицо с роскошными бакенбардами и аккуратной бородкой клинышком. — Как она?

Доктор продолжал молча спускаться. От него пахло настойкой опия, на указательном и среднем пальцах правой руки желтели никотиновые пятна, но он был одним из лучших медиков в СанктПетербурге — и одним из самых дорогих. Он положил руку Валентине на плечо, точно успокаивая ее.

— Она еще жива. С нею ваша матушка.

Девушка негромко вскрикнула.

— Ваша сестра справится с этим… отклонением, да простит ее Господь. — Он покачал головой и помассировал двумя пальцами переносицу, как будто у него болела голова.

— Она не умрет?

— Нет. Не бойтесь, не умрет она. Благодаря вам. Вы спасли ей жизнь.

— Не умрет.

— Какоето время она будет очень слаба — потеря крови огромна. Но тут уж мы ничем помочь не сможем. Сходитека лучше переоденьте платье. Оно все в крови.

Он снова похлопал ее по плечу, как какоето норовистое домашнее животное, и пошел через зал к двери. Валентина осталась на месте и посмотрела наверх. Когда лакей открыл перед доктором дверь, тот остановился и повернулся.

— Валентина, подойдите ко мне.

Она неохотно сошла с лестницы и подошла к нему.

— Скажите, барышня, откуда вы знаете, как накладывать жгут?

— Прочитала гдето.

— Что ж, родители будут благодарить Господа за то, что вы вчера вечером зашли к своей сестре. Если бы не вы, она бы уже давно умерла.

Валентина молча посмотрела вверх, на галерею. Пальцы ее дрожали.

— Вы прекрасно остановили кровотечение, моя дорогая. Не хуже любой медицинской сестры.

Эти слова привлекли ее внимание.

— Доктор, а что, если я захочу стать санитаркой?

— Боже, не говорите глупостей.

— Вы не могли бы порекомендовать меня в какойнибудь госпиталь, чтобы я могла научиться?

— Валентина, сейчас не время шутить.

— Я не шучу.

Он вздохнул и снова потер переносицу.

— Я не сделаю того, о чем вы меня просите. У ваших родителей и без того хлопот хватает. — Он поднял руку, чтобы снова потрепать ее по плечу, но она отошла от него на шаг. — Эта глупая идея появилась у вас изза… — Он помахал в воздухе рукой, подбирая слова. — Изза этой ошибки вашей сестры.

— Так вы не поможете мне?

— Нет, разумеется. Лучше ступайте к матери да успокойте ее, чем думать о таких глупостях. Работа санитаркой не для таких, как вы.

— Почему?

— Выбросьте это из головы. Вам прекрасно известно почему.

Он надел пальто и решительным шагом вышел из дома. Валентина, почти неслышно ступая босыми ногами, бросилась к лестнице.

— Думаю, на сегодня нам хватит несчастий бедного мистера Рочестера. Давай лучше поговорим о тебе, — сказала Валентина, откладывая книгу.

Она сидела на краю Катиной кровати и вслух читала «Джен Эйр». Это был один из любимых романов сестры. Валентина часто видела, как Катя перелистывала его, и всякий раз замечала, что глаза у нее при этом горели ярче обычного и наполнялись отчаянием.

Катя с вызовом посмотрела на сестру. Щеки ее чуть порозовели.

— Давай не будем, — коротко произнесла она.

— Но тебе все равно придется мне рассказать, милая сестренка.

— Я уже все рассказала.

— Нет. Понастоящему, всю правду.

— Все, что я тебе говорила, — это все правда. Я устала. Я почувствовала, что больше не выдержу. — Она прикрыла глаза рукой. Бледными пальцами с мягкими белыми ногтями она закрывалась от всего мира. — Больше не выдержу всего этого.

Валентина нежно отвела ее руку.

— И меня?

Голубые глаза наполнились слезами.

— Так нечестно.

— Ты тоже поступила нечестно.

— Я знаю.

Валентина подсела ближе к сестре и обняла за плечи. Погладила забинтованную руку.

— Расскажи про бал, — попросила Катя.

— Там было скучно. Слишком много военных. Слишком много тестостерона.

— Что это?

— Это то, что мужчины используют вместо духов.

Катя усмехнулась.

— Ты так много знаешь.

— Нет, я просто пролистала несколько книг по медицине. — Она повернулась, положила палец под подбородок Кате и повернула к себе ее лицо. — Все изза этого? Изза этого бала, да?

Сестра опустила глаза, но Валентина молча ждала ответа.

— Я думала, ты найдешь там себе жениха, — сказала она наконец. — Для этого балы и устраивают.

— Ну что ты, глупенькая! Говорю тебе, там было ужасно скучно. Я вообще пошла туда только потому, что мама настояла, ты же знаешь.

Она обеими руками обняла сестру и прижалась к ней, вдыхая запах эвкалиптовой мази, которую Соня втирала ей в кожу. Валентина поцеловала мягкие светлые волосы.

— Я не оставлю тебя, — пообещала она.

— Так ты еще не познакомилась с женихом?

— Нет, конечно же нет. Я просто немного потанцевала. Выпила лимонаду, а потом смотрела на звезды.

— На звезды?

— Да.

— Так ты всетаки встретила когото?

Валентина представила себе внимательные зеленые глаза, всматривающиеся в нее. А потом вспомнила серые, холодно глядящие на нее изза ствола винтовки.

— Нет, — улыбнулась она. — Никого интересного.

Валентина и ее мать, направляясь в книжный магазин, вышли из дому вместе. С темного неба валил густой снег, свинцовые облака низко нависли над городом. В машине Валентина не могла заставить себя оторвать взгляд от затылка водителя. Ей вдруг захотелось ударить в строгие, облаченные в пальто плечи кулаками и закричать: «Ты испугал меня! Испугал так, что изза тебя я в санях выставила себя дурой! На виду у зеленых глаз!» Ей захотелось спросить: «Что было у вас там, в телеге, под парусиной?»

Но вместо этого, когда он вежливо открыл ей дверцу автомобиля, она посмотрела ему в лицо и произнесла:

— Сегодня ночь будет безлунная. Не то что вчера.

Она заметила неуверенность, появившуюся в его взгляде. От неожиданности он быстро моргнул несколько раз подряд.

Что, нечего теперь сказать про мою задницу? Без винтовки ты не такой уж и храбрый?

Оставив его стоять у машины, она вошла с матерью в теплый книжный магазин на Морской улице. Пусть ждет. Черт бы его побрал, пусть ждет, пока у него не отмерзнут ноги.

— У вас есть книги по инженерному делу?

Валентина говорила тихо, чтобы мать, задержавшаяся в другом конце магазина, не услышала. Приказчик даже немного наклонился к ней, чтобы разобрать ее слова.

— Конечно, есть. Позвольте, я проведу вас…

— Не нужно, просто скажите где. Я сама найду.

Он выполнил ее просьбу, и Валентина торопливо направилась к указанной полке. Она просмотрела названия, но книг оказалось не так уж много: одна по строительству мостов, несколько по горному делу, одна была полностью посвящена возведению московского Кремля. Про туннели не было ничего.

Ну же, выбирай! Скорее!

Ага, вот чтото об автомобилях. Он говорил, что любит копаться в моторах. Пальцы девушки уже легли на кожаный корешок, чтобы снять книгу с полки, но вдруг она увидела имя, написанное на обложке книги, стоявшей ниже. Изамбард Кингдом Брюнель. Она выхватила ее, торопливо подошла к прилавку и заплатила. Приказчик завернул книгу в коричневую бумагу.

— Что это? — раздался любопытный голос матери.

— Биография Брюнеля.

— Кто такой Брюнель, Валентина?

— Один англичанин, — небрежно обронила она. — Смотри, мама, я и Кате книжку купила.

Она показала матери сборник Шарля Бодлера.

— Думаешь, ей понравится? — засомневалась та.

— Да.

— Вы с ней так близки, — тепло улыбнулась Валентине мать. — Я хочу, чтобы ты знала: мы с отцом очень благодарны тебе за то, что ты сделала. За то, что спасла ей жизнь. Ей повезло, что у нее есть ты. — На какойто миг глаза матери увлажнились, и она прикоснулась к руке дочери, той, в которой она держала книгу для Кати. — И нам с отцом повезло. Это правда, моя дорогая. — Тут, словно устыдившись проявления чувств, она добавила более отстраненно: — Кстати, Валентина, я совсем забыла тебе сказать. Капитан Степан Чернов, тот гусар, с которым ты разговаривала на балу, заходил сегодня утром и оставил карточку. Завтра днем он наведается снова.

По дороге домой Аркин прислушивался к молчанию своих пассажирок. Чтото произошло в книжном магазине. Искра в темных глазах девушки, заставившая его волноваться, исчезла. «Сегодня ночь будет безлунная». Ее слова не шли у него из головы. Но она не могла знать о том, что произошло вчера. Черт возьми, не могла!

Хорошо было бы поговорить с Сергеевым, но после взрыва бомбы ему нужно было сидеть тихо и не высовываться. Тихо. Он погудел клаксоном какойто повозке, которая перегородила дорогу. Ему нужен был шум. Только шум мог заглушить в его голове другие звуки. Тишина была для него лишь смутным воспоминанием. Тишина теперь была не более чем словом. За рай на земле нужно было заплатить высокую цену, и он был готов к этому… Только по ночам ему было тяжело. Его разум утратил покой.

С заднего сиденья раздался голос. Это мать наконецто решила чемто заполнить тишину. Она указала на новую портняжную мастерскую, пообещала дочери, что закажет для нее чтонибудь, и тут же принялась рассуждать о различиях в новомодных фасонах юбок. Слушая ее, Аркин начал понимать, что ему нравится звучание голоса госпожи Ивановой. Голос — самое яркое, что в ней было. Слушая ее голос, он мог представить ее себе спокойной, без обычной настороженности во взгляде. Она не доверяла людям и не доверяла жизни. Но его это не удивляло. Он прекрасно знал, что она чувствует.

Притормозив у какогото перекрестка на Невском, Аркин отчетливо услышал, как дочь сказала матери:

— Мама, я волнуюсь за папу. Что, если после Столыпина они примутся за остальных министров? Что, если этот взрыв у Аничкова дворца — начало какогото плана? Они ведь могут опять за папой прийти.

— Валентина, в этом мы с тобой должны положиться на отца. Не вмешивайся. Он не любит этого. В таком деле ему принимать решения, не нам.

— Мама, а ты боишься их, революционеров?

— Нет, конечно. Это же просто сброд. Неорганизованная чернь. К тому же не забывай, что есть армия, которая защитит нас.

— Это такие люди, как капитан Чернов?

— Вот именно. — После нескольких минут напряженного молчания Елизавета добавила: — Прошу тебя, Валентина, будь с ним приветливее.

Аркин, продолжая смотреть на дорогу, представил себе их. Они надеются, что капитан Чернов сумеет их спасти? Пусть надеются.

Аркин проснулся в холодном поту. Ктото страшно кричал, ревел у него над ухом. Кровать была опутана паутиной, он дергал ногами, пытаясь высвободиться, но ничего не получалось. Паутина оплела его лицо, в кромешной темноте ее нити жгли его кожу, как раскаленные провода. Опять крик. Неужели эта сволочь никогда не заткнется? У Виктора раскалывалась голова, сердце билось так, что желудок словно вывернулся наизнанку, и его стошнило прямо в кровати.

Опять удары. На этот раз другие. Ктото бил кулаком в стену.

— Да заткнись ты наконец! — Это был голос Попкова.

Только теперь Аркин зажал себе рот, и ужасный крик тут же прекратился. Значит, кричал он сам. Он сел, в темноте спустил ноги с кровати, и прикосновение к холодным половицам привело его в чувство. Он снова оказался в своей тесной комнатке над конюшнями. Аркин отер пот с лица.

Каким нужно быть человеком, чтобы каждую ночь видеть в кошмарных снах убитых им лошадей? А как же люди, которых он погубил? Этот сон возвращался к нему каждую ночь. Каждую ночь он видел черную лошадь с оторванными задними ногами, которая, изгибаясь, пыталась дотянуться большими желтыми зубами до того, что осталось от ее окровавленного тела, чтобы выдавить из себя боль. Ее крики раскалывали ночь пополам.

Где были люди? Почему не было слышно их криков?

Боже правый, в кого же он превращался? Он снял грязную ночную рубашку и встал, дрожа всем телом. Хорошо, что было темно. Темнота нравилась ему. Ему нравилось, как все, что было вокруг, исчезало во мраке. Только будущее продолжало ярко светиться.

13

Сын графини был настоящим храбрецом, этого Йенс не мог отрицать. Любые сложные задачи, которые подбрасывал ему Фриис, он преодолевал не задумываясь. Мальчик не был разговорчивым. Но, если ему приходилось проводить целые дни в заключении под надзором строгого домашнего учителя, разве можно было его винить в том, что он предпочитал держать свои мысли при себе? Впрочем, на улице он позволял себе кричать от радости, когда его маленький пони резко бросался с места, стоило ему ударить каблуками в круглые лоснящиеся бока. Сквозь густые деревья пробивалось солнце, заливая лесные тропинки светом.

— Алексей, — бросил через плечо Йенс, — едем вниз, к ручью.

— Можно мне перепрыгнуть его? — восторженно закричал мальчик в ответ.

— В прошлый раз ты свалился с лошади.

— Это было совсем не больно.

Его мать не раз жаловалась, что у сына огромный кровоподтек на плече не сходил две недели, и запретила им прыгать через ручей, пока Алексей не повзрослеет.

Мальчик улыбнулся Йенсу.

— Я не упаду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Каблуки опусти пониже.

Они проехали между густыми зарослями кустов к тому месту, где ручей проложил себе дорогу по черной земле. Щеки мальчика горели. Йенс увидел, как сжались его пальцы на поводьях. Быстрый удар каблуками — и вот уже пони весь собрался, приготовившись к прыжку. Но в последнюю секунду Алексей неожиданно резко натянул поводья, останавливая пони, выпрыгнул из седла, бросился к ручью и упал на колени в холодную воду.

— Выйди оттуда, — приказал Йенс.

Мальчик поднял из воды собаку. Точнее, голову собаки. Большое коричневое тело оставалось под водой, и мальчик поднял ее голову надо льдом, чтобы животное могло дышать. Он стал гладить мокрую морду, снимать с глаз налипшие водоросли.

— Алексей, брось ее. Она уже умерла.

— Нет.

— Выходи из воды. Ты сам замерзнешь насмерть.

— Нет.

Никогда еще Алексей не перечил. Йенс спрыгнул с лошади и поднял из воды безжизненное животное. Это был крупный пес с лохматой шерстью и молодыми белыми зубами. Вместе с Алексеем, который продолжал тереть одно из поникших ушей псины, Йенс, обливаясь холодной водой, вынес животное на сухую землю.

— Я хочу ее домой отвезти, — сказал Алексей.

— Зачем?

Мальчик прижал к груди мокрую голову собаки.

— Если бы я умер в реке, мне бы хотелось, чтобы меня ктонибудь похоронил.

С этим Йенс не стал спорить. Он привязал своим ремнем собаку к седлу пони, потом подсадил Алексея на Героя и запрыгнул сзади. Расстегнул пальто, укрыл дрожащего мальчика и помчался домой.

— Дядя Йенс, а у вас когданибудь была собака?

— Да. В детстве у меня была лайка. Добродушная, но зубастая псина. У меня на память до сих пор шрамы остались. У каждого мальчика должна быть собака.

Маленькая голова перед ним кивнула, потом повернулась, и на Йенса устремился умоляющий взгляд.

Тот вздохнул.

— Хорошо, я поговорю с твоей матерью.

14

Йенс, как и обещал, приехал к Валентине. Остановившись на пороге, он вдруг оробел, как какойнибудь сельский простофиля с соломой в волосах. Это было даже смешно. Он обедал и пил вино с лучшими дамами СанктПетербурга, при этом и бровью не вел, разве что если решал пофлиртовать. Но это нежное юное существо одним лишь взглядом больших карих глаз или поворотом головы в его сторону заставляло его с волнением думать о том, что у него слишком большие ноги или слишком широкие плечи. Движения девушки были проникнуты музыкой, изза чего все остальные вокруг начинали казаться неповоротливыми и нескладными созданиями. Даже тогда, в санях, она поднялась с грязного дна и села рядом с ним легко, как дыхание летнего ветра над Невой.

Дверь открыл лакей в ливрее. Он провел Йенса в приемный зал. «Впечатляет! — подумал Йенс, осматривая золоченые подсвечники и мраморные статуи в нишах на стенах. — Русские любят выставлять свое богатство напоказ, точно павлины, распускающие причудливые хвосты».

— Валентина Николаевна сейчас занята. Она в голубом салоне.

Лакей был молодым худощавым парнем с узким лицом и непомерно большими руками. Йенс вручил ему свою карточку.

— Передайте ей, пожалуйста, что я жду ее.

Лакей растворился. Так, значит, она сейчас занята. Может, у нее какаято подруга из института? В СанктПетербурге было принято с утра приезжать к подругам и оставлять свои карточки с тем, чтобы позже собираться на чай и вечером вместе ехать на балы, вечеринки или другие увеселения. Семьвосемь раз в день менять платья было для женщин обычным делом. Йенс подумал о словах Валентины, произнесенных при свете луны: «Я хочу чегото большего». Он не мог винить ее. Но становиться санитаркой?.. Это совсем другое дело.

— Валентина Николаевна ждет вас.

Йенс вошел в голубой салон. Вероятно, он был обставлен мебелью с обивкой голубого цвета, но Фриис этого не заметил, потому что видел лишь Валентину. Она сидела на парчовом диване. Руки ее покоились на коленях, а точеная спина была неестественно выпрямлена. Ему показалось, что ее чтото беспокоит. Что? Его вторжение? Однако она улыбнулась, встала и протянула руку.

— Рада видеть вас.

Держалась она отстраненно, как будто это не она прижималась к его груди той ночью в санях на холодной темной дороге.

— Надеюсь, вы не захворали?

— Нетнет, я совершенно здорова.

Внимательные темные глаза ее задержались на нем чуть дольше необходимого, прежде чем она опустила ресницы и отвернулась, зашелестев шелками.

— Позвольте представить вам капитана Чернова.

Только сейчас Йенс обратил внимание на то, что в комнате она не одна. В кресле рядом с диваном сидел светловолосый гусар. У молодого человека было широкое симпатичное лицо и уверенный, чуть надменный взгляд, который появляется у людей, которым приходилось убивать. Йенс встречал такой взгляд у военных, которые, побывав в бою и уцелев, начинали верить в собственную неуязвимость. Но сегодня от него не пахло кровью и в своей безукоризненно чистой форме и вычищенных до блеска сапогах он выглядел очень импозантно. Йенс вежливо поклонился, подумав о том, что с удовольствием отправил бы его поработать в один из своих туннелей. Чтоб испачкать хоть немного.

Валентина улыбнулась капитану.

— Это Йенс Фриис. Инженер. Вы, кажется, не так давно встречались на балу.

— В самом деле? — обронил капитан Чернов. — Не припомню.

— Неудивительно, — ответил Йенс. — В залах было так людно.

Но они оба помнили ту встречу. Йенс увидел это по глазам молодого человека. Чернов не забыл, как Фриис с лимонадом в руках пробрался сквозь толпу и умыкнул Валентину прямо у него изпод носа.

Когда расположились в креслах, служанка подала чай в маленьких, тонких, как бумага, фарфоровых чашках с золотыми каемками. Такую кукольную чашечку Йенс запросто мог раздавить пальцами. Валентина направила разговор в безопасное русло: заговорила о новом ресторане, недавно открывшемся на Невском проспекте, потом помянула князя Феликса Юсупова, наследника одной из богатейших фамилий в России, который недавно вернулся из Оксфордского университета во дворец на Мойке, высказала свое мнение о последнем выступлении Кшесинской. Но ей было скучно. Йенс видел это по тому, как напряженно она держала плечи. Поэтому он заинтересовался, когда она вдруг повернулась к Чернову и, глядя на него невинными глазами, спросила:

— Капитан, а вы любите охоту?

Казалось бы, простой вопрос, но Йенс услышал особую интонацию в ее голосе. Капитан же был еще слишком юн и пока не научился улавливать скрытый смысл в женских словах.

Чернов подался вперед, удерживая на колене крошечную чашечку, и горячо промолвил:

— О да! — Он широко улыбнулся, ожидая услышать ее одобрение. — В прошлом году я с государем и американским послом выезжал на оленя.

— Это не тогда ли перестреляли половину зверей в лесу? — поинтересовался Йенс.

— Да. — Чернов кивнул Валентине, не догадываясь об уготованной ему ловушке. — Восемьдесят оленей и сто сорок кабанов. Неплохая добыча для одногото дня. Я у себя в казарме на стене повесил парочку отличнейших рогов. Тех оленей я собственной рукой завалил.

— Как это мило, — произнесла Валентина.

Офицер насторожился. Только сейчас он почувствовал чтото неладное. Предоставив Чернову барахтаться в его кровавом озере, Йенс вытянул длинные ноги и занялся тем, что стал любоваться волосами Валентины, которые ниспадали мягкими блестящими волнами на ее плечи. Чернее ночного неба. Они были схвачены по бокам жемчужными заколками и приоткрывали небольшие изящные ушные раковины.

— А вы охотитесь? — обратился к Йенсу Чернов, надеясь утащить его с собой.

— Нет, капитан, — ответил Йенс да вдобавок еще и полюбопытствовал с невинным видом: — А ружье какой марки вы предпочитаете?

Темные глаза Валентины вспыхнули, она с укоризной посмотрела на Йенса, но, прежде чем они узнали чтолибо об охотничьих предпочтениях гусара, дверь салона отворилась и в комнату вошла мать Валентины в элегантном нежноголубом крепдешиновом платье. Мужчины поднялись.

— Господин Чернов. — Она протянула руку капитану. — Муж освободился и готов принять вас у себя в кабинете. Я проведу вас.

Но гусар ненадолго задержал ее.

— Если позволите, прежде чем попрощаться, я хочу пригласить Валентину Николаевну на парад в следующую пятницу. Там будут проводиться и фехтовальные поединки. — Он повернулся к девушке и поклонился с таким изяществом, что Йенсу захотелось поломать ему ноги. — Почту за честь, если вы примете мое приглашение.

— Нет. Я…

— Разумеется, она придет посмотреть, — вмешалась мать. — Разве можно пропустить такое событие? Где еще увидишь подобное мастерство… и бесстрашие?.. Я уверена, на дочь это произведет огромное впечатление.

— Нет, мама.

— Госпожа Иванова. — Йенс вышел вперед. Женщина ростом была не выше своей дочери, поэтому он возвышался над ней, даже невзирая на то, что ее светлые волосы были собраны в высокую прическу. — Валентина Николаевна уже приняла другое приглашение на следующую пятницу.

— Вот как? И какое же, позвольте узнать?

— Я сегодня и пришел затем, чтобы подтвердить ее согласие. Осмотр проводимых под императорским надзором инженерных работ. Мероприятие официальное, и ожидается присутствие его величества и министра Давыдова с супругой.

Йенс заметил, как удивленно расширились глаза Валентины.

— Как интересно!

Но мать нахмурилась.

Капитан бросил на Йенса сердитый взгляд.

— Для юной барышни не слишком подходящее развлечение.

— А любоваться, как мужчины делают вид, что рубят друг друга, — повашему, подходящее? — вставила Валентина.

— Я не сомневаюсь, что вы не захотите расстраивать государя, — обратился Йенс к Елизавете. — Он был очарован игрой вашей дочери на концерте в институте. Для вас это большая честь.

Она заколебалась.

— Разумеется, Валентине Николаевне нужно быть с компаньонкой.

Йенс ясно услышал, как Валентина затаила дыхание.

— Ну что ж, хорошо, — неохотно уступила супруга министра. — Придется ей подождать другого случая, чтобы полюбоваться фехтовальным мастерством наших гусар. Но идемте, господин Чернов, муж ждет вас. Была рада встрече, — прибавила она, повернувшись к Йенсу, тоном, указывающим на то, что ему пора уходить.

Вместе с мужчинами она направилась к выходу, но, прежде чем дверь закрылась за ними, из голубого салона раздался веселый смех.

Стоя на тротуаре, Валентина восхищенно рассматривала фасад госпиталя Святой Елизаветы. Он оказался больше, чем она ожидала, и его белые каменные стены от возраста почернели и рассохлись, как кожа старика. Высокие окна здания были перекрыты ржавыми железными прутьями, но это не смутило девушку.

Мороз стоял крепчайший, и Валентина спрятала руки в муфту.

«Чтобы стать санитаркой, нужно быть сильным человеком».

Так он сказал. Валентина расправила плечи, толкнула дверь и вошла в большой вестибюль, в котором пахло дезинфицирующими средствами и еще чемто, чемто неприятным, отчего у нее закрутило в желудке. Переднее помещение было просторным, но мрачным, потому что стены здесь были выкрашены коричневой краской. Несколько коридоров выходили из вестибюля, и, куда они вели, Валентина не могла даже представить. Слева от двери находилась конторка со стеклянным окошком, за которым сидела сестрарегистратор. Подойдя, Валентина увидела, что женщина играет монетой, ловко заставляя металлический кружок перекатываться по пальцам, от указательного к мизинцу и обратно.

— Добрый день, — поздоровалась Валентина и улыбнулась. Ответной улыбки не последовало. — Я бы хотела поговорить с кемнибудь насчет обучения санитарок.

— Хотите нанять санитарку?

— Нет, хочу узнать, что нужно для того, чтобы стать санитаркой.

— Вам нужно будет прислать сюда того, кто собирается учиться. Наша медсестра должна будет поговорить с ней.

— Я для себя спрашиваю, — пояснила Валентина. — Это я хочу стать санитаркой.

— Вы хотите стать санитаркой?

— Да.

Женщина отвернулась и склонилась над какимито бумагами. Валентина сперва решила, что она ищет какойнибудь бланк, но потом увидела, что узкие плечи женщины затряслись. Щеки у девушки вспыхнули.

— С кем мне поговорить?

— По этому коридору третья дверь налево. Медсестра Гордянская.

— Спасибо.

— Хотите совет, барышня?

— Да.

— Не тратьте зря время. Ни свое, ни Гордянской.

— Фамилия и имя?

— Иванова Валентина.

— Возраст?

— Восемнадцать.

— Разрешение от родителей есть?

— Да.

— Опыт работы санитаркой имеется?

— Да.

— Какого рода?

— Моя сестра парализована. Я помогаю за ней ухаживать.

— Прежде на какойнибудь службе состояли?

— Да.

— Чем занимались?

— Работала в конторе.

— Почему ушли?

— Показалось скучным.

— Вы полагаете, работать санитаркой будет веселее?

— Я думаю, это интереснее, чем весь день перебирать бумаги.

Медсестра Маргарита Гордянская бросила перо на стол, откинулась грузным телом на спинку стула, отчего его дерево скрипнуло, и так прищурилась, что глаза ее едва не скрылись за мясистыми щеками.

— Уходите, — отрубила она зычным голосом, наполнившим небольшое помещение.

Но Валентину это не смутило.

— Почему? Вам разве не нужны санитарки?

— Нужны, конечно. Очень нужны. Но не такие, как вы.

— А чем я вас не устраиваю?

— Всем. Поэтому уходите.

— Пожалуйста, скажите: почему?

Узкие глаза неожиданно широко раскрылись. Они были какогото темноватого оттенка, не то серые, не то карие.

— Начнем с того, что вы лжете. Из того, что вы мне тут наговорили, правда только ваше имя и то, что у вас больная сестра.

— Я быстро учусь.

— Нет.

— Да что же со мной не так?

Медсестра покачала головой, отчего складки жира под подбородком пошли волнами.

— Да вы на себя посмотрите. Вы — знатная женщина. Наверное, у вас слишком много свободного времени и вам нечем себя занять? Вам эта работа надоест через пять минут. Так что, пожалуйста, не отнимайте у меня время.

Собираясь в госпиталь, Валентина надела самое простое платье и самое старое пальто.

— Не надоест.

— У нас денег и без того не хватает. Я не могу позволить себе тратить их на обучение таких, как вы. — Гордянская поднялась со стула. Ее накрахмаленная форменная блузка на какойто миг вступила в схватку с внушительным бюстом, но сдержала натиск. — Последний раз вам говорю: пожалуйста, покиньте мой кабинет и выбросьте из головы свои фантазии. Думайте лучше о дорогих нарядах.

Валентина опустила глаза на соболью муфту, увидела свои пальцы, сжатые на ней, и, не сказав ни слова, вышла.

Аркин лежал на животе и внимательно следил за горизонтом. Земля под ним была сырой, куртка его вся пропиталась влагой. Он привел с собой трех молодых подмастерьев из литейного цеха Распова. Все трое бойкие, энергичные, словно молодые псы. Один прихватил с собой ручную тележку. Аркин был рад их компании. Работа предстояла несложная, но опасная. Поезд для разгрузки должен был остановиться в точно назначенном месте, иначе их раскроют. Виктор выбрал самый прямой участок путей, чтобы никто из находящихся в переднем вагоне не мог случайно увидеть хвост поезда. К тому же лес здесь подступал к рельсам почти вплотную и за толстыми стволами сосен было легко укрыться. Ветер кружился в ветвях над головами, то и дело сбивая большие сосульки, которые падали в снег с глухим шумом, от которого все люди вздрагивали.

Над горизонтом показалось облако дыма. Аркин почувствовал, как учащенно забилось сердце. Младший из подмастерьев поднял голову и усмехнулся. Аркин толкнул его локтем.

— Пригнись. Терпение, Карл, терпение.

— Если там сменили кочегара, он не сможет остановить поезд.

— Все устроено, можешь не сомневаться.

Карл кивнул, но нахмурился. Это был мальчишка шестнадцати лет от роду, с песочной гривой волос. Его отец был машинистом на этом поезде. Его воодушевление было до того заразительным, что Аркин похлопал его по угловатому мальчишескому плечу и добавил:

— Не беспокойся, твой отец справится.

— Конечно, справится.

Шум приближающегося паровоза сотряс морозный воздух, вспугнув с сосен стайку ворон. Их отрывистое карканье прозвучало недобрым предвестием, и на какойто миг сердце Аркина наполнилось страхом. Птицы как будто кричали: «Карл, Карл!» Нет. На знамения обращают внимание только слабоумные.

Лязг стальных колес и непрерывный грохот поршней становился все громче и громче, потом неожиданно показался и сам паровоз. Исторгая клубы дыма, он несся по рельсам в их сторону. Аркин повернул голову и бросил взгляд на остальных подмастерьев, которые прятались среди деревьев позади. Два бледных молодых лица в лесном полумраке… Виктор подал знак пригнуться. С лязгом и шипением состав начал останавливаться. Аркин почувствовал во рту привкус сажи. Медленно и тяжело поезд наконец замер. Не больше нескольких секунд ушло у Аркина на то, чтобы выскочить из укрытия, отодвинуть тяжелую дверь последнего вагона и схватить небольшой деревянный ящик, который выдвинули ему из темноты.

Карл поглядывал по сторонам. Ему было поручено следить, не выйдет ли ктонибудь слишком любопытный из поезда посмотреть, что происходит. Ящик взвалили на тележку, и двое подмастерьев тут же утащили ее в безопасную глубь леса. Дверь вагона встала на место, поезд снова пришел в движение. И лишь в последнюю секунду, прежде чем Аркин успел рывком оттащить Карла от путей, окно предпоследнего вагона открылось и выплюнуло однуединственную ружейную пулю. Они бросились бежать к деревьям. На дорожке их следов в снегу точно распустились кровавые цветы.

— Ты ранен? — Аркин взволнованно тряхнул мальчика за плечо.

— Нет. Это вы ранены.

Аркин удивленно моргнул. Потом почувствовал боль. Он поднес руку к уху, и пальцы его покрылись багровой краской. Он рассмеялся и вытер руку о брюки.

— Ерунда. Царапина. Давай теперь разберемся с ящиком.

Вместе с драгоценным ящиком они отправились в обратный путь. Дыхание поднималось над ними клубами пара. Аркин поблагодарил столь почитаемого отцом Морозовым Бога за то, что на этот раз воронье пророчество не сбылось.

Густой туман не знал покоя. Он оплетал шею Аркина и цеплялся за лицо, делая кожу влажной и холодной. Аркин подгонял рослого уродливого коня, но тот не слушался и сам решал, с какой скоростью и какой дорогой двигаться. Это чертово животное принадлежало Льву Попкову, так чего еще можно было от него ожидать? Деревня возникла на краю дороги неожиданно. Серая, призрачная, она то исчезала, то снова выставляла напоказ затянутые призрачной пеленой деревянные домики. Проезжая мимо кузницы с изрыгавшим палящий воздух горнилом, Аркин услышал близкий шепот невидимой речки.

— Где дом священника? — крикнул он человеку в кожаном фартуке.

— На околице, с другой стороны. — Кузнец раскаленным концом большого металлического прута начертил на земле крест. — Не пропустите.

Аркин не пропустил. Над дверью дома вздымался большой железный крест, выкрашенный белой краской, который поднялся над туманом словно для того, чтобы схватить его за загривок.

— Останавливайся, скотина! — прорычал Аркин, натягивая поводья, и вдруг животное решило повиноваться.

Виктор быстро выпрыгнул из седла, закинул на плечо грубый холщовый мешок и постучал в дверь.

— Входите, — ответил детский голос.

Аркин открыл дверь. В нос ему ударил смешанный запах сырости, стряпни и горящих сосновых шишек. Его охватило знакомое с детства ощущение, будто, если оставить незакрытым окно, в дом может проникнуть чужой мир, который всегда должен оставаться за стенами. Виктор захлопнул дверь, оставив туман снаружи.

Помещение было убрано убого. Пара половиков на деревянном полу, несколько грубо сколоченных стульев, у печи — плетеная корзина, высокие стопки книг у стены. Самого Морозова нигде не было видно, но в другом конце комнаты девчушка лет пятишести стояла на деревянной скамеечке у плиты и жарила лук. Со знанием дела она потрясла сковородкой, не позволяя луку подгореть, и посмотрела на Аркина большими голубыми глазами, скорее подозрительно, чем приветливо. У нее были поразительные волосы. Длинные, по пояс, и очень светлые, точно серебряные, они лежали на спине ровным покрывалом.

— Здравствуй, — сказал Виктор, улыбнувшись.

Она не улыбнулась в ответ.

— Отец занят.

Девочка взяла кухонный нож, который в ее маленькой ручке казался похожим на меч, и начала нарезать на доске чеснок. Необычно и немного тревожно было видеть такую сноровку у маленькой девочки, но Аркин вспомнил, что жена Морозова умерла. Как видно, эта кнопка взяла на себя ее обязанности.

— Могу я с ним поговорить? — спросил он. — У меня важное дело.

Девочка уже не смотрела на гостя (лук для нее был интереснее), но указала кончиком ножа на дверь в глубине комнаты. Виктор подошел, дернул щеколду и тут же об этом пожалел. Посреди холодной пустой спальни на полу, низко наклонив голову, стоял на коленях обнаженный по пояс человек и хлестал себя по спине небольшой плетью. На конце каждого из ее пяти сыромятных языков был завязан узел, и каждый из них был пропитан красным. Этим человеком был отец Морозов.

Аркин тут же закрыл дверь и попятился.

В передней он сел на деревянный стул и принялся ждать.

— Я же говорила вам, что он занят, — сказала девочка.

— Дада, говорила.

До сих пор он не верил в то, что рассказывали об отце Морозове. Что он себе думает? Изо дня в день этот поп бьется за то, чтобы облегчить страдания других и в то же время своей же рукой заставляет страдать самого себя! Аркину было неприятно думать об этом. Он сидел молча, пока из спальни не вышел священник. Теперь он был в рясе, на лице — привычная мягкая улыбка. Аркин ожидал увидеть в его взгляде удовлетворенность, которую должно было бы принести подобное покаяние, но ничего похожего не нашел.

— Здравствуй, Виктор, я думал о тебе. Доставка гранат прошла успешно?

Поп опустился на стул, и по нему не было видно, чтобы он испытывал какиелибо телесные страдания или был смущен, хотя наверняка слышал, что Аркин входил в спальню.

Аркин выдавил улыбку.

— Да, я потому и пришел. Ящик я пока спрятал у Сергеева в бане, но там небезопасно. За его домом может вестись слежка. Нужно как можно скорее забрать его оттуда.

— А что гранаты? Хороши?

В ответ Аркин запустил руку в мешок и извлек его содержимое: небольшую гранату с металлической ручкой и коробку с патронами. Он передал их священнику, который все внимательно осмотрел.

— Германские боеприпасы всегда были лучшими в мире, — заметил он.

Этот ящик был нелегально ввезен изза границы и должен был стать частью уже приготовленного арсенала. Когда настанет время, он сыграет немаловажную роль. Подобные ящики были спрятаны вокруг всего СанктПетербурга и для безопасности постоянно перемещались из одного места в другое. Несколько ящиков хранились в самом городе в разных местах, чтобы, если будет обнаружен один тайный склад, можно было воспользоваться остальными. Осторожность никогда не бывает излишней, к тому же всегда приходилось опасаться филеров. Аркин постоянно подавлял в себе чувство раздражения оттого, что великая революция вынуждена продвигаться столь медленным шагом.

Неожиданно Аркину вспомнилась Валентина, как она, сидя в автомобиле, приказала ему: «Увезите нас отсюда». Да, это было произнесено высокомерно, но в памяти его засело слово «нас». Не «меня», а «нас». Она в первую очередь думала о Кате. Это ее она хотела спасти, свою ненаглядную маленькую калеку. Он презирал все, за что стояла семья Ивановых (капиталисты и эксплуататоры), но к старшей из сестер он испытывал какоето грубое уважение. В ней он чувствовал ту же безоглядную целеустремленность, которая жгла изнутри его самого.

— Троцкий согласился приехать и поговорить с нами, — сообщил он священнику.

— Добрая весть!

— Нам понадобится церковь.

— Я устрою.

— Ну, мне пора. Любовница моего министра сегодня устраивает вечеринку, и он хочет, чтобы я отвез его.

Туман за окнами сгущался.

— Вот! — Девочка спрыгнула со скамеечки и протянула Аркину толстый кусок черного хлеба с жареным луком. — Меня зовут София.

— Спасибо! — удивившись, произнес Виктор и откусил. Угощение оказалось горячим, в нем было много пряностей и чеснока. — Как вкусно. Спасибо.

— А что у тебя с ухом? — серьезно спросила девочка.

Пуля, выпущенная из вагона, оторвала ему мочку левого уха, и сейчас это место покрылось толстой черной коркой.

— Ничего особенного. Просто царапина. Побаливает немного, но это ничего. — Аркин встретил взгляд священника, и они поняли друг друга без слов.

— А папа говорит, что боль учит.

— Тогда всей России предстоит многому научиться, София.

Он доел хлеб с луком, вышел из дома, запрыгнул в седло и поехал легким галопом в клубящийся туман. Через несколько секунд он скрылся из виду. Одна мысль продолжала пульсировать в его голове: «Всей России предстоит многому научиться».

15

Валентина быстро шагала по Александровской площади. Порывистый ветер гонял по небу облака, отчего по лицу девушки бродили тени.

Как оказалось, ее планы воплотить в жизнь не такто просто.

Она обошла еще три госпиталя и везде слышала один и тот же ответ: «Вы слишком знатны. Вы не справитесь». И это несмотря на то, что она уже могла с закрытыми глазами накладывать бинты, знала наперечет все кости человеческого тела, умела измерять пульс и артериальное давление.

Я справлюсь!

Нужно быть сильной. Она достала из кармана карточку Йенса и снова посмотрела на адрес. Решила идти пешком. Валентина дважды спрашивала у прохожих дорогу и все равно свернула не там, где нужно. Она оказалась на какойто тихой улочке, в конце которой виднелась церковь с белыми стенами. Золотой крест на куполе отбрасывал длинную тень на дорогу. У церкви вокруг небольшой жаровни стояли несколько мужчин, словно ожидая чегото. Когда Валентина проходила мимо, из церкви поспешно вышел молодой мужчина и подхватил два мешка со стоящей неподалеку тележки.

— Что вы здесь делаете, Аркин?

Если бы она вонзила ему нож между ребер, это произвело бы на него такое же действие. Он резко развернулся, покачнулся под весом мешков и выронил один из них. Упав на землю, мешок лопнул, и из него выкатились две картофелины.

Девушка уставилась на мешок. Аркин уставился на нее.

— Как вы здесь оказались? — быстро спросил он.

— Свернула с дороги не там, где нужно.

— Помоему, вы сами не представляете, куда идете.

Когда он это говорил, лицо его не было похоже на привычное спокойное лицо их шофера: резкие черты и уверенный, надменный взгляд. Слова его будто повисли между ними в морозном воздухе, и Валентине захотелось затолкнуть их ему обратно в рот. Вдруг она присела, подняла картофелины и протянула ему.

— Это ваше.

— Спасибо.

Кивнув на мешки, она поинтересовалась:

— Что это вы делаете?

— Помогаю отцу Морозову.

Валентина посмотрела на церковь.

— Это здешний батюшка?

— Да. Он беднякам раздает еду.

Она чувствовала, что Аркин продолжает смотреть на нее, не отрывая глаз.

— Мне нужно попасть на главную улицу. Может, мне лучше повернуть и пойти в обратную сторону? — спросила она шофера.

— Как хотите. Можете идти вперед, а можете вернуться обратно. — У нее вдруг возникло смутное чувство, что он говорил не о дороге, но Аркин указал ей за спину. — Главная улица там.

— Спасибо, — произнесла она и повернулась, чтобы уйти.

Он же поднял мешки и, держа их под мышками, пошел в церковь, не замечая, что из порванного мешка высыпается картофель. Дождавшись, пока Аркин скроется, Валентина собрала все рассыпавшиеся клубни и направилась следом в церковь. Войдя в холодный притвор, она увидела большие старинные деревянные двери, ведущие непосредственно в храм, но слева от нее находился короткий коридор, который оканчивался каменной лестницей, спиралью уходящей вниз. На верхней ее ступеньке лежала картофелина.

Валентина бесшумно пошла в подвал. Ступеньки привели ее в темное, похожее на пещеру подземное помещение со сводчатым потолком. В нос ударил сильный запах влажных камней. У дальней стены стоял стол, перед ним были расставлены рядами стулья. На них, спиной к Валентине, сидели несколько мужчин. Они чтото обсуждали.

— Все, что им нужно, — это разговоры. Сплошные разговоры и ничего больше. Сколько можно болтать попусту? — произнес один из них.

— Я тоже так думаю, Антон. Довольно слов. Настало время действовать.

— Хватит ныть, — раздался голос Аркина. — Мы все хотим не разговоров, а действий. Сегодня он собирается выступить перед нами с речью, вот тогда мы и узнаем, какие планы он… — Голос оборвался.

Шофер увидел Валентину. Остальные мужчины тут же обернулись, и девушка услышала недовольный ропот.

— У вас картошка рассыпалась, — сказала она и протянула клубни.

Сидевшие у стола осматривали ее, прикрывая лица шарфами. Валентина заметила, что мешки Аркина лежали на столе и из порванного, как из вспоротого брюха свиньи, вывалилось комковатое содержимое. Но под картошкой лежало чтото не похожее на клубень, чтото угловатое, завернутое в черную ткань. Аркин быстрыми шагами направился к ней.

— Милое дитя, позвольте, я возьму это.

Неожиданно раздавшийся голос шел откудато сверху. Валентина стремительно развернулась и увидела застывшую на лестнице черную фигуру.

— Спасибо, — почемуто пробормотала она и протянула картофель.

— Это отец Морозов, — сказал подошедший Аркин. — Что вы тут делаете? Я думал, вы ушли.

— Брат мой, — тепло произнес священник, скрашивая грубоватые нотки в голосе Аркина, — негоже так привечать гостью. — Он задумчиво, внимательно осмотрел ее лицо, поглаживая бороду, словно та должна была помочь ему принять решение. Священник был облачен в грубую черную рясу и высокую черную потертую шапку. На груди его, прямо под растрепанной бородой, висел латунный крест. — Кем бы вы ни были, дорогая моя, можете присоединиться к нам. Мы собрались здесь, чтобы помолиться за спасение государства нашего в эту лихую годину и испросить у Всевышнего наставления и мудрости.

Со стороны стола не было слышно ни звука, но Валентина спиной чувствовала, что за ней наблюдают. Лицо священника было испещрено морщинами, как старое яблоко, но она решила, что он вряд ли намного старше ее отца. Она улыбнулась ему, хотя щеки будто свело судорогой.

— Спасибо, но мне нужно идти. Я просто хотела отдать картошку.

Она и сама понимала, насколько глупо это звучит. Поэтому, когда священник отошел в сторону, освобождая ей дорогу, она опрометью взбежала по ступеням наверх. Мужчины, стоявшие вокруг жаровни, расступились, пропуская ее, и она, едва не срываясь на бег, направилась в конец улицы. Чувствуя устремленные в спину взгляды, она задумалась о том, кого ждали те люди, кто должен был сегодня выступить перед ними с речью и какие у него были планы.

Парадная дверь громко хлопнулась, заставив Валентину вздрогнуть. Порыв морозного воздуха, ворвавшись в дом, обдал холодом площадку второго этажа. Девушка остановилась, склонившись над балюстрадой, посмотрела вниз и увидела Йенса, который, не замечая ее, бросился к лестнице и стал, перешагивая через две ступеньки, стремительно подниматься. Свет газовых ламп опускался на его огненнорыжие волосы, словно привлеченный энергией этого человека. Рука его быстро перемещалась по перилам. Неужели он всегда так возвращается домой? Неужто жизнь настолько переполняет его?

— Здравствуйте, Йенс.

Инженер остановился и взглянул наверх. Едва он увидел ее, глаза его переменились. Он приоткрыл рот, будто собираясь чтото сказать, но так ничего и не сказал. Стремительно преодолев остаток лестницы, он подошел к ней и остановился в двух шагах. Чтото тревожило его. Она поняла это по тому, что он не подошел ближе. Глаза его бегали по ее лицу.

— Чтото случилось? — быстро спросил он.

— Нет, мне просто нужно поговорить с вами.

Он попрежнему внимательно рассматривал ее.

— Как вы здесь оказались? Нечасто у моей двери из воздуха возникают прекрасные феи.

Валентина рассмеялась, заметив, что он смотрит на ее рот.

— Меня пропустил ваш консьерж. Я сказала ему, что я — ваша двоюродная сестра.

Он улыбнулся, и движение его губ напомнило ей о том, как они танцевали на балу.

— И он поверил вам?

— Думаю, да, раз разрешил мне подождать вас здесь, в тепле, а не оставил мерзнуть на улице.

— Значит, он глупее, чем я думал.

— Почему?

— Потому что вы слишком красивы, чтобы быть моей сестрой, пусть даже двоюродной.

Эти слова застали ее врасплох. Сказав это, он не улыбнулся, а прошел к своей двери и отпер ее. Дом, где он жил, был старым, с лепными украшениями, причудливой барочной резьбой и вычурными карнизами, но все это давно обветшало, покрылось пылью и утратило былой блеск. Даже воздух здесь казался старым и какимто бархатистым, как будто за все долгие годы он прошел через легкие слишком многих людей. Валентине показалось очень милым, что человек столь передовых взглядов решил поселиться в таком старом доме.

Галантно придерживая дверь, он произнес:

— Не хотите ли войти?

Она покачала головой.

— Пожалуй, нет.

— Разумеется, — кивнул он. — Мы ведь не хотим поставить под сомнение вашу репутацию, верно?

Внешне он оставался вежливоспокоен, но глаза его так и искрились от затаенного смеха.

— Возможно, — промолвила она, чуть качнув головой, — я могла бы себе позволить… Как сестра, вы же понимаете.

— Как сестра, — эхом повторил он.

И она вошла.

Такой комнаты, как эта, Валентине видеть еще не приходилось. Вся мебель здесь была светлой, какогото медового оттенка, и имела такие ровные, прямые линии, что на какойто миг девушке показалось, что это просто сколоченные деревянные заготовки. Составленный из полированных сосновых досок пол прикрывали яркие разноцветные половики, а перед камином лежала большая пушистая оленья шкура цвета густых сливок. На стенах висели картины с северными оленями на фоне заснеженных пейзажей. Здесь было чему подивиться.

— Итак, сестричка, позвольте предложить вам чаю.

— Нет, Йенс, благодарю вас, но мне нельзя задерживаться.

Он взял в свои ладони ее затянутые в перчатки руки, и она не стала противиться. Йенс внимательно посмотрел на них.

— Такие маленькие кисти. — Он провел пальцами по ее ладони. — Но какой талант в них заключен.

Голова Валентины качнулась, внутри все вспыхнуло.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — спросил он, не отпуская ее рук.

— Вы говорили, что у вас есть друг доктор.

— Да, есть.

— Мне нужна его помощь.

Его пальцы сжались чуть сильнее.

— Вы больны?

— Нетнет, я здорова.

— В таком случае какой же помощи вы от него ждете?

И она рассказала ему о своих неудачах в госпиталях. Слова будто сами лились из нее. Она рассказала о презрительных взглядах, которыми ее встречали, об отказах. Валентина поведала ему, что все, с кем она разговаривала, считали, что она не сможет быть санитаркой. Несмотря на то что санитарок везде не хватало, никто ей не верил.

— Даже наш семейный врач отказался мне помочь.

Она рассказала Йенсу, как все это ее разозлило и как ей хотелось уткнуться головой в стол и кричать от обиды, но вместо этого она пришла сюда, через весь город, на эту широкую улицу, усаженную деревьями, и стала ждать его. Он слушал ее, не перебивая, и, когда она закончила, он не посоветовал ей бросить это занятие. Этого она боялась больше всего: боялась, что его голос присоединится к общему хору, боялась, что он, не понимая, насколько это для нее важно, попытается вырвать из ее рук будущее. Но он не сделал этого.

— Идемте, — коротко произнес он. — Поговорим с доктором Федориным.

— Спасибо.

— Он поможет… Если даже за это мне придется пообещать поддаваться ему в карты весь следующий месяц. Но, — он чуть подался вперед и всмотрелся в ее глаза, — вы уверены, что это именно то, что вам нужно?

Она кивнула.

— Да. Я уверена.

— Что ж. Очень хорошо. Идемте, потолкуем со старым мошенником.

— Вы не могли бы отпустить мои руки?

Он опустил на них взгляд удивленно, с таким видом, будто она потребовала от него чегото совершенно невозможного.

— Если они вам необходимы. — Он церемонно поклонился и поднес к губам ее кисть. — За будущее санитарки Ивановой.

«Разве такой человек может не нравиться?» — подумала она.

Доктора Федорина они застали в гостиной, где он, сидя на полу, играл в карты со своей пятилетней дочерью. Пытаясь сосредоточиться, доктор почесывал бакенбарды.

— Простите, что не встаю, но Анечка меня бьет по всем фронтам.

Девочка, прижимая карты к маленькой груди, улыбнулась.

— Я в одной игре поддалась папе, — заявила она, потом, увидев, какой картой походил отец, просияла и быстро положила сверху козырь.

Маленькими ручками она сгребла кучку засахаренного миндаля (их ставки), и Йенс, рассмеявшись, потрепал ее по пушистым светлым волосам.

— Аня, твой папа — худший картежник во всем Петербурге, а вот ты станешь одной из лучших.

Девочка положила отцу в рот один орешек, утешительно погладила его по щеке и вскарабкалась вместе с выигрышем на стоящее у окна кресло. Доктор приказал нести вино.

— Итак, чем могу помочь? — Он с интересом посмотрел на гостей.

Йенс представил спутницу.

— Это Валентина Иванова. Ей нужна ваша помощь, друг мой. Она хочет стать санитаркой, но в госпиталях ей отказывают на том основании, что она им «не подходит».

— Это правда? — спросил доктор у Валентины.

— Что?

— То, что вы не подходите для такого занятия?

— Нет.

— Возможно, об этом лучше судить не вам.

Слова эти прозвучали несколько грубо, но девушка не стала возражать. Разве могла она возражать этому мужчине, отцу, который сидел на полу, согнув ноги в зеленых брюках, как кузнечик, и поддавался в карты дочке? Она и не знала, что отцы могут так себя вести.

— Позвольте мне рассказать, почему я думаю, что могу стать санитаркой. — Она серьезно посмотрела на доктора. — Последние семь месяцев я помогаю ухаживать за своей парализованной сестрой. Я изучила анатомию человеческого тела и… — Тут она на миг замолчала, подбирая слова, которые могли бы убедить его. — И я играю на фортепиано.

Доктор удивленно моргнул. Валентина улыбнулась.

— Я хоть сейчас могу научить вашу дочь играть «К Элизе».

У дальней стены гостиной стояло пианино, на его крышке, которая явно давнымдавно не открывалась, лежали стопки книг. Девочка, тут же позабыв об орешках, выпрямила спину и замерла, как солдат на плацу.

— Моя жена тоже играла, — негромко произнес доктор. — С тех пор как ее не стало, к пианино никто не прикасался.

— Я вам сочувствую, доктор. И я почла бы за честь, если бы вы позволили мне играть на пианино вашей супруги и учить вашу дочь музыке. Так что, по рукам?

Он с тоской посмотрел на пустой стул у пианино и кивнул.

Валентина направилась к инструменту снимать книги.

— Спасибо вам, Йенс.

Он отвез ее домой в своем экипаже. Но дорогой они мало говорили, предпочитая смотреть на темнеющие небеса и зажигающиеся на мостах огни. В СанктПетербурге дни не бывают долгими.

Йенс и Валентина стояли на гравийной дорожке у ее дома, и их тени соединились. Слова прощания не шли.

— Жду не дождусь пятницы, когда мы поедем в ваши туннели, — широко улыбнулась она. Его лицо наполовину скрывалось в темноте. — Очень хочется посмотреть на то, что вы придумали.

— Да.

То, как он произнес это короткое слово, заставило Валентину насторожиться.

— Чтото не так?

— Нет, ничего особенного.

Она заметила, как в его глазах промелькнула усталость, точно он вдруг вспомнил, что на широких плечах его лежит какойто тяжкий груз, вспомнил, что он обязан оправдывать какието ожидания.

— У вас, наверное, очень ответственная работа, да? — пробормотала она. — Верно, тяжело так каждый день.

— Вы почувствуете то же самое, когда станете санитаркой.

— Поскорее бы.

Это наконецто заставило его улыбнуться.

— Очень хочется увидеть вас в форме.

Она рассмеялась, но все же почувствовала какуюто заминку, как узелок на швейной нитке.

— Во всяком случае, спасибо за то, что спасли меня от жуткой участи. Я бы умерла от скуки, если бы мне пришлось целый день любоваться на то, как взрослые мужчины играют с мечами.

— Со шпагами. Не с мечами.

Она пожала плечами.

— И то, и то — скука.

— А туннели не скука?

— Нет, туннели не скука. Они приносят пользу.

Он отошел от нее на один короткий шаг.

— Валентина.

Ее сердце замерло. Она ждала продолжения.

— Валентина, о чем тот гусар хотел поговорить с вашим отцом?

— Капитан Чернов?

— Да, капитан Чернов.

— Он для меня ничего не значит. Забудьте о нем.

Она повела в морозном воздухе рукой, как будто стряхивая любые воспоминания о Чернове с кончиков пальцев. Над ними не было видно ни звезд, ни луны, на которые можно было бы поднять взгляд.

— Нетрудно догадаться, о чем, вернее о ком, он хотел поговорить. О вас.

— Для меня он ничего не значит, — снова сказала она, на этот раз с бóльшим убеждением, и сделала шаг вперед. — Мне до капитана Чернова нет никакого дела. И никогда не будет.

Он поднял руку, нежно взял Валентину за подбородок и немного повернул ее лицо, так, чтобы на него падал свет висевшей над дверью лампы.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Ловлю вас на слове.

Последовавшую тишину нарушило урчание автомобильного мотора и шуршание гравия под колесами. Как некстати вернулся отец!

— Валентина, — тихо промолвил Йенс, отпуская ее подбородок, — никому не позволяйте устраивать за вас вашу жизнь.

Хлопнула дверца машины, и министр широкими шагами направился к ним. Валентина заметила, что сидевший на водительском месте шофер пристально смотрит на нее, но сделала вид, что не видит его, и отвела взгляд.

— Добрый вечер. — Йенс вежливо поклонился ее отцу.

Тот ответил коротким кивком. Генерал Иванов в своей пушистой шубе был похож на медведя, забирающегося в берлогу, когда, удовлетворенно ворча, отпер дверь.

— Валентина, ступай в дом. Побыстрее, пожалуйста. Мне нужно поговорить с тобой.

Не дожидаясь ответа, он скрылся за дверью. Девушка не двинулась с места, пока машина не уехала в сторону гаража. На какоето время они снова остались одни.

— Йенс, не забывайте, что я пообещала вам.

— Не забуду, — ответил он низким бархатным голосом, от которого у нее по телу пошли мурашки. — Вы не будете себя связывать с капитаном Черновым.

Валентина кивнула и в луче света, упавшем на них изза двери, увидела, что губы Йенса сложились в улыбку. Но уже в следующий миг он развернулся и направился к своему экипажу. Валентина наблюдала за ним, пока он широкими бодрыми шагами шел к лошади, встретившей его радостным фырканьем, и поняла, что больше не в силах сдерживать те слова, которые так и норовили сорваться с ее языка.

— Йенс.

Он остановился. Свет лампы выхватывал из темноты край его твердого подбородка и часть волос.

— Йенс, а вы сделаете то же самое?

— Что вы имеете в виду?

— Я о той женщине, что носит зеленые платья и смотрит на вас так, будто насаживает на крючок. О той, которая ходит так, точно весь мир принадлежит ей.

Он нахмурился.

— Графиня Серова?

— Да, она выглядит, как графиня. Я о ней.

— И что вы хотите о ней узнать?

— Вы расстанетесь с ней?

Она услышала, как он глубоко вздохнул.

— Расстанетесь? — не отступалась она.

Он двинулся обратно, подняв руку ладонью вверх, как протягивал бы лошади яблоко.

— Это сложно, — произнес он. — Мне будет непросто…

— Понятно. — Зубы Валентины сжались.

— Нет, вы совсем не понимаете. Я обещаю, что у меня не будет с ней ничего такого, что вы имеете в виду, но мне все равно придется бывать у нее, потому что… Валентина, не…

Но было поздно. Она бросилась в дом и захлопнула за собой дверь.

«Это сложно». Что он хотел этим сказать? Неужели он собирался продолжать ездить к графине Серовой? Не мог же он в самом деле думать, что…

— Валентина, — обратился к ней отец. — Я хочу начать с того, что у меня для тебя хорошие новости.

Он всетаки решил позволить ей стать санитаркой! Она облегченно вздохнула и благодарно улыбнулась ему.

— Спасибо, папа!

— Ты знакома с капитаном Черновым?

— Да.

— Славный молодой человек. Я уверен, ты согласишься.

Валентина осторожно кивнула. Помня номер четвертый из своего списка («Сделать так, чтобы папа простил меня»), она старалась не перечить отцу.

— Его отец — граф Чернов, — продолжил он. — Это одна из самых уважаемых фамилий Петербурга. Капитан необычайно богат. Тебе это известно?

— Да, мама както упоминала об этом.

— Я хочу, чтобы ты вышла за него.

Слова резанули ее, неожиданно и остро, словно бритвой.

— Папа. — Она не закричала, не стала умолять. Голос ее прозвучал совершенно спокойно. — Я уже говорила раньше, что не собираюсь выходить ни за кого. Я хочу заботиться о Кате.

Какуюто секунду он сосредоточенно смотрел в пол.

— Капитан Степан Чернов попросил у меня разрешения проводить с тобой время. Это большая честь. — Желваки отца ходили так усердно, будто он жевал чтото твердое. — С меня хватит твоих безрассудств, Валентина. Мы с матерью приняли окончательное решение. Поверь, я, как твой отец, знаю, что для тебя лучше. Когда повзрослеешь, еще скажешь мне спасибо.

Стоя на персидском ковре перед отцом, она не шелохнулась.

— Папа, честное слово, я не хочу с тобой спорить, но я не желаю выходить за капитана Чернова. Я уже объясняла, что…

Щеки его налились краской, а тяжелые брови сдвинулись над разочарованными глазами.

— Прошу тебя, Валентина, не перечь мне.

— Или что, папа? Что ты сделаешь? — Она попыталась улыбнуться. — Прикажешь выпороть меня кнутом?

Он подошел к ней, обнял за плечи одной рукой и поцеловал в висок.

— Я благодарен тебе за то, что ты спасла Катю. Но сейчас я прошу тебя сделать это ради меня. Просто выполни мою просьбу.

В ее комнате было холодно, но Валентина не заметила этого. Она стянула с себя одежду, бросила ее на пол, но разве можно снять с себя кожу? Девушка забралась в постель и укрылась с головой. Ее затрясло.

Просто выполни мою просьбу.

Ничего не получалось у нее просто. Ни с отцом, ни с Йенсом.

«Йенс, я же пообещала. Дала слово, что не буду связывать себя с ним. Я же поклялась!»

Холодный ветер за окном ответил ей свистом.

«Так почему, почему, Йенс, ты не дал мне такого же обещания?»

Она усилием воли заставила свое сердце успокоиться, стала ждать, пока в мыслях снова зазвучит его бархатный голос. Минуты шли, но голос так и не зазвучал. И тогда Валентина откинула одеяло.

— Что вы здесь делаете?

От неожиданности Валентина шарахнулась в сторону.

— Ничего. — В темноте она могла различить лишь очертания богатырской фигуры Льва Попкова. Он стоял от нее в десяти шагах, прислонившись плечом к стенке, и, если бы он не заговорил, она бы его так и не заметила. — Ты давно здесь стоишь? — спросила она.

— Давно.

— Следишь за мной? Это отец приказал?

Конюх зарычал, и Валентина услышала, как он сплюнул.

Они находились у задней стороны дома. В это время года днем солнце сюда почти не заглядывало, а по ночам здесь царил лютый мороз. Весь двор был покрыт льдом и слежавшимся снегом. Егото и скребла Валентина палкой, разгребала руками в перчатках и раскидывала ногами. С величайшим вниманием она обследовала сугроб за сугробом под окном музыкальной комнаты. Она и рада была бы попросить Попкова помочь, но слова будто застряли у нее в горле, поэтому она продолжала поиски молча. Целых пять минут они оба хранили молчание.

— Ищете чтото? — наконец спросил он.

— Да.

— А что?

— Не твое дело.

— Здесь холодно.

Ничего не ответив, она продолжала скрести лед. Еще пять минут прошли в молчании.

— Вы часом не это ищете?

Валентина быстро подняла голову. Казак не двинулся с места, но вытянул руку. Осторожно ступая по льду, она подошла к нему и посмотрела на его огромную лапищу. В центре раскрытой ладони поблескивало чтото металлическое. Валентина схватила этот предмет и крепко зажала в кулак. Это был ключ от рояля.

— Вот мерзавец!

Он рассмеялся. Громко, не сдерживаясь.

Она двинула его по колену палкой, потом отбросила ее и тоже рассмеялась. Промерзшая ночная тишина эхом разнесла их смех по погруженному в молчание двору.

— Вот негодяй, — сказала она и стала пробираться через снежные сугробы к двери.

Виктор Аркин видел, как Попков неслышной поступью вернулся в конюшню. Он наблюдал за ним и тогда, когда этот здоровяк, не обращая внимания на снег и пронизывающий ветер, несколько часов простоял в тени, дожидаясь, пока девушка выйдет искать то, что потеряла. Как будто он наперед знал, что рано или поздно она все же появится. Видел водитель и то, как Попков дразнил ее, пока она не потеряла терпение, и он позавидовал их беззаботному смеху. Как будто Попкову было наплевать на то, как к нему относятся. Она назвала его мерзавцем, и они рассмеялись. Вместе. Аркин никак не мог понять почему.

Сам он всегда чувствовал себя неуютно рядом с женщинами, терялся и не знал, о чем говорить. На тех политических собраниях, на которых он бывал, женщины были шумные и агрессивные. Ему казалось, что этим женщинам больше всего хотелось походить на мужчин. Иногда его охватывало желание поговорить с Валентиной и с ее матерью. Остановить машину и узнать, что у них на уме. В Валентине он чувствовал чтото необычное, какуюто загадку, которую никак не мог разгадать. Именно поэтому она так испугала его, когда застала в подвале церкви с гранатами: он не знал, чего от нее ждать, как она поведет себя после этого. Было очевидно, что она чтото подозревает, но поделится ли она своими подозрениями с отцом? Пойдут ли они с этим в охранку?

Теперь ему предстоит быть как никогда осторожным. Аркин молча вернулся к гаражу, вошел и закрыл за собой дверь. Сердце его беспокойно зачастило, но он знал, что вряд ли ктонибудь решит наведаться сюда. Здесь было безопасно. Аркин всегда чувствовал одно и то же. Чувствовал огонь, который сжигал его изнутри, ощущал потребность широкими шагами идти в будущее. Жажда действий переполняла его, не давала покоя, и он, решив, что это уймет ее хотя бы на время, направился в самый дальний угол гаража, за машину. Там у стены аккуратно рядком стояли несколько канистр с маслом и картонных коробок с частями мотора, наждачной бумагой, инструментами и прочими железками, которые есть в каждом гараже. Никто не догадается. Никто не копнет глубже.

Только он знал о ящике, зарытом в землю под картонками. Лишь одному ему было известно, что в нем находится.

16

В тот раз Валентину должна была сопровождать Соня. В своем лучшем черном платье и перчатках она сидела, выпрямив спину, на заднем сиденье «Турикума», и Валентина обратила внимание на то, что на ней новая шляпка с красной бархатной ленточкой.

— Увидеть царя для нас большая честь, — заметила Соня, так и сияя.

— Да, это верно.

Она действительно так считала. Но перед собой Валентина видела спину Аркина, и ей вдруг подумалось: что в ту минуту творится в голове этого пролетария?

Когда приехали, место выглядело совершенно не так, как она думала. Валентина ожидала увидеть какойнибудь деревянный домик рядом с огромной дырой в земле с ведущей вниз ржавой лестницей. Перед выездом она даже представила, как неудобно ей будет спускаться по такой лестнице, и сняла почти все нижние юбки, чтобы было легче переставлять ноги по ступенькам. По настоянию матери, которую больше всего беспокоило то, как будет выглядеть ее дочь в присутствии царя, она надела подбитое лисьим мехом пальто и шляпку, но под пальто на ней было простое шерстяное платье свободного покроя с высокой стойкой, теплое и не стеснявшее движений.

— Волнуетесь? — спросила она медсестру, когда они выходили из машины.

— Конечно. Подумать только, я встречусь с самим царем! Это один из величайших дней в моей жизни. — Соня возбужденно всплеснула руками. — Я и не думала никогда, что удостоюсь такой чести.

Валентина бросила взгляд на лицо Аркина, который стоял у подножки, помогая им выходить из машины, но не заметила ничего особенного. Он сохранял отстраненное выражение, но она готова была поспорить на свою соболью муфту, что он прислушивался к каждому их слову.

— Аркин, — сказала она.

— Да, Валентина Николаевна.

— Когда поставите машину, можете вернуться сюда, чтобы приветствовать царя, когда его величество прибудет. — Она посмотрела прямо в бесстрастные серые глаза. — Если хотите.

— Спасибо, Валентина Николаевна.

Она улыбнулась — это была небольшая месть за тот выстрел из винтовки. После этого она осмотрела здание, в которое им предстояло войти. Вовсе не деревянный домик. Совсем даже наоборот. То было внушительных размеров трехэтажное кирпичное здание с входом, украшенным замысловатой каменной кладкой. Самым удивительным было то, что его фасад не был ровным, а изгибался, точно повторяя форму туннелей, которые расползлись под городскими улицами. Никаких огромных дыр в земле пока что видно не было. Не было видно и казаков конвоя.

Когда она подошла к входу, дверь распахнулась, и сердце Валентины замерло. Прямо перед ней стоял Йенс. Он протягивал ей руку с таким видом, будто уже заждался их и от радости был не в силах сохранять приличествующее случаю спокойствие.

— Добрый день, барышни. Всетаки приехали. А я боялся, что изза тумана вы передумаете.

Неужели он в самом деле думал, что она не приедет?

Сначала он склонился над рукой старшей из женщин со словами:

— Какое счастье видеть вас, София. У вас чудесная шляпка.

Пухлые щеки женщины вспыхнули.

— Это старье? Я надела ее, просто чтобы в туннеле мне ничего не накапало на голову.

— Как предусмотрительно, — улыбнулся он.

Валентине захотелось вырвать из его руки руку медсестры, но, когда он наконец повернулся к ней, она простила его. Простила ему все, потому что он посмотрел на нее так, будто весь день ждал этого мгновения и всю ночь считал минуты. Он не скрывал этого, позволил ей увидеть свою радость. Онато думала, что в сегодняшнем тумане глаза его покажутся скучными и бесцветными, но они сияли ярко, как первые ростки травы по весне. Никогда еще она не видела глаз такого цвета. Инженер взял ее руку, и на какуюто секунду ей показалось, что он хотел поднести ее к губам, но Йенс сдержался. Вместо этого он поклонился, так низко, что она увидела его макушку и густые волосы. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться внезапному желанию прикоснуться к ним.

— Добрый день, Йенс, — спокойно произнесла она.

Их глаза встретились. Валентина все еще не понимала характера его отношений с графиней, но сегодня она решила не думать об этом. На какойто миг он задержал ее пальцы в своих, но она высвободила руку.

— Все уже на месте? — спросила она. — Готовы к приезду его величества?

Губы его напряглись.

— Боюсь, что его императорское величество задержан неотложными делами. Он не сможет сопровождать нас в экскурсии по инженерным сооружениям.

— Оо, — разочарованно протянула Соня.

— Я прошу прощения за непредвиденное изменение планов, но у его императорского величества очень много дел и он не располагает своим временем, как ему заблагорассудится. Зато сегодня нас будет сопровождать министр Давыдов с супругой.

— Но царя не будет? — со скорбным видом переспросила медсестра.

— Нет, царя не будет.

— Не глупите, Соня, — строго произнесла Валентина. — Мы приехали сюда посмотреть на инженерные сооружения. Я уверена, вы не будете разочарованы.

— Вы тоже расстроены, что не увидите царя, Валентина?

Прямой вопрос Йенса застал ее врасплох.

— Нет.

— Правда?

— Я приехала, чтобы посмотреть на туннели.

— В таком случае давайте этим и займемся.

Он предложил ей руку, и они вместе вошли. Наверное, они прошли кроме этого и через какойто вестибюль, вероятно, по пути им попадались другие люди, но ничего этого она не замечала, потому что думала только о сильной надежной руке, на которую опиралась, о теплом плече, к которому прикасалась.

«Туннели, — напомнила она себе. — Я пришла осмотреть туннели».

Ржавой лестницы она так и не увидела. Вниз они спустились на тяжелом механическом лифте, больше похожем на клетку для зверей, чем на подъемный механизм для людей. Железная дверь с грохотом закрылась, и желудок Валентины как будто взлетел к горлу, в то время как тело ее обрушилось в земные недра. Внизу она поздоровалась с госпожой Давыдовой, которую уже встречала раньше на балу, потом ее представили и другим гостям, но никто из них не задержался в ее мыслях, потому что она не могла думать ни о чем, кроме Йенса и его туннелей.

А надо сказать, что туннели его вид имели весьма неприветливый. Начать с того, что здесь пахло дохлятиной и немилосердный сквозняк разносил вонь повсюду. Туннели как будто обдали Валентину своим дыханием, и дыхание это было зловонным. По стенам стекала вода, и, несмотря на то что под сводчатым потолком на равном расстоянии друг от друга висели лампы, здесь было много участков, куда их свет не проникал.

Всего на экскурсию собралось двенадцать человек, включая ее саму. Плюс к этому присоединившиеся к ним четверо представителей руководства проекта: инженер, геодезист, прораб и гидролог, как их представил Йенс. Все они сновали по туннелям, как кроты: не задумываясь пригибались там, где потолок опускался, автоматически поворачивали лица в одном направлении, когда проходили мимо какогонибудь ответвления, из которого веяло сыростью.

Перед тем как углубиться в туннель, Йенс обратился к гостям с краткой речью. Он рассказал о целях проекта, о том, почему для здравоохранения города так нужна система дренажных и очистительных сооружений. В прошлом году в Петербурге умерло две тысячи человек, в бедных районах свирепствовала холера, и город ежедневно потреблял миллионы галлонов воды. Низкий уровень грунтовых вод был причиной наводнений, потому что СанктПетербург был построен на болотах. Возведение нового города потребовало гигантских усилий. Многие миллионы кирпичей обжигали в Москве и привозили сюда. Рабочие трудились по двенадцать часов кряду, днем и ночью. Прямые как стрелы трубы были проложены на север, к Финскому заливу.

Однако еще до того, как он закончил свою речь, Валентина перестала прислушиваться к его словам. Она неотрывно следила за его ртом, за тем, как двигались его губы. У него была широкая, необычно очерченная нижняя челюсть. Голову инженера венчало кожаное кепи, приглаживавшее его буйные волосы, по воде он хлюпал в плотных ботинках на толстой резиновой подошве. Ей нравилось, что все его так внимательно слушали, даже министр Давыдов. Было ей приятно и то, что, договорив, он подошел к ней.

— Интересно? — спросил он.

— Да, очень.

— Вы боитесь?

— Да, очень.

— Чтото я вам не верю.

Она рассмеялась.

— Вы делаете великое дело, — добавила она. — И должны гордиться собой.

Он улыбнулся и кивнул, не сводя взгляда с ее лица.

Двинулись в туннель. Перед ними шли Соня и госпожа Давыдова, женщины с головой ушли в беседу о том, как при помощи камфары можно вывести застоявшиеся запахи в доме. Через какоето время медсестра повернулась к Йенсу, чтобы предложить использовать этот метод под землей, но в ту же самую секунду оглушительный грохот сотряс стены. Впечатление было такое, будто гдето рядом лопнула земная кора. Валентине показалось, что у нее под ногами покачнулся пол.

Свет погас. Тьма содрогнулась. Раздались крики, но их поглотил грохот обрушивающихся стен и сыплющихся сверху кирпичей и камней. Валентина заметалась, охваченная паникой. Она бы, наверное, упала, но чьито сильные руки схватили ее и прижали к стене. Валентина принялась шарить по кирпичной поверхности руками в надежде определить, куда двигаться. Задыхаясь от пыли, она благоразумно не открывала рот.

— Сюда, — раздался рядом с ней хриплый, злой голос Йенса.

Он потянул ее за собой. Валентина не могла ни дышать, ни соображать. У нее заложило уши. Она наклонила голову, когда Йенс увлек ее в какойто небольшой, ведущий в сторону ход.

— Сюда!

Ничего не понимая, девушка свободной рукой случайно нащупала руку когото другого и потащила за собой. Пока они пробирались вперед, туннель наполнился криками. Сердце Валентины выпрыгивало из груди, дыхание перехватило. От смятения и поднявшейся в воздух пыли она перестала понимать, что происходит.

Но Йенс даже в кромешной тьме, похоже, совершенно точно знал, куда идти, и пальцы его были сомкнуты на ее руке, как клещи. Что бы ни случилось, он не отпустит ее. Отдавшись этой мысли, Валентина последовала за ним.

Тишина. Шум в конце концов прекратился, и сделалось тихо. Так тихо, как бывает только под землей. Йенсу эта полная, абсолютная тишина была хорошо знакома. Иногда у него возникала мысль, что так выглядит смерть. Никакого бушующего адского пламени, лишь холодное и полное небытие. Ни жизни, ни звуков, ни воздуха. Он почувствовал мучительную боль в голове, точно мозг его пропускали через мясорубку. Зажег свечку и увидел, что его руки дрожат. Когда ожил крошечный огонек, рядом с ним раздались облегченные вздохи. Он взял за правило никогда не спускаться под землю без свечки и спичек.

— Сколько нас? — Он пересчитал головы. — Восемь.

Восемь из семнадцати. О Боже! Министр Давыдов и его жена были среди спасшихся. Крошкин, молодой геодезист, тоже был здесь. Но ни инженера, ни гидролога Пруца он не увидел. Кто еще? Йенс поднял свечку повыше, отчего на темных стенах задрожали тени.

Валентина была рядом с ним, сидела на полу. От мысли, что она ранена, у него екнуло сердце. Но нет, она просто вместе с Соней помогала Крошкину, который растянулся на мокрой земле. Одна из его штанин была изодрана в клочья, и под ней поблескивала кровь. Тут же стояли еще двое: дрожащий всем телом член Думы и его жена. Она, точно ребенка, прижимала к себе мужа и, поглаживая его бакенбарды, пыталась успокоить супруга, приговаривая:

— Тише, не плачь, Яков. Тише. Вытри слезы.

Неожиданно судорожно всхлипывавший политик воскликнул:

— Мы все умрем здесь!

Валентина подняла голову. Шляпки на ней уже не было, темные волосы потускнели от пыли и грязи. Она повернулась к Йенсу.

— Это правда? — спросила она, внимательно глядя на него. — Мы умрем?

Тут же на него обратились взоры всех остальных. Йенс почувствовал тяжесть, как будто на него надавил слой земли и камня, который был у них над головами.

— Нет. Конечно нет. Посмотрите, где мы находимся. Это так называемая промежуточная камера. Здесь два шлюза, один за другим, чтобы управлять напором воды из открытого колодца вон там. — Он указал кудато в темноту, куда не проникал свет свечки, и на его пальцы полился горячий расплавленный воск. «Говори, забивай им головы словами, чтобы они не начали паниковать», — твердил он про себя. — Но здесь, — он отошел на шаг от сгрудившихся фигур, — на крючке, специально для непредвиденных случаев, висит вот что.

Жестом фокусника, достающего из цилиндра кролика, он выхватил из темноты масляную лампу. Запалив ее от свечки, Йенс увидел, как ее свет окрасил серые от пыли лица в желтый цвет. Их глаза начинали оживать, взгляды становились более осмысленными.

— Нам нужно дождаться, пока оставшиеся наверху инженеры выяснят, что произошло, — продолжил он. — Все там, сверху, наверняка так же ошеломлены, как и мы внизу. — Он с трудом выдавил из себя улыбку. — Слава Богу, здесь мы в безопасности.

— Откуда вы знаете? Потолок может рухнуть в любую секунду.

«Давыдов. Черт бы его побрал!»

Все подняли головы и стали всматриваться в низко нависающий кирпичный свод, думая увидеть на нем трещины. Йенс буквально почувствовал новый прилив страха.

— В туннеле кладка прочная и надежная.

— Мы уже видели, какая она надежная. — Лицо Давыдова было напряжено.

— Нет.

— Что «нет», Фриис?

— Обвал произошел не изза непрочности стен.

Валентина поднялась на ноги. В полутьме она казалась совсем маленькой.

— Был взрыв. Я слышала его.

— Не городите чепухи, барышня. Просто слабый потолок не выдержал и…

— Она права, — произнес Йенс.

Какой острый слух. Она сумела распознать отдельные звуки в том, что для всех остальных прозвучало сплошным грохотом.

— Какого черта вы пытаетесь нам тут…

— Андрей! — произнесла госпожа Давыдова, положив ладонь на руку мужа и крепко сжав пальцы. — Не сейчас. Давай лучше подумаем, что мы можем сделать, а обвинения оставь на потом.

Она посмотрела вокруг и улыбнулась. Улыбка у нее вышла не самая жизнеутверждающая, но это помогло разрядить обстановку.

— Вы совершенно правы, сударыня. Нужно сохранять спокойствие. Сейчас самое важное — помочь раненым. — Йенс подошел к лежащему геодезисту. Молодой человек, сдерживая боль, прижимал к груди руки. — Как вы?

Крошкин скривился.

— Ничего. Выживу.

— Мы все выживем.

Медсестра кивнула и добавила обнадеживающе:

— У вас на одной ноге под коленом содрана плоть, но кость, к счастью, не пострадала. — В руках Сони была одна из ее обширных нижних юбок, она крепко прижимала ее к ране.

— Вот. — Йенс снял с ремня карманный нож.

У Крошкина глаза полезли из орбит.

— Нет, парень, мы не собираемся отрезать тебе ногу, — успокоил его Йенс. — Это чтобы сделать перевязку. — Йенс положил руку на плечо медсестры. — Постарайтесь, голубушка, — негромко произнес он и повернулся к министру. — Господин министр, помогите нарезать ткань для перевязки.

Он передал нож Давыдову.

— Есть еще раненые?

Никто не откликнулся. Окинув взглядом пленников подземной ловушки, Фриис с радостью отметил, что никто из них не упал духом. Он преисполнился уважения к этим людям, даже к Давыдову, который принялся уверенно кромсать ножом юбку.

— Я знаю, нам всем досталось, но… — Он догадывался, что им это не понравится. — Если других раненых нет, я покину вас.

— Нет. Не уходите, — раздался голос Валентины. Йенс заметил грязь у нее на шее. — Вы хотите вернуться туда? — произнесла она.

— Я должен.

— Потому что там могут еще оставаться раненые?

Раненые. Раздавленные. Заваленные камнями. Истекающие кровью и умирающие. Живые. Мертвые. Все представили себе, какой участи они избежали.

Валентина торопливо добавила:

— Идти туда одному слишком опасно. Возьмите с собой когонибудь.

«Возьмите меня с собой» — вот что она хотела сказать.

Он обвел взглядом камеру и решил взять с собой самого слабого, представителя Думы, чтобы тот своим страхом не смущал остальных.

— Вы пойдете со мной, — произнес он, указав на политика.

Валентина негромко вздохнула. С такого близкого расстояния Йенс мог рассмотреть комочки пыли, прилипшие к ее ресницам. Но он не мог взять ее с собой. Он не знал, с какими ужасами они могут столкнуться там, на завалах. Йенс снова зажег свечку, взял под руку политика и повернул его к выходу в основной туннель. Он чувствовал, как дрожит рука спутника.

— Подождите! — воскликнула Валентина. — Возьмите лампу, она вам там будет нужна больше, чем нам здесь. — Она подняла с пола стоявшую рядом с раненым лампу и поднесла ее Йенсу. — Возьмите.

— Спасибо, — ответил он.

— И будьте осторожны.

Инженер кивнул.

— Господин Давыдов, — добавил он громче, — позаботьтесь о женщинах.

— Йенс, — шепнула Валентина, — вы разве не знаете, что женщины заботятся о вас, мужчинах?

— То есть я должен взять вас с собой?

— Да.

— Я не могу.

— Я знаю. На этот раз звезд мы не увидим.

Он улыбнулся. А потом ушел. Растворился в темноте. Так неожиданно, что на какойто миг она усомнилась в его существовании.

Валентина почувствовала, как с уходом Йенса общее настроение переменилось. И дело было не в лампе, которую он унес, хотя единственным источником света теперь был мизерный дрожащий огонек, заставлявший людей чувствовать себя, как кошка, запертая в клетке с волками. Людям не хватало его. Его внутренней силы и уверенности. Без него камера будто опустела, дышать стало труднее, а сами люди словно уменьшились в размерах. Если какуюто минуту назад спасение было таким близким, то теперь оно перестало казаться таким уж неизбежным. Девушку охватил страх, она вдруг испугалась, что он не вернется.

Валентина видела, как спокойно он передвигался в темноте. Он шел по туннелям так, будто они принадлежали ему, а не городу. С такой уверенностью люди ходят по своему дому. И только теперь ей неожиданно пришло в голову, что крушение этого подземного сооружения, его детища, могло означать для Йенса. Тут застонал лежащий на полу раненый, и мысли ее устремились в иное русло. Перевязав рану, Соня сделала все, что было в ее силах, чтобы облегчить страдания молодого геодезиста, но это не сильно помогло. Валентина положила ему под голову свернутый шарф и накрыла своим меховым пальто. Стоны его приглушало лишь то, что он закрыл лицо рукой, и, даже когда Валентина взяла его ладонь, он не проронил ни слова.

— Вы живете здесь, в Петербурге? С семьей? — спросила она.

Он лишь кивнул в ответ.

— А у меня есть сестра, — негромко произнесла она. — Ее зовут Катя. — Катя, я жива. Не верь, если тебе скажут, что я погибла. И не бойся за меня. Я вернусь, я не оставлю тебя, обещаю. — У нее светлые волосы, такие же как у вас. И она очень любит играть в карты. А у вас есть сестра?

Он снова молча кивнул.

— А как ее зовут?

Ответа не последовало. Только рука его задрожала сильнее.

— Здесь есть система безопасности, — заверила она его. — Инженеры знают, что делать. Нас вытащат отсюда, не бойтесь.

Его рука упала с лица.

— Правда?

— Конечно!

— Лжет она. — На них упала угловатая тень Давыдова. — И про взрыв тоже ложь.

— Зачем мне говорить неправду? — спросила Валентина.

— Чтобы Фрииса выгородить. Его будут судить за некомпетентность, если мы выберемся отсюда живыми.

Девушка посмотрела на остальных.

— Ктонибудь еще слышал взрыв?

Соня покачала головой. Госпожа Давыдова неподвижно стояла рядом со свечой, как будто боясь отойти от нее, лишь тень ее подрагивала на стене. Она молча, удивленно смотрела на мужа. И только жена человека из Думы, которая присела у стены на корточки, энергично закивала.

— Я слышала, — сказала она. — У меня уши до сих пор болят от этого грохота. А разве у вас не болят?

— Болят, — сказала Валентина и посмотрела на госпожу Давыдову.

Министерша медленно кивнула.

— Это был взрыв, — повторила Валентина. Она хорошо знала этот звук, он навсегда врезался ей в память после того случая в Тесово. — Бомба.

Короткое слово раскололо хрупкий панцирь, под который они прятались от действительности.

— Кому нужно было нападать на инженеров? — прошептала Соня.

По щекам ее покатились слезы.

— Дело не в инженерах! — выпалил Давыдов. — У вас что, не хватает ума сообразить, кто был их мишенью?

— Царь, — проговорила Валентина. — Они хотели убить царя.

Она смотрела на свечу. Наблюдала, как время расплавленным воском медленно стекает на землю и застывает неровной лужицей. Он все не возвращался. Валентине хотелось пойти за ним, но она продолжала сидеть, прислушиваясь к непрекращающемуся гулу воды. Чтобы не думать о Йенсе, она осмотрела лица пятерых человек, собравшихся вокруг свечи, чтобы понять их настроение.

Соня держалась спокойно. Ей и раньше приходилось видеть смерть и разрушения. Да, она плакала, но движения рук ее, которыми она успокаивала своего пациента, были точны и уверенны. Покрытый испариной раненый метался, не в силах сдерживать боль и страх. О том, что творится на душе у госпожи Давыдовой, судить было труднее, потому что она слишком хорошо умела скрывать свои чувства. Лишь между бровей ее пролегла небольшая складка, как бывало у мамы, когда у нее болела голова.

Мама, не волнуйся обо мне!

Но жена человека из Думы вела себя иначе. Она не находила себе места. То садилась на землю, то вставала и принималась ходить. Ее беспокойные пальцы то теребили одежду, то поглаживали волосы, то прикасались к шее. Это была худая женщина, и в темноте она больше походила на сгустившуюся тень, чем на человека.

— Почему их так долго нет? — произнесла она.

— Они ищут остальных, — заверила ее Валентина.

— А вдруг там опять чтонибудь обвалилось?

— Мы бы услышали. Не беспокойтесь, если что, они позовут нас на помощь.

Между ними ступил Давыдов.

— Нам можно особенно не беспокоиться, ведь среди нас есть тот, кого наверняка станут спасать, чего бы это ни стоило. Заодно и нас всех откопают.

— О ком это вы? — спросила женщина.

Давыдов перевел взгляд на Валентину.

— Я?

— Да, вы.

— Но почему я?

— Потому что вы в скором времени станете жемчужиной СанктПетербурга.

— Что ты имеешь в виду, Андрей?

— Валентина Николаевна ведь собираются замуж, — заявил он. — В одну из лучших фамилий Петербурга.

— Это неправда! — воскликнула Валентина, вытирая руки о покрытое грязью платье.

— Ваш батюшка сам мне рассказал о готовящемся браке. Поздравляю вас, душенька. Чтобы спасти вас, Черновы перевернут небо и землю. Если будет нужно, они пришлют сюда армию.

Валентина почувствовала, как общее настроение переменилось. От появившейся надежды глаза пленников подземелья просветлели, а сердца забились быстрее.

— У вас есть спички, господин министр? — холодно произнесла девушка.

Он нахмурился.

— Есть.

— Свеча быстро тает. Нужно сохранить ее.

— Что?

— Нужно погасить свечу.

Темнота была кромешной. И это устраивало Валентину. В темноте она могла спрятаться. Теперь она даже удивлялась, что когдато туннели пугали ее.

«Йенс, вернись к нам».

Все шестеро расселись на холодной земле кругом, прикасаясь друг к другу ногами таким образом, чтобы никто из них в этой абсолютной тьме не почувствовал себя оторванным от остальных и не подумал, что остался один на один с крысами, шмыгающими из туннеля в туннель.

Валентина не видела, а скорее чувствовала рядом с собой, справа, министра.

— Вы чудесное и прекраснейшее создание, душа моя, — вполголоса проговорил он. — И вы слишком умны, чтобы подчиняться чужой воле, тем более что и сами вы не лишены ее. Примите совет от старого служаки: пользуйтесь оружием, данным вам самой природой.

— Оружием?

— Величайшим оружием, душенька. Вашей красотой.

— Знаете, что на самом деле величайшее оружие? — произнесла она в темноту. — И то, чего у меня никогда не будет?

— Что же это?

— Быть мужчиной.

Он усмехнулся. Валентина услышала короткий прерывистый смешок и почувствовала, что Давыдов кивнул, подтверждая ее правоту.

Она погибла?

Аркин задал себе этот вопрос тысячный раз. Валентина погибла?

Он не хотел ее смерти. Не хотел, чтобы она погибла или пострадала. Или испугалась. Он опешил, когда вдруг осознал, до чего ему хочется, чтобы она осталась жива. До сих пор он убивал только незнакомых людей и по необходимости, но на этот раз все было иначе. Лицо Валентины преследовало его. С того самого мгновения, когда прозвучал взрыв, он не мог отделаться от этого видения.

Аркин посмотрел на окно ее комнаты, но там не горел свет.

Он стоял рядом с «Турикумом» у парадного входа и ждал, стараясь не думать о холоде. Ждал. Половина его распроклятой жизни прошла в ожидании. Наконец министр Иванов с женой, и он, и она в тяжелых меховых шубах, спустились по лестнице и, не произнося ни слова, сели в машину. Они смотрели в разные стороны и молчали. Дело обычное, но Аркину было неприятно осознавать, что сейчас, когда эти люди лишились дочери, они не находили ничего, что связывало бы их. Неужели между ними больше ничего не осталось?

Движение на дороге было оживленным, но он позволил себе мыслями вернуться в прошлое, к разговору с Сергеевым.

— Царь собирается ехать осматривать новую водопроводную систему, — сказал тогда Аркин другу. — Это наш шанс.

— Ты это точно знаешь?

— Точно. Медсестра у нас дома только об этом и болтает. Ее пригласили сопровождать старшую дочь Ивановых. Так вот, эти подземные туннели — идеальное место.

— Черт бы побрал мою руку, — прорычал Сергеев. — Изза нее я не смогу тебе помочь. Я еще не спускаюсь под землю.

Аркин похлопал его по здоровому плечу.

— Да, дружище, знаю, но твой брат спускается.

После этого они раздали товарищам винтовки, и в тот день, впервые за многие месяцы, он позволил себе напиться. Ему нужно было снять напряжение, которое, точно существо с когтями и клыками, жило внутри него, заживо сжирало его изнутри.

Министр Иванов вышел из автомобля, коротко кивнув жене на прощание, и направился в министерство на набережной, а Аркин развернул машину и поехал обратно на Невский. Остановившись у модного дома мадам Моник, он вышел, открыл дверцу и, хоть у них это и не было принято, подал руку хозяйке, помогая ей спуститься с подножки. В ту минуту она показалась ему очень хрупкой. Строгие черты лица ее как будто расплылись и потеряли уверенность. Приняв помощь, она вышла из машины, остановилась под синим с белым навесом перед входом в магазин и поблагодарила его.

— Я на час, не дольше, — сказала она водителю.

— Да, сударыня.

Аркин купил газету и сел в машину. Ничего интересного он не нашел. В туннеле произошел несчастный случай, обвалился потолок — вот и все, что они написали. Ни о бомбе, ни о планировавшемся покушении в газете не было ни слова. Сволочи! Он проклинал и царя Николая за его непостоянство. Не будет царя, и весь прогнивший режим развалится, как карточный домик, потому что ему не на что будет опираться. Когда хозяин рассказал, что его императорское величество в тот день вместо того, чтобы отправиться в туннели, поехал с детьми в Царское Село кататься на коньках, Аркину захотелось завыть. Чего все ждут? Где бунты, где мятежи? Когда же придет тот прекрасный новый мир, ради которого он продал свою бессмертную душу?

Наконец госпожа Иванова вышла, и он завел мотор. Пропустив грохочущий трамвай, отъехал от тротуара перед какойто каретой с монограммой владельца на двери, но вид роскошных магазинов и ресторанов лишь усилил его досаду. Ведь он искренне верил в то, что в скором времени все подобные заведения будут принадлежать простому русскому люду. Не в силах больше видеть этого, Виктор прибавил скорость.

Неожиданно раздавшийся звук удивил его. Сперва он подумал, что переехал кошку, потому что это был истошный вопль, от которого волосы зашевелились на голове. Крик резко оборвался, но Аркин уже успел понять, что этот звук шел у него изза спины. Он развернулся и увидел, что его пассажирка сидит, сложившись пополам и уткнув лицо в ладони. Она стонала.

Аркин свернул к обочине и остановил машину.

— Вам плохо, сударыня?

Меховая шуба не пошевелилась, но глухие стенания продолжались. Какоето время он с сожалением смотрел на скрюченную фигуру, а потом вдруг подумал, что ведь это он сам причина ее мучений. Он довел ее до этого, когда приказал заложить в туннеле бомбу. Аркин вышел из автомобиля и подошел к пассажирской двери. Ветер едва не сорвал с него форменную фуражку.

— Сударыня, — произнес он.

Громкие стоны прекратились, но она не распрямилась. Соболья шуба вздрогнула, и послышались приглушенные всхлипы. Водитель сел рядом. Это было против всех правил, но ему было наплевать. Он не прикасался к хозяйке, не пытался заговорить, просто сидел рядом. Когда она наконец перестала всхлипывать и опустила затянутую в перчатку руку на сиденье между ними, он накрыл ее своей ладонью. Прикосновение перчаток — нехитрое утешение. Шли минуты. Прохожие поглядывали на них с удивлением, но Аркин не обращал на это внимания.

— Спасибо, — раздался наконец ее шепот.

Медленно, точно поднимаясь из морских глубин, женщина встала и, вздрогнув всем телом, вздохнула. Она не посмотрела на него, не убрала руку, но спина ее снова выпрямилась, и слезы уже не душили ее.

— Может быть, она еще жива, — негромко произнес Аркин.

— Я не верю в это.

— Не теряйте надежду.

Рот ее искривился в неком подобии улыбки.

— Я уже много лет, как потеряла надежду.

— Напрасно. Надежда — это то, что придает смысл нашей жизни.

— На что мне надеяться?

— На то, что ваша вторая дочь выздоровеет. На жизнь, которая стоит того, чтобы жить.

Она повернула к нему лицо, и в ее голубых глазах он отчетливо увидел холодное, бесконечное одиночество. Меховая шапка ее сползла набок, и выбившийся изпод нее локон повис у щеки. Ему захотелось поправить шапку, уложить на место локон, сделать так, чтобы сама жизнь этой женщины вновь преисполнилась гармонии и порядка.

— А ваша жизнь стоит того, чтобы жить? — спросила она.

— Конечно.

Она обвела его внимательным взглядом, как будто впервые увидела жесткие темные волосы шофера, линию его рта и настороженное выражение глаз. Ее рука была попрежнему накрыта его ладонью.

— Спасибо, — снова сказала она.

Женщина откинулась на синюю кожаную спинку сиденья и закрыла глаза. Аркин увидел, как под почти прозрачными веками заметались ее глаза, беспокойные, как его сердце, и стал ждать, пока она найдет в себе то, что даст ей силы успокоиться. Потом, когда с неба посыпался снег, он вернулся на свое место и повез ее домой.

Йенс Фриис вернулся. Валентина первая заметила слабый свет лампы, первая вскочила на ноги, первая приветствовала его и первая увидела, что вернувшийся Йенс был не тем Йенсом, который их покинул. Его лицо изменилось. Какимто необъяснимым образом даже его кости теперь сочленялись подругому. Точно, пока его не было, ктото разобрал его и снова сложил в непривычном порядке. Глаза его запали, и у рта с обеих сторон пролегли глубокие морщины. Он стал резок и молчалив. О том, что они увидели, Йенс рассказал в двух словах.

— Туннель полностью завален камнями и землей.

Валентина не могла отвести глаз от его рук. Перчатки на них были изодраны в клочки, по запястью черной змеей текла струйка крови.

— Камней слишком много, их не удастся разобрать. Потолок может обвалиться в любую секунду, поэтому спасательные отряды туда не сунутся.

— Вы нашли когонибудь? — спросила Соня.

Человек из Думы попятился к водостоку и отвернулся. Его стошнило.

— Мы нашли тела, — ответил Йенс и сжал губы. Никто не стал его расспрашивать. — Остается одно, — произнес он. — Ждать.

— Вы умеете плавать?

У Валентины все сжалось внутри.

— Да. — Когдато давно, летом, когда сестра еще могла ходить, они плавали в бухте. — Да, я умею плавать.

— Хорошо.

— Нам придется плыть?

— Возможно.

Она представила себе холодную воду.

— София, помоему, не умеет плавать.

— Тогда нам придется плыть, держа ее над водой между нами. Не пугайтесь, до этого, скорее всего, не дойдет.

— Надеюсь. А вода там грязная?

— Возможно.

Когда горела масляная лампа, они жили в одном мире. Валентина обошла каменную ловушку из одного конца в другой, но за границы освещенного пространства не выходила. Не решалась. Ей очень хотелось пить, в горле пересохло. Остальные женщины сидели на сырой земле и тихо разговаривали о том, как сейчас было бы славно принять горячую ванну. Йенс стоял у водостока и курил сигарету за сигаретой. Кожаное кепи его исчезло, а огненнорыжие волосы сделались серыми от пыли и слиплись. Время от времени он подходил к раненому, осматривал его горящее лицо и чтото говорил медсестре.

Когда лампу потушили, они точно перенеслись в иной мир. В мир, в котором правили демоны, скрывающиеся от дневного света. Небольшая группа снова расположилась на земле кружком, прикасаясь друг к другу.

— Попытайтесь заснуть, — приказал Йенс.

Он присел рядом с Валентиной, снял с себя пальто и накинул на нее.

— Спасибо. Давайте вместе укроемся, — предложила она.

В полной темноте она почувствовала прикосновение его руки, когда он расстилал тяжелое пальто у них на коленях. Когда со временем голоса затихли, непрекращающийся беспокойный шум воды заполонил ее разум, и она стала представлять, как вода начнет подниматься, медленно и неумолимо, но потом незаметно заснула.

— Тише.

Голос Йенса раздался над самым ухом Валентины. Глаза ее тут же распахнулись, но не увидели ничего, кроме темноты.

— Тише, — снова шепнул он.

Она почувствовала, что он склонился над ней.

— Вы стонали во сне. Приснилось чтото плохое?

— Да.

— Ничего удивительного. Это место располагает к плохим снам.

В густой, как смола, темноте Валентина не могла различить его лица, но услышала, как он сглотнул, и почувствовала на своих устах мягкое прикосновение его губ. Но прикосновение это продлилось какойто миг, не более. Она даже не была уверена, не почудилось ли ей это. Она неуверенно коснулась его лица, пальцы ее нашли его высокий лоб, потом прошлись по ровной линии брови и скользнули ниже, чтобы почувствовать веко и густую бахрому ресниц. Никогда раньше она не прикасалась к лицу мужчины.

Йенс негромко произнес:

— Им придется расчистить туннели, по которым мы можем выйти, и откачать из них воду.

Она осторожно вздохнула, втягивая в себя воздух, которым они дышали вместе.

— Знаете, чего мне сейчас хочется? — спросил он.

— Чего?

— Четыре кусочка холодного свежего ананаса, сладкого и сочного. Два для меня и два для вас.

Она от удивления усмехнулась.

— А теперь спите, — мягко произнес Йенс. — Ничего плохого вам больше не приснится. Не волнуйтесь, я буду прислушиваться к воде.

Вода начала подниматься, как и предвидел Йенс. Его острый слух уловил перемену в ее звучании задолго до того, как она достигла их. Отдаленный грохот передался по трубам системы — это открылись и закрылись шлюзы, перенаправляя воду. Чтобы спасти попавших в ловушку людей, нужно было опорожнить несколько туннелей, и теперь гул воды сделался громче.

— Не теряйте спокойствия! — громко произнес Йенс. — Как только волна пройдет через эту камеру, мы сможем подняться в туннель над нами и оттуда выйти наружу. Берегите головы, потолок будет совсем близко. Держитесь рядом и не отпускайте веревку. — На самом деле это была не веревка, а их ремни и пояса, крепко связанные вместе. Это было нужно для того, чтобы никого не унесло течением.

— Глубоко будет? — спросила медсестра. Зубы ее стучали.

— Совсем не глубоко. Главное — крепко держаться за веревку.

Все выстроились в одну линию за Йенсом. Раненого привязали к его спине. У геодезиста сил хватило только на то, чтобы обхватить руками шею инженера. Крошкин был щуплым молодым человеком и весил совсем немного, и Йенса больше беспокоило то, что на его открытую рану попадет грязная вода. Рядом с ним стояла Соня, она не переставая молилась. Йенс одной рукой поднял лампу, а второй крепко сжал запястье женщины. С другой стороны к ней подошла Валентина. Йенс многое бы отдал за то, чтобы взять и не отпускать руку девушки, но он дал слово помочь Соне. Они должны будут с двух сторон поддерживать ее, и Йенс решил, что не спустит с Валентины глаз. За ней он поставил министра Давыдова, потом его жену, и в конце цепочки — думца с супругой.

Вода прибывала. Она поднялась из водостока и поползла по полу камеры, черная, как нефть, но никто не запаниковал. Лишь когда усилившееся течение превратилось в поток, ктото громко вздохнул. Холодная как лед вода обволокла их ступни, потом постепенно поднялась и забурлила вокруг коленей. Когда поток достиг бедер Валентины, заколыхав ее юбку, она посмотрела в глаза Йенсу. Пальцы ее сжались на веревке и на руке Сони, когда мимо них, отчаянно гребя лапками, проплыла крыса.

Выбрав момент, Йенс крикнул:

— Пошли!

Он поднял над головой лампу и двинулся вперед и вверх по четырем каменным ступенькам. Остальные робко последовали за ним. Их целью был верхний туннель, где водный поток к этому времени опустился до уровня колен и превратился в холодную липкую жижу. От немыслимой вони здесь было почти невозможно дышать. Министр ударился головой о низкий каменный потолок и выругался, но Йенс, не обращая внимания ни на что, продолжал стремительно вести их за собой, крепко сжимая натянувшуюся веревку. Из этого канала до выхода было рукой подать.

— Все в порядке? — прокричал он.

— Да.

— Осталось совсем немного.

— Долго еще?

Но в эту секунду уши Йенса уловили новый звук — рокот. Несмотря на громкий плеск под ногами, он услышал отдаленный глухой грохот.

— Быстрее! — приказал Йенс и увеличил шаг. — Почти пришли! — выкрикнул он.

— Что это за шум? — вдруг прокричал Давыдов.

Паника охватила его спутников неожиданно. Только что они шли ровной цепочкой, а в следующий миг уже бежали со всех ног вперед, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая в грязь. Каждый из них понимал, что предвещал этот грохот. За веревку уже никто не держался. Геодезист так сжал руки, что Йенс едва не начал задыхаться. Сам же Фриис попрежнему крепко сжимал руку Сони и следил за Валентиной, которая вела за собой задыхающуюся госпожу Давыдову. Супруг ее в это время был уже далеко впереди.

— Сворачивайте в проход направо! — крикнул ему в спину Йенс. — Там увидите свет.

Свет. Простое слово. Свет. Йенс специально приберег его для этой секунды. Оно несло с собой надежду. Они бросились к отходящему в сторону каналу, свернули в него, и в тот же миг Йенс услышал крики. Он вместе с Соней добежал до поворота последним и сразу увидел то, что ожидал, — металлическую лесенку и люк над ней. Через небольшие отверстия в люке пробивался дневной свет. Свет, несущий с собой чистый воздух. Госпожа Давыдова вскрикнула от радости, и по щекам ее потекли слезы.

Но гул воды у них за спинами превратился в неистовый рев.

— Вверх! — коротко приказал Йенс.

Давыдов первым поднялся по лестнице. Он поднял плечами металлический люк, тот со звоном откинулся на мостовую, и открывшийся проем пропустил мощный поток чистого белого воздуха, едва не ослепив тех, кто находился в темном туннеле и смотрел вверх. Йенс быстро отцепил от себя геодезиста и поднес его к лестнице, чтобы Давыдов мог подхватить его и вытащить наружу. Потом поднялись думец с женой. Вода стремительно прибывала, она уже доходила Йенсу до пояса.

— Валентина, подымайтесь!

Но она подтолкнула вперед медсестру. Соня дрожала так сильно, что пухлые руки ее не могли удержаться на металлических перекладинах.

— Быстро! — крикнул Йенс.

Едва он, обхватив одной рукой плечи Валентины, поднял ее и поставил на лестницу, по туннелю прошла мощная волна.

— Поднимайтесь, — сказал он и подтолкнул вверх мокрый ботинок девушки.

После этого Йенс поймал руку госпожи Давыдовой и положил ее на металлическую скобу. Еще дюжина шагов — и все кончится.

И в этот самый миг водный поток ударил с полной силой. Огромная бушующая водная стена обрушилась на них, выбивая изпод ног землю, срывая пальцы с металла. Лампа погасла. Мир погрузился во тьму. Йенс полетел в воду, захлебываясь жидкой грязью. Его ударило головой о стену. Легкие горели огнем, когда он попытался пробиться к светлому прямоугольнику, но вдруг чтото или ктото упал на него сверху, и он снова ушел с головой под воду.

В потоке он схватил чьюто бьющуюся руку и потянул наверх. Йенс успел рассмотреть искаженное от ужаса лицо госпожи Давыдовой, но уже через миг ревущее течение вырвало из его пальцев руку женщины и понесло несчастную по туннелю. Валентина закричала и спрыгнула в воду.

— Нет! — взревел он. — Нет, Валентина! Нет!

Рот его снова наполнился грязью. Выбросив вперед руку, он поймал длинные волосы девушки, вцепился в них пальцами и потянул к себе, преодолевая течение. Тело ее было небольшим и легким, но она вырвалась и кричала ему: «Отпусти!», увлекая за собой под воду. Но он не отпустил. Йенс скорее бы утонул, чем отпустил ее. Тут чьято рука с лестницы опустила к воде пальто. Йенс схватился за рукав, и человек из Думы подтащил его к лестнице.

— Спасибо! — бросил инженер.

Валентина затихла в его объятиях. Она смотрела на стремительный поток и молчала. Госпожи Давыдовой не было видно. Тихий стон сорвался с губ Валентины, печальный животный звук, но она не сопротивлялась, когда Йенс поднял ее по лестнице. В холодном сером свете зимнего утра, мокрые и изможденные, они стояли на пустой дороге у открытого люка. Давыдов упал на колени и закрыл лицо руками. Йенс пока не был готов к тому, чтобы трезво оценить последствия случившейся по его вине катастрофы. Это время еще придет. Когда он будет один, вдали от всего мира. Сейчас же он прижимал к груди дрожащую Валентину и гладил ее слипшиеся от грязи волосы.

— Я могла спасти ее, — прошептала она дрожащим голосом.

— Нет, — ответил он. — Это было невозможно.

Словно в тумане он услышал, как к ним стали подъезжать повозки и машины, но его захватило иное чувство: как будто будущее, которое он приготовил для себя, стремительно уплывает и его невозможно удержать, так же как невозможно было сдержать поток, несшийся по туннелям под СанктПетербургом.

17

Валентина лежала, зарывшись головой в мягкую подушку. Ветер стегал в окно сбившимися в комочки снежинками. Стекло на углах покрылось ледяными узорами, тонкими, как паутина, холодными и нежеланными, как и мысли, которые не шли у нее из головы.

Время летело незаметно. Она не была уверена, сколько недель прошло с того дня. Две? Три? Больше? Она болела. Дни проходили в тумане, лихорадка сжигала ее изнутри, отчего руки и ноги скручивало в узлы, и постельное белье становилось мокрым от холодного пота. Она была рада тому, что с ней происходит. Когда сознание возвращалось к ней, она понимала, что причиной ее болезни была ледяная вода, которая принесла с собой легочную инфекцию, но во времена приступов она не сомневалась, что это наказание. Госпожа Давыдова утонула, ее тело вынесло на решетку шлюза, а она спаслась, потому что полезла на лестницу перед ней.

Иногда во снах Валентине являлось ее доброе лицо, и женщина говорила ей тихие ласковые слова. Но иногда по ночам, когда темнота в голове становилась невыносимо горячей и тяжелой, госпожа Давыдова приходила к ней, точно демон из преисподней. Глаза ее сверкали огнем, а уста извергали страшную брань. Тогда Валентина начинала кричать. Сестра Соня всегда оказывалась рядом и говорила: «Тише, малышка. Успокойся». Валентина чувствовала чтото холодное на лбу, какуюто жидкость на губах. Иногда горький вкус настойки опия во рту.

Тихо отворилась дверь, и по ковру мягко прошуршали колеса.

— Ты не спишь?

— Нет. Доброе утро, Катя. Ты хорошо выглядишь.

Валентина не лгала. Катя в самом деле выглядела хорошо: кожа порозовела, свежевымытые волосы блестели, да и в кресле она сидела прямее обычного.

— Я принесла тебе ананас. Смотри.

Она поставила блюдо на столик рядом с кроватью Валентины. На нем лежали два светложелтых кусочка ананаса. От их запаха в комнате как будто наступило лето.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Катя.

— Лучше.

— Как здорово! Ты сегодня спустишься?

Валентина закрыла глаза.

— Нет, у меня голова ужасно болит.

— Соня может тебе дать чтонибудь. Ты бы могла встать и…

— Нет, не сегодня, Катя.

Они надолго замолчали. Оконное стекло дребезжало в раме под напором ветра. Валентина почувствовала, как ее руку поднимают пальцы Кати.

— Валя, так нельзя.

Снова тишина. На этот раз вязкая. Неприятная.

— Соня сказала мне, — тихо произнесла Катя, — что твоя горячка прошла. Что тебе лучше.

— У меня совсем нет сил. — Глаза Валентины были попрежнему закрыты.

— Настолько, что ты не сможешь спуститься?

Валентина кивнула.

Маленькие пальцы погладили руку мягко, как пушинки.

— А я слышу тебя, Валечка, слышу каждую ночь.

— Не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь, понимаешь. Я слышу, как ты каждую ночь крадешься мимо моей комнаты, когда думаешь, что весь дом спит. Ты спускаешься вниз и играешь на рояле. Иногда часами, почти всю ночь.

— Нет.

— Да. А потом, перед тем как начинают просыпаться слуги, ты крадешься обратно. Признай, что это так. — Катя больно сжала руку Валентины, отчего та распахнула глаза. — Ну вот, — произнесла Катя, — теперь ты посмотришь на меня.

Валентина посмотрела на сестру. Это была не ее Катя. Перед ней был ктото другой, кто забрался в ее кожу. Голубые глаза были холодны и бледны, как лунные камни. Это существо изображало Катю, но вело себя совсем не так, как она.

— Валентина, да что с тобой? Если меня парализовало взрывом бомбы, что парализовало тебя? Ты же не ранена. Ты уже не болеешь. Ты даже про свой день рождения не вспомнила. Почему ты все время прячешься тут, наверху? Куда подевалась твоя сила воли?

— Ее смыло водой в туннелях.

— Ты жива. Тебя не раздавило, и ты не утонула, ты не лишилась ноги, как тот геодезист.

— Геодезист? Он лишился ноги?

— Ему ампутировали ногу. По колено.

Валентина вспомнила его молодое лицо. Покрытое потом. Испуганное. Вспомнила его руки, точно щупальца, обвившие шею Йенса.

— Но он сможет ходить с костылем, — добавила Катя.

— Жена Давыдова уже никогда не сможет ходить.

— Нет.

— Я видела, как она умирала, Катя. Я смотрела в глаза этой женщины, когда она тонула.

Катя ослабила хватку, голос ее зазвучал мягче:

— Ты можешь оплакивать ее. Это твое право. Но не переставай жить изза этого.

Валентина бессильно уронила голову на подушку.

— Катя, это не она, а я должна была утонуть. Это она должна была держаться за ту лестницу, а не я.

— Но она не удержалась. Она умерла, а ты выжила. Поэтому нужно продолжать жить.

— Это Йенс затащил меня на лестницу.

— Так слава Богу, что там оказался Йенс Фриис, хотя, по правде сказать, он вообще не должен был тебя приглашать в эти подземелья.

— Замолчи, Катя. Он не виноват, что проклятые революционеры решили взорвать нас.

— Прекрасно. — Катя улыбнулась. — Наконецто проблеск разума. Ты обязана жизнью Йенсу.

Но Валентина натянула на голову одеяло.

— Катя, уходи.

Неожиданно одеяло с нее сорвали.

— Посмотри на себя! — закричала Катя.

Валентина приподняла голову и посмотрела. Несвежая ночная рубашка, жирные спутанные волосы. Девушка закрыла глаза, чтобы не видеть этого, но в тот же миг резкая и сильная пощечина повернула ее голову набок.

— Вставай! — закричала Катя. — Вставай с кровати!

— Не надо.

— Ты так и собираешься гнить в этой яме?

— Да, оставь меня в покое.

— Посмотри на себя! У тебя есть всё. Всё! Почему ты ненавидишь мир? У тебя что, есть на это причины?

Валентина ничего не ответила, боясь сказать лишнее.

— Несчастная госпожа Давыдова отдала бы все, чтобы оказаться на твоем месте! — прокричала Катя. Она прижалась к спинке кресла и схватилась за горло, как будто удерживая в себе чтото. — Валя, — произнесла она хриплым шепотом, — я бы душу свою отдала, чтобы быть на твоем месте.

Скрипнули колеса, и коляска выехала из комнаты. Валентина застонала и отвернулась к стене.

Она почувствовала какоето движение у себя в голове. Чтото скользило, как змея, по ее мыслям, пока не опутало их и не сжало, как веревка сжимает шею вора.

Чувство вины давило на нее. Ломало хребет. Вдавливало лицом в грязь. Катя. Мать. Отец. Госпожа Давыдова. Геодезист с ампутированной ногой. Даже ее прекрасная лошадь, Даша, на которой никто ни разу не ездил с того дня, когда в их доме прогремел взрыв.

И, кроме того, голос, такой тихий, что она едва слышала его, постоянно нашептывал ей, что, если бы не она, Йенс вообще не стал бы организовывать эту экскурсию. Если бы он не захотел отвоевать ее у капитана Чернова, были бы сейчас живы все те, кто погиб в туннелях? Была ли их смерть на ее совести?

Глядя невыразительными пустыми глазами в стену, она винила себя во всем.

Медленно жизнь начинала возвращаться к ней. Валентина словно складывала себя заново из отдельных осколков. Но, собирая эту мозаику, она внимательно оценивала размер каждого кусочка, взвешивала его, пробовала на прочность, на вкус. Некоторые из них были острыми, как стекло, и больно ранили. Другие были округлыми и гладкими. Немало было черных и растрескавшихся, от них приходилось избавляться. Много времени ушло на то, чтобы сложить вместе оставшееся.

Подняться с постели ее заставил ананас. С каждым вдохом она ощущала его аромат и чувствовала незримое присутствие Йенса. Это чувство просачивалось в ее легкие, вместе с кровью проходило лабиринтами вен через все тело. Потому что только Йенс мог принести для нее ананас. Он был здесь. Приходил в их дом. Он не лежал, скрючившись, как раненое животное, в кровати. Валентина откинула одеяло и решительно опустила на пол ноги.

Сбросив ночную рубашку, она взяла кусочек ананаса, положила его себе на язык и словно почувствовала вспышку солнечного света во рту. Валентина подошла к письменному столу, открыла ящик и достала свой список. Взяв перо, она дописала внизу:

11. Договориться с папой.

На улице было неприютно. Холодный ветер с моря метался по грязной дороге, поднимая серый, пыльный, как юбка уличной шлюхи, снег и заставляя его кружиться вихрями в промозглом воздухе. Йенс вышел из рощи с карандашом и блокнотом в руках. Он был до того занят расчетами, что чуть было не прошел мимо одиноко стоящей фигуры в тяжелом и широком, точно с чужого плеча, пальто. Йенс сунул в карман блокнот и карандаш, потопал валенками, оббивая снег, и подошел к человеку.

— Доброе утро, господин Давыдов.

Министр даже не сделал вид, что рад встрече. В эти дни никто и ничто не радовало вдовца.

— Дело движется, — сообщил Йенс.

— Продажа земли уже согласована?

— Все бумаги готовы. Вы перевели деньги?

— Да.

Йенс удовлетворенно кивнул. Это ему и нужно было услышать. Пустырь вместе с несколькими убогими лачугами скоро получит нового владельца, и тогда здесь смогут появиться новые здания. Фриис посмотрел на чахлые домики, мало чем отличающиеся от собачьих конурок.

— Когда документы будут подписаны, — сказал инженер, — когда на них будет стоять печать, я объявлю о том, что к следующей весне канализационная система будет расширена до этого района.

Давыдов сунул кулаки в карманы и понюхал воздух. Что он собирался тут учуять? Деньги? Тертые засаленные рубли, которые лягут в его карман? Из одного из домов вышла женщина в платке и лаптях, в руке у нее было цинковое ведро. Йенс отвернулся. Эта окраинная улица пропахла мочой. Выплеснув из ведра прямо на мерзлую грязную дорогу жидкие помои, женщина уставилась на них.

— И? — спросил Давыдов.

— И вы убедите комитет проголосовать «за». — Он сделал небольшой шаг вперед, ближе к министру.

Давыдов пробормотал чтото, но ветер унес его слова.

— Чтото не так? — спросил Йенс.

— Меня уже тошнит от этой канализации. Я не хочу больше слышать о ней, и комитет, кстати, тоже после того, что…

— Господин министр, мы с вами заключили сделку. Если у комитета есть какието сомнения насчет этого проекта, вы должны подсказать им правильное решение. — Он достал из кармана изящный серебряный портсигар производства Фаберже, подарок графини Серовой, угостил сигаретой Давыдова, взял себе одну, щелкнул зажигалкой и, прикрывая ее от ветра, протянул министру, потом закурил сам. — Господин Давыдов, где ваш характер? Куда он подевался? Ведь это от вас в конечном счете зависит, какие решения принимает комитет, мы с вами оба это знаем.

Он заметил, что Давыдов при этих словах приосанился и как будто даже слегка раздался, словно лесть просочилась ему под кожу слоем жира.

— Комитет считает, что…

— Да к черту этот комитет! — выпалил Йенс.

Он повернулся и метнул в воздух портсигар. Тот, описав дугу, со звоном упал к ногам женщины в лаптях. Та от неожиданности подскочила и выронила ведро. Подхватив с земли серебряную коробочку, она суетливо поспешила в свою конуру, как голодная собака с костью.

— Мы заключили соглашение, — продолжил Йенс. — Когда эта земля станет вашей, вы издадите указ о выделении правительственных средств на расширение канализации в следующем году.

Давыдов смотрел на пустырь, заваленный мусором, ржавыми железками и поломанными остовами кроватей. Затянувшись сигаретой, он сказал:

— Сейчас все изменилось, — с болью в голосе промолвил он. — Теперь, когда не стало ее.

— Я слышал, — негромко сказал Йенс, — что все действительно изменилось. Для вас, я имею в виду.

Чтото в его голосе заставило Давыдова насторожиться.

— Что? Что вы слышали? — требовательным голосом произнес он.

— Говорят, что у брата вашей супруги огромные карточные долги, — проникновенным тоном заговорил Фриис. — Что в завещании она все свои деньги переписала ему на их погашение. Что вам, господин министр, нужно будет очень постараться, чтобы восполнить эту утрату. Наверняка для вас это настоящий удар.

Он говорил о деньгах, не о смерти женщины.

Давыдов выдохнул в снег облако дыма, посмотрел, как он растворился между падающих белых хлопьев.

— Вы удивительно хорошо осведомлены.

— Господин министр, сделайте так, как мы договорились. Вы сумеете добиться от комитета нужного решения. У вас это хорошо получается.

На этом Йенс прервал разговор. Сказано уже было достаточно. Развернувшись, он пошел обратно через пустырь, царапая замерзшими пальцами цифры у себя в блокноте.

— Как она сегодня? Ей лучше? — спросил Йенс.

— Пойдемте.

Катя ловко развернула кресло и быстро поехала по широкому коридору, увешанному старинными гобеленами.

Он последовал за ней, шагая между двумя колеями, оставленными колесами инвалидного кресла на мягком зеленом ковре с золотыми узорами. По таким следам всегда можно было узнать, где она побывала. Если она кудато ехала, это было слышно всем вокруг. Не имея возможности перемещаться бесшумно, лишенная уединения, Катя жила в мире, в котором люди смотрят на тебя сверху вниз, в котором тебе приходится задирать голову, чтобы встретиться с кемто взглядом. В мире, который был непонятен Йенсу.

— Катя, за тобой не угонишься, — весело сказал он. — Представляю, какие у тебя сильные руки. Надо мне тебя взять к себе, будешь железные балки сваривать.

Она рассмеялась и поддала скорости, так что Йенс и правда чуть не отстал. Но он остановился и замер на месте, когда услышал звуки музыки, точно натолкнулся на какуюто невидимую преграду. Мелодия доносилась изза закрытой двери. Простая и задорная русская народная песня. Катя оглянулась и, улыбнувшись, тряхнула светлыми локонами.

— Ну что же вы? Идемте, она не кусается.

— Не хочется ее беспокоить.

— Ничего, она это перенесет, — заверила его Катя и толкнула дверь.

Валентина встала изза инструмента. Бледносеребристое платье висело на ней слишком свободно. Она очень похудела. Валентина протянула руку. Он взял ее за пальцы, легкие, будто перышки, и почувствовал, что к горлу подступил комок. Какоето мгновение он не мог издать ни звука, но руку не отпускал.

— Йенс, — произнесла она и слабо улыбнулась.

Ее темные глаза на исхудалом лице казались огромными, щеки провалились, кожа сделалась такой прозрачной, что Йенс даже видел тонкие вены под ней. Но волосы опускались ей на плечи такими мягкими волнами, что он с трудом удержался, чтобы не прикоснуться к ним.

— Йенс? — снова сказала она.

— Доброе утро, Валентина. Я счастлив видеть, что недомогание покинуло вас.

— Недомогание? — Девушка насмешливо приподняла бровь. — Так вот что это было. А ято думала!

Он улыбнулся, и ее взгляд задержался на его лице. Если бы он сейчас обхватил ее плечи и изо всех сил прижал к груди, она влепила бы ему пощечину? Вы забываетесь, господин датчанин. Утопитель женщин. Любитель рассматривать звезды. Оставьте меня. Это бы она сказала ему?

А что бы она сказала, если бы он сейчас подхватил ее, сунул под мышку и убежал с ней, как вор с украденным ковром? Она бы засмеялась?

— Валентина, сыграйте чтонибудь для меня, пожалуйста.

— Для этого мне понадобится моя рука.

Он опустил взгляд на тонкие пальцы, которые все еще держал в своей ладони, поцеловал их и отпустил.

— Что бы вы хотели услышать?

— Выберите сами.

— Сыграй чтонибудь из Шопена, — предложила Катя.

Валентина кивнула.

— Вот это. Думаю, вам подойдет.

Она села за рояль и повернулась к нему спиной, но Йенс взял стул и поставил его рядом с инструментом так, чтобы видеть ее профиль. Катя отъехала к окну, как будто это было ее обычное место, и стала смотреть на голые остовы деревьев. Комната была большой, но в ней преобладали приглушенные цвета, изза чего она казалась на удивление уютной. Рядом с огромным роялем Валентина казалась совсем миниатюрной. Несколько секунд она сидела неподвижно, словно тишина была частью произведения.

А потом она заиграла. Чтото тревожное и быстрое. Эту композицию Йенс никогда раньше не слышал. Пальцы ее летали по клавишам с точностью и ритмичностью, которые превосходили его понимание. Музыка потрясла его, она распахивала в душе одни двери и захлопывала другие, она пробуждала чувства и выдергивала глубоко засевшие шипы. Да, Валентина была права. Это музыка в точности соответствовала его настроению. Темная, глубокая, сложная, как построенные им туннели, которые едва не похоронили ее заживо.

Как она догадалась? Что увидела она в нем?

Внезапно музыка оборвалась. Кисти девушки замерли в воздухе. Пальцы ее тянулись к клавишам, но она опустила руки.

— Вы поговорили с ней? — спросила она.

Он не стал уточнять, с кем.

— Да, конечно. Я поговорил с графиней.

— Так все решено?

— Да.

— Хорошо.

Валентина очень внимательно осмотрела его всего, с головы до ног, будто увидела в нем какуюто перемену, потом снова заиграла.

Вы поговорили с ней?

Да, конечно. Я поговорил с графиней.

Он поговорил с Натальей. В ее саду, морозным солнечным утром. Они шли по тропинке между высокими сугробами. Графиня держалась за его руку и не переставая болтала, как будто боялась тишины. После взрыва в туннеле она всегда была такой. Но его взгляд был устремлен на Алексея, который играл в снегу со своим щенком. Из щенка вырастет прекрасная охотничья собака, в этом Йенс не сомневался. «Интересно, а станет ли охотником Алексей?» — подумалось вдруг ему. Смех мальчика наполнил холодный воздух теплом и заставил Йенса улыбнуться. В последнее время улыбка была нечастым гостем на его лице. Причиной тому были туннели.

— Приятно видеть мальчишку таким счастливым, — сказал он.

— Ты был прав, признаю. Этот щенок стал его лучшим другом. — Серова постучала пальцами по рукаву спутника. — Йенс, ты пришел сегодня, чтобы чтото сказать. Так давай же, говори. Я устала ждать. — Она плотнее закуталась в шубу, будто это была ее защитная броня.

— Наталья, прости меня. — Он решил говорить откровенно, чего бы это ни стоило. Только так можно было разговаривать с женщиной, подобной графине, привыкшей быть хозяйкой положения. — Между нами все кончено.

Рука ее осталась лежать на его рукаве, но на какойто короткий миг глаза ее широко раскрылись. Он услышал не то вздох, не то стон, прежде чем она совладала с изумлением и бросила на него холодный взгляд.

— Понятно, — промолвила она. — Не думала, что все закончится так банально. И кто она?

— Она?

— Не нужно игр.

— Ее зовут Валентина.

— Ах, эта пианисточка. Та, которая была с тобой в туннеле. Это та Валентина?

Он коротко кивнул. Йенс не собирался обсуждать ее. Он аккуратно убрал руку Натальи и направился к Алексею. По дороге он принялся бросать в мальчика снежки, а потом они стали вместе обстреливать щенка. Йенс давал Наталье время снова стать графиней, но, когда они подошли к широкой лестнице дома, он остановился.

— Не зайдешь? — спросила она. — Выпить коньяку.

— Пожалуй, нет.

Женщина безразлично кивнула.

— Хорошо.

— Но я еще наведаюсь к вам. Если позволишь.

— Изза Алексея? О нем ты думаешь больше, чем обо мне. — В ее тоне послышалась враждебность. — Коекто уже начинает подозревать, что ты его отец, — прохладно добавила она. — У него зеленые глаза, такие же как у тебя.

— Но мыто с тобой знаем, что это не так.

— Так почему ты с ним возишься?

Он посмотрел ей прямо в лицо, обвел взглядом высокомерные губы, проницательные глаза, увидел на дне злые огоньки.

— Потому что, кроме меня, — ответил он, — этого никто не станет делать.

Йенс потерял ощущение времени. Музыка захватила его. Когда она наконец стихла, он глубоко вздохнул. Он почувствовал себя так, как бывало после долгой стремительной скачки через лес, — воодушевленным, полным жизни.

— Это было великолепно. Благодарю вас, Валентина.

Девушка сидела не шевелясь, лишь грудь ее вздымалась и опускалась. Не поворачивая головы, она спросила:

— Как геодезист?

— Молодцом. Выздоравливает, — быстро проговорил он. — Я попрежнему держу его в штате, ничто ведь не мешает ему прекрасно справляться с письменной работой.

Валентина повернулась и снова внимательно посмотрела на него. Что она могла услышать в этих словах? Неожиданно улыбнувшись, девушка развернулась к клавишам и громко заиграла веселую русскую песню.

— Смотрите! — воскликнула вдруг Катя и показала за окно.

— Господи боже! — Йенс чуть не упал со стула.

Под окном в снегу рослый и плечистый молодой человек лихо отплясывал казацкий танец. Опустившись на корточки и сложив перед грудью руки, он выбрасывал поочередно то одну, то другую ногу. Потом вскочил, вытянулся на носках, закружился на одной ноге, замахал руками, то приседая, то подпрыгивая.

— Это Лев Попков! — рассмеялась Валентина.

Когда танец закончился, под взрыв хохота и аплодисменты казак вежливо раскланялся и ушел, оставив за собой цепочку следов на свежем снегу.

Они переглянулись, улыбаясь. Впервые в жизни Йенсу показалось, что весь остальной мир потерял всякое значение и остался гдето далекодалеко. Щеки Валентины горели, она смеялась, когда дверь в музыкальную комнату открылась и вошла мать.

— Ах, — произнесла она сдержанно, когда взгляд ее остановился на Йенсе. — Я не знала, что вы здесь.

— Доброе утро. — Инженер встал со стула и поклонился.

— Йенс пришел справиться о здоровье Валентины, — поспешила пояснить Катя.

— И я ужасно рад, что застал ее в столь прекрасном расположении духа, — улыбнулся он. — Как видно, сказывается хороший уход.

Посмотрев на раскрасневшиеся щеки дочери, женщина объявила:

— К тебе посетитель, дорогая.

— Мама, пожалуйста, скажи ему, что я сейчас занята.

— Не стану я этого говорить. Это капитан Чернов. Он ждет тебя в гостиной.

Валентина замерла.

Йенс ожидал, что она откажет матери. Она ведь пообещала ему. «Он для меня ничего не значит», — говорила она. И все же он заметил мгновенную вспышку в ее темных глазах, когда она решила нарушить обещание.

— Какая приятная неожиданность, — бесстрастно произнесла Валентина и направилась к двери. — Благодарю за ананас, — обронила она напоследок.

18

Темные параллельные гармонии.

В музыке. В жизни. Валентина чувствовала их на кончиках пальцев, в потайных уголках сердца. Дрожащие звуки, которые не могли существовать друг без друга и в то же время отталкивались друг от друга в разные стороны. Она сидела в гостиной на краешке кресла, и щеки ее болели от необходимости сохранять на лице улыбку. Да, капитан. Нет, капитан. Как интересно, капитан. Это поразительно. Как вы проницательны.

Как смеете вы вторгаться в мою жизнь?

Перед глазами у нее стояло лицо Йенса, выражение, появившееся, когда в музыкальную комнату с известием о прибытии капитана Чернова вошла мать. В нем не было гармонии. Ни параллельной, ни какойлибо иной. Только темнота. Его широкие плечи подались назад, он отшатнулся от нее, как будто вид ее сделался ему противен и стал раздражать. Резкий аккорд невпопад. Она изо всех сил сжала пальцы на юбке, чуть не прорвав тонкую ткань.

— Что с вами? Вам плохо?

Выражение заботы на миловидном лице капитана не избавило Валентину от мучительных мыслей.

— Нетнет, мне уже значительно лучше. Благодарю вас.

— Чрезвычайно рад это слышать. Знаете, я заволновался, когда…

— Со мной уже все хорошо.

— Я очень рад.

Ему не хватало слов. Возможно, его разум, забитый саблями, ружьями и военным уставом, просто исчерпал свои запасы. Его яркоалая военная форма блистала золотыми шнурами и латунными пуговицами и сидела на нем безукоризненно, сапоги были начищены до зеркального блеска. Белоснежные перчатки лежали рядом на диване, как запасная пара рук, и он то и дело прикасался к ним, хватал и снова клал, будто хотел пробудить их к жизни. Хоть рот его скрывали светлые усы, было заметно, что он нервничает. Разговор их перемежался короткими неловкими паузами, часто даже обрывался на полуслове.

— Капитан, скажите, если вам чегото хочется, понастоящему хочется, что вы делаете для того, чтобы получить это?

— Все просто. Я настраиваю себя на то, что мне нужно, и иду в атаку. Для меня это — как скакать на неприятеля с саблей наголо. В таком деле нельзя думать, должна быть только одна мысль — убить врага.

— Живо представляю себе это.

Он беспокойно схватил перчатку.

— Я не имел в виду…

Она улыбнулась.

— Я понимаю, что вы имели в виду.

Он зарделся и сделался похож на школьника, хоть и был двадцатитрехлетним офицером прославленной российской армии.

— А женщины? Они тоже должны вести себя так же?

Он рассмеялся и хлопнул себя по ляжке.

— Нет. Если женщине действительно чегото хочется, она должна попросить об этом мужчину.

Валентина опустила глаза и посмотрела на свои руки.

— Если есть чтото, о чем вы хотите попросить меня, почту за честь, — взволнованно произнес Чернов.

— Нет. — Она заставила себя посмотреть на него. — Несколько недель назад на Морской я видела демонстрацию рабочих.

— Сборище подстрекателей и заговорщиков. Мы уже получили приказ быть с ними потверже. В следующий раз, когда они попытаются чтолибо подобное учинить, мы сметем их лошадьми. Не волнуйтесь, это всего лишь безграмотные крестьяне.

Дождавшись, когда он закончит, Валентина сказала:

— Среди них было немало женщин.

— Да, мне говорили.

— Эти женщины не думали. Они были готовы убивать ради того, что им нужно. — Валентина говорила тихо и спокойно. В ее взгляде наконецто появился интерес.

— Они делают то, что им велят их мужчины. Не беспокойтесь, больше они вас не потревожат. Мы не должны позволять всяким анархистам подрывать устои нашего государства. Что еще нужно этим забастовщикам? Они и так уже получили свою Думу, но даже после этого не успокоились. Правильно говорил мой отец: чем больше им даешь, тем большего они требуют.

— Благодарю, что объяснили, господин капитан. Значит, когда в следующий раз они выйдут на улицу, вы и женщин будете давить лошадьми и рубить саблями?

Лицо его неожиданно сделалось угрюмым.

— Я не думаю, что это подходящая тема для разговора с вами. Молодая барышня не должна интересоваться такими вещами. — Его пальцы перестали теребить перчатку. — Молодая барышня должна думать о других приятных занятиях. Я заглянул к вам сегодня, чтобы пригласить на ужин.

— Господин капитан, — сдержанно произнесла Валентина, — это честь для меня.

— Он ушел.

— А я думала, он дождется меня.

— Почему это ты так решила? — спросила Катя.

— Потому что… — Валентина осмотрела музыкальную комнату так, будто Йенс мог прятаться гденибудь за креслом. — Потому что я хотела объяснить.

— Нужно было об этом раньше подумать.

— Он сказал чтонибудь?

— Попросил передать тебе записку. Вот.

Валентина развернула сложенный листок бумаги и прочитала несколько строчек.

— Хорошие новости? — поинтересовалась Катя.

— Да. Это от его знакомого доктора.

— Он так и сказал.

— Я думала, это будет от самого Йенса.

Валентина подошла к стулу, на котором сидел Фриис, и опустилась на него. Глаза ее закрылись.

Валентина была намерена порадовать отца. Она села перед его письменным столом, утопающим в бумагах и папках, и подумала о том, как он ухитряется не путаться в этом нагромождении. На краю стола девушка заметила большой конверт с золотой царской печатью.

— Ты хотела поговорить со мной?

— Да, папа.

— Только побыстрее, прошу тебя. У меня много работы.

У него всегда было много работы.

— Папа, я могу тебе чемнибудь помочь? — осторожно начала Валентина. — Я знаю, в министерстве у тебя есть секретари и помощники, но, может, здесь, дома, я могла бы помочь тебе с этим? — Она махнула рукой на бумаги у него на столе.

Генерал просматривал какойто листок, исписанный цифрами, но тут его глаза уставились на дочь. Он рассеянно провел пальцами по воротнику сюртука, и Валентина ощутила прилив нежности, когда увидела его ногти, такие же круглые и светлые, как у Кати.

— Спасибо за предложение, но не нужно. Так о чем ты хотела поговорить?

— Я подумала, тебе будет интересно узнать, что капитан Чернов пригласил меня на ужин.

Темные глаза отца засияли от удовольствия, он широко улыбнулся.

— Отлично! — Генерал выпустил бумагу и молитвенно сложил перед собой руки. — Слава Богу! — пробормотал он и вдруг, настороженно сдвинув брови, немного подался вперед. — Я надеюсь, ты приняла приглашение?

— Приняла.

— Умница. Это нужный молодой человек, и отец его — весьма влиятельная фигура при дворе, так что прошу тебя, Валентина, ничего не испорти. Мне нужно, чтобы ты вела себя очень осторожно.

Она ласково улыбнулась и дернула головой, чтобы качнулись волосы. «Пользуйтесь данным вам от природы оружием», — посоветовал ей Давыдов в туннеле. И это помогло. Складка между бровей отца разгладилась. Валентина поняла, что добилась своего. Отец был счастлив. Пусть даже счастью его было не суждено быть долгим.

— Больше я не задержу тебя. — Она поднялась со стула и направилась к двери, но на полдороге остановилась и повернула голову, как будто чтото вспомнив. — Да, вот еще что, папа.

В руках его уже снова было перо, большая голова склонилась над очередным документом.

— Слушаю тебя.

— Я поступаю на курсы санитарок в госпиталь Святой Елизаветы.

Она всетаки сказала это.

— Нет! — Кулак отца с такой силой обрушился на стол, что несколько бумажных кип рухнуло, а перо полетело на пол. — Ты этого не сделаешь!

— Папа, выслушай меня. Пожалуйста. Я это делаю, потому что…

— Валентина, я уже сказал. Ты должна выбросить из головы эту глупость. — На лбу его заблестели бисеринки пота.

— Я подумала, — терпеливо произнесла она, — что мы могли бы договориться.

— О чем ты?

Осторожно, Валентина. Осторожно!

— Для поступления нужно твое письменное согласие, потому что мне еще нет двадцати. Папа, прошу тебя, подпиши разрешение, а взамен я обещаю, что станцую с твоим очаровательным и нужным капитаном Черновым. Я поулыбаюсь ему, посмеюсь, похлопаю ресницами и помашу веером, как делают пустоголовые дурочки, в общем, буду вести себя именно так, как ты хочешь. — Выдержав паузу, она улыбнулась и прибавила: — Если ты подпишешь разрешение.

— Я этого не сделаю.

— Но, папа, ты только представь: днем меня никто не будет видеть, я буду обычной санитаркой в обычном госпитале, до которого никому нет дела, а по вечерам буду для тебя превращаться в любимицу петербургского общества. Буду есть икру, пить шампанское и танцевать столько, сколько ты пожелаешь. — Девушка качнула бедрами, показывая, как бы она закружилась в вальсе. — О вас, господин министр, заговорят при дворе. Твое положение укрепится, тебе начнут завидовать. Ведь тебе это нужно, правда? И я тоже этого хочу. — Валентина улыбнулась. — Нас обоих это устраивает. Согласен, папа?

Министр достал из кармана большой белый носовой платок и вытер вспотевшее лицо. Немного помолчав, он произнес:

— Согласен.

— Спасибо, папа.

И она ушла, прежде чем он успел передумать. Едва зайдя в свою комнату, Валентина достала из кармана ключик и открыла ящик письменного стола. Она достала истрепанный листок бумаги, внимательно прочитала его и перечеркнула последний пункт списка, номер одиннадцатый. С папой она договорилась.

Валентина знала, что отцу это не понравится, так же как не нравилось ей самой, но понимала, что шантаж — единственный способ попасть в госпиталь. Медленно она расстегнула жемчужные пуговицы на рукаве, обнажила запястье, посмотрела на бледную кожу и представила себе пальцы Фрииса, лежащие на ней.

Пожалуйста, Йенс, умоляю, пойми, что я должна видеться с Черновым.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка не шла. Мне нужна эта работа. Я очень хочу стать санитаркой. Пожалуйста, Йенс, не отнимай этого у меня.

— Вам когданибудь приходилось чистить обувь?

Аркина этот вопрос удивил. Он вез Елизавету мимо Исаакиевского собора, и сверкающий золотом купол храма тут же навел его на мысли об отце Морозове. Почему такой умный и начитанный человек должен жить в какойто сырой развалюхе и носить самодельные дырявые лапти?

— Приходилось? — повторила Елизавета.

— Нет. — Они только что проехали мимо четырех мальчишек — чистильщиков обуви, которые, нагловато улыбаясь, усердно махали щетками, зарабатывая копейки. — Я вырос в селе.

Позади он услышал вздох одобрения, как будто сельская жизнь была для этой женщины чемто желанным и недостижимым.

— А изза чего вы уехали оттуда? — поинтересовалась она.

— Захотелось жить в большом городе.

— Да, Петербург очень красив. Ну и как, вы обрели здесь то, к чему стремились?

— Да, — солгал он, но она почувствовала это и усмехнулась.

— Я надеюсь, что вы счастливы, живя здесь, — сказала Елизавета и, немного подумав, добавила: — И работая у моего мужа.

— Разумеется. О лучшем я и не мечтал.

— Надеюсь, что это правда, Аркин, и что вы говорите это не только для того, чтобы меня порадовать.

— Это правда.

Он немного повернул голову и, продолжая краем глаза следить за дорогой, посмотрел на нее, даму в черной меховой шубе, гладкой и блестящей, как шкура пантеры. Елизавета улыбалась. Странно, но его это обрадовало.

— Я хочу попросить вас об одолжении.

По тому, как она произнесла это, он сразу понял, что просьба ее не будет иметь отношения к его непосредственным обязанностям.

— Я всегда к вашим услугам, сударыня.

— Остановите на секунду машину.

Он свернул к обочине напротив рыбного ларька. Запах разложенной на прилавке рыбы проник в салон автомобиля. Аркин повернулся на сиденье и увидел, что хозяйка закрывает нос тонким кружевным платочком.

— Чем могу служить, сударыня?

Какойто миг женщина всматривалась в его лицо, и он заметил в ее взгляде сомнение. Наверняка она в ту секунду оценивала, насколько можно ему доверять.

— Это… деликатное дело, — сказала Елизавета, и щеки ее покраснели. Она отвернулась в сторону, отчего закачались перья на ее шляпке. — Я просто не знаю, к кому еще обратиться.

— Можете рассчитывать на меня. Я умею хранить тайны.

Шофер подумал о том, сколько раз он сажал в эту машину молоденьких любовниц своего хозяина или даже возил самого министра Иванова в его любимый бордель в клубе «Золотое яблоко», где его ждала французская цыганка Мими. О да, Аркин научился держать язык за зубами.

— Если это в моих силах, я помогу вам, — пообещал он.

Взгляд Елизаветы на какоето время задержался на лежащей на спинке сиденья руке шофера в перчатке, словно в ней был заключен ответ на мучивший ее вопрос. Потом женщина неуверенно произнесла:

— Я бы хотела, чтобы вы выяснили, встречается ли моя старшая дочь с… кемнибудь.

Аркин едва не рассмеялся. Она хотела сделать из него шпиона, наподобие тех, что служат в охранном отделении. В этом была особая ирония.

— И кто этот человек? — с искренним интересом осведомился он.

— Датский инженер, с которым она была в туннеле. Его зовут Йенс Фриис.

Так вот в чем дело. Виктору вдруг стало жаль эту гордую женщину, которая опустилась до банальной слежки за дочерью.

— Я постараюсь разузнать, — кивнул он и в ту же секунду взгляд Ивановой оторвался от руки шофера и устремился на его лицо.

— Надеюсь, мы правильно поняли друг друга? — произнесла она.

— Совершенно.

Елизавета приятно улыбнулась, но Аркин напомнил себе, кто она. Он не хотел ощущать какуюлибо близость к этой женщине.

— Прикажете ехать дальше? — спросил он, неожиданно перейдя на казенный тон.

— Да. — Но когда он снова выехал на укрытую снегом дорогу, она тихо добавила: — Спасибо, Аркин, за то, что согласились помочь… И за тот раз, когда я…

— Пожалуйста, — не дал он ей договорить.

Аркин предпочитал не думать об этом. В том, что ты помогаешь своему классовому врагу, нет ничего хорошего. Более того, это опасно. Но он ничего не мог с собой поделать.

Утро выдалось ярким, как вымытое стекло. На туман и намека не было, лишь безграничная арка неба и запах моря в воздухе. Но душа Аркина была не на месте. В ожидании Валентины он стоял у машины перед парадной лестницей. Вымытый «Турикум» сверкал на солнце, точно какаято пестрая птица.

— Доброе утро, Аркин.

— Доброе утро, Валентина Николаевна, — ответил он, когда девушка ступила на посыпанную гравием дорожку.

Валентина была в простом пальто и платке и выглядела исхудавшей и бледной, но шла походкой быстрой и напряженной, как будто спешила.

— Я рад, что вы выздоровели и так хорошо выглядите.

Эти слова застали ее врасплох.

— Спасибо, Аркин, — несколько удивленно произнесла она.

— Надеюсь, когда вы хворали, Екатерина Николаевна передавала вам от меня пожелание поскорее выздоравливать?

— Да, спасибо.

Аркин стоял неподвижно, как будто забыл о машине и о своих обязанностях. Когда Валентина ступила на подножку, чтобы подняться в салон, он подал ей руку, но жест этот был таким неестественным, что девушка остановилась.

— В чем дело, Аркин?

— Те люди, которые устроили взрыв в туннеле, не хотели, чтобы пострадали вы. У них была совсем другая цель, а вы просто оказались на пути. — Он хотел, чтобы она это знала.

— Чего же они хотят? Скажите, Аркин.

Он понизил голос.

— Их цель — построить новое, справедливое общество. Они хотят свергнуть царя, а не убивать или калечить молодых женщин.

— Вы тоже так считаете, Аркин? Что нужно свергнуть царя?

— Нет, Валентина Николаевна.

— Хорошо, иначе вас бы арестовали.

Она зашла в машину, опустилась на гладкое синее кожаное сиденье и стала смотреть прямо перед собой. Аркин заводной рукояткой запустил мотор и уселся на водительское место. Больше они не говорили.

Валентина вздохнула облегченно, когда, не доехав до госпиталя полмили, вышла из машины и послала Аркина обратно, в распоряжение матери. Радуясь возможности прогуляться, она пыталась сосредоточиться на том, что скажет сейчас, а не вспоминать свое предыдущее посещение госпиталя. Войдя в здание, она, как и в прошлый раз, сначала подошла в вестибюле к регистраторше, потом проследовала по вытертому зеленому линолеуму до кабинета с табличкой «Гордянская» и постучала.

— Входите.

Такого приема, который ждал ее в кабинете медсестры, Валентина никак не ожидала. Пышнотелая медсестра Гордянская после их последней встречи, казалось, раздулась еще больше, белое форменное платье на ней трещало по швам. Медсестра стояла, облокотившись о картотечный шкаф, в руке ее были крепко зажаты длинные щипцы. Лишь на какойто миг ее внимание отвлеклось на Валентину.

— А, юная аристократка, считающая, что может стать санитаркой. — Она растянула губы и посмотрела в зеркало, прислоненное к стене на шкафу.

Впрочем, широкая улыбка ее не имела ничего общего с весельем. Валентина поняла, что она осматривает черный поломанный зуб у себя во рту.

— Доброе утро, медсестра.

— Вы в зубах разбираетесь?

— Нет.

— Значит, мне от вас проку мало, верно?

— Я умею обращаться со щипцами.

— Тогда вот. — Женщина бросила ей инструмент.

Валентина поймала щипцы. «Неужели всех, кто хочет устроиться сюда санитаркой, она подвергает такой проверке?» — подумала она. Нет, так у нее ни одного зуба уже не осталось бы.

— У вас влиятельные друзья, милочка, — сказала Гордянская, но без злости, словно это был факт, с которым нужно было смириться. — Но что тут удивлятьсято? Вы на себя посмотрите. — Она громогласно рассмеялась, отчего ее полные щеки заходили волнами. — Своим платком и перчатками вы ничего не скроете. Я прекрасно знаю, кто вы.

— Я ничего не скрываю.

— Неужели?

— Я хочу стать санитаркой, хочу заниматься чемто более важным, чем расставлять цветы в вазах и пить чай. Честное слово, я знаю, что значит трудиться, и я уже прочитала «Анатомию» Дюпьера. Я ухаживала за сестрой, и мне приходилось делать перевязки.

— Вы слишком много говорите. Все вы, чересчур образованные, такие. Научитесь молчать.

Валентина кивнула.

— Научусь.

— Если б вы записывались в армию, я бы называла вас пушечным мясом, а вообще я таких, как вы, девочек называю судноподкладчицами. Потому что это именно то, чем вы будете заниматься почти постоянно, — подкладывать больным судно. И это то, изза чего вы в конце концов сбежите отсюда. Святая Богородица, ну почему они постоянно присылают мне какихто худосочных девиц? Почему не присылают обычных работящих молодых баб?

Валентина не издала ни звука.

Гордянская взяла ее руку, повернула ладонью вверх и стала ощупывать бледные пальцы и бугры. Валентина почувствовала себя лошадью на сельской ярмарке.

— Кожа бледная, как поросячья титька. — Медсестра покачала головой. — Но мускулы есть. Откуда?

— Я играю на фортепиано.

Гордянская захохотала, грубо, презрительно.

— О Господи, я этого не выдержу! — Неожиданно она замолчала, открыла рот и показала гнилой зуб. — Тащите.

Один быстрый рывок щипцами, и черный зуб был вырван, как гвоздь из трухлявого дерева. Потом из десны вытекло немного крови и гноя. На широком лице медсестры промелькнуло удовлетворение, и она указала на стул перед своим столом. Валентина села и положила перед медсестрой щипцы, в которых все еще был зажат зуб.

— Вас рекомендовал доктор Федорин, — быстро проговорила Гордянская. — Раз вам еще нет двадцати, понадобится согласие родителей. Теперь заполните этот бланк, и пусть они его подпишут. — С многозначительной усмешкой она добавила: — Читать и писать вы, надо полагать, умеете.

— Я умею делать все, что нужно, — ответила Валентина.

19

Просто удивительно, до чего переменчив мир. Когда Валентина шла обратно по зеленому полу и дальше вниз по лестнице госпиталя, все выглядело не так, как раньше, словно до этого она смотрела на все через кривое зеркало, а теперь увидела чистую и четкую картинку. Сердце трепетало и отдавало громкой барабанной дробью в ушах.

Прежде чем выйти на улицу, девушка остановилась у входа в одно из отделений и посмотрела через стеклянную дверь. Ее поразил размер помещения. Казалось, оно не имело границ и было сплошь заставлено бесконечными рядами коек, чемто похожих на белые гробы. Валентине захотелось открыть дверь и войти в этот незнакомый мир, где на мятых подушках виднелись бледные лица. Ктото разговаривал, остальные просто лежали молча с закрытыми глазами.

— С дороги.

Из отделения вышла молодая санитарка с большим эмалированным тазом в руках, до краев заваленным окровавленными бинтами.

— На что уставилась? Небось любовника своего ищешь? — Девушка усмехнулась. — Не беспокойся, я их всех целую на ночь. Со мной он в надежных руках. Я Дарья Шпачева, если ты не знаешь.

Девушка была высокая, выше Валентины, худая и юркая, как ласка, с широкими скулами и смуглым лицом южанки. Изпод белой косынки выбивались черные волосы, руки с большими суставами пальцев казались крепкими и умелыми, как у крестьянки. Улыбалась она открыто и искренне.

— Ты что, язык проглотила? — нетерпеливо произнесла Дарья.

— Я тут буду работать санитаркой.

Девушка подняла таз с бинтами и сунула под нос Валентине. От него неприятно пахло.

— Вот. Это будут твои новые духи, когда начнешь здесь работать.

— Я нюхала и похуже.

Неряшливая санитарка закатила черные глаза.

— Только не говори, что я тебя не предупреждала.

Валентина улыбнулась.

— Не скажу.

— Мало того, тут все время приходится быть на ногах. За день, бывает, не присядешь.

— Ничего, у меня сильные ноги. — Годы верховой езды не прошли зря. — Если здесь так плохо, отчего же вы тут работаете?

Девушка вытерла руку о замызганный белый фартук, оставив на нем очередное пятно.

— Все лучше, чем паршивых коз в вонючем ауле доить.

Она обхватила одной рукой таз и, прижав его к боку, как козленка, пошла быстрой пружинящей походкой по коридору.

Валентина никогда раньше не слышала, чтобы женщины так ругались. Она улыбнулась и поспешила к выходу. Выйдя за дверь, девушка заметила Йенса. Дожидаясь ее, он стоял в тени липы неподвижно, со скрещенными на груди руками и хмурился.

Они шли рядом, но не прикасались друг к другу. Валентине пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать, потому что Йенс своими длинными ногами мерял дорогу так, словно ему было все равно, есть она рядом или нет ее. Однако он пришел к госпиталю именно в то время, когда было назначено ей, и Валентина понимала, что встреча их не случайна.

Йенс выглядел ужасно. Густой слой жирной серой пыли покрывал все его пальто. Пыль была и на черной меховой шапке, и даже на рыжих бровях. Доверившись Йенсу, который почти бежал по Загородной улице с решительным и целеустремленным видом, Валентина не задумывалась о том, куда лежал их путь. Они почти не разговаривали, и все же она ощущала его присутствие, какимто невообразимым образом, даже не поворачивая в его сторону головы, представляла себе его длинные руки, полы его пальто, которые путались у него в ногах, его ботинки, со скрипом погружающиеся в рыхлый снег, его дыхание, стремительно поднимающееся спиралями белого пара в холодный воздух, и его желваки, которые беспрерывно ходили, будто вторя его мыслям. Он смотрел прямо перед собой, и Валентина подумала, не забыл ли он о ней.

Когда переходили через Мойку, она произнесла:

— Пожалуйста, поблагодарите от моего имени доктора Федорина.

— Вы можете сами его поблагодарить. Мы к нему идем.

— Зачем?

— Он хочет поговорить с вами. О госпитале. Собирается рассказать, как там что обстоит и чему вам придется научиться. Он скажет, где взять форму санитарки, и научит, как держать на расстоянии пациентовмужчин. Федорин хороший человек. Он лечит не только богатых и изнеженных. Федорин проводит много времени в бедняцких приютах и госпиталях для неимущих.

Ей захотелось сказать: «Спасибо». Ей захотелось сказать: «Вот видите, значит, вам всетаки не все равно, иначе вы бы не стали этого для меня делать…» Но вместо этого она вдруг схватила его руку, крепко вцепилась пальцами в рукав его запыленного пальто.

— Йенс, довольно. Остановитесь.

Она имела в виду: хватит слов, которые выстраивались в стену между ними, хватит отводить от нее взгляд, хватит разговаривать холодным голосом, от которого у нее сжималось горло. Хватит! Хватит! Хватит! Но вместо этого она остановилась сама и удержала его. Стоя посреди моста, она крепко держала его за руку, и он не пытался освободиться от этих оков. Только теперь он посмотрел на нее, и выражение его зеленых глаз кольнуло ее в самое сердце.

— Вы же обещали мне, — сказал он. — Вы дали слово, что не будете иметь дело с капитаном Черновым.

Вместо ответа Валентина медленно, одну за другой, расстегнула пуговицы на его пальто и обвила его талию руками.

— Я обещаю, — промолвила она, — клянусь жизнью своей сестры, что мое сердце никогда не будет отдано капитану Чернову.

Она прильнула щекой к его груди, вдохнула запах сырой земли, которым пропиталась его одежда, и почувствовала тепло его тела, когда он накрыл ее своим пальто и еще крепче прижал к себе. Под ними, на замерзшей Мойке, пожилая пара в бобровых шапках, взявшись за руки, неторопливо ехала на коньках в сторону Таврического дворца. Валентина зарылась в пальто Йенса и прислушалась к быстрому биению у него в груди.

Доктор был рад встрече. Пока Валентина и Анна, его дочь, пили у камина горячий шоколад, он налил себе и Йенсу тонкого грузинского вина. Валентине нравился Федорин. Нравилось, как он возится с дочкой, нравилось его великодушие. Нравилось ей и то, как он во время разговора теребит алмазную заколку у себя на галстуке. Наверняка с этой заколкой у него были связаны какието особые воспоминания.

— Итак, барышня, давайте теперь обсудим, что вас ждет впереди.

— Господин Федорин, я вам очень благодарна за помощь. Правда, медсестра Гордянская ясно дала мне понять, что не верит в меня. Она думает, что я не справлюсь.

Доктор Федорин взял ее за подбородок и внимательно посмотрел в глаза, так, как смотрел бы на свою дочь.

— Вы справитесь, — уверенно проговорил он. — Если это действительно то, чего вы хотите, вы справитесь.

— Я хочу. Я уже изучила анатомию и…

— Давайте по порядку. Сперва поговорим о том, как застилать кровати, о соблюдении чистоты и о вздорном характере медсестры Гордянской.

Валентина присела рядом с ним и принялась внимательно слушать. Он поведал ей историю госпиталя Святой Елизаветы, привел какието цифры, сообщил о правилах внутреннего распорядка. Он рассказал, как нужно обращаться к доктору, как следовать за ним во время обхода больных, с воодушевлением принялся перечислять, сколько новых препаратов сейчас разрабатывается, включая модификацию морфия, которая позволит лучше облегчать страдания. Снова и снова он обращал ее внимание на необходимость соблюдать идеальную чистоту. Чистым должно быть все: руки, постельное белье, одежда. Медицинские инструменты всегда должны быть стерильны. Он рассказывал об операциях, проверял ее знания, задавая вопросы. Во время беседы он беспрерывно то тянул кончики усов, то поглаживал яркий алмаз, блестевший в его галстуке.

То было странное ощущение. Валентине показалось, что все эти рассказы и вопросы открывали в ней такие двери, о существовании которых она даже не подозревала. В другом конце комнаты Йенс с Анной, сидя на диванчике у окна, играли в карты, и девочка после каждой выигранной взятки издавала радостный писк, похожий на мяуканье котенка.

Наконец доктор Федорин откинулся на спинку кресла, просунул большие пальцы в проймы жилета и удовлетворенно вздохнул.

— Она подходит, Фриис. Вполне подходит.

Йенс улыбнулся.

— Я знаю.

Чтото в том, как Викинг произнес это, встревожило Валентину. Он сказал это так, будто отпускал ее. Ей захотелось броситься к подоконнику и сесть ему на колени, чтобы не позволить отдалиться, захотелось улыбнуться и услышать, как он скажет: «Она вполне подходит мне». Валентина вскочила и шагнула в сторону инженера.

— Йенс… — начала она.

— Анна, — сказал вдруг доктор, — не пора ли нам с тобой отыскать нашу гувернантку и узнать, чем вы сегодня будете с нею заниматься?

Девочка скроила недовольную гримаску, но, поцеловав Йенса в щеку и присев в реверансе перед Валентиной, побежала вприпрыжку за отцом, который выходил из комнаты.

— Йенс, — тихо произнесла Валентина.

Он похлопал по диванчику рядом с собой, и она поспешила занять указанное место, потому что не желала, чтобы он начал говорить вещи, которые ей не хотелось слышать. Но, едва опустившись на мягкое сиденье, она почувствовала, как исходящее от него тепло проникает в нее. Ноги их оказались рядом, его бедро касалось ее платья, и крепкое плечо его было совсем близко. Их тела словно слились. Он взял ее ладонь в свою.

— Йенс, выслушай меня. — Не отрывая глаз от рук, она соединила его пальцы со своими. — Это мой козырь. Мой туз. Моя единственная сильная карта.

— Использовать Чернова?

— Да.

— Чтобы добиться своего?

— Да, без него я ничего не получу.

— У тебя есть я.

У тебя есть я. Она склонила голову ему на плечо и повторила про себя эти четыре коротких слова: «У тебя есть я».

— Ты должен доверять мне, — прошептала она. — Для меня это единственный способ стать санитаркой. Родители не позволят мне этого, если я откажусь проводить время с капитаном Черновым.

— Проводить время?

Она потерлась щекой о его пиджак.

— Потанцевать с ним, поулыбаться, ничего больше. — Он отпустил ее руку, и она почувствовала, как одиноко стало ее пальцам. — Йенс, это ненадолго. Он скоро просто устанет от меня и моего молчания. Мы с тобой можем продолжать…

— Продолжать что?

— Продолжать разговаривать.

Он громко вздохнул, потом обхватил ее руками, приподнял, посадил себе на колени и немного наклонил, так, чтобы она оперлась спиной о его локоть и смотрела ему в лицо.

— Давай поговорим, — тихо произнес он.

Йенс наклонился и поцеловал ее в губы. Она прикоснулась к его волосам, провела по ним пальцами.

— Вот видишь, — прошептала она, когда его губы скользнули по впадинке у нее под ухом, заставив ее сердце безумно колотиться. — Я такая же, как твои туннели.

— Такая же темная и сложная?

Она крепче сжала руку у него на волосах и потрепала их, словно шерсть бродячего пса.

— Нет. Меня не такто легко разрушить.

Каждая ячейка общества революционеров работала только в своем, четко установленном районе города. Это было нужно, чтобы свести к минимуму общение с остальными партийцами, тем самым уменьшив последствия возможного предательства. Небольшие группы собирались в подвалах и неприметных комнатушках, пропахших дешевой махоркой и горькой обидой. Аркин не мог мириться с тем, что происходило вокруг. Нехватка продовольствия становилась все ощутимее, цены росли, профсоюзы закрывались, на улицах все чаще и чаще встречались больные и бездомные. В то же время интеллектуалы из среднего класса продолжали призывать к реформам, не понимая того, что одними реформами невозможно навести порядок в стране. Лишь революция могла дать России достойную жизнь.

Рядом с Аркиным с рукой на перевязи и трубкой в зубах сидел Сергеев. Одному Богу известно, что было у него в трубке, но и без того убогое помещение она наполняла запахом лошадиного навоза. Всего на сходку в склад свечной фабрики прибыло двенадцать человек. Атмосфера здесь словно была пропитана свечным салом. Аркин даже чувствовал во рту его тошнотворный привкус. Во главе стола возвышался Кражков. Этот человек с густой косматой бородой прошел через русскояпонскую войну. Он потерял в бою ногу. При каждом упоминании имени Николая II он гневно сплевывал на пол. Кражков был самым старым среди собравшихся революционеров. Призывая товарищей к молчанию, он громко стукнул кулаком по столу.

— Аркин, — нахмурился он, — что ты как воды в рот набрал? Есть новости?

— Правительство начало репрессии.

— Вот сволочи!

— Я слышал, как министр Иванов в машине беседовал с одним из своих помощников. Столыпин дал приказ охранке заполнить тюрьмы. Чтобы места свободного не осталось!

Революционеры разом заговорили, стали кричать и размахивать руками. Успокоил их Сергеев:

— Товарищи, — громко произнес он, — чем сильнее они на нас давят, тем сплоченнее становится рабочее движение.

— Сергеев прав, — согласился Кражков. — Каждый раз, когда мы взрываем бомбу или бросаем гранату, охранка и царь, — тут он сплюнул и чуть не попал в свою собаку, сидевшую у его ног, — видя нашу силу, начинают бояться нас все сильнее. А пролетариат начинает нас уважать. Все больше и больше рабочих будут становиться на нашу сторону, когда начнут понимать, что у нас хватит сил свергнуть Романовых.

— Беда в том, что у нас не хватает денег, — негромко заметил Аркин. — Если у нас не будет денег, как нам вооружать революционных пролетариев?

Но Кражков не позволил увести себя в сторону от главной темы.

— Что еще ты слышал?

— Полиция собирается начать аресты с руководителей групп, чтобы запугать остальных, — продолжил Аркин. — Министр это несколько раз повторил.

— Нужно предупредить всех немедленно. — Кражков нахмурился. — Придется уходить в подполье.

Сергеев постучал по столу мундштуком.

— Мой племянник работает на заводе Тарасовых. — Братьям Тарасовым принадлежал завод по производству инструментов, один из крупнейших в СанктПетербурге. Они разъезжали по городу в роскошном сверкающем «Бенце», в то время как их работники попрошайничали на улицах. — Он клянется, что молодые рабочие близки к бунту. Только вчера там обрушилась балка подъемного крана и раздавила двух подмастерьев. — Он указал на Аркина трубкой. — Один из них, кстати, ходил с тобой к поезду.

— Карл?

— Нет. Другой. Невысокий парнишка. Марат. Он умер.

Аркин чуть не задохнулся от охватившего его гнева.

Кражков чуть наклонился над столом и пристально посмотрел на него.

— Ты хочешь чтото предложить, товарищ Аркин?

— Царь Николай настолько жесток, что может послать кавалерию рубить безоружных людей, идущих по улице, но даже он не станет убивать невинных детей России. Настало время пустить в дело рабочую молодежь этого города.

Расходились парами с интервалом в пять минут. Первыми вышли Аркин с Сергеевым. Они юркнули в соседний переулок, потом торопливо пробежали через несколько погруженных во тьму улочек и, лишь оказавшись достаточно далеко от свечного склада, наконец замедлили шаг. Шел снег, ветра почти не было, поэтому крупные снежные хлопья опускались на землю с черного неба медленно, словно перья. Аркину было приятно ощущать на лице их прикосновение. Он почувствовал биение жилки на виске и понял, что этой ночью выспаться ему не удастся.

— Виктор, — раздался голос Сергеева, — не вини себя. Ты не виноват, что изза нападения на Столыпина они решили взяться за руководителей групп.

— Кого же винить, как не меня?

— Мы ведь с самого начала знали, что без крови не обойдется. Троцкий предупреждал нас об этом.

— А он предупреждал нас о… — Аркин заставил себя замолчать. У товарища и своих забот хватало. — Лучше скажи, как твоя жена. Родила?

— Ждем со дня на день.

Услышав в голосе Сергеева гордость, Аркин ощутил неожиданный острый укол зависти. Ему словно загнали гвоздь под ребро. «Ничего, когданибудь, — сказал он себе, — у тебя тоже будет женщина. И ребенок».

— Ну, передавай ей от меня привет и наилучшие пожелания, — рассмеялся он. — И еще скажи ей, что…

В этот миг чьято рука схватила его за плечо и с силой толкнула на кирпичную стену дома. От удара воздух вылетел из легких, но Виктор не растерялся: саданул кулаком в лицо нападавшему и ударил его в пах коленом. Аркин услышал сдавленный стон, почувствовал, что рука на плече ослабела и тело поползло вниз. Но тут из темноты показалась еще одна фигура.

— Не двигайся, или получишь пулю в лоб.

Аркин замер. Он метнул взгляд на Сергеева. Тот стоял, согнувшись пополам, и держался за руку на перевязи, как будто получил в нее удар. На спину ему опускались снежинки.

— Что вам нужно, ублюдки? — выкрикнул Аркин.

— Ответы на коекакие вопросы.

Перед ним замер грузный человек с выпирающим пивным животом и наслоениями жира, заменявшими мышцы. В руке он сжимал маузер. Второй, ростом поменьше, лежал на холодной земле, держа руки между ногами, и отчаянно ругался. Оба были в черных кожаных пальто, блестящих, как змеиная кожа, и у обоих был холодный цепкий взгляд охотников. Наверняка это были люди из охранки.

— Все зависит от того, какие будут вопросы.

Тот, что лежал на земле, коекак поднялся на ноги и неожиданно ударил локтем Аркина в живот.

— Убери эту сволочь, иначе я ему шею сверну, — прорычал Виктор, согнувшись.

— Врощин, отойди!

— Что за вопросы? — повторил Аркин, отдышавшись.

— Что вы в такое время делаете на улице?

Революционер пожал плечами.

— Ничего такого, просто в карты заигрались. Вот только мой дружок, дурья башка, продулся подчистую и теперь домой боится идти — его там женушка поджидает. Подтверди, Мишаня.

Сергеев чтото проворчал, и Аркин рассмеялся. Краем глаза шофер заметил, что здоровяк с пистолетом насмешливо улыбнулся. Этого он и добивался — палец на спусковом крючке маузера расслабился.

— У него и так неприятностей хватает, — добавил Виктор и хлопнул по спине Сергеева, помогая выпрямиться. — Позвольте, я отведу несчастного домой. — Он взял друга под здоровый локоть и стал тащить за собой. — Спокойной ночи, господа хорошие. Мы бы еще с вами поболтали, да холодно очень.

Снег пошел гуще, но Аркин был только рад этому. Еще несколько шагов, и белая завеса скроет их.

— Стой.

— Да?

— К стене. Руки за голову.

— Но в чем…

— К стене!

Аркин подошел к стене, не отпуская Сергеева, и почувствовал, как друг задрожал. Полицейские принялись их обыскивать. Пока они выворачивали карманы и расстегивали пальто, Сергеев прикрывал перевязь здоровой рукой. Аркин принялся лихорадочно соображать. Чтото было не так.

— Откуда вы идете? — требовательно произнес полицейский с пистолетом.

— Я же сказал, мы играли в карты.

— А может, встречались с дружкамиреволюционерами?

— Да вы что, какие революционеры?! Я работаю у царского министра.

Полицейские переглянулись, и хватка на рукаве Аркина немного ослабла. Несмотря на холод, на спине водителя выступил пот. В рассеянном желтом свете, который падал из одного из окон наверху, Виктор заметил, что брови его товарища страдальчески сложены.

— Глядика, а это что такое? — воскликнул полицейский, который был ниже ростом. Он выхватил покалеченную руку Сергеева из перевязи. — У этого субчика тут чтото есть.

Полицейский засунул пальцы под верхний слой бинтов и вытащил маленький пистолет с перламутровой рукояткой, который поместился у него на ладони. Оружие матово блеснуло сквозь падающий снег.

Черт бы тебя побрал, Сергеев!

Люди в кожаных пальто осклабились. Державший пистолет ударил рукояткой Сергеева по руке, и тот, не издав ни звука, скрючился от боли. Однако упасть он не успел, потому что Аркин подхватил его под руки и толкнул, подобно тарану, на полицейских. Те успели лишь удивленно распахнуть глаза, когда ноги их заскользили на льду, и оба, взмахнув руками, повалились на землю. Аркин услышал, как чьято голова ударилась о тротуар, но, не задерживаясь, чтобы выяснить, чья именно, подхватил с земли маленький пистолет с перламутровой рукояткой, вцепился в здоровую руку Сергеева и потянул.

— Бежим!

И они побежали. Через темные аллеи, вниз по скользким берегам реки, перепрыгивая через ограды и ныряя в арки. Сердца их готовы были выскочить на морозный воздух. Товарищи держались в тени. Изза раненого друга Аркин не мог нестись во всю прыть, он не отпускал руку Сергеева, пока позади слышались крики и проклятия преследователей. Лишь один раз Аркин отважился обернуться. Он увидел, что низкорослый полицейский намного обогнал своего товарища и мчался с сосредоточенным видом, как охотничья собака, взявшая след. Толстый увалень пытался от него не отставать, но без толку. Прогремели четыре выстрела, но изза темноты пули прошли далеко от беглецов.

Революционеры продолжали бежать, петляя и делая неожиданные повороты.

Наконец они нырнули под какойто мост и остановились, тяжело переводя дыхание. Лед у них под ногами треснул, но выдержал.

— Где мы? — хрипло шепнул Сергеев.

— Понятия не имею. Молчи.

Полчаса они простояли под мостом неподвижно, как тени, и заметил их только какойто бездомный кот, пробежавший через скованный льдом канал. Когда они наконец выбрались на замерзший берег, все было тихо.

Снег повалил гуще, он залетал в глаза и налипал на ботинки. Втянув головы в плечи, товарищи торопливо продолжили путь. Шли неосвещенными дворами и остановились только на Литейном.

Аркин всмотрелся в лицо Сергеева сквозь кружевную снежную завесу.

— Как рука?

— Пока на месте.

— Эти ублюдки тебя ранили?

Сергеев пожал плечами.

— А чего еще можно ждать от охранки?

— Не нужно тебе с пистолетом ходить. Зачем ты вообще его взял?

— Я его выменял на хорошую лопату в одной пивной. Думал, с ним безопаснее. — Михаил снова пожал плечами. — Я ошибался.

Аркин опустил изящный пистолет другу в карман.

— Продай его, — сказал он. — Он тебя не защитит, а погубит. Лучше купи на эти деньги продуктов жене.

— Нет. — Сергеев с извиняющимся видом вернул пистолет товарищу. — Пусть он лучше у тебя будет.

Аркин не стал спорить.

— Береги себя, друг. — Шофер положил руку Михаилу на плечо. — Передай от меня жене, что я желаю ей родить здорового карапуза и чтобы все у них было хорошо.

— Я за это и борюсь. Чтобы у моего сына было счастливое будущее. Спасибо тебе, товарищ, — немного смущенно произнес тот. — За помощь. Если меня посадят, моя жена умрет с голоду.

Аркин кивнул, развернулся и, сунув руки в карманы, пошел в ночь, представляя себе раздутый женский живот. Снег валил уже почти сплошной стеной. Пальцы сжались на рукоятке пистолета. Сергеев был прав. Оружие создавало иллюзию безопасности.

20

— Как я выгляжу?

— Как монахиня. — Катя осмотрела сестру критическим взглядом. — Наверное, это изза косынки.

Валентина покрутилась на месте, демонстрируя себя со всех сторон. Строгое белое платье санитарки было тесновато, в нем она чувствовала себя чуть скованно. Валентина посмотрела в зеркало на туго повязанный платок, пересекающий ее лоб прямой полосой, на аккуратно опускающиеся на плечи льняные складки, полностью скрывающие волосы. Сегодня был ее первый рабочий день, и от волнения у нее сводило живот. Пригладив накрахмаленный передник на чистом белом платье, она улыбнулась Кате.

— Хорошенько посмотри на меня.

— Зачем это?

— Потому что, когда я вернусь из госпиталя, я буду уже не такой, как прежде.

Катя рассмеялась.

— Ты хочешь сказать, что будешь грязная, измученная и смертельно уставшая?

— Вот именно.

Но сестры посмотрели друг на друга понимающим взглядом. Они обе знали, что Валентина совсем не это имела в виду.

Госпиталь Святой Елизаветы являл собой настоящий лабиринт коридоров и переходов. Гранитные стены отделений, в которых гуляли сквозняки, как будто поглощали все звуки, отчего в здании всегда было тихо. Голоса здесь шелестели едва слышно, стоны и кашель звучали приглушенно, словно жизнь внутри этих помещений едва теплилась. Первый же день на рабочем месте заставил Валентину переменить представление о своем положении. Похоже, что, став санитаркой Ивановой, она перестала быть личностью, индивидуумом и превратилась в крошечное и малозначимое колесико в огромной и безликой машине. Ей не сразу удалось свыкнуться с этим. Она ожидала чего угодно, но не этого.

Рабочий день начался с проверки. Медсестра Гордянская прошлась вдоль выстроившихся шеренгой санитарок, придирчиво осматривая туфли, лямки передников, манжеты и ногти, и, если она находила какието недостатки, ее маленькие глазки щурились от удовольствия. Валентина тоже выставила для осмотра руки и услышала раздраженный вздох, когда в них не обнаружилось ни одного изъяна.

Судноподкладчицы. Гордянская была права. Вскоре Валентина даже перестала замечать отвратительный запах испражнений. Ей показали, как правильно застилать койки, и она, наверное, тысячу раз подгибала края простыней под тонкие матрасы, пока не научилась делать это как следует. Кроме того, она узнала, как переворачивать лежачих больных и вытаскивать изпод них грязное постельное белье.

Валентину направили в женское отделение. Бесконечные ряды печальных, полных страха глаз и растрепанных волос. Но у всех этих женщин было нечто общее: терпение и сила духа, и в скором времени Валентина научилась не пробегать между рядами, а проходить медленно, поворачивая голову из стороны в сторону, замечая, чем занимаются пациентки. Чаще всего они играли в карты, шили, просто лежали или думали о предстоящем обеде. Больше всего пугали Валентину неподвижные тела и закрытые глаза. Но в первый же день ее пребывания в госпитале случилось нечто неожиданное. Во время очередного обхода одна молодая пациентка с густыми вьющимися волосами вдруг села на кровати, завопила не своим голосом, что у нее в сердце завелся червяк, и принялась рвать на себе одежду, пока не обнажила исцарапанную в кровь грудь. Валентина с криками бросилась за помощью и за это получила строгий выговор от Гордянской.

— Ты не должна бегать. Ты не должна кричать. Ты не должна паниковать. Ты не должна пугать пациентов. Ты не должна показывать всем свою глупость. Не должна порочить честь госпиталя. Ни при каких обстоятельствах.

Валентина стояла перед ней навытяжку. Щеки ее горели, заведенные за спину руки сжались в кулаки.

— Я исправлюсь.

— Черт возьми, тебе придется исправиться, если хочешь здесь работать!

Черт возьми, придется.

К концу дня у Валентины появилось ощущение, что руки у нее вотвот отвалятся, а ноги словно пожевали и выплюнули собаки. Хорошо, что она не отправила никого из пациентов на тот свет. Вечером, обув валенки, накинув пальто, спрятав под ним свое форменное платье и усталость, она наконец вышла из госпиталя в темный заснеженный мир. Но едва Валентина ступила за порог, ее охватило изумление. Неужели все то время, пока она занималась столь удивительными и непривычными для себя вещами, СанктПетербург продолжал жить своей обыденной размеренной жизнью? И действительно, на улице перекрикивались кучера карет, дребезжали по рельсам трамваи, мальчишки катались на салазках, сквозь снег сияли огни. Все было как всегда. Ничто не изменилось. Кроме нее самой.

Валентина накинула капюшон и сбежала по ступеням.

Йенс встретил ее. Он, как и обещал, ждал ее на углу под фонарем. Викинг раскрыл ей навстречу объятия, и Валентина прижалась к нему, вмиг позабыв усталость и обиды. Не дававшее покоя смутное ощущение стыда за свою прошлую ошибку тут же покинуло ее. Уткнувшись лбом в его сырое шерстяное пальто, она почувствовала его пот, его усталость, в тысячу крат большую, чем ее.

— Ну как? Хорошо прошел день? — спросил он.

— Хорошо. Примерно так хорошо бывает, когда тебе рвут больной зуб.

Он рассмеялся и крепче прижал ее к себе.

— А как прошел твой день? — прошептала она.

— Мне хорошо сейчас. Мой день только начинается. Все, что было до этого, я забыл. Санитарка Иванова, вы, похоже, устали.

— Нет, я просто взволнована. — Она уютнее устроилась у него на груди. — И счастлива.

Он обнял ее за талию, и они вместе пошли по улицам СанктПетербурга. Когда они смеялись, холодные снежинки, залетая в рот, покалывали их языки.

— Расскажи больше про свой день, — потребовала она.

— Тебе какие новости рассказать? Хорошие или плохие?

— Хорошие.

— Я узнал, что новая очистительная станция, которая будет снабжать север города питьевой водой, начнет строиться уже в этом году. Подписаны все документы и выделены средства.

— А как воду очищают?

— Тебе поподробнее рассказать или покороче?

— Покороче.

Он рассмеялся, выпустив изо рта облако пара.

— Сырую воду насыщают коагулянтом… Я уверен, тебе ужасно хочется узнать, каким именно, поэтому не буду тебя томить ожиданием: это сульфат алюминия. После этого воду закачивают в отстойники.

— И все?

— Нет, что ты! Сейчас ведь 1911 год! Мы используем самые передовые технологии.

— И что же происходит дальше?

— А дальше самое интересное.

— Я сгораю от любопытства.

— После этого воду пропускают через быстродействующие песочные фильтры и… — Тут Йенс замолчал, выдерживая драматическую паузу.

— Ну же?

— И озонируют. Так что, — с широкой улыбкой продолжил он, — я надеюсь, отныне ты будешь думать об этом всем каждый раз, когда захочешь выпить чаю в своей изысканной гостиной.

— Клянусь, отныне я буду смотреть на воду, бегущую из самовара, новыми глазами. — Она потерлась щекой о его плечо и хмыкнула. — Песочные фильтры!

Они шли по слабо освещенным улицам, тесно прижавшись друг к другу. Валентине нравилось, что, несмотря на большую разницу в росте, они чувствовали себя рядом так свободно и естественно.

— А теперь, — сказал Йенс, глядя ей в лицо, — расскажи, как прошел твой день.

На бровях его лежали снежинки.

— Сначала расскажи плохие новости.

Он покачал головой, и уголки его выразительного рта опустились. Валентину пробрал озноб, но виной тому было не холодное дыхание реки, а неожиданно охватившее ее волнение.

— Расскажи, Йенс, — негромко повторила она.

Он заколебался, и у Валентины промелькнула мысль, что он собирается солгать, скрыть от нее то, что заботило его, но он этого не сделал. Вместо этого он вместе с ней шагнул в неясный круг света под фонарным столбом. Ее капюшон был надет поверх форменной косынки, и Йенс запустил под него руки, ослабил зажимы, удерживающие белые складки, чтобы коснуться ее волос.

— Когданибудь, — сказал он, — я расчешу твои прекрасные волосы. — Он запустил свои сильные, уверенные и умелые пальцы в темные волны. — Валентина, — негромко проговорил он. — Я боюсь за тебя.

Она коснулась затянутыми в перчатки ладонями его щек, как будто для того, чтобы управлять словами, которые вылетали из его рта.

— Почему? Почему ты вдруг решил бояться за меня, Йенс?

— Разве ты не слышала, санитарка Иванова?

— Чего не слышала?

— Снова ожидается эпидемия холеры.

— Ну что? Как прошло?

— Все прекрасно, мама, спасибо, что спросила. Я многому научилась.

Валентина удивилась, когда мать вышла из маленькой библиотеки встречать ее. Она была в бордовом вечернем платье, в волосах сверкали рубины.

— Валентина, зайди сюда, пожалуйста.

— Мама, я устала. Можно я сначала умоюсь и переоденусь?

— Извини, моя дорогая, но мне нужно поговорить с тобой.

— Изза чего такая спешка? Надеюсь, с Катей все в порядке?

— Дело не в твоей сестре. — Мать с волнением и както неуверенно опустила глаза, ей явно было не по себе. — Тебе нужно выполнять свою часть сделки, — ласково произнесла она. — Я знаю, ты устала, но…

Валентина поняла, что за этим последует.

— У тебя есть час, чтобы приготовиться.

— Для чего приготовиться?

— Для выхода. Ты же не забыла, что он сегодня должен заехать за тобой? Он ведь пригласил тебя на ужин.

— Мама, — осторожно произнесла девушка, — ты не могла бы попросить капитана перенести этот ужин на другой день? Из меня сегодня плохая спутница. Честно, я так устала, что с трудом думаю, что уж там и говорить о том, чтобы когото развлекать.

— Валентина, — голос матери зазвучал жестче, — ты дала согласие. Все готово.

— Прошу тебя, мама, не сегодня. — Сейчас она даже думать не могла о капитане Чернове.

— Ты обещала нам. Ты дала слово и должна его сдержать. Это важно. Ты понимаешь меня, Валентина?

— Да, мама. Понимаю.

Мать улыбнулась, глаза ее были все так же внимательны.

— Спасибо, — сказала она, поцеловала дочь в щеку и покинула библиотеку.

Валентина закрыла глаза, словно отгораживаясь от дурных мыслей, потом ухватилась за край капюшона, поднесла его к носу и медленно втянула воздух. Влажная ткань пахла непривычно. Это был запах его, Йенса? Или госпиталя?

Не щадя усталых ног, она вихрем взбежала на второй этаж. Оказавшись в своей комнате, Валентина первым делом достала список и перечеркнула номер пятый: «Слушаться маму». Потом, улыбаясь, провела еще одну жирную черту по номеру третьему: «Найти работу».

Она делала то, что должна была делать. Ела то, что ей предлагали. Отвечала, когда к ней обращались. Не более.

Капитан Чернов прибыл в роскошном черном экипаже, запряженном парой превосходных лошадей. На лакированной двери кареты красовался фамильный герб. Степан отвез Валентину в «Донон», один из лучших французских ресторанов города. Когда она узнала, что он заказал отдельный номер, ее охватило легкое волнение, но, как выяснилось, совершенно напрасно. Капитан был безукоризненно вежлив и обходителен, даже несколько нерешителен, а когда они остались наедине, и вовсе стал теряться, словно не знал, о чем говорить. Она не помогала своему кавалеру.

За омарами и черной икрой они вообще не разговаривали, и Валентина не произнесла ни слова, чтобы нарушить неловкое молчание. В какуюто минуту ее веки словно налились свинцом и начали опускаться, и девушке стоило большого труда удержать голову и не заснуть на столе лицом в тарелке с копченым осетром или горчичнооливковым соусом. Когда подали кофе, ее спутник облокотился о стол и нервно затушил в пепельнице черную сигарету с золотистым фильтром.

— Вам скучно со мной? — спросил он.

Вопрос был настолько глупым, что Валентина рассмеялась. Она и не желала хохотать, но, начав, уже не могла остановиться. Смех вырывался из нее. Виной тому была усталость… И совершеннейшая бессмысленность пребывания здесь, вместе с этим человеком. И еще глупость отца, который полагал, что может заставить ее выйти замуж за этого светловолосого усача только потому, что он происходит из богатой семьи. Капитан Чернов сидел на противоположном конце стола и пялился на нее. Валентина закрыла обеими руками рот, чтобы удержать в себе смех, но тот пробивался даже через пальцы. На глазах у нее выступили слезы.

— Валентина, прошу вас, перестаньте.

Она кивнула. Но слезы текли по щекам.

Капитан неторопливо закурил очередную сигарету и глянул на Валентину сквозь клубы дыма.

— Значит, вы находите меня не только утомительным, но и смешным.

Он подался вперед над столом и впился в нее взглядом. Валентина увидела, как засверкали его голубые глаза. Что это? Волнение? Удивление? Или обычная злость изза того, что она ведет себя неподобающим образом? Девушка не знала ответа.

— Хорошо, — напряженно произнес он и вдруг широким жестом смел со стола посуду. По полу с жалостным звоном разлетелись хрустальные осколки. — Теперь перед нами чистый стол, и мы можем начать сначала. Вы и я. Выставляйте на него все, что пожелаете.

Продолжая курить черную душистую сигарету, он откинулся на спинку стула и принялся внимательно смотреть на Валентину. Смех прекратился. Вместе с ним исчезла и скука. Девушка подхватила уголок белой камчатной скатерти, отерла глаза и тихонько шмыгнула носом.

— Я хочу, чтобы вы соблюдали коекакие правила.

— Назовите их.

— Если вы чтото хотите сказать, говорите это мне, а не моим родителям.

Капитан удивился и слегка побледнел, отчего светлые веснушки у него на носу проступили отчетливее.

— Согласен.

— Я знаю, что вы уже разговаривали с моим отцом, но не хочу, чтобы вы с ним чтото решали за меня. Мне, чтобы принять окончательное решение, нужен, самое меньшее, год.

— Целый год! Это так… неосмотрительно с вашей стороны.

— Я настаиваю. — Она покупала себе время.

— В таком случае я согласен.

— Благодарю вас.

— Теперь моя очередь, Валентина.

Она кивнула.

— У меня только одно правило.

— Какое же?

— Вы не должны встречаться с другими мужчинами. Если у вас появится ктото другой, я убью его.

Она опустила взгляд на осколки, лежащие на полу, как перья какойто растерзанной птицы. В комнату заглянул официант, чтобы убрать, но Чернов жестом отослал его.

— Чтобы добиться своего, вы, Степан, не боитесь разрушать, верно?

Бледный румянец расползся у него по щекам, от скул до носа.

— Я солдат, Валентина, — произнес он так, будто это все объясняло.

— Степан. — Он внимательно смотрел на ее губы, когда она говорила. — Если я разговариваю с другими мужчинами, хожу рядом с другими мужчинами или даже танцую с другими мужчинами, я не хочу думать о том, что в любую секунду можете появиться вы с пистолетом.

— Разумеется. — Он пожал плечами. Бахрома на его эполетах тревожно качнулась. — Я не имел в виду, что…

Губы Валентины сложились в улыбку.

— Я знаю, что вы имели в виду.

— Прекрасно. Так что дальше? Поедем в клуб? Предлагаю «Аквариум». Уверяю вас, вам там понравится. У них в танцевальном зале вдоль стен стоят аквариумы с рыбками.

— Дальше я поеду домой и отосплюсь.

Валентина научилась замечать мелочи. Различать самые незначительные сигналы, которые могли поведать о многом. Поникшие уголки губ, посиневшие ногти, сыпь на коже, одышка, даже изменение запаха из судна — она научилась обращать внимание на подобные приметы.

Первая смерть случилась под конец первой рабочей недели. Это была женщина с редкими волосами, которая ушла из жизни так же тихо и незаметно, как жила. Но охватившая Валентину жалость не знала границ. Злясь на саму себя, она заперлась в бельевой. Девушка почти не знала несчастную, но слезы душили ее, и ей пришлось зажать рот краем простыни, чтобы заглушить всхлипы. Она бы умерла со стыда, если бы Гордянская застала ее в таком виде.

Вечером, когда она покинула госпиталь и спустилась по ступеням, ее, как всегда, ждал Йенс. Едва увидев Валентину, он понял, что произошло.

— Ты выбрала себе непростое занятие, — сказал он.

— Я знаю.

Йенс шел медленно. Валентина не могла понять, то ли изза нее, то ли он просто задумался. Хотя, может быть, он просто оттягивал миг расставания, ибо в тот день зима наконец ослабила хватку и на СанктПетербург из темного неба пролился моросящий дождик. После холодных и унылых коридоров госпиталя легкое прикосновение к лицу пахнущих морем дождинок казалось освежающим. В носу Валентины все еще стоял запах дезинфицирующих средств.

— Как сегодня себя вела твоя жуткая медсестра? — наконец заговорил инженер.

— Это не медсестра, а изверг какойто. Заставила меня переворачивать матрасы и полы во всем отделении драить.

— А что, она молодец. Так с вами, молодыми лентяями, и надо.

Валентина двинула его локтем в бок.

— Будешь такое говорить, вколю тебе укольчик, быстро успокоишься.

— О, я впечатлен. Это означает, что тебе уже доверили делать уколы?

— Нет. Еще нет. Но, — она прижалась к нему покрепче, — я могла бы начать практиковаться на тебе.

Он негромко засмеялся и положил ее ладонь на свою согнутую руку.

— На мне ты можешь практиковаться в чем угодно.

Ей понравилось это предложение. Даже не сами слова, а то, как он их произнес. Мимо них проскакала лошадь, и наездник бросил им: «Добрый вечер», как будто они были обычной парой, идущей домой готовить шницель и читать друг другу у камина. Эта мысль странным образом отозвалась в сердце Валентины. Ей стало интересно: почувствовал ли то же самое Йенс? Ощутил ли он внутреннюю полноту, как те шприцы, которые сосали кровь, пока, казалось, не были готовы лопнуть?

— Как дела у Кати? — задал неожиданный вопрос Фриис.

— Она не в духе. Злая как черт.

— Почему?

— Потому что ей стало лучше.

— Разве это плохо?

— Нет. Дело в том, что, когда ей становится лучше, к ней приходит учитель математики. А она ее ненавидит.

Викинг рассмеялся. Валентина любила его смех. Смех был такой же неотъемлемой его частью, как рыжие волосы или длинные подвижные ноги и руки. Иногда по ночам ей снился этот смех, и тогда она просыпалась. В такие минуты ее тело вспоминало ощущение его близости, она начинала чувствовать его руку у себя на талии. Во снах он садился рядом с ней на кровать и начинал рассказывать разные вещи, пока тень его переползала от одной стены к другой. Рыжие волосы мерцали в лунном свете. Валентина была уверена, что он говорил чтото оченьочень важное, но каждое утро, открывая глаза, не могла вспомнить ничего из его рассказов.

— Йенс, — сказала Валентина, когда они шли по мосту, — а как продвигается восстановление разрушенного туннеля?

— Слишком медленно.

— Тебя это, наверное, ужасно расстраивает.

Он с безразличным видом пожал плечами, и все же она видела, что на самом деле для него это очень важно.

— Пока Дума негодует, — сказал он, — я пытаюсь воспользоваться случаем и заодно выжать из нее денег на замену очередной секции старого деревянного водопровода и реконструкцию стоков в Невскую губу.

Они остановились у перекрестка, пропуская две тяжелые крытые телеги, следующие одна за другой. Спины лошадей блестели от дождя.

— Йенс, почему эти туннели для тебя так важны?

— Это моя работа.

Она рассмеялась и покачала головой. Капюшон сполз ей на затылок. Валентина перед выходом из госпиталя сняла строгую косынку санитарки, но форменное платье все еще было на ней.

— Да, это твоя работа, но, помоему, очевидно, что они для тебя — нечто большее…

Она крепко сжала его руку. Дорога перед ними уже была открыта, но они продолжали стоять на тротуаре. Дождь припустил сильнее. В темноте тяжелые капли барабанили по крышам, собирались в лужи на земле. Вскоре они превратятся в лед.

— А почему ты решил строить именно туннели? Почему, например, не мосты, как твой англичанин, Изамбард Брюнель? Это ведь он построил Клифтонский подвесной мост?

— Я впечатлен твоими познаниями.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его подбородок. Небольшая щетина кольнула ее в губы.

— Знаешь, что я думаю?

— Нука, расскажи, что там творится в этих потемках у тебя в голове.

— У меня есть теория. Мне кажется, ты очень любишь хаос превращать в порядок.

— Ха! Вот так теория.

— Кучу кирпичей ты превращаешь в туннель. Городу нужна канализация — ты строишь стоки в Невскую губу. Видя ряд грязных домов с затопленными подвалами, ты думаешь о том, как провести в них трубы. Был хаос, становится порядок.

Пока Валентина говорила, датчанин стоял неподвижно и внимательно смотрел ей в лицо. Лишь дыхание его было слышно сквозь звук дождя. Потом он поднял голову и обвел взглядом городские крыши. Нависшая серым покрывалом туча закрывала звезды.

— Сам Петербург нужно чистить. Не только его водопровод.

— Пойдем со мной, Йенс. Я хочу показать тебе чтото. — Она схватила его за руку, и они вместе побежали через дорогу.

Аркин оторвался от стены и скользнул из тени под холодный дождь со снегом, когда фары проезжающей машины выхватили из тьмы две бегущие через дорогу фигуры. Капюшон Валентины хлопал у нее за спиной, как крыло. Они бежали, словно знали, что за ними следят, хотя он был абсолютно уверен, что знать этого они не могли, — он был осторожен.

Дождь тоже был шоферу на руку. Петербуржцы, раскрыв зонты, дали Аркину возможность перемещаться по улицам, оставаясь незамеченным. Следить за Валентиной и инженером было совершенно не трудно. Он двигался за ними, куда бы они ни сворачивали. Когда они заходили в магазины, он терпеливо дожидался в темных углах, а когда выходили, строил догадки о том, что могло находиться в пакетах у них в руках.

Он замечал даже то, чего не хотел замечать: как они прикасались друг к другу, как они не могли наглядеться друг на друга, как переглядывались столь часто, что чуть не спотыкались… Они шагали рядом, будто их связывала какаято невидимая нить. Все это Аркин видел.

Сейчас они шли быстро, стараясь держаться неосвещенных улиц. Аркину это упрощало задачу.

21

Валентина не сразу отыскала нужную дорогу, но, свернув на нее, мгновенно узнала это место. Усилившийся ветер швырнул снежинки им в лицо.

— Вот этот дом.

Йенс остановился, явно не собираясь стучать в дверь. Вообщето он с самого начала не горел желанием углубляться в эти темные кварталы, но, не обращая внимания на протесты, она все же притащила его сюда. Плечи Йенса резко расправились.

— Валентина, тебе не следует здесь находиться. Пусть даже на тебе платье санитарки, все равно видно, кто ты. Тебе опасно здесь быть.

Но она лишь рассмеялась, заставив его нахмуриться.

— Я не боюсь, ведь со мной ты. Давай войдем.

Фриис толкнул дверь, и та со скрипом отворилась. Когда они переступили через порог, их встретил такой тошнотворный запах, что Валентина прикрыла нос платком. Дверь с левой стороны была закрыта, и, не увидев детей, девушка подошла и постучала. Ответа не последовало. Переложив пакеты из одной руки в другую, Йенс ухватился за ручку, и та легко повернулась. В комнате было холодно. Темное помещение освещал робкий огонек единственной свечи. Валентину охватило беспокойство, когда она вспомнила, какой неприветливой была женщина со шрамом в прошлый раз.

— Варенька? — позвала она.

Глаза ее привыкали к темноте, но она обратила внимание на то, что в доме царит тишина. Не было слышно ни детской возни, ни всхлипов младенца. Единственным звуком здесь было натужное хриплое дыхание, напоминающее лошадиный храп. Запах в комнате был еще хуже, чем в прихожей.

— Варенька? — повторила она.

Чтото пошевелилось на кровати. Рука оттянула одеяло, и лицо, серое, как пепел, уставилось на них прищуренными глазами. Это была Варенька. Но этот раз на голове ее не было шарфа, и в полутьме можно было рассмотреть шрам на лысом черепе. Женщина села на постели.

— Убирайтесь, — прошипела она. — Оставьте меня в покое.

Валентина бросила на пол хворост для растопки, который принесла с собой, и хотела подойти к несчастной, но Йенс схватил ее за руку и отдернул от кровати.

— Нет.

— Что нет?

— Не прикасайся к ней.

— Почему?

Женщина рассмеялась, но смех ее был полон боли и отчаяния.

— Он чувствует. Он знает этот запах.

— Какой запах? — не поняла Валентина.

— Запах смерти, — негромко проговорил Йенс. — Я разожгу огонь, а потом мы уйдем.

Валентина вырвала руку.

— Нет. Раз уж я пришла сюда, я сварю яиц и…

— Уходите. — Женщина снова легла.

Подушки на кровати не было, лишь голый матрас да пропахшее блевотиной и чемто более неприятным лоскутное одеяло.

— Но я санитарка, — ответила ей Валентина. — Я могу помочь.

Никогда раньше она не разводила огонь и не варила яиц. Но в эту секунду она была твердо намерена сделать это. Пока она молча искала кастрюлю, Йенс забросил в печку хворост и принялся разжигать огонь. Движения его были уверенными. Для растопки он использовал бумажные пакеты, в которых они принесли продукты. Когда разгоревшееся пламя осветило помещение, Валентину передернуло от отвращения. В углу стояло ведро, до краев наполненное экскрементами, по всему полу были видны желтые пятна высохшей рвотной массы. Девушка почувствовала, что у нее начинает спирать дыхание.

— Йенс, — негромко произнесла она, — когда мы шли сюда, я думала, что мы просто передадим ей продукты, поблагодарим за помощь Кате и уйдем. — Она осмотрелась. — Но ты же видишь!..

Его глаза посуровели, когда она взглянула на лежащую на кровати женщину.

— Она больна, Валентина. Ты сама видишь, насколько она больна. Ты понимаешь, чем рискуешь, если останешься здесь? Господи, мы даже не знаем, что у нее, и если ты заразишься…

Она приложила к его губам палец.

— Несколько минут, Йенс. Мы быстро.

— Я знаю, — сказал он. — Ты эту незнакомую больную женщину не бросишь, так же как не бросила бы свою сестру. В этом вся ты.

Он обнял ее, не думая о том, что на них устремлен завистливый взгляд с кровати, и поцеловал в лоб. От этого бившая Валентину дрожь унялась.

— Мы быстро, — пообещала она.

— Ты же санитарка. — Его улыбка произвела на нее поразительное воздействие. Внутри как будто зазвенели туго натянутые струны.

Они работали слаженно, плечом к плечу, натянув на носы шарфы и надев перчатки. Они старались почти не дышать и наполняли легкие воздухом, только когда выбегали на улицу. После зловонной комнаты ночной воздух казался чистым и свежим, но в действительности он был пропитан едким запахом промышленных отходов и Бог знает чем еще.

О худшем узнали с самого начала, когда Валентина подошла к кровати.

— А где малышка?

По телу женщины как будто прошла судорога. Руки ее сжались.

— Умерла, — коротко произнесла она.

— Какое горе! — покачала головой Валентина.

— Остальные спят.

Валентина бросила взгляд на дальнюю сторону кровати и только сейчас заметила три крошечные фигурки под одеялом. Они были такими тонкими и узкими, что их можно было принять за складки ткани. Девушка наклонилась чуть ближе, но Варя угрожающе произнесла:

— Отойди. Ты разбудишь их.

Валентина посмотрела на маленькие голубоватосерые лица и отвернулась.

— Я схожу за водой, — сказала она. — Гдето на улице должна быть колонка.

Схватив с полки какойто глиняный горшок, девушка бросилась из дома. Едва она успела добежать до угла, ее стошнило. Отерев рот, Валентина подняла лицо навстречу дождю, несущему чистую прохладу. Дети, которые недавно с такой радостью брали у нее монетки и уплетали пирожки, теперь лежали на кровати рядом с матерью. Неподвижные и холодные. Они были мертвы. Валентина разыскала колонку. На обратном пути она увидела, что ее блевотину жадно пожирает бродячая собака.

Когда с грохотом распахнулась дверь, Валентина вздрогнула. Она кипятила на огне очередную порцию воды. Даже после кипячения жидкость казалась серой и отвратительной.

— Вы кто такие? — произнес зашедший в комнату крупный мужчина в военной шинели со срезанными знаками отличия.

Даже если бы он не качался из стороны в сторону, было бы очевидно — он пьян. Когда он снял и швырнул на пол картуз, стал виден его бритый череп, покрытый коричневыми пятнами, словно птичье яйцо.

— Какого черта вы делаете в моем доме? Отойдите от моей жены.

Йенс быстро подошел к Валентине, принял у нее из рук котелок и накинул ей на голову капюшон.

— Мы уже уходим. — Он бросил на стол увесистую пачку денег. — Покажите жену врачу и похороните детей.

— Ты. — Мужчина пытался сфокусировать внимание на Валентине, хотя для этого ему приходилось сильно напрягать глаза. — Ты кто такая? И что такая фифочка делает в…

— Она уже уходит, — сказал Йенс холодным, как лед на Неве, голосом.

— Мы пришли, чтобы помочь вашей жене, — добавила Валентина. — Странно, что вы сами этим не занимаетесь.

— Ты мне будешь указывать, сука? — выкрикнул мужчина и рванулся к ней.

Валентина с легкостью увернулась, и, прежде чем он успел сообразить, что произошло, сильная рука швырнула его на стену с такой силой, что посыпалась штукатурка. Йенс уперся ему локтем в горло.

— Не нарывайся, — прошипел инженер.

— Ваня! — закричала с кровати женщина. — Не бейте его!

Йенс отпустил пьяного.

— До тебя мне нет дела, — с неприязнью произнес он. — Твоя жена когдато помогла моей знакомой, — он кивнул на Валентину, — и она хотела поблагодарить ее. Вот и все.

— Мало вы нашей крови попили, паразиты.

Йенс передернул плечами и отошел, держась между Валентиной и Иваном. Он достал две сигареты, одну закурил, а вторую бросил Ивану. Тот поймал ее и тут же зажал между зубами.

— Ты работаешь? — спросил Йенс.

— Да. Я работаю как проклятый. Каждый день.

— Где?

— В литейном цеху Распова.

— Работа не для слабых, — заметил Фриис.

— Я не слабак.

— Ваня, — произнесла женщина, — они помогли нам. Посмотри на печку.

И только теперь мужчина в первый раз обвел налитыми кровью глазами комнату. Он заметил еду на столе, новую свечу на полке, а потом и огонь в печи. Вид пляшущих языков пламени, похоже, немного протрезвил его. Он подошел к свече и, сунув кончик сигареты в огонек, с наслаждением втянул в себя дым. Потом протянул к горячей печке мозолистые руки.

— Ты сейчас был на митинге, верно? — Йенс указал на какуюто брошюру, торчащую из кармана шинели.

— Да. А тебе какое дело?

— И что они сейчас говорят?

— Что скоро мы избавимся от таких, как вы. Совсем скоро для пролетариата настанет справедливая жизнь. Мы, товарищи по оружию, сплочены и организованы.

— Забастовки не прекратятся?

— Нет.

— Я слышал, большевики и меньшевики готовы друг другу в горло вцепиться.

— Ерунда.

Валентина почувствовала, что Викинг втягивается в разговор. Хоть он и сказал: «До тебя мне нет дела», он лгал. Она видела это в его глазах.

— Йенс?

Он кивнул, но не оторвал взгляд от Ивана, от этого человека, который больше думал о подпольных комитетах и забастовках, чем о больной жене. От человека, чей дом Валентина только что отскребла, чье ведро с экскрементами вынесла, чьи мертвые дети лежали на кровати, пока он заливал разум водкой.

— Нам пора уходить, — сказала она.

Йенс не пошевелился.

— Так не должно быть, Иван, — произнес он. — В правительстве есть люди, которые добиваются перемен. Например, Гаратян и Корнов. Комитет индустриального развития встречается с владельцами заводов и фабрик и заставляет их улучшать условия труда для рабочих.

— Вранье.

— Нет, это правда.

— Вас самих за нос водят. Владельцы заводов просто откупаются от этих ваших ублюдков. Суют им жирного барашка в бумажке, и привет. Ничего не меняется. — На лбу мужчины пролегли вертикальные складки. — Ничего! Только последний дурак может продолжать верить, что разговорами можно чегото добиться.

— Единственный выход — залить Невский реками крови.

— Значит, так тому и быть.

Валентина подошла к двери и широко открыла ее.

— А ты кто такая? — Иван ткнул в ее сторону пальцем. — Богатая девочка. Я голову даю на отсечение, что твой папаша — какаянибудь важная шишка. Продажный и ничтожный, но очень важный человечек.

— Как вы смеете? — Ей захотелось так ударить его по лицу, чтобы ядовитая ухмылка слетела с его губ. — Мой отец — министр Иванов. Он честный и порядочный человек.

Неожиданно Йенс крепко сжал ее плечо и торопливо вывел на улицу. Холодные капли дождя впились ей в щеки, как ледяные иголки.

— Валентина, — строго произнес Йенс, шагая прочь от этого дома, — не нужно было тебе этого говорить.

— Но это правда! Мой отец порядочный человек.

— Не нужно было называть свою фамилию.

Аркин смотрел на них, когда они уходили по умытой дождем улице. Рука инженера лежала на талии девушки, а она прижималась к его плечу головой, словно они принадлежали друг другу. Он дождался, когда они скрылись из виду, после чего перешел к двери, из которой они вышли минуту назад.

Войти в дом оказалось просто. Стоило лишь немного надавить плечом, и путь свободен. Внутри было темно, лишь сквозь щели в переднюю просачивалось тусклое сияние ночного неба. Аркин замер на месте, прислушиваясь и дожидаясь, когда его глаза привыкнут к темноте. Что они делали в этой лачуге? Что привело ее сюда? Чем они вообще здесь занимались? Он подумал, что скажет Елизавета, если дочь принесет в дом вшей и блох.

Стоя в тени на пороге дома напротив, он наблюдал, как они носили тудасюда ведра с вонючим дерьмом и водой. Он видел, как девушку стошнило, когда она выскочила из дома под проливной дождь. После этого она так застонала, что он решил, будто ей конец, но нет. Она снова вернулась в дом и свернула в дверь по левую руку от себя. Аркин отыскал эту дверь и хотел постучать, но она открылась от первого же прикосновения. Шпион вошел.

— Что надо?

Рослый мужчина с бритым черепом сидел за столом, сложив перед собой руки, и смотрел на него налитыми кровью глазами. На кровати лежала женщина, ее безжизненный взгляд заставил Аркина поежиться.

— Хочу поговорить с вами, товарищ, — ответил он мужчине.

Обращение «товарищ» произвело ожидаемое воздействие.

— Поговорить о чем? — все же несколько подозрительно осведомился хозяин дома.

— О тех людях, которые только что ушли от вас.

— Да? И что с ними? — Грязные пальцы отломили кусок от буханки черного хлеба и отправили в рот.

— Зачем они приходили?

— Принесли жене хлеб и одеяло. Облагодетельствовали! Вы нам дайте оклад нормальный, а уж хлеб мы себе сами купим!

Хозяин уронил голову на руки.

Аркин сделал несколько шагов в сторону кровати и почувствовал тошнотворный запах.

— Они говорили чтонибудь? — спросил он больную.

— Нет.

— Что, просто принесли вам подарки и все?

— Да.

— С чего бы это?

— Мы друзья, — не шевеля губами, выдохнула женщина.

Аркин чуть не рассмеялся. Эта женщина и Валентина! Но тут ему вспомнилось, как Валентина застонала, стоя под дождем. Словно ей действительно была небезразлична судьба этих людей.

— Кто вы? — хриплым голосом произнесла больная.

— Я работаю у ее отца.

— У министра?

Значит, она им даже это рассказала.

— Она уже приходила раньше, — прошептала женщина. — С сестрой.

Теперь он понял. Должно быть, это здесь Попков обнаружил их в тот день, когда они столкнулись с демонстрацией на Морской, и Валентина, как видно, не забыла доброту. Аркин и предположить не мог, что люди ее класса могут задумываться о таких вещах.

— Где работает ваш муж? — спросил он.

— У Распова.

Литейный цех на краю города. Аркин подошел к столу, зажег две сигареты, одну для себя, вторую для хозяина халупы, и растолкал заснувшего мужчину.

— Курите. — Он протянул сигарету.

Мужчина поднял голову, посмотрел на него осоловелыми глазами и неохотно взял сигарету.

— Вы еще здесь?

— Вы работаете у Распова? В литейном цеху?

— Ну?

— У вас там много молодежи.

— И что?

Тут вдруг женщину начало тошнить. Аркин поспешно вскочил изза стола, схватил кастрюлю и поставил перед ней на кровать. Потом он нагнулся, чтобы подтянуть одеяло, и в ту же секунду в ужасе отпрянул. Три лица. Маленьких и серых, как камень.

— Не трогайте их, — чуть слышно прошептала женщина.

От жалости к ней у него сделалось так тяжело на душе, будто в грудь налили свинца.

— Я знаю одного священника, — сдавленным голосом произнес он. — Хотите, я приведу его?

Всматриваясь в него несчастными глазами, она кивнула. Аркин развернулся и быстро пошел к двери. Остановился он только для того, чтобы потрясти за плечо мужчину.

— Вам нужно отоспаться, товарищ. Я еще вернусь, и тогда мы поговорим о молодежи, с которой вы работаете.

Мужчина воззрился на него непонимающим взором.

— Зачем это?

— У меня есть для них работа.

22

Валентина не пошла домой. Она сказала, что не может заставить себя вернуться. Йенс посадил ее в дрожки и привез к себе, хотя понимал, что поступает против всех существующих правил. Молодая женщина, одна, на ночь глядя, едет к мужчине. Но ни он, ни она не хотели показываться на глаза людям, чтобы ктото видел ее замаранное пальто и растрепанную прическу.

— Валентина, — сказал он, — позволь я вытру тебе волосы.

Она сидела в глубоком кресле, сложив на коленях тонкие и белые, как кость, руки. Ее хрупкая фигура почти терялась между высокими толстыми подлокотниками. Когда он подошел к ней с полотенцем в руках, она посмотрела на него, блеснув темными глазами, но ничего не сказала. Не требуя от нее ответа, Йенс вытащил из ее волос заколки и стал медленными ритмичными движениями сверху вниз проводить полотенцем по влажным прядям. Густые темные волны липли к голове, очерчивая ее красивую форму, но книзу начинали виться, образуя упругие локоны.

В эту минуту они чувствовали невероятную близость. Даже поцелуй не смог бы соединить их крепче. Пока Йенс сидел на подлокотнике кресла и водил полотенцем по ее волосам, Валентина слегка наклонила голову вперед, отчего время от времени локоны ее свешивались, обнажая нежную бледную шею. Принявшись вытирать макушку, Йенс придержал девушку за подбородок, но и тут Валентина ничего не сказала, просто сидела, уткнувшись в его ладонь, словно так ей было покойно и уютно.

Даже после того, как волосы высохли, он еще долго гладил ее гриву, сначала полотенцем, а потом просто рукой. Когда он приподнимал мерцающие пряди, по ним пробегали искорки, и они как будто озарялись внутренним светом, как порой темное небо в ненастную ночь озаряется лунным сиянием. Для него было истинным наслаждением чувствовать прикосновение к шелковистой коже и смотреть, как чернильной волной волосы скользят между его пальцами.

Он наклонился и поцеловал ее в затылок.

— Как они могут так жить?

Наконец она заговорила. Йенс, накормив Валентину пирожками и напоив горячим шоколадом, сумел вывести ее из тоскливой задумчивости. Он со стаканом красного вина в руке сидел перед ней на диване, вытянув и скрестив длинные ноги. Чтобы отвлечь ее, он сказал:

— А ты знаешь, что больше половины всего производимого во Франции вина ввозится в Россию? Невероятно, правда? Мы — самая пьющая нация в мире.

Он часто ловил себя на том, что употреблял слово «мы». Мы русские. Наша страна. Как будто он сам был одним из них, родом откуданибудь из Перми или Твери.

— Я бы так не смогла, — произнесла Валентина, глядя на огонь. — Не смогла бы так жить.

Он понял, что мрачные мысли не оставили ее.

— Все мы, — спокойным голосом отозвался он, — живем так, как можем.

— Я бы лучше умерла, чем жила так.

— Сомневаюсь. И, кроме того, — добавил он, — я бы приходил к тебе каждый день и разжигал бы для тебя огонь. И еще, когда дождь, вытирал бы твои волосы, а когда ветер — расчесывал бы их.

Она подняла голову.

— А летом, — продолжил он, — вместо того чтобы ходить в расшитых алмазами вечерних платьях на роскошные балы в Аничков дворец, на шикарные застолья в «Донон» или на балет, мы бы с тобой в лохмотьях отправлялись на Неву и в какомнибудь тихом месте варили бы яйца и болтали бы ногами в воде.

Ее голова дернулась, их глаза встретились.

— А музыка? — серьезно произнесла она. — В этом твоем мире было бы место музыке? Или мне пришлось бы забыть о рояле, опере, балете?

— Конечно, там была бы музыка, — улыбнулся Йенс. — Ты бы пела мне под аккомпанемент воды, журчащей у наших ног, а я подыгрывал бы на скрипке.

Валентина разинула рот от удивления.

— Ты что, играешь на скрипке?

— Не то чтобы играю… Могу извлечь пару скрипучих звуков, по сравнению с которыми кошачьи песни покажутся ангельскими мелодиями. Но я научусь, — быстро прибавил он. — Обещаю.

Когда Валентина рассмеялась, у него отлегло от сердца.

— Но ты сам меня предупреждал не лезть в Неву, — заметила она. — Говорил, что в ней вода очень грязная.

— Поэтому радуйся, что у тебя под рукой есть инженер, специалист по очистным сооружениям, который знает все места, куда ядовитые стоки не попадают.

— Неужели река и в самом деле настолько загрязнена?

Йенсу не хотелось продолжать этот разговор, поэтому он пожал плечами.

— Есть реки и почище.

— Расскажи мне.

— Давай я лучше сыграю тебе на скрипке, — ответил он и тут же смутился, потому что до сих пор ни один человек в мире, кроме него самого, не слышал его музыки.

Валентина удивленно подняла брови, потом подтянула к груди колени, поставила на них свой маленький подбородок и устремила на Викинга лукавый взгляд. В этот миг она показалась Йенсу такой миниатюрной, что у него возникло желание схватить ее и спрятать в карман.

— Играй, — приказала она.

Он встал, низко поклонился, грациозно взмахнул рукой (такими движениями он, наверное, приветствовал великих княгинь из рода Романовых) и сказал:

— Я полностью в вашем распоряжении, mademoiselle.

Он произнес эти слова серьезно. Но не был уверен, что она поняла это.

— Хватит, — с некоторой обидой в голосе произнес Йенс.

— Ой, не могу! — крикнула Валентина, покатываясь со смеху.

— Это, знаешь ли, жестоко.

— Я знаю, — сказала Валентина, и тут ее снова охватил неудержимый приступ хохота. — Жестоко для человеческих ушей!

— Я не для этого играл.

Йенс нахмурил брови, приложил смычок к струнам и нетерпеливо постучал ногой по полу. Стоя посреди комнаты и приставив скрипку к подбородку с таким видом, будто всю жизнь только то и делал, что выступал с концертами, он сыграл отрывок куплетов тореадора Бизе. Но само исполнение его мало беспокоило. Валентина смеялась, это было главное. Она сегодня видела слишком много такого, чего ей не стоило видеть, и ему хотелось, чтобы она хохотала. И она хохотала, подетски, самозабвенно. Кончик ее носа порозовел, красивые губы широко раскрылись, а глаза засверкали от выступивших слез. Темные блестящие волосы, которые он вытер и разгладил с такой любовью, рассыпались и, точно крылья, развевались вокруг нее, когда она в изнеможении качалась на кресле.

Ему пришлось напомнить себе, что она еще очень молода. Молода и ранима.

Он положил скрипку и смычок на стол, бросил гневный взгляд на свою состоящую из единственного слушателя аудиторию, подошел к дивану и уселся с обиженным видом, скрестив на груди руки. Но ее это совершенно не смутило. Она выпрыгнула из кресла, как голодная кошка, бросилась рядом с ним на диван и развела его руки.

— Придется учить эти пальцы, — воскликнула она сквозь смех, поднимая его левую ладонь. — Этих… преступников! — Подобрав подходящее слово, она жизнерадостно тряхнула головой и скосила на Йенса веселые глаза. А после по очереди нежно приложила к губам каждого из преступников, словно прощая их. — Они должны научиться понимать, что делают.

«А сама она осознает, что делает?» — подумал он.

— Я найду тебе учителя, — вдруг заявила она.

— А ты не можешь меня учить?

— Нет, нет. — Валентина усмехнулась. — Это закончится тем, что мы начнем злиться и кричать друг на друга.

Йенс ущипнул ее за нос.

— А что, это может быть весело.

— На Аню, дочку доктора Федорина, я не кричу, когда занимаюсь с ней, но это только потому, что она очень воспитанная. Мне почемуто кажется, что, если бы я занималась с тобой, ты бы себя вел не так хорошо.

Их глаза встретились, но, услышав через какоето время негромкий вздох, сорвавшийся с губ девушки, он отвел глаза, поскольку понял, что она заглянула в него слишком глубоко.

— Валентина, я думаю, мне пора отвезти тебя домой.

Она чуть опустила веки, посмотрела на него изпод густых ресниц, и Йенс вдруг почувствовал, что если не встанет на ноги сию же минуту, то так и останется с ней. Он высвободил руку, но взгляд на ее лицо заставил его замереть, до того беззащитным оно показалось ему. Точно на открытой странице книги, он прочитал на нем отчаянное желание, даже потребность. Потребность в нем.

— Йенс, — прошептала она, всматриваясь в него, — я боюсь тебя потерять.

— Ты никогда не потеряешь меня, любимая. Мы же с тобой созданы друг для друга, разве ты не понимаешь?

Он обнял ее за плечи, притянул к себе, и она прильнула к его груди, словно хотела услышать биение сердца. Он прижал ее крепче. И лишь их дыхание, попадающее в такт, нарушало тишину комнаты. Они долго просидели вот так, прижимаясь друг к другу, глядя на танцующий в камине огонь и наблюдая за беспокойными тенями, которые то падали им на колени, то опускались на пол. Йенс поцеловал ее в теплую макушку.

— Расскажи мне о себе, расскажи, кто ты, — произнесла она приглушенным голосом.

Никто прежде не задавал ему такого вопроса. Немного подумав, он начал говорить. О детстве, которое прошло в Дании на берегу моря, о том, как он строил разные штуковины сначала из гальки, а позже из плавника. О том, как его проект моста получил на конкурсе главный приз, о том, как он однажды чуть не утонул вместе со своей собакой, когда переплывал на лодке реку. Он признался в любви к моторам, машинам и всему, в чем есть движущиеся части. Он рассказывал об американцах братьях Райт и о французе Луи Блерио.

— Будущее за полетами на аэропланах, — сказал он. — Вот увидишь.

Валентина улыбнулась. Она не поверила ему.

— А кем были твои родители?

Об этом он не стал распространяться. Рассказал об отцовской типографии в Копенгагене, о том, как они повздорили, когда Йенс заявил, что не хочет продолжать отцовское дело и решил стать инженером. Рассказал о грусти в добрых материнских глазах. Он до сих пор писал им раз в месяц, но в Дании не был уже пять лет.

— Я стал русским, — заявил он.

— Ты такой же русский, как жираф.

Он поведал ей о своих надеждах на то, что не насилие, а переговоры и компромиссы помогут России вновь обрести покой и стабильность. Но о войне, которая, по его мнению, была не за горами, не стал говорить. Свои страхи он скрыл от нее. Йенс чувствовал, как голова Валентины постепенно тяжелела и как их тела словно сливались в единое целое. Ее бедро точно срослось с его бедром.

— Расскажи о сыне графини.

И он рассказал ей об Алексее.

— Алексей — сын графини Серовой, ему всего шесть лет. Он бы понравился тебе, Валентина. Он очень смелый. — Его пальцы осторожно погладили ее изящное плечо, скрытое под белой тканью форменного платья. — Как и ты, — чуть слышно добавил он. — Он очень похож на тебя, любимая. Ты должна понять, что я не могу бросить Алексея. Не могу отвернуться от мальчишки. Его отцу, графу Серову, на ребенка наплевать. Его интересует только блеск придворной жизни да любовница, которая живет в роскошной квартире на Английской набережной. Графиню это злит. Свою злость она срывает на мальчике, потому что…

Тут он замолчал. Чувства Натальи Серовой были слишком сложны, чтобы их можно было объяснить словами. Он прижался губами к щеке Валентины и снова почувствовал больничный запах, которым пропиталась ее одежда. Обняв девушку обеими руками, он стал легонько качать, как маленького ребенка.

— Будь великодушной, Валентина, — прошептал он. — Позволь мне встречаться с Алешей. Я привязался к мальчишке, и он ведь не виноват в моих ошибках с его матерью. С ней мы расстались, можешь не сомневаться.

К его удивлению, Валентина не стала его об этом расспрашивать. Вместо этого она чуть повернула голову и жарко поцеловала, стирая с его уст воспоминания обо всех остальных губах, когдалибо прикасавшихся к ним, оставляя на них свою печать. Тонкие пальцы неумело расстегнули пуговицы на его рубашке, ладони робко скользнули по коже. Но когда его рука опустилась вниз по изящным изгибам ее спины, она осмелела. Ее руки нежно прошлись по его груди, а губы припали к тому месту, где быстро стучало его сердце.

Он поцеловал ее шею, ощутил вкус ее кожи, почувствовал, как ее волосы шелковыми нитями скользнули по его ребрам, почувствовал ее мускусный запах. Не запах ее форменного платья, а ее собственный запах. Запах тела, хрупкого и голодного существа, скрытого под одеждой. В его венах закипело желание, и он заставил себя подняться.

— Нет, Валентина, — неожиданно охрипшим голосом произнес он. — Нет, любимая моя, ты слишком молода. Тебе нужно ехать домой. — Непросто ему дались эти слова.

Черные, как ад, глаза устремились на него, и в них было столько желания, что с огромным трудом он заставил себя не поддаться этому призыву. Однако голос ее был нежен и даже слегка насмешлив.

— А сколько было тебе лет, когда ты в первый раз был с женщиной?

— Это не важно.

— Я думаю, важно. Тогда ты сам принял решение. И сейчас я делаю то же самое.

Она медленно встала и начала уверенно расстегивать многочисленные пуговицы на манжетах и лифе платья. Не глядя на него, она сосредоточилась на своем занятии, как будто находилась одна в своей комнате. Стоя спиной к огню, Йенс наблюдал за ней. Он увидел, как из рукава показалась ее рука, как блеснула кожа на плече, чистая и нежная, словно молоко.

Он смотрел на нее, когда она распускала завязки на корсете, и отчетливо увидел очертания ее ребер под нижней рубашкой. Он не сводил с нее глаз, когда она, привычно балансируя на одной ноге, аккуратно снимала шерстяные чулки, обнажая белые бедра. Дышал он или нет, ему было все равно. Сердце его наверняка продолжало биться, но он был уверен, что оно остановилось. Он будто оцепенел и мог лишь смотреть на нее.

Она опустила голову, чтобы ее гладкие черные волосы прикрыли лицо, когда она сбросила с себя последний предмет нижнего белья. Теперь она стояла перед ним совершенно нагая, и — Господи! — в эту минуту он хотел ее больше жизни.

— Ты прекрасна, — прошептал он.

Она подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась. Щеки ее горели, глаза сделались как никогда темными, а полыхавший внутри огонь заставил уста приоткрыться, сделал ее дыхание коротким и отрывистым. Он знал, что если сейчас прикоснется к ее губам своими, они окажутся горячими.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Откровенность этих слов ошеломила его больше, чем нагота ее прекрасного тела. Откровенность, которая заключалась в простоте, в безграничном доверии… Он наклонился, взял ее пальто, которое сохло у камина, и подошел к ней. Так близко, что мог рассмотреть блестящую капельку влаги между ее упругими молодыми грудями.

— Валентина, если ты сейчас же не наденешь это на себя, — строгим тоном произнес он, набросив ей на плечи пальто и подняв его воротник, — я наброшусь на тебя прямо здесь, перед камином. — Он отводил взгляд в сторону, чтобы не видеть выражение ее лица. — Спрячь это восхитительное тело, пока я схожу принесу нам чтонибудь выпить.

Йенс покинул комнату. На кухне он наклонился над умывальником и плеснул холодной водой себе на лицо, смочил шею. Потом налил водки и осушил стакан одним глотком.

— Валентина, — пробормотал он, — как может мужчина любить женщину так сильно? Что ты со мной делаешь?

Он давал ей время. Через пять минут, почувствовав, что сердце его забилось размереннее, и решив, что она уже должна одеться, он снова наполнил свой стакан, налил ей лимонада и пошел обратно. Едва он зашел в комнату, долгий стон извергся из его горла. Свет был потушен, Валентина лежала, растянувшись на оленьей шкуре, перед камином, и пляшущие языки пламени отражались на ее коже, придавали обнаженному телу золотистый оттенок. Йенса она встретила широкой улыбкой.

— Все викинги такие несмелые с женщинами?

Неужели ее кожа до этого была мертва?

Наверное. Бледная, безжизненная и сухая прежде, в эту минуту, на ковре перед камином, она словно ожила. Ожила так, что Валентина и помыслить не могла, что такое возможно. Она перестала узнавать эту удивительную оболочку, скрывающую ее тело. Каждая пора, каждый тончайший покров, каждый еще не исследованный кусочек, казалось, существовал сам по себе, и оживить его могло только прикосновение губ Йенса. Впадинка под горлом, внутренняя поверхность локтя, тонкое покрытие каждого ребра — теперь все это дышало, трепетало, преисполненное жизненной силы. Когда он целовал нижнюю часть каждой груди, когда его язык, теплый и влажный, находил дорогу к соску, ее кожа словно начинала превращаться в нечто иное, как будто становилась чемто большим, чем просто кожа.

Когда ее пальцы стянули рубашку с его плеч, она приложила ладони сначала к его груди, потом к спине, почувствовала твердые мускулы. Она познавала его тело, каждое сухожилие, каждую кость. Она чувствовала горящий в нем огонь. Или этот жар шел из нее самой? Рождался в сердце и вместе с кровью разносился по телу до кончиков пальцев?

Когда она провела языком по медным кучерявым волоскам, поднимающимся дорожкой от пояса до шеи, он издал звук, которого она никогда раньше не слышала. Этот похожий на стон звук родился в глубине его легких и какимто образом стал частью ее самой, молотом Тора отозвался у нее в голове.

Быстро скинув с себя одежду, он легко подхватил девушку и понес к кровати.

Валентина не хотела уходить, но он ее заставил. Она не знала, как убедить свое тело подняться, как покинуть постель, хранящую запах Викинга, как оторвать голову от теплой подушки. Кожа ее все еще ощущала его прикосновения, а тело все еще дрожало от наслаждения, когда он посадил ее в свою карету и отвез домой. Она была уверена, что открывший дверь лакей заметит происшедшую с ней перемену, почувствует ее новый запах, поэтому, не останавливаясь, торопливо пошла через переднюю.

— Валентина!

Она замерла, стоя одной ногой на первой ступеньке и молясь о том, чтобы отец не обратил внимания на ее растрепанный вид. Добраться до своей комнаты незамеченной не получилось.

— Да, папа?

Он стоял с раскрасневшимся лицом в дверях гостиной. Министр был во фраке и в руке держал бокал шампанского, которым махнул в ее сторону, отчего на белоснежный жилет полетели золотые капельки.

— Уже поздно.

— Я знаю, папа.

— Где ты была?

— В госпитале.

— До сих пор?

— У нас чрезвычайное происшествие. На одном заводе авария. — Лгать Валентина совсем не умела.

Он с отвращением осмотрел ее форму.

— Судя по твоему виду, ты там полы мыла своим фартуком.

— Нет, папа.

Она не хотела пререкаться с ним, по крайней мере сейчас. Улыбка, которая никак не сходила с ее губ, была адресована не ему, но он об этом не догадывался, поэтому с благодушным видом направился к дочери. Подойдя к ней нетвердой походкой, он сказал:

— У меня есть коечто для тебя. — Порывшись в карманах, министр достал сложенное письмо. — От Чернова.

Валентине захотелось развернуться, побежать наверх и броситься на свою кровать, чтобы не думать о капитане Чернове. Ее мысли были полны другим мужчиной. Она опустила руки.

— Бери, девочка моя.

— Я не хочу, папа.

— Что? Бери письмо.

Он требовательно протянул ей листок бумаги, но ее руки не пошевелились.

— Папа, давай я его завтра прочитаю. Я очень устала.

— Я хочу, чтобы ты прочитала его сейчас. При мне.

Валентина смотрела не на отца, боясь, что он увидит в ее глазах еще не угасшую страсть, а на его черные лакированные туфли, на сверкающей поверхности которых отражался свет люстры. Она протянула руку, и отец вложил в нее письмо. Рука застыла в воздухе.

— Прочитай, прошу тебя.

Медленно она развернула бумагу, и глазам ее предстали написанные уверенным почерком строчки. Но она не стала сосредотачиваться на них, отчего слова казались ей не более чем размытыми черными закорючками.

— Ну же!

Валентина покачала головой.

Отец взял из ее руки бумагу и начал читать вслух:

— Дорогая Валентина…

— Я ему не дорогая, — глухим голосом произнесла она, но министр этого не заметил.

«Дорогая Валентина, сегодня я позволил себе заехать к Вам, однако не застал Вас дома. Надеюсь, у Вас все в порядке и военные отряды на улицах не причинили вам неудобств. Солдатам дан приказ патрулировать город, разбирать баррикады и усмирять самых бойких крикунов. Прошу Вас, дорогая Валентина, не волнуйтесь, ибо я беру на себя обязанность лично обеспечить Вашу безопасность в это трудное и беспокойное время.

Вы наверняка слышали о большом бале, который Его Величество дает в Зимнем дворце в следующую среду. Я почту за великую честь, если Вы согласитесь пойти на него со мной.

Благодарю Вас за то восхитительное время, которое мы провели в “Дононе”.

Преданный вам Степан Чернов».

Отец Валентины кивнул, грудь его раздулась, а щеки зарумянились от удовольствия.

— Молодец, Валентина, — произнес он.

— Папа, я знаю, каждый отец желает хорошего брака своей дочери.

Он поднял бокал.

— Это так.

— Поэтому я не сомневаюсь, что ты желаешь мне только добра.

— Ты у меня умница, девочка.

Он шагнул к ней и приобнял одной рукой. В этот миг Валентине вдруг вспомнился ее список. Она подумала, как было бы просто сделать так, чтобы отец наконец ее простил.

— Но я прошу тебя, папа, не заставляй меня…

Он рассмеялся и уголком письма пощекотал ее щеку.

— Папа. — Она отстранилась от него и накинула пальто, чтобы больше не чувствовать его прикосновений. — Пожалуйста, передай капитану Чернову, что я не…

— Николай, ты собираешься возвращаться?

Это был женский голос, беззаботный и несколько невнятный. Послышался он из гостиной, а вслед за ним раздался легкомысленный обольстительный смех и звон бокала о бутылку. Это была не мать. Однако отец не смутился. Напротив, темные глаза его засветились, когда он посмотрел на старшую дочь. Он нежным отцовским жестом потрепал ее по руке.

— Не думай ничего дурного, Валентина. Так устроены все браки. Когда вы с Черновым поженитесь, ты привыкнешь к этому, как привыкла твоя мать… Ты куда?

Но Валентина уже не слушала его. Она бежала вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, оставив отца с письмом и с его женщиной.

Грязная одежда лежала на полу. Валентина всегда бросала свои вещи на пол, зная, что горничная подберет их и отправит в стирку. Но на этот раз, когда девушка посмотрела на несвежее платье, которое, как мертвец, раскинулось на ковре, и представила себе чистое, накрахмаленное и выглаженное платье, висевшее в шкафу, брови ее нахмурились. Она наклонилась, подняла грязную одежду, сложила ее и аккуратно положила на стул. Мелочи. Они имеют огромное значение. Она научилась их замечать.

Лишь уютно устроившись под одеялом в теплой постели и обхватив руками прижатые к груди колени, Валентина позволила себе расслабиться и отпустить мысли. Глаза ее закрылись, и в тот же миг она очутилась на другой подушке, в другой кровати, в другой жизни. Ее тело изголодалось по Йенсу. Это ощущение охватило Валентину с такой силой, что из горла ее вырвался долгий стон. Все ее тело пронзило жгучее желание. Бедра ее задрожали — они все еще чувствовали его прикосновения. Его огонь, горячий, ненасытный, все еще горел у нее внутри.

Она не думала, что будет так. Потребность в нем была всепоглощающей. Она помнила каждое его прикосновение. Помнила, как губы его нежно прикасались к ее груди, а его руки ласкали и сжимали ее тело так, что она теряла способность мыслить и полностью отдавалась его власти. Губы ее требовали его. Она не могла противиться желанию познавать его, доставлять ему наслаждение, владеть им. Ее тело и душа были настолько отданы ему, что в эту минуту, лежа в кровати одна, она почувствовала себя одинокой, живущей половинчатой жизнью.

— Йенс, — прошептала она в темноту, — я никогда не смогу бросить тебя.

Даже ради Кати.

23

Густой белый снег, кружась, падал на землю, то обрушиваясь настоящей лавиной, то стихая, как будто собираясь с силами, чтобы нанести новый удар. Накрытые белым одеялом крыши домов и дороги сверкали, и древний город, воздвигнутый некогда Петром Великим на гнилом болоте, казался грациозным и элегантным, как лебедь.

Аркин не замечал его красоты. Внимание мужчины было сосредоточено на полицейских в темных шинелях. Они собирались по двое и по трое на углах и посматривали по сторонам настороженными волчьими взглядами. Он не ожидал увидеть их так рано. Они передвигались быстро, что его удивляло, и заметно нервничали. Молодые люди из цеха Распова шли по улицам шумно и весело, как почувствовавшие свободу молодые псы. Они скандировали лозунги, которым он их научил, горланили и размахивали самодельными плакатами и транспарантами.

«За справедливость!»

«Вместе мы победим!»

«Требуем достойной оплаты труда!»

«Победа за рабочими!»

Снова и снова их голоса сливались в единый хор, когда они выкрикивали слова, которые были им ближе всего: «Хотим хлеба!»

Все они были тощими — обтянутые кожей скелеты в плащах и пальто, слишком тонких, чтобы согреть в морозную русскую зиму. Молодые и в то же время смирившиеся с судьбой. Это злило Аркина сильнее всего. Ему пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить их в том, что, только взявшись за дело сообща, они могут добиться изменения ужасных условий труда. Поначалу он видел перед собой лишь пустые бледные лица, глядевшие на него беспомощными, лишенными надежды глазами. Зажечь огонь в их голодных животах помог Карл, молодой сын машиниста, который однажды вместе с ним снимал с поезда ящик с боеприпасами. Ему было всего шестнадцать, но он уже все понимал.

— Товарищи, жизнь может измениться, — сказал им Аркин. В холодном дворе цеха он взгромоздился на какойто ящик и чувствовал, как просыпающееся в них волнение смешивалось с бьющим им в лица снегом. — Вы сами можете изменить ее. Вы, рабочие, — вот настоящая сила, если только у вас хватит смелости воспользоваться ею.

— Братцы, — крикнул Карл, — товарищ дело говорит! Наши хозяева не считают нас за людей. Вчера Пашину оторвало полруки, на прошлой неделе у Григорьева вся шея обгорела. Кто следующий?

— Вы слишком много работаете, — заявил Аркин. — Поэтому ошибаетесь от усталости.

— Работать в цеху опасно, а о безопасности никто не думает, — вторил ему Карл.

— И вы не имеете права жаловаться.

— У нас даже нет питьевой воды, хотя там жарко, как в аду.

— А хозяевам вашим наплевать! — Аркин рубанул кулаком белый от снега воздух.

— А и верно! — подхватил чейто молодой голос.

— Так давайте научим их думать не только о себе, но и о нас! — заорал Карл.

И это стало началом марша. У ворот цеха Аркин увидел Ивана Сидорова, который смотрел на него с уважением. Когда он не был пьян и не лежал, уткнувшись лицом в стол, как в тот достопамятный вечер, это был совсем другой человек. Человек, которого Аркин мог использовать в своих целях. Именно Сидоров собрал и привел во двор цеха молодежь. Не сказав друг другу ни слова, они обменялись взглядами. Этого было достаточно.

К ним присоединялись и другие. Молва о митинге в считаные минуты разлетелась по городу. Когда они шли мимо обувной фабрики, несколько юнцов в кожаных фартуках, совсем еще мальчишек, выбежали и влились в толпу литейщиков. Всего, вместе с тарасовцами, которые подошли к ним чуть позже, по улицам Петербурга плечом к плечу, скандируя лозунги, двигалось больше трехсот человек. За растянувшейся колонной шел Сергеев, раненая рука его все еще висела на перевязи.

— Молодец. Хорошо поработал, — увидев Аркина, бросил он.

Аркин кивнул ему головой.

— Как жена?

— Беспокоится, как сегодня все пройдет.

— Скажи ей, что мы сдвинули с места камень, который покатился с горы, и теперь ничто его не остановит.

Соглашаясь, Сергеев сжал кулак. Кожа его выглядела серой и неживой, как будто кровь загустела у него в жилах.

— Шел бы ты домой, друг, — посоветовал ему Аркин. — Рука у тебя сегодня, вижу, пошаливает. Эта молодежь почувствовала запах победы, так что теперь они и без нас управятся.

— Ха, они не знают, что впереди их ждет настоящая война.

— Пока что всего лишь небольшая стычка. Все только начинается. Пусть порадуются успеху. — Он окинул друга участливым взглядом. — Возвращайся домой, к жене.

К его удивлению, Сергеев хлопнул его по плечу и сказал:

— Удачи, товарищ.

После этого он отстал от толпы, потом свернул в какойто переулок и исчез из виду.

Его место тут же занял Карл. Он счастливо улыбался.

Они вышли на железнодорожные запасные пути, открытое, продуваемое ветром пустынное место, где доживали свою жизнь списанные вагоны. По мерзлой земле громыхали ботинки. Аркин прислушался, и сердце его взволнованно затрепетало. То маршировала сама Россия. Даже царь с высоты своего трона не осмелится пролить кровь этих невинных детей. Мысль о счастливом будущем родной страны пронзила его, оставив ощущение надежды, теплом разлившееся по всему телу.

— А ты зажег эти молодые сердца.

Это был отец Морозов. Он крепко сжал руку Аркина. Снежинки рассыпались по высокой черной шапке священника и сверкали, точно алмазный нимб, что выглядело особенно удивительно в комплексе с его поношенным пальто.

— Это Карл, мой товарищ из расповского литейного. Он уже доказал свою преданность. Надежный парень, нам он может пригодиться.

Священник протянул молодому человеку руку. Тот низко наклонился и поцеловал пальцы в перчатке.

— Здравствуйте, батюшка, — с уважением произнес он.

Это простое движение необычайно разозлило Аркина, но он не подал виду. Разве они не понимают? Ведь такое раболепие — именно то, что хотят искоренить большевики. В будущем России нет места религии. Там все будут равны и никто не станет кланяться и гнуть колени. Даже перед Богом.

— Они придут? — быстро проговорил Аркин.

Священник улыбнулся.

— Да.

— Когда?

— С минуты на минуту.

— Значит, они сдержали слово. Хорошо.

Карл непонимающе перевел взгляд с одного на другого.

— Кто? Кто придет?

— Железнодорожники, — пояснил Аркин. — Все это депо присоединилось к забастовке, чтобы поддержать молодежь.

— Выходит, началось? — осознавая важность момента, произнес Карл.

— Да.

Парень выпрямил спину и надул тощую грудь.

— Товарищ Аркин, товарищ святой отец, я горжусь, что стал частью этого…

— Это они! — раздался из толпы голос. — Железнодорожники!

В тот же миг воздух огласился радостными криками, и колонна человек в сто или даже больше, все в картузах и робах, размахивая кулаками, вышла на запасные пути.

— Отче, — вполголоса произнес Аркин, — поблагодарите от меня своего Господа.

Священник закрыл глаза и улыбнулся, обращаясь к Всевышнему. Один из железнодорожников, огромный, как медведь, и с голосом под стать, забрался на ржавую платформу и обратился к толпе с такой пламенной речью, что вскоре его слова утонули в возбужденных и восторженных криках. Даже мороз и снежная пелена не могли остудить разгоряченную кровь или умерить злость, которая уже выкристаллизовалась в нечто твердое и острое, как шпиль Адмиралтейства. Аркин был собой доволен.

— Кавалеристы! — вдруг выкрикнул ктото из стоявших чуть в стороне от толпы.

Против них послали армию. Демонстранты не обратили внимания на этот крик, но Аркин тут же вскочил на подножку старого вагона и закричал во все горло:

— Приготовиться! Военные приближаются!

Тут же изпод пальто и роб появились железные прутья. Стук копыт нарастал, цокот подков по булыжникам мостовой становился все громче, пока снежная завеса вдруг не расступилась, словно воды Красного моря, и из нее не показался отряд всадников в красных формах с развевающимися накидками. Они остановились и растянулись в длинную линию, перекрывая подходы, не оставляя шансов на спасение.

Началась паника. Волнение передавалось от юноши к юноше, послышались сдавленные возгласы, ктото закричал. От немедленного бегства молодежь удерживало лишь присутствие железнодорожников. Бледные, они смотрели широко раскрытыми от страха глазами на солдат, которые обнажили сабли. На стальные клинки падал пушистый снег, но от этого они не казались менее грозными.

— Немедленно разойтись! — выехав немного вперед, скомандовал капитан кавалеристов.

Он сидел на великолепном рослом жеребце, который нетерпеливо рыл копытом грязь под утоптанным снегом. Всадник устремил взгляд на железнодорожника, стоявшего на платформе.

— Немедленно разойтись! — повторил он приказ.

Аркин пробился через толпу притихших демонстрантов и вышел вперед.

— Эти молодые люди не делают ничего плохого, — хладнокровно произнес он.

Капитан посмотрел на него, отвернулся, но потом присмотрелся внимательнее.

— Ты кто такой? — спросил он.

— Товарищ этих мальчишек, — резко произнес Аркин. — Давайте разойдемся мирно. Мы не хотим кровопролития.

Капитан удовлетворенно ухмыльнулся.

— Неужели?

— Да. Эти молодые люди…

— Опасны!

— Нет. Они просто заявляют о том, что недовольны, и требуют, чтобы их выслушали.

— Мы хотим справедливости, — добавил Карл, который встал рядом с Аркиным, держа обеими руками железный прут.

— Так получай ее, молодой смутьян!

Без предупреждения капитан вдруг наклонился вперед и махнул саблей. Клинок разрубил воздух с легким свистом. Аркин успел среагировать. Он оттолкнул своего молодого друга так, что сабля, которая должна была перерубить бледное худое горло, зацепила лишь нос и рассекла ноздрю. По подбородку Карла хлынула алая кровь.

Толпа железнодорожников загудела и двинулась вперед. На всадников посыпались ругательства и угрозы. Страсти накалялись. Рабочие кричали и размахивали своим нехитрым оружием так, что, казалось, еще немного, и они ринутся в атаку. Аркин собирал заводскую молодежь как раз для того, чтобы избежать подобного насилия, но сейчас он оттащил Карла подальше от солдат и осмотрел его лицо. Юноша зажимал рукой нос. Кровь струилась между его пальцами, в глазах горел огонь. Рука, за которую его держал Аркин, дрожала, но не от страха, а от ярости.

— Беги в тыл железнодорожников, — распорядился Аркин. — Командуй своим, чтобы готовились дать отпор.

Юноша исчез. Снег повалил гуще, и голоса сделались громче. Атака гусар была молниеносной. Ринулись вперед лошади, сабли стали рубить направо и налево, бесшумно и беспощадно. Раздались истошные вопли, и снег на земле обагрился кровью, когда всадники врезались в толпу. Железные прутья обрушились на гусар, сокрушая кости, выбивая из стремян ноги, сваливая их на землю, где нападавшие тут же скрывались под сапогами рабочих. И все же сабли продолжали умело и безжалостно разить, снова и снова, разрубая спины, вспарывая щеки, рассекая шеи. Удар, перегруппировка, новый удар. Даже витавший в воздухе снег покраснел, когда конница раз за разом проносилась вдоль железнодорожных путей.

Аркин выхватил из кармана брюк маленький пистолет Сергеева. Шесть раз он тщательно прицеливался, и шесть раз пуля врезалась в красный мундир. Рабочие защищались отчаянно. Лошади падали к их ногам. Кивера летели на землю. Аркин бросился в гущу сражения, уклоняясь от сабель, отбивая удары, пробиваясь к высокому светловолосому капитану на черном, как сам дьявол, жеребце.

Виктор заметил Карла. Он лежал с окровавленной грудью на снегу, его молодые застывшие глаза были широко раскрыты и устремлены в небо, на падающий снег. Белые хлопья липли к ресницам и, растаяв, стекали, как слезы. Над мальчишкой стоял солдат с саблей в руках, с которой все еще капала кровь. Аркин сломал ему шею, бросился на колени рядом с Карлом и закрыл ему мертвые глаза. Раз в этом мире убивают даже детей, значит, в нем не осталось ничего святого. Схватив саблю, он с ревом бросился к красным мундирам.

Женщинам работалось тяжелее, чем мужчинам. Валентина быстро поняла это. В госпитале Святой Елизаветы женщины трудились больше всех и получали за это самые маленькие оклады. Но они не жаловались. К санитарам они относились с почтением, которого те, по мнению Валентины, совершенно не заслуживали, а уж врачей и вовсе почитали как богов во плоти.

Сама Валентина с головой ушла в выполнение своих обязанностей и почти ни с кем не разговаривала. Ее устраивало, что бóльшую часть времени приходилось проводить за чисткой и стерилизацией медицинских инструментов. Ей это было в радость. Она притрагивалась к инструментам с уважением и находила неожиданное удовольствие в их острых стальных краях и необычных формах. Ей нравилось, что каждый из этих предметов имел свое предназначение: и зажим, и зонд, и шприц, и многие другие, названий которых она даже не знала. Каждый рабочий день для нее и остальных молодых санитарок начинался с часового урока, и к наставлениям она прислушивалась с тем же вниманием, с которым разучивала новые фортепианные пьесы. Во время обхода палат она задавала больным четкие вопросы и внимательно выслушивала ответы.

— Вы прекрасно умеете слушать, — сказала както ей одна из пациенток.

Госпиталь Святой Елизаветы был больницей для бедных. Появился он больше ста лет назад по указу Екатерины Великой, и в нем постоянно не хватало коек и палат. Больные и умирающие нескончаемым потоком проходили через его двери, но многие из них не находили здесь приюта по той причине, что у них не было надежды на выздоровление. Валентина училась не думать о таких вещах, как не позволяла себе задумываться о мертвом мужчине, которого нашла однажды утром на ступенях госпиталя. Люди при деньгах не лечились в госпиталях. Госпитали были местом, куда приходили умирать. Уважаемых людей врачи навещали дома, при необходимости даже по нескольку раз в день, и лечили пациентов в их собственных спальнях. Иногда даже проводили там несложные операции. Богатые пациенты попадали в больницы только в том случае, если им требовалось серьезное хирургическое вмешательство.

Валентина погрузила руки в мыльную пену и принялась за работу, но через минуту подняла руки и посмотрела на них. Красные, грубые, с тонкими трещинками вокруг суставов. Руки медсестры, а не пианистки. Она вдруг почувствовала стыд и тут же упрекнула себя за эту секундную слабость.

За спиной у нее открылась дверь.

— А, вот ты где. Идем, тебя зовут.

Валентина быстро развернулась, роняя с рук мыльную пену. Это была Дарья Шпачева, черноволосая медсестра, любительница крепкого слова, с которой она познакомилась, когда пришла в госпиталь на первое собеседование. Но сейчас она не улыбалась.

— Ты знаешь, что у тебя вся шея в крови? — спросила ее Валентина.

— Нужно идти, — произнесла девушка. — Скорее.

Воздух здесь казался густым и тяжелым. Войдя в мужское отделение, Валентина почувствовала себя так, словно уткнулась лицом в несвежую простыню. Кровь, страх и дикая, неудержимая ярость не оставляли места ни для чего другого. Тела лежали повсюду: на койках, на матрасах, на полу, на расстеленных одеялах, на голых половицах. Их было много. Слишком много.

— Что случилось? — взволнованно спросила Валентина у Дарьи.

— Гусары.

— Они на них напали?

— Как видишь.

Валентина смотрела на гладкие щеки, на безусые губы. Это были молодые люди, люди, мечты которых были искромсаны и изрублены гусарскими саблями. Кровь текла из голов, на плечах зияли ужасные открытые раны. Этим людям пришлось противостоять всадникам.

— Черт! — выругалась Валентина.

Капитан Чернов выполнил обещание.

— Даша, с чего мне начинать?

— Санитарка Иванова, приступайте к работе. Да поскорее.

Медсестра Гордянская ткнула ей в руку большие ножницы и деловитой походкой направилась в другой конец отделения, где Дарья пыталась помешать какомуто человеку с повязкой на глазах выползти за дверь. Валентина осторожно положила руку на спину пациенту, который лежал перед ней лицом вниз.

— Здравствуйте, я санитарка Иванова.

Стараясь говорить уверенным и спокойным голосом, девушка ножницами разрезала его пиджак снизу доверху, потом то же самое сделала с рубашкой. Два длинных параллельных разреза шли через всю его спину, как красные трамвайные пути. Валентина решила смочить их антисептическим раствором, но, как только она прикоснулась к ранам, кровь хлынула из них на белую спину раненого. Порезы нужно было зашить. Обрабатывая рану, девушка постоянно разговаривала со своим пациентом. Повернув голову набок, он косился на нее большими, полными страха глазами.

— Доктор сейчас придет, — заверила она его. — Он наложит несколько швов, и все будет хорошо. — Валентина приложила тампон к ране и сильно прижала, чтобы остановить кровотечение. — Скоро вы снова пойдете на работу.

— Они ждали нас. Хотели порубить нас всех.

— Вы шли по улице?

— Нет. Нет, мы собрались у завода, во дворе. Я и остальные хлопцы.

— Солдаты напали на вас на заводском дворе?

— Нет. — Веки его затрепетали, закрылись, потом снова открылись, и изо рта вытекла струйка рвотной массы. — Мы пошли на разъезд, чтобы с железнодорожниками погутарить. Их старший был… — Не договорив, он начал всхлипывать. Это были несдержанные, животные звуки.

— Тише. Здесь вы в безопасности. — Валентина погладила его по жестким от засохшей крови волосам. Провела пальцами по щеке. По шее.

— Родненькая, — прошептал он, не открывая глаз, — у меня руки не шевелятся.

— Сюда! Быстро! — Доктор в белом халате махнул ей рукой.

Это продолжалось целый день. Молодых людей привозили на телегах, приносили на плечах, на самодельных носилках. Валентина приказала себе не вслушиваться в стоны, не замечать слез. Подходя к очередному раненому, она прикладывала руку бедняги к своему горлу, потому что заметила, что ее сильный пульс какимто образом вселял в них надежду. Валентина научилась не говорить «тише» и стала позволять раненым разговаривать, плакать, кричать, делать все, что угодно, что хоть както облегчало страдания. Бывало, что она садилась рядом и под диктовку записывала короткие письма их близким. Она подносила воду к разбитым губам. Она развернула столько рулонов бинта, что он начал казаться ей продолжением ее кожи, которая как будто какимто причудливым образом разрослась и стала оплетать тонкими белыми полосками израненные руки, ноги, головы, не давая развалиться на части этим молодым телам.

— Сюда! Быстро!

— Да, доктор?

— Этому гран морфия.

— Да, доктор.

Совсем юный парень, чернявый, как цыган, немного старше Кати, лежал на спине, сложив на груди тонкие руки. Кожа его была липкой от пота. Он улыбнулся Валентине, хотя губы его не прекращали шептать слова молитвы. Девушка два раза капнула из бутылочки с обезболивающим в небольшой стакан, поднесла ему и, пока он пил, поддерживала его голову. Зрачки его превратились в две крохотные точки.

— Спасибо. — Голос его звучал едва слышно. — До свидания.

— Его раздавило лошадьми, — тихо произнес доктор.

— Тут есть священник? — быстро спросила Валентина.

— Он в соседней палате. — Доктор утомленно вздохнул. — Сегодня у него много работы. — Он поднял голову и впервые внимательно посмотрел на молодую санитарку.

— Валентина! Моя дорогая девочка, я и не подозревал, что это вы. Униформа всех вас делает на одно лицо.

— Я знаю, доктор Федорин. Все санитарки выглядят одинаково.

— Не всегда. — Он провел рукой по лбу. — Вас с медсестрой Гордянской перепутать трудно.

Она улыбнулась. Оттого что напряженные мышцы лица ненадолго расслабились, она ощутила такое облегчение, что чуть не бросилась на шею доктору, как делала Аня, его дочка, когда он ей чемто угождал.

— Вам нужно отдохнуть, доктор.

Он покачал головой.

— Я, когда рекомендовал вас в госпиталь, не думал, что вам придется таким заниматься. — На миг он оторвал взгляд от раненого и внимательно посмотрел на Валентину. Она подумала, что такого интересного он мог увидеть на ее лице. — Крещение огнем, — негромко произнес доктор.

Мальчик на койке поднял руку и прочертил в воздухе крест.

— Крещение кровью, — прохрипел он, глядя округлившимися глазами на Валентину.

— Я найду священника, — сказала она и отошла от койки.

В соседней палате священника не оказалось. Тогда Валентина, подобрав юбки, побежала по одному из коридоров, высматривая фигуру в черном. Она не хотела, чтобы мальчик умер без отпущения грехов. «Санитарка должна быть очень сильным человеком, — сказал както Йенс. — Ей приходится иметь дело с кровью и ранами».

На ее плечо опустилась рука, до того тяжелая, что она пригнулась. Валентина испуганно шарахнулась в сторону.

— Не пугайся, деточка.

Она остановилась и осмотрела человека, который появился в коридоре, словно из воздуха. Он был похож на священника. Массивный широкоплечий мужчина, в простой черной рясе, и все же было в нем чтото такое, отчего Валентине захотелось отойти от него подальше. Большие круглые глаза священника мало того, что были очень глубоко посажены, но еще и отличались необычайно светлым голубым оттенком. И они не моргали. Они жгли. Другого слова Валентина не смогла подобрать. Ей казалось, что они прожигали ее череп до самого мозга, от этого ощущения ей захотелось отвернуться, но она не могла.

— Я ищу священника, — быстро произнесла Валентина.

— Деточка… — Голос его был гулким и уверенным. Пустой холодный коридор подчеркнул властную интонацию. — Деточка, во всем мире нет такого человека, который не искал бы священника. Священник показывает путь к Господу. В тебе, деточка, я вижу беспокойство и томление. Позволь Ему очистить тебя.

Она чуть не рассмеялась, потому что сам этот странный человек чистым ну никак не выглядел. Она с трудом оторвалась от глаз незнакомца и опустила взгляд на его длинную всклокоченную бороду, засаленную, с застрявшими объедками. Ряса его была вся в пятнах, а руки казались черными от грязи. Но хуже всего было то, что от него воняло. Единственной чистой вещью на нем было украшенное самоцветами распятие на цепочке, которое поблескивало у него на груди.

— Вам у Господа для себя очищения попросить стоило бы для начала, — обронила Валентина. — Но, прошу вас, идемте скорее. Вы нужны в соседней палате…

Неожиданно он протянул к ней огромные грязные руки, приложил ладони к щекам и заставил смотреть прямо в свои гипнотические глаза.

— Сейчас ты нуждаешься во мне. Я могу дать тебе успокоение, которого ты так жаждешь. Именем Господа.

Он склонил голову, как будто собираясь приложиться к ее лбу, но в последнюю секунду пригнулся и поцеловал ее в губы. Изумление и отвращение охватило Валентину, когда он накрыл ее уста своим огромным темным ртом. Она вырвалась и ударила его по щеке. Густая борода приглушила звук пощечины, но все муки и трудности этого дня выплеснулись из нее вместе с яростным криком:

— Вы не Божий человек. Вы проходимец! Отвратительный, распущенный…

Он рассмеялся, счастливо и безудержно, как будто это были слова похвалы. Валентина ударила бы его снова, но ей было противно к нему прикасаться. Она вытерла рукой рот и отошла на безопасное расстояние.

— Вы нужны умирающему мальчику, — ледяным голосом произнесла она.

— Ему я не нужен. А тебе нужен.

— Вы не настоящий священник, верно?

— Я всего лишь бедный старец. Я смиренно предлагаю свою помощь страждущим и заблудшим душам, таким, как ты.

— Моя душа вас не касается, — ответила она. — Вы не старец. А мальчику нужен настоящий священник.

Бледные глаза не отпускали ее. Она почувствовала, что язык ее отяжелел, а мысли начали растекаться. С трудом она отвела взгляд от темной фигуры и поспешила обратно, пытаясь заставить себя не думать о грязном незнакомце.

— Мы еще встретимся, деточка! — крикнул он ей вслед. — И когда это случится, ты сама захочешь поцеловать меня в обмен на свою душу.

Валентина отыскала священника. Настоящего священника. В длинной домотканой рясе, потертой снизу, с епитрахилью и высокой черной скуфьей, которая тоже знавала лучшие времена. Вначале Валентина решила, что это какойто сельский священник, который, услышав о побоище, специально приехал в город, чтобы попасть в госпиталь. Но когда она окликнула его и он, оторвавшись от раненого, над которым читал молитву, посмотрел в ее сторону, Валентина сразу узнала его. Это был тот самый священник, которого она встретила с Аркиным, тот, с которым говорила, когда шофер сносил мешки с картошкой в церковь. Бросившись к нему, она подумала о том, сколько чужих тайн хранят священники, сколько самых разных признаний, должно быть, преследует их в мыслях.

— Батюшка, мне нужна ваша помощь.

— Слушаю вас.

— Там мальчик умирает.

Реакция его была не такой, как она ожидала, поскольку, хоть он и последовал за ней в соседнюю палату, сохраняя полное спокойствие, по тому, как громко стучали его каблуки по полу, можно было понять, что он рассержен.

— Батюшка, вы знаете, что произошло?

— Молодежь работает на заводах в очень плохих условиях, — сдержанно произнес он. — После того как комуто из них машиной оторвало руку, они собрались во дворе, чтобы поговорить. Но у полиции везде есть шпионы. — Он покачал головой и поднял Библию так, чтобы она оказалась на уровне его глаз. — Да простит Господь этих солдат, потому что у себя в сердце я не нахожу им прощения. — Он со злостью потряс в воздухе книгой, как будто пальцы его могли вытряхнуть ответ изпод черной обложки. — Они ведь совсем еще дети!

— Но мне сказали, что они объединились с железнодорожниками.

— Да.

— Это означает, что их действия были организованы.

Валентина распахнула двери в палату, но священник неожиданно остановился, и она повернулась к нему.

— Кто вы? — спросил он, пристально всматриваясь в нее.

— Просто санитарка. Помогаю спасти жизнь этим детям.

«Просто санитарка» — эти незамысловатые слова, похоже, успокоили его.

Глаза его снова наполнились теплом, и он зашагал дальше.

— Да, опечален я. Но не дай Господь комунибудь видеть то, что видел я сегодня, когда саблями рубили детей малых. — Он, как щит, прижал к груди Святое Писание.

Валентина протянула руку и прикоснулась к кресту, вытесненному на обложке.

— Вы были там?

— Да.

— Скажите, отец Морозов, а Виктор Аркин тоже был там?

Священник повернулся к ней.

— Кто вы?

— Он ранен?

Священник едва заметно покачал головой.

— Передайте ему, — сказала Валентина, — пусть заберет ящик, который он спрятал в гараже. Когда к нему придут из охранного отделения, будет поздно.

24

— Санитарка Иванова!

Гордянская окликнула Валентину, когда та выходила из отделения. Медсестра выглядела уставшей, под глазами у нее виднелись темные круги, как после бессонной ночи.

— Вы сегодня хорошо поработали. Похоже, из вас выйдет хорошая санитарка. — Лицо ее разгладилось. — Признаюсь, вы удивили меня.

— Спасибо.

— Теперь идите домой и отдохните. Горячая ванна, стакан водочки — и вы забудете о сегодняшнем дне.

— Да.

Хорошая санитарка. Валентина натянула на плечи пальто. Хорошая санитарка.

На ступенях госпиталя она натолкнулась на Дашу и тут же спросила ее:

— Ты знаешь священника, который здесь был сегодня?

— Отец Морозов? Да, он часто приходит. Я и сама терпеть не могу его проповедей. — Она поморщилась и сняла с головы косынку. — Но он пациентов не только словами утешает, а еще и еду им приносит. Они обожают его.

— Нет, я не про него. Другой. Грязный и омерзительный, со светлыми голубыми глазами. На шее у него очень дорогое распятие висело.

— А, этот ублюдок. Надеюсь, он к тебе не прикасался?

— Нет, — неожиданно для себя солгала Валентина.

— Не волнуйся, он сюда редко наведывается. Только когда хочет напомнить себе, каково это — быть бедным.

— Как это? А где он обычно время проводит?

— Господи Боже, Валентина, ты что, не поняла, кто был этот вонючий подонок?

— Он сказал, что он — бедный старец.

— Какой там бедный старец! Хотела бы я быть такой бедной.

— Так кто же это был?

— Григорий Распутин. Чудотворец, который вокруг императрицы ошивается. Только не говори, что он к тебе прикасался своими грязными лапами.

— Чудотворец?

— Он сам себя так называет.

— Йенс, расскажи мне про императрицу.

— Почему ты просишь?

— Просто так. Интересно.

— Императрица Александра? Она всегда сдержанная и неприветливая, держится холодно, как настоящая немецкая принцесса, которой, собственно, и является. Но я не уверен, то ли у нее характер такой, то ли она просто смущается.

Йенс провел рукой вверх по обнаженному бедру Валентины и прошелся пальцами по ребрам. Он сидел на кровати рядом с ней, потому что любил смотреть на нее. Вид ее обнаженного тела всегда ласкал его глаз. Ласкал глаз. Раньше ему это выражение казалось бессмысленным: разве могут глаза чувствовать ласку? Но теперь он понял. Его глаза тосковали, когда ее не было рядом. Не имея возможности смотреть на нее, он ощущал внутреннюю пустоту. До сих пор он не испытывал подобного ни с одной из женщин. Еще не было такого, чтобы чейто образ он хранил в голове бережно, как бесценное сокровище. Сейчас он решил попытаться незаметно выяснить, что могло вызвать у девушки интерес к царице.

— Я думаю, прежде всего дело в том, что она очень застенчива, — пояснил он. — Царица, конечно, аристократка, но она попросту не умеет вести светские разговоры, поэтому и сторонится придворной жизни. За это ее и не любят. Впрочем, одно можно сказать наверняка: характер у нее сильный.

— Что значит сильный?

— Почти все время она держит царя при себе, в Царском селе. Он и работает там, в Александровском дворце. Я знаю, что это всего в двадцати милях от Петербурга, но сейчас, когда в городе неспокойно, и двадцать миль — большое расстояние. Царь обязан быть здесь.

Валентина кивнула с серьезным видом, точно много думала об этом.

— А их дочери, великие княжны, они тоже там?

— Да. Все говорят, что они очень дружно живут. Любят вместе кататься на лошадях, плавать на лодках и заниматься спортом. Они обожают теннис. И, конечно, ухаживают за мальчиком. Он — центр их мира.

— Да. Цесаревич Алексей.

Йенс опустил голову и нежно поцеловал оба ее колена. Она запустила руку ему в волосы и приблизила к себе его лицо.

— Что ты так рассматриваешь? — нахмурившись, спросила она.

— Тебя. Хочу понять, из чего ты сложена.

— Зачем? Собираешься меня разобрать на части?

Он поцеловал ее в губы.

— А что, мне как инженеру это было бы весьма интересно.

Она развернулась лицом к нему и обвила ногами его талию. Он подсунул под нее ладони и придвинул к себе. Кожа ее слабо пахла карболовым мылом.

— Расскажи про Распутина, — сказала она.

— Господи, Валентина, почему тебя интересует этот проходимец?

— Расскажи, — очень серьезно повторила она. Голова девушки лежала у него на плече, и лица ее не было видно, но он чувствовал на обнаженной груди ее дыхание — несильные толчки теплого воздуха. — Он приходил в госпиталь.

— Держись от него подальше. Он и так уже много бед натворил.

— Каких бед?

— Григорий Распутин отдаляет царя от народа.

— Йенс, любимый, не злись. Расскажи мне про него. — Валентина прикоснулась кончиком языка к его коже.

— Он называет себя Божьим человеком, говорит, что Иисус послал его направлять народ России и в особенности царицу. А через нее — самого царя. — В голосе Фрииса послышалось отчаяние. — Царь — глупец. Этот монах вмешивается в политические дела, настраивает его величество против советников и… — Внезапно он замолчал.

— И что?

Йенс пожал плечами.

— Забудь о нем. Давай не будем больше говорить о Петербурге и его проблемах. Скоро всем нам будет не до этого. Война на пороге.

— Ты уверен, что до этого дойдет?

Он уложил ее спиной на подушку.

— Никто не может быть в чемто уверен полностью, так что…

— Не надо меня успокаивать, Йенс. Я не ребенок.

Тон, которым были произнесены эти слова, вмиг остудил его. Она слишком многое увидела сегодня в этом своем чертовом госпитале. Куда подевалась та девушка, которая ночью в холодном лесу смотрела с ним на звезды? Он нежно погладил ее плечо, потом потянулся к столику у кровати, взял сигарету и закурил.

— Валентина, любимая, царский двор — это большой плавильный котел. Он погряз в распутстве и вырождении. — Йенс старался говорить сухим, безразличным голосом. — Распутин — всего лишь неудавшийся монах, но ему повезло. У царицы почти нет друзей, кроме разве что Анны Вырубовой, да и та тише воды ниже травы, поэтому она и попала под его власть. Ктото говорит, что он обладает силой целителя и помогает ее сыну. Другие утверждают, что он гипнотизирует ее. Ходят даже слухи, что она стала его любовницей.

Валентина изумленно подняла брови.

— Как может ктото по доброй воле ложиться в постель с таким отвратительным человеком?

— Ты удивишься, но женщины при дворе готовы глаза друг другу выцарапывать, добиваясь его благосклонности.

— Но от него дурно пахнет.

Смех Йенса прозвучал довольно грубо.

— Грязный крестьянин, мужикоборванец, который не моется и не переодевается. Сразу видно: Божий человек!

— Йенс. — Валентина взяла из его пальцев сигарету и вдохнула едкий запах. — Как ты думаешь, Распутин действительно может исцелять людей?

Он забрал у нее сигарету и затушил.

— Нет. Так что и не думай везти к нему Катю.

— Я и не думала.

Но ложь эта была такой же прозрачной, как сигаретный дым.

Варенька не умерла, и это вселяло надежду. Улица выглядела не лучше, чем в предыдущий раз, входная дверь была все так же расколота, и в темном коридоре стоял все тот же отвратительный запах, но Варенька Сидорова не умерла.

— Я принесла еще продуктов, — сказала Валентина и поставила на стол сумку.

Рядом она положила кошелек, но об этом не заикнулась.

— Вижу.

Варенька улыбнулась. Это было мало похоже на настоящую улыбку, всего лишь движение мышц лица, но Валентина была рада и тому.

— Я заварю чаю, хотите? — предложила она.

Женщина со шрамом на голове опустилась на пол рядом с печкой, укутавшись в потертое одеяло, но голова ее осталась непокрытой, и кожа на черепе казалась зеленоватой. В печи трепетал слабый огонек, и она наклонилась к нему, слегка приоткрыв рот, как будто хотела проглотить желтое пламя.

Валентина достала из сумки связку хвороста.

— Вот.

Варенька, воодушевившись, извлекла из связки три ветки и аккуратно положила их в огонь. Когда они начали потрескивать, губы на ее изможденном лице растянулись в радостную улыбку, как будто она увидела старого друга. Валентина тем временем вскипятила чайник и заварила чай. Изысканные пирожные из столовой ее матери в этой обстановке выглядели совершенно нелепо, но женщина не заметила этого. Подсев к Валентине за стол, она съела три штуки и только после этого заговорила.

— Зачем ты пришла?

— Убедиться, что вы никуда не делись.

Женщина издала странный гортанный звук. Валентина посмотрела на нее с удивлением, но потом поняла, что это был смех.

— Думаешь, я могу находиться в какомто другом месте? — поинтересовалась Варенька.

— Вы работаете? — спросила Валентина.

— Работала. — Женщина покачала головой. — На мельнице. Но меня уволили изза того, что я пропустила один день, когда мой мальчик заболел. — Глаза ее оставались сухими. Слез не было.

— Я знаю одну портниху, ей нужна уборщица. Я могла бы поговорить с ней, если вы хотите работать.

— Конечно, я хочу работать.

В комнате на какоето время стало тихо. Каждая из женщин ожидала продолжения от собеседницы. Валентина заговорила первой:

— Тогда я спрошу у нее. Но вам нужно будет вымыться.

Варенька взглянула на свои грязные руки.

— Колонка на улице снова замерзла. Для чая я растопила снег.

Желудок Валентины чуть не вывернулся наизнанку, когда она посмотрела на свою опустошенную до половины чашку.

— Снег с собачьей мочой.

Снова в комнате раздался хрипловатый смех. Варенька устремила взгляд на новую подругу.

— Что тебе нужно? Ты ведь пришла не только для того, чтобы меня накормить.

Валентина достала из сумки банку абрикосового варенья и буханку черного хлеба. Если бы Йенс узнал, что она пришла сюда одна, он бы ужасно рассердился.

— Я хочу, чтобы вы предупредили меня.

— О чем?

— Когда возникнет опасность.

— Какая опасность?

— Когда начнется эта ваша революция.

Словно по мановению волшебной палочки, безразличное выражение исчезло с лица Вареньки, и в один миг ее глаза, губы и бледная кожа переменились. Валентину поразило, что одно слово может иметь такую власть над человеком.

— Вот мой адрес. — Она подвинула женщине листок бумаги.

Варенька даже не посмотрела на него.

— Я не умею читать. И потом, я и на пушечный выстрел не стану приближаться к дому, в котором ты живешь. Меня слуги твои заплюют. Придумай чтонибудь другое.

— На Исаакиевской площади я видела тумбу объявлений. Завяжите на ней какойнибудь шарф, когда начнется. Я увижу его.

— Красный?

— Если хотите.

Женщина кивнула, и Валентина вдруг с удивлением заметила, что ее шрам был единственным, что блестело в этой сырой и холодной комнате, и ей стало интересно, болит ли он.

— Что бы там ни говорили люди, — пробормотала Варенька, — а эта их революция еще не скоро начнется.

— Однажды я видела, как армия муравьев напала на полевку и убила ее, — сказала Валентина и добавила: — Может быть, ваши муравьи еще не готовы стать армией?

— Скажи, а чем ты занимаешься? Почему у тебя такие сильные пальцы?

— Я играю на фортепиано.

Варенька потрогала пальцы Валентины так, словно считала, что сейчас из них польется музыка.

— Никогда не слышала, как играют на фортепиано.

От этих слов Валентине захотелось зарыдать.

Это произошло случайно. Йенс не собирался заходить к Кате. Ничего этого и не было бы, если бы он однажды не заигрался допоздна в покер у одного знакомого. Доктор Федорин тоже был там. В перерывах между партиями он рассказал о новом способе лечения позвоночника, который испытывали в Карловых Варах. Доктор получал о нем хорошие отзывы и заинтересовался этим вопросом, потому что хотел помочь раненным в недавнем побоище молодым людям, по хрупким спинам которых прошлись гусарские сабли, но Йенс сразу подумал о Кате. Когда на следующее утро он выехал на прогулку и повстречал сумасшедшего казака Валентины, который неспешно ехал через водянистый туман на пугливой кобыле, ему показалось вполне уместным начать разговор с замечания о лошади.

— Она, конечно, хороша, Попков, но я бы сказал, что вам эта кобыла не очень подходит.

Казак помотал головой из стороны в сторону, точно как его лошадь, и с неприветливым видом произнес:

— Она не для меня.

— А! Наверное, сюрприз для Валентины Николаевны?

— Нет.

Йенс, пожав плечами, ударил каблуками своего коня, пуская немного быстрее, но молодой кобыле, похоже, понравился Герой. Она тоже ускорила шаг и поравнялась с ним. Казак отпустил поводья, и кобыла, почувствовав свободу, махнула Герою длинной гривой и стала выступать грациозно, точно балерина.

Увидев это, Йенс рассмеялся. Даже казак не удержался и улыбнулся. Дальше они поехали рядом — Попков на кобыле у тротуара, а Йенс на Герое ближе к середине улицы, прикрывая пугливое животное от уличной суеты. Всю дорогу до дома Ивановых туман не выпускал их из своих серых объятий.

Наблюдая за тем, как Попков умело вытирает бока Героя, Йенс улыбнулся. Ему нравились люди, которые кончиками пальцев чувствуют настроение животного и точно знают, где нужно почесать лошадь, чтобы та принялась раздувать ноздри и довольно храпеть.

— Я ненадолго, — сказал он Попкову, но тот лишь рыкнул в ответ чтото неразборчивое.

Йенс, наполнив ведро водой из крана во дворе, поставил его перед Героем. Конь тут же опустил в него свою большую голову и начал жадно пить. Какоето время Йенс стоял рядом и наблюдал за животным.

— Попков, — сказал он, — вы здесь, похоже, пользуетесь особым доверием. — Повернувшись к здоровяку, он усмехнулся. — Но я вот не могу понять, как это такому недалекому казаку позволяют заходить в хозяйский дом и общаться с юными барышнями. — Йенс провел рукой по мускулистой шее Героя. — Надо полагать, дело в вашем врожденном обаянии.

Губы казака растянулись в широкую улыбку, обнажив крупные белые зубы.

— Убирайтесь к черту.

— Я еще никогда не видела Валентину такой счастливой.

Йенс улыбнулся Кате и поставил маленькую чашку с чаем себе на колено.

— Это изза работы в госпитале. Она обрела в жизни смысл.

— Так и мама говорит.

— Возможно, она права.

— Но мама не знает ее так же хорошо, как я.

— И что же, — осторожно поинтересовался он, — вам известно такого, что неизвестно вашей матери?

— Йенс, у меня не действуют ноги, но глаза все видят.

— И что же вы видите?

Катя рассмеялась.

— Я вижу, как она, приходя домой вечером после работы, вся светится, хотя должна падать от усталости. Как она ходит как в воду опущенная, если ей не удается из дому выйти. Как она улыбается и счастливо вздыхает, когда думает, что ее никто не видит. Бывает, она чтото говорит и вдруг замолкает на полуслове. — Лицо Кати сделалось задумчивым. — Я думаю, это изза того, что она чтото вспоминает.

— Что же она вспоминает?

— Не знаю. Чтото такое, что у нее в памяти засело.

— Катя, вы удивительно наблюдательная девушка.

— Она моя сестра. Я люблю ее.

Их глаза встретились.

— Я тоже, — тихо проговорил он.

Она кивнула, ее светлые локоны качнулись.

— Я знаю.

— Как же вы об этом догадались?

— Я знаю Валентину. Она влюблена. И любима.

— Обещаю, я буду заботиться о ней, Катя.

Девушка улыбнулась.

— Я верю вам, Йенс. Но будьте осторожны. Если папа узнает, что она любит вас, а не капитана Чернова, он запретит вам появляться в этом доме.

— Спасибо за предупреждение.

Он понимал, как непросто было Кате отдать ему сестру.

Не дойдя до конюшен, Йенс услышал шум. Волнуясь за Героя, он ускорил шаг. Крики и неимоверный грохот сотрясали деревянные стены. Вбежав в конюшню, Йенс увидел пятерых мужчин, которые ожесточенно избивали Попкова. Казак не падал, он стоял на ногах, раскачивался и отмахивался огромными ручищами, как пьяный медведь. Кровь хлестала из глубокой раны над бровью, заливая его лицо. Остальные конюхи разбежались, и это могло означать лишь одно: всем точно известно, кто эти люди в черных пальто и начищенных сапогах, и все боятся с ними связываться. Но пятеро на одного! На такое Йенс не мог смотреть спокойно.

Он схватил одного из нападающих за плечо, развернул его и тут же получил от него кулаком в живот. Йенс зарычал, но, прежде чем успел опуститься второй кулак, ударил противника головой в грудь, выведя его из равновесия. Быстрый рывок вверх, и голова Йенса с хрустом врезалась в челюсть нападающего. Крик боли разорвал сырой воздух, испуганные лошади в стойлах начали брыкаться и ржать. Осыпая Попкова ругательствами, остальные мужчины продолжали избивать казака толстыми железными прутьями, пока тот наконец не упал на землю. Но, падая, он увлек за собой двоих нападавших. Упавшие, натужно дыша и вырываясь из рук Льва, засучили ногами, пытаясь подняться. Оставшиеся принялись пинать ногами поверженного великана.

— Прекратите! — закричал Йенс. — Черт, вы же убьете его! Что тут происходит?

Один из неизвестных развернулся: грубое лицо с большим багровым родимым пятном, черные, полные жадного восторга глаза.

— Сгинь, если тоже не хочешь получить!

В воздухе просвистел прут, угрожая раскроить череп Йенса. Тот понятия не имел, изза чего началась драка, но ему уже было наплевать. Пригнувшись, он сорвал висевший на стене кнут с металлическими шипами.

Первый удар кнута разодрал спину нападавшему, второй вырвал кусок плоти из незащищенной шеи. Кровь хлынула на солому. Двое, которые все еще стояли, бросили свою жертву и повернулись к Йенсу, но тот двинул рукой, и кожаный кнут описал перед ними в воздухе изящную петлю. Нападавшие отступили, забыв, что у них за спинами находится казак. Когда они об этом вспомнили, было слишком поздно. Раненый Попков поднялся на ноги. Подобранный с земли железный прут в его руке опустился сначала на одну голову, потом на вторую, и мужчины рухнули как снопы.

— Чтоб вы сдохли! — заревел Попков.

— Черт возьми! — тяжело дыша, пробормотал Йенс. — Ты что натворил? За что они тебя так?

Мужчины смотрели друг на друга, пытаясь не улыбаться. Пролитая кровь странным образом связала их.

— Проклятье, — наконец произнес Йенс, — во что ты меня впутал?

Неожиданно у него изза спины раздался голос:

— Опустите кнут. А ты, тупица, брось палку. — В голосе не было угрозы. Интонация была спокойной и уверенной. — Иначе получишь пулю в башку.

25

Страх приходит под разными личинами. Йенсу он явился в виде писчего пера в руке следователя. Когда следователь был спокоен, оно тихо дремало в его пальцах, но стоило ему потерять терпение, как перо начинало метаться и биться кончиком о стол. В такие секунды сердце Йенса сжималось и по спине бежал холодок.

— Спросите министра Иванова, — в двадцатый раз повторял Йенс. — Это его дом, не мой. Я пришел туда для того, чтобы забрать лошадь.

— И как же, позвольте узнать, ваша лошадь оказалась там?

— Я ведь уже говорил вам. Я приехал навестить дочь министра.

— Или решили, что это удобный способ добраться до конюшни?!

— Нет.

— Чтобы забрать ящик с ручными гранатами оттуда, где вы его спрятали?

— Нет.

— Когда вы принесли гранаты в конюшню?

— Я их не приносил.

— Кто поручил вам забрать их?

— Никто. Я вообще не знал, что они там есть.

— Вы с кнутом напали на моих агентов.

— Они убивали казака.

— Значит, вы признаете, что Лев Попков является вашим соучастником в антиправительственном заговоре?

— Нет. Я его почти не знаю. Он — слуга в этом доме, вот все, что мне о нем известно.

— Вы лжете.

— Нет.

Этот разговор продолжался по кругу. Йенс, в который раз отвечая на одни и те же вопросы, пытался сохранять видимость безразличия. Допрос проходил цивилизованно, что его еще больше сбивало с толку. Никакой закрытой камеры с голыми стенами, никакого яркого света в лицо, никаких тугих наручников. Его посадили в кресло с мягкими подлокотниками, даже предложили сигарету, от которой он отказался.

Они сидели в обычном кабинете с желтыми занавесками и цветущим растением в горшке на полке. На полу лежал красивый новый ковер. Как заметил Йенс, без пятен крови. Допрашивавший его господин был невысокого роста, лысоват и имел привычку, если чувствовал неуверенность, щупать свои большие уши. Каждый раз, когда Йенс произносил: «Поговорите с министром Ивановым, он преданный слуга его императорского величества», пальцы следователя хватались за мочку уха. Он был осторожен и перед каждым следующим шагом прощупывал почву под ногами.

Чертов казак оказался дураком. У охранки везде есть глаза, от нее невозможно скрыться. Если Попков решил, что конюшня министра — надежное место для того, чтобы спрятать оружие, значит, он ничего не знал о способах работы тайной полиции. И все же Йенс не мог поверить, что Попков оказался большевиком. Его бросало в дрожь, когда он думал о том, что Валентина жила рядом с таким смертоносным кладом.

— Где Лев Попков? — резко спросил он.

— С революционером работают.

У Йенса похолодело на сердце. Работают.

— Я не верю, что Попков — революционер. Кто угодно мог спрятать там гранаты, если бы готовил покушение на министра.

— Включая вас.

— Нет. Я этого не делал.

— Ваше мнение не имеет значения.

У следователя были глаза голодного волка. Ему хотелось оскалить зубы и вцепиться в Йенса, но чтото его сдерживало. Фриис понимал, что причиной этому были несколько слов, написанных на обложке папки, лежавшей перед следователем на столе: «Йенс Фриис — инженер Его Императорского Величества».

Инженер Его Императорского Величества.

Он воспользуется этим громким титулом. Почему нет? Сердце его застучало учащенно. Отдаваясь в ушах. Он знал, что есть сотня причин… Сотня камер для допросов, расположенных под этим зданием, совсем не таких удобных, как эта комната. Камер с цепями, привинченными к стульям, и с пятнами засохшей крови на кафельных стенах. Спокойным и вежливым тоном Йенс снова произнес:

— Где Лев Попков? Я хочу его видеть.

Допрашивавший был явно раздражен просьбой, хотя попытался скрыть это. Он долго молчал, яростно вертя в пальцах перо, потом поднялся, подошел к двери и распахнул ее с такой силой, что та хлопнула об стену.

— Идемте.

Вонь. Пот. Кровь.

Йенс не позволил себе сорваться. Не позволил выплеснуться ярости, не ударил кулаком в металлическую дверь, не схватил за шею конвоира и не сунул его голову в узкое смотровое окошко. Стоя у тюремной камеры, он позвал Попкова по имени.

Внутри можно было различить широкую спину, кровь, струящуюся из свежих ран. Йенс прильнул к прямоугольному окошку и увидел казака, прикованного к противоположной стене за руки цепями. Он был раздет донага, но держался на ногах, прижимаясь лицом к грязным плитам. Массивные мышцы его ягодиц были черными от кровоподтеков, длинные провода шли от его гениталий к электрической батарее, фекалии стекали на пол по его ногам.

Вонь. Пот. Кровь.

Звуки городской жизни поутихли. Был поздний вечер, когда Йенс прибыл в роскошный дом Ивановых. Он подспудно ожидал увидеть запертые двери, закрытые ставни, солдат, дежуривших во дворе, и черные окна, но ничего этого не было. В окнах ярко горел свет, и это было хорошим знаком. В дверях его встретил лакей, который заметно нервничал и усердно отводил в сторону глаза. То, что произошло между министром Ивановым и полицией после того, как Йенса с Попковым схватили и увезли в отделение, явно оставило свой след на всех обитателях этого дома.

Йенс тоже не остался без отметины. Правое плечо его, куда один из полицейских ударил прикладом во время ареста, ныло. Лакей проводил его в голубой салон, тот самый, в котором его впервые принимала Валентина, но сегодня он не ожидал ее застать здесь, поскольку был уверен, что отец спрятал ее куданибудь подальше от посторонних глаз. Скандальное происшествие в конюшне не должно было запятнать ее имени.

— Йенс Фриис, — объявил лакей.

Йенс вошел в ярко освещенный салон и удивленно замер. Как ни странно, все семейство Ивановых было в сборе. Генерал в строгом темнозеленом форменном сюртуке стоял спиной к камину, поглядывая на гостя усталыми глазами изпод насупленных кустистых бровей и постукивая носком туфли по мраморной плите очага. Его супруга, Елизавета Иванова, неподвижно, как кукла, сидела на оттоманке, сложив на коленях руки. Рядом на столике стоял стакан воды.

Но все внимание Йенса устремилось на Валентину. Она сидела на диване рядом с сестрой. Обе были в кремовых платьях, но во всем остальном являли собой полную противоположность. Лицо Кати было мокрым от слез, но, едва увидев Йенса, она улыбнулась. Похоже, что его появление стало для нее облегчением. Валентина выглядела совсем иначе. Карие глаза ее почернели от злобы, и по тому взгляду, который она бросила на вошедшего, он понял, что злилась она не на отца, а на него. Волосы ее были завязаны на затылке, открывая лицо, и на этот раз Йенса поразила не красота его, а внутренняя сила, которая светилась в каждой его черточке. Лицо было словно выковано из стали. Он и раньше чувствовал в ней это качество, но никогда еще не видел его столь отчетливо. Ему захотелось сесть рядом и объяснить, изза чего он вмешался в драку с агентами охранки, но вместо этого он повернулся к ее отцу.

— Господин министр, я рад, что все вы в безопасности.

— Фриис, какого черта вас понесло в мою конюшню? Я удивлен, что вас вообще отпустили после того, как вы на полицейских с кнутом кинулись.

— Эти полицейские ошиблись, — твердым голосом промолвил Йенс. На Валентину он не смотрел. — Они убивали одного из ваших слуг. Вам это безразлично?

— О чем вы говорите?! Мне небезразлично, что у меня под боком лежал ящик с гранатами, который мог в любую секунду взорваться.

Министр принялся в негодовании расхаживать перед камином. Плечи его были напряжены, кулаки сжались.

Йенс застыл в дверях. Ему не предложили сесть, но он был рад этому, потому что единственное свободное место в комнате было рядом с Валентиной.

— Они могли убить не только Льва, — сдержанно произнесла Валентина. — Вы ужасно рисковали.

— Его бы прямо там, в конюшне, забили ногами насмерть. Я не мог его оставить.

— Я знаю. — Валентина покачала головой, как будто освобождаясь от чегото. — Где сейчас Лев?

Ответ Йенс адресовал ее отцу.

— Он сейчас сидит в вонючей тюремной камере. Поэтому я и пришел к вам. Вы сегодня же должны его выручить, иначе до утра он не доживет.

Катя громко застонала.

— Папа, ты должен помочь ему.

Генерал оставил без внимания мольбу дочери. Он во все глаза смотрел на Йенса.

— Почему вас отпустили?

— Потому что я к этим гранатам не имею никакого отношения. И еще потому, — тут он выдержал паузу, проверяя, какой будет реакция министра, — потому что у меня есть друзья при дворе. Господин министр, вы же не хуже меня знаете, что в этом городе о человеке судят по тому, с кем он знаком и чьей благосклонностью пользуется.

Генерал Иванов на какоето время задумался над смыслом этого замечания, потом не спеша достал сигару из специальной серебряной коробки на каминной полке. Йенсу не предложил.

— Так им известно, кто спрятал там гранаты? — спросил Фриис.

— Виктор Аркин, — ответила Валентина. — Наш шофер.

— Он сознался?

— Нет! — рыкнул министр. — Моя дочь видела этот ящик в гараже на прошлой неделе. Разумеется, о том, что в нем находилось, она не догадывалась. Наверняка он перепрятал его, опасаясь охранки. Я расстреляю этого предателя, если его только найдут.

— Он исчез?

Министр затянулся сигарой.

— Сбежал. Чертов революционер. Надо же, в моем собственном доме!.. Шею бы ему свернуть… Надеюсь, он сдохнет в какомнибудь подвале и крысы выжрут его глаза.

— Он был хорошим водителем. Мне он нравился.

Все взоры устремились на Елизавету Иванову. До этого она сидела молча.

— Он никогда не был таким дерзким, как этот конюх казак, — продолжила она. — И таким грязным.

— Папа? — Катя протянула бледную руку, и отец торопливо подошел к дочери.

— Что, моя маленькая?

— Выполни просьбу Йенса. Прошу тебя, папа. Пожалуйста, помоги Льву.

Йенс заметил, какая внутренняя борьба началась в Иванове. Желание угодить младшей дочери, для чего пришлось бы выручать какогото никчемного слугу, вступило в противоречие с не знающим жалости политическим карьеризмом. Однако инженер почувствовал и нечто большее, чтото такое, что заинтересовало его. Это был страх. Чего может бояться министр царского правительства?

— Катя, дитя мое, ты не понимаешь, — успокаивающим тоном произнес генерал. — Я знаю, ты привязалась к этому безграмотному казаку, но…

— Привязалась? — не позволив ему договорить, воскликнула Валентина. — Привязалась? Не все так просто, папа. Этот безграмотный казак всю свою жизнь работал на тебя. Он потерял отца во время покушения на тебя, и, возможно, он мог бы спасти его, если бы не поехал в тот день искать меня. Лев Попков презирает этих революционеров так же, как он презирает крыс, живущих в конюшнях. И ты хочешь оставить его умирать в застенках охранки?

— Да.

— Ты не можешь так поступить! — Она вскочила на ноги, тяжело дыша. — Ты должен позвонить начальнику полиции и потребовать освободить его. Немедленно. — Голос ее задрожал. — Или я…

Она посмотрела на Йенса, и чтото в выражении ее лица насторожило генерала. Он встал перед Йенсом и прошипел:

— Убирайтесь из моего дома, Фриис! Я запрещаю вам появляться здесь.

Йенс повернулся к Валентине.

— Пойдем со мной. Уйдем из этого дома вместе.

Слова эти были произнесены вполголоса, но в комнате они прозвучали так, словно он прокричал их изо всех сил. От этих слов внутри Валентины как будто развязался какойто тугой узел, мышцы ее расслабились, с лица исчезло напряженное выражение. Злость ушла, и глаза ее сделались такими беззащитными и нежными, какими они бывали только в его спальне. Он даже на какойто миг поверил, что она пойдет с ним.

Губы ее разомкнулись, и он взял ее за руку.

— Пойдем со мной, — повторил он.

Она не отняла руки, но повернулась к отцу. Йенс увидел, какого усилия это ей стоило, как напряглась ее шея.

— Папа, — произнесла она. — Если ты сегодня не потребуешь освободить Льва, я попрошу другого человека сделать это.

— И кого же?

— Капитана Чернова.

— Нет, — быстро произнес министр. — Валентина, послушай меня. Я не могу допустить, чтобы ктонибудь из нашей семьи был в долгу перед Черновыми, потому что они решат, что ты слишком мелочна, слаба, и, чего доброго, откажутся от брака.

Откажутся от брака. Слова эти резанули Йенса по самому сердцу. Значит, вот как далеко у них зашло. Он тут же отпустил руку Валентины. Строго поклонившись ее матери, он быстро вышел из комнаты.

— Подожди!

Йенс вскочил на Героя и не повернул на крик голову. Сейчас ему больше всего хотелось понестись галопом по зимним улицам, чтобы холодный ветер выдул из головы образ ее сладких предательских губ. «Мое сердце никогда не будет отдано капитану Чернову», — обещала когдато она ему. Она клялась жизнью сестры. Сердце, может быть, и не будет отдано, но о супружеском ложе она в клятве не упоминала.

— Йенс!

Она сломя голову выбежала на темный двор конюшни, бросилась к нему и обхватила руками вдетую в стремя ногу так, что, тронувшись с места, он увлек бы ее за собой. Йенс посмотрел на обращенное к нему бледное лицо, на плечи, дрожащие под кремовой тканью платья, и почувствовал, как в груди у него защемило.

— Прощай, Валентина.

— Не уезжай.

— У меня нет причин оставаться.

— Йенс, я люблю тебя. — Глаза увлажнились, по щекам скатились две слезинки. — Только тебя.

Он печально улыбнулся, наклонился и поцеловал ее в волосы.

— Похоже, что тебе одной лишь любви недостаточно.

Йенс вонзил стремена в бока коня, и Герой так резко рванулся с места, что рука Валентины сорвалась. В тот же самый миг внутри Йенса чтото надломилось. Выезжая со двора, он не обернулся.

В кабинете отца ничего не изменилось: кучи бумаг на письменном столе, открытая коробка с сигарами. Из прихожей доносились шелест веника по мраморному полу, кашель лакея, поскрипывание лестницы. Все было как прежде, словно ничего не изменилось, словно ее мир не разбился вдребезги на мощеном дворе конюшни. Валентина попыталась сосредоточиться на том, что говорил отец, но в ушах ее попрежнему звучали слова Йенса: «У меня нет причин оставаться». Сейчас она видела только выражение его глаз. Ладони ее все еще помнили твердые мышцы его голени, и девушка боялась разжать пальцы, чтобы не утратить этого ощущения, потому что это было все, что у нее осталось от него.

— Папа, — вдруг произнесла она, оборвав отца на полуслове. — Никакого брака не будет.

Генерал положил перед собой на стол руки и оперся на них всем весом.

— Валентина, у меня и без тебя забот хватает. Пожалуйста, не добавляй мне их. — Он произнес это так спокойно, что у нее стало еще тоскливее на душе.

— Хорошо, папа. Но сначала реши вопрос со Львом. Прошу тебя, позвони по телефону.

Отец не стал спорить. Он подошел к висевшему на стене телефонному аппарату, покрутил ручку и назвал оператору номер. Когда его соединили, он долго говорить не стал, лишь отдал несколько коротких распоряжений. Валентина расслышала только слова «начальник полиции». Вернувшись на место, отец тяжело опустился на стул, поставил на стол локти и обхватил голову руками. Подняв на дочь усталые глаза, он произнес:

— Я выполнил твою просьбу. Теперь ступай.

— Папа, нельзя было оставлять Льва в руках охранки.

Он тяжело вздохнул и опустил лицо на ладони. Валентина заметила небольшую лысину, и вид этого человеческого недостатка неожиданно пробудил в Валентине чувство жалости к отцу.

— Папа, пойми, я не выйду за капитана Чернова. Ничто не заставит меня пойти с ним в Зимний дворец на императорский бал.

Снова раздался приглушенный вздох, но министр не поднял глаза.

— Мне нужно, чтобы ты это сделала.

Валентина покачала головой.

— Прости, папа, — произнесла она и направилась к двери.

— Валентина, — пробормотал отец, — у него за душой ни гроша.

— У кого за душой ни гроша?

— У твоего инженера.

В груди ее глухо застучало сердце. Она замерла, взявшись за дверную ручку.

— У него достаточно денег.

— Для тебя, может быть, и достаточно. Но для меня — нет.

Уткнувшись тяжелым подбородком в ладонь, он смотрел на Валентину, и она заметила вмятину на коже, которая осталась от золотой печатки на его пальце.

— Папа, зачем тебе его деньги? — Она обвела рукой комнату, английское ружье и ландшафты работы французских художников на стене, книги в кожаных переплетах на полках. — Я не понимаю: зачем?

Глаза министра затуманились и из карих сделались водянистозеленоватыми. Кровь отхлынула от его щек, наполовину закрытых густыми бакенбардами, уголки губ бессильно поникли. На какойто миг девушке показалось, что у него случился сердечный приступ.

— Папа?

Сердце Валентины сжалось от страха.

— Папа?

Она шагнула к нему, но он уже выпрямился.

— Что ж, хорошо, я расскажу, зачем мне нужны деньги. Все очень просто. Я — банкрот. Не смотри на меня так удивленно. У меня огромные долги. Я должен банкам, я должен ростовщикам, даже евреямторговцам, этим ворам, я тоже должен. Я должен всем, кто соглашался принимать мои расписки. — Он ненадолго замолчал. — Знай, Валентина, если ты не выйдешь за капитана Чернова, я сяду в тюрьму за казнокрадство. Твоя мать умрет в доме призрения, а любимая сестра окажется на улице. — Отец тяжело вздохнул, как будто все это копилось в нем месяцами, и пристально посмотрел на дочь. — Ты этого хочешь, Валентина?

Аркин лежал на полу. Кроватью ему служила пара мешков, брошенных на каменные плиты, он укрылся ризой священника вместо одеяла. На оловянном подсвечнике горела свеча. Революционер невесело улыбнулся, подумав о том, что скрывается в храме Божьем, хотя всю жизнь презирал Церковь и церковнослужителей, и что сейчас он благодарен Ему. Такое же чувство испытывала его мать. Лежа на спине, Виктор представлял возвышающуюся над ним церковь, иконы и молитвы, которые защищали его. Спасибо. Это слово жгло ему язык, и он приоткрыл губы, чтобы выпустить его из себя.

Гдето рядом в темноте прошмыгнула крыса, ее лапки царапнули каменные плиты, как кончики сабель. Сабли преследовали его. Он видел острые клинки и днем, и ночью. Боль в плече уже притупилась, рана начала затягиваться, но боль в сердце становилась сильнее с каждым часом, который он проводил здесь. Аркин посмотрел на массивные черные деревянные балки над головой, и мысли его понеслись с необыкновенной скоростью. Помещение не отапливалось, и в нем было настолько холодно, что заснуть было невозможно, да ему и не хотелось, пока мозг пребывал в таком состоянии.

— Спасибо, — вслух произнес он.

На этот раз благодарность была обращена не к Богу, а к отцу Морозову — за то, что он предоставил ему убежище. Морозов называл себя слугой Господа, но он ошибался. Он был истинным служителем народа России, и никакой царь, никакой император не был властен над таким человеком.

В кармане Аркина лежал маленький пистолет с перламутровой рукояткой. Теплый, заряженный… Предательства большевик не забывал.

— Виктор? Входите.

Жена Сергеева открыла дверь и приветливо улыбнулась. Она выглядела… Аркин не сразу подобрал подходящее слово. Она выглядела переменившейся. Как серая бесформенная гусеница, превратившаяся в прекрасную бабочку. Она ожила: кожа ее порозовела, взгляд прояснился. Грязные волосы и старенькое потрепанное платье, но она как будто светилась изнутри. Неужели рождение ребенка так действует на человека? Насыщает какимито внутренними силами? Когда Аркин увидел ее, его охватило желание развернуться и уйти, и все же он остался на месте.

— Привет, Виктор. Рад тебя видеть.

Сергеев протянул руку, но Аркин не ответил на приветствие. Вместо этого он подошел к ящику, стоявшему на самом видном месте посредине стола, и заглянул внутрь, где лежал завернутый в пеленки розовый младенец. Ребенок был до того маленьким, что трудно было поверить, что это крошечный живой человечек: миниатюрный носик, остренький подбородок, ушки, как пушинки, почти невидимые золотистые ресницы. Острая боль пронзила Аркина, он напряженно вздохнул.

— Ее зовут Наташа.

— Красивая.

— Она чудесная.

— Мои поздравления.

Ощущая странный благоговейный страх, он посмотрел на мать ребенка. Худая, с налитой грудью. Его неожиданно охватило плотское желание, и он быстро повернулся к Сергееву.

— Можно тебя на пару слов?

Сергеевы жили в небольшой комнатушке. Кровать и стол прижимались к печке. Скромное помещение было убрано и пахло сосновыми дровами. На полу лежали домотканые половики, но штукатурка на стенах рассыпалась, и через весь потолок, подобно железнодорожным рельсам, шли длинные кривые трещины. Поговорить наедине не представлялось возможным.

— На улице холодно — выходить неохота. — Сергеев опустился на стул. — Ты можешь спокойно говорить при Ларисе. Она знает, чем мы занимаемся.

— Знает?

— Конечно.

Сергеев явно нервничал. Он не хотел оставаться с Виктором один на один.

— Как рука? — участливо поинтересовался Аркин.

— Да надоело уже с ней носиться.

Лариса, не обращая внимания на мужчин, стояла у стола и держала одной рукой ящик, как будто боялась его отпустить. На лице ее замерла счастливая улыбка. Аркин был не в силах смотреть на нее и отвернулся.

— Тебе повезло, товарищ, — спокойным тоном произнес он. — Ведь ты ушел до того, как началась резня.

— Да, я слышал, ребятам туго пришлось.

— Хуже, чем туго.

— Да, — снова сказал Сергеев и посмотрел на ящик на столе. — Тебя тоже ранили?

— Пара царапин. Пустяки.

— Кто мог подумать, что эти гниды станут рубить таких мальцов, верно?

— Мы на это рассчитывали, и мы ошиблись.

Вязкая тишина наполнила комнату. Было слышно лишь тяжелое дыхание Сергеева.

— Почему ты это сделал? — спросил Аркин.

— Что сделал?

— Предал этих мальчишек.

Лариса ахнула.

— Как вы смеете, товарищ Аркин? — воскликнула она.

Но Сергеев ничего не ответил. Он продолжал смотреть на ящик.

— Почему? — повторил Аркин. — Солдаты ждали нас. Они знали, куда мы шли, и были готовы к атаке. Почему ты это сделал?

— Изза ребенка, — прошептал Сергеев.

Лариса вскинула ко рту руку.

Сергеев не посмотрел на нее.

— В ту ночь, когда мы с тобой нарвались на охранку, они потом меня снова поймали, Виктор. После того как мы с тобой разошлись. Загнали меня в угол, как крысу, и стали лупить в канаве, пока снова не сломали руку. Они сказали, что бросят меня в тюрьму и я буду там гнить до конца жизни. Если бы не Лариса… Если бы не ребенок, которого она носила… Мне пришлось это сделать. — Вскинув глаза на Аркина, он произнес неожиданно охрипшим голосом: — Ты не знаешь, каково это — любить когото больше жизни. Не знаешь, что ктото может быть для тебя даже важнее, чем твои убеждения. Я не мог допустить, чтобы мою жену с ребенком вышвырнули на улицу.

По щекам Ларисы текли слезы, но она не издавала ни звука. Ребенок, почувствовав ее настроение, заплакал.

— Давай продолжим этот разговор на улице, — сдержанно произнес Аркин. — Твой жене и ребенку незачем его слышать.

Он взял Сергеева за плечо и рывком поставил на ноги. Когда они выходили из комнаты, Лариса подхватила раскричавшегося младенца, прижала его к груди и стала убаюкивать, чтото тихонько приговаривая. Аркин быстро развернулся к ним спиной, и все же образ этот засел в его мыслях. Оказавшись на улице, двое мужчин какоето время шли молча. Снег к этому времени прекратился, но теперь с крыш свисали огромные снежные шапки, готовые в любой миг свалиться на голову неосторожному прохожему. Вся Россия была такой. Стоило зазеваться, расслабиться, и она обрушивалась на тебя, давила и сокрушала.

— Дружище… — начал Сергеев.

— Я тебе не друг.

— Виктор, прошу тебя, я…

— Ты — предатель. Эти мальчишки доверились нам, и это доверие погубило их. И ты предал меня. Это ты сообщил охранке, что я спрятал гранаты в гараже министра.

— Нет, нет, я не предавал тебя, Виктор. Я хотел, чтобы они самого Иванова сцапали.

— Хватит болтовни, товарищ.

Они проходили мимо темного узкого переулка с замерзшими помоями и дохлыми крысами. Виктор остановился и, не меняя выражения лица, вынул изпод пальто маленький пистолет, приставил его к голове Сергеева и нажал на курок. Оттащив безжизненное тело в переулок, он пошел прочь. Образ Ларисы с прижатым к груди ребенком не оставлял его.

26

Поднимаясь по Иорданской лестнице Зимнего дворца, Валентина обмахивалась белым веером из лебединых перьев. Все было официально. Она — шлюха и выставлена на продажу. Готовы заплатить? Берите ее, она ваша.

Императорский бал был тщательно срежиссированным действом, целью которого была демонстрация непомерного богатства и роскоши. Для Петербурга он являлся одним из самых значительных событий сезона. Отпечатанные на плотной веленевой бумаге с тисненым золотом двуглавым орлом приглашения были предметом зависти и пределом мечтаний всех городских аристократов. Сотни люстр и канделябров наполняли дворец ослепительным светом, который отражался от зеркал и золотых ваз. Мария, племянница графини Серовой, шепнула Валентине, что орхидеи доставили в Петербург специальными поездами из Крыма, но это не заинтересовало девушку. Она присутствовала на балу лишь потому, что так захотел отец. Пока они шли через Николаевский аванзал, Мария не переставая ахала от восторга.

— Валентина, — задыхаясь, промолвила она, — помоему, мы умерли и попали в рай.

— Я умерла и попала в ад.

— Не глупи. Ты посмотри вокруг. Все эти красивые офицеры только того и ждут, чтобы мы обратили на них внимание.

Толпа гостей слилась в пестром мерцании, пышные апельсиновые, лимонные деревья и высокие пушистые пальмы закружились перед глазами Валентины. Она обмахивала разгоряченные щеки, не обращая внимания на князей и княгинь, на герцогов и графов, на епископов в фиолетовом облачении с длинными белыми накидками.

Лучше было умереть, чем идти сюда. Эта мысль не давала покоя Валентине. Она вспомнила Катю, ту ночь, когда нашла ее с ножницами в запястье, и, несмотря на то что в зале было очень тепло, содрогнулась.

Мария тут же схватила ее за руку.

— Волнуешься?

— Нет. Почему я должна волноваться?

— Потому что здесь будет и твой Степан. Вместе с родителями, графом Черновым и его женой.

— Мой Степан, — медленно, с расстановкой произнесла Валентина.

— Что с тобой?

— Пытаюсь свыкнуться с этой мыслью.

Мария посмотрела на нее с удивлением.

— А что, ты еще не свыклась?

В зал важной походкой вошли военные, офицеры всех полков в ярких разноцветных формах. Казаки — в красном, уланы — в синем. Капитана Чернова среди них она не увидела.

— Мария, — сказала Валентина. — Я хочу выпить.

Водка помогла. Валентине понравилось, что она была с клюквой. Девушка выбрала ее из целого ряда охлажденных стаканов с кожурой лимона, перцем и зубровкой. Сначала она хотела взять стакан с зубровкой, но не решилась, потому что лакей, наблюдавший за этим, чуть не опрокинул на свою золотую ливрею напитки. Мария, которая пила лимонад, смотрела на Валентину распахнутыми от изумления глазами.

— Ты что, хочешь себя опозорить? — шепнула она.

Валентина рассмеялась, удивившись, что еще может предаваться веселью.

— Я уже опозорила себя, разве ты не понимаешь?

Девушка остановилась у массивной колонны из итальянского мрамора, повернулась к ней спиной, но не прислонилась к гладкому камню (только мужчинам позволялось прислоняться к колоннам или дверным рамам), а оперлась каблуком белой атласной туфельки и одним локтем. Без этого она не смогла бы стоять прямо. Валентина чувствовала, что ее покачивает, и это тревожило.

Мария кудато исчезла. Валентина не заметила, как это произошло. Увидев подругу в другом конце зала, она повернула голову и с удивлением обнаружила рядом с собой пустое место. Вскоре девушка научилась вылавливать снующих в толпе лакеев с серебряными подносами и призывать их легким движением брови. Постепенно ей сделалось тепло, и она почувствовала себя уютно. Ее не клонило в сон, но и особой бодрости она не чувствовала, зато страшная черная пропасть, на краю которой она стояла совсем недавно, исчезла так же незаметно, как Мария. Сейчас она могла думать только о Йенсе. О его улыбке. О том, как ее щека лежала на его обнаженной груди, и о том, как его сердцебиение задавало ритм ее мыслям.

— Валентина! Я искал вас.

— Добрый вечер, капитан.

Она протянула ему руку, и он повернул ее, чтобы поцеловать ладонь. Не церемонясь, как будто Валентина уже принадлежала ему. Девушка услышала музыку — «Танец маленьких лебедей» из «Лебединого озера» Чайковского. Подняв взгляд на одну из галерей, она увидела и оркестр. Ритмичная музыка снова пробудила в ней боль, ту самую, которую она, как ей казалось, уже утопила в водке.

— Валентина, дорогая, вы сегодня восхитительно выглядите.

Лицо капитана Чернова радостно сияло, и девушка попыталась представить себе, каково будет видеть это лицо каждый день до конца жизни.

— Господин капитан…

— Прошу вас, зовите меня Степаном.

— Степан, вы не хотите пройтись по залам, пока не прибыли государь с государыней?

Он выставил локоть.

— Буду счастлив.

Валентина с некоторым волнением оторвалась от колонны, но ей все же удалось опереться на его руку, не покачнувшись. Она была рада тому, что ей пришло в голову дефилировать с Черновым. Это означало, что ей не придется смотреть ему в лицо.

Степан был обходителен и вежлив. Целых полчаса Валентина позволяла ему водить себя по залам и излагать свое мнение по самым разнообразным вопросам, касающимся военного дела.

— Царь наверняка отправит генерала Левицкого в отставку и назначит на его место…

В конце концов девушке это просто надоело, и она перестала слушать. Капитан представил ее Макарову, министру внутренних дел, и премьерминистру Столыпину. Этот крупный мужчина с выпуклым лысым черепом, аккуратной бородкой и подвижными умными глазами просиял от удовольствия, когда она улыбнулась ему.

— Господин Чернов, вы обзавелись настоящим сокровищем. Глядите, не отпускайте ее от себя.

Как будто она была предметом, который можно было начистить, выставить напоказ, а на ночь запереть дома. Когда Степан подвел ее к своим родителям, Валентина, приседая в реверансе, на всякий случай крепко держалась за его руку, потому что чувствовала, что ее глаза заволакиваются туманом. Впрочем, об этом она почти ничего не помнила. Когда часы пробили девять, министр императорского двора барон Владимир Фредерикс объявил о прибытии Николая II и Александры Федоровны, императора и императрицы. Валентина вздрогнула от неожиданности, когда этот старик три раза ударил длинным эбеновым жезлом в полированный пол и выкрикнул: «Их императорские величества!»

Капитан Чернов улыбнулся и погладил руку Валентины. Девушка возблагодарила всех святых за то, что на ней длинные белые вечерние перчатки.

Императорская чета неторопливо прошла мимо, сверкая бесчисленными наградами и драгоценностями. За ними шествовала целая процессия (человек сто или даже больше) членов императорской фамилии, и все они держались с таким надменным видом, будто им принадлежал весь мир. Ну, мир не мир, а Россия точно находилась в их власти. Романовский кулак был сжат так крепко, что Валентине показалось невозможным, чтобы кучка забитых заводских рабочих смогла вырвать власть из этих рук. Шествие произвело большое впечатление на девушку. Россия была в безопасности. Революционеры могли не надеяться отобрать у царя бразды правления.

— Вам такие украшения не нужны, — шепнул ей на ухо Чернов. — Вы сами прекраснее любого алмаза.

Она высвободила руку и с горечью в голосе произнесла:

— Вы ничего не знаете о том, что мне нужно!

Они танцевали несколько часов, и все равно Валентина предпочитала танцевать, а не сидеть. Внутреннее тепло, которое дала водка, пошло на убыль, словно вода, уходящая с отливом и обнажающая острые камни.

Как мог отец поступить с ней так? Ей захотелось разорвать свое кремовое шелковое платье, украшенное сотнями жемчужин. Одно это платье стоило тысячи рублей. А остальные платья в ее гардеробе? А платья в гардеробе матери? Все это было куплено на деньги, взятые в долг. В памяти снова всплыло слово, которое ужасало ее, от которого у нее подкашивались ноги и останавливалось сердце. «Казнокрадство». Отец был царским министром финансов, и денежные сундуки Романовых находились в его руках.

— Почему вы так серьезны? — поинтересовался капитан Чернов.

Они танцевали вальс, и его рука похозяйски лежала у нее на талии.

— Сколько разных мундиров, — ответила Валентина. — Какой мы, оказывается, воинственный народ.

Он снисходительно улыбнулся.

— Дорогая Валентина, вам нужно понять, что на протяжении всей истории российское государство держалось не на законах и не на культуре, а на военной силе.

— А я думала, мы уже переросли это. Как же торговля и сельское хозяйство?

Он рассмеялся.

— Нет. Россия есть и всегда будет военной державой.

Капитан был хорошим танцором. По залу он скользил плавно, уверенно и умело вел партнершу, но Валентина не хотела прекращать разговор.

— Я слышала, на днях гдето у железной дороги военные напали на молодых заводских рабочих.

— Не то чтобы напали, скорее преподали им хороший урок.

— А в чем они были виноваты?

— Валентина, — сухо произнес он, — не сейчас.

— Степан, вы были с теми гусарами, которые напали на рабочих?

Он холодно посмотрел ей в глаза.

— Да, я был там. — Чернов помолчал, всматриваясь в ее лицо. — Вы хотите по этому поводу чтото сказать?

— Нет, — быстро ответила она. — Я ничего не хочу сказать.

В полночь был подан ужин. Валентина почти ничего не ела. В концертном зале были накрыты круглые столы. На белоснежных камчатных скатертях с романовским орлом лежали золотые приборы. У каждого стола стоял пустой стул специально для царя, который как радушный хозяин подходил то к одному, то к другому гостю. Однако вид разнообразных закусок и фазанов не разбудил аппетита Валентины, даже наоборот. Она поднялась изза стола и, извинившись, вышла в аванзал, где увидела женщину в изящном платье, которая стояла у высокого окна и всматривалась в ночь. Валентина подошла и остановилась у нее за спиной.

— Добрый вечер, графиня Серова.

Наталья развернулась, и Валентина увидела в ее руке бокал с коньяком.

— Ах, это вы. Пианистка, если не ошибаюсь. Что вы здесь делаете?

— Мне было жарко.

Женщина отпила коньяку, и по лицу ее скользнула улыбка.

— Хотите пить?

— Да.

— Идемте со мной.

Валентина следом за элегантной спутницей прошла в соседний зал, где стоял длинный стол, посредине которого возвышался выполненный из льда дельфин. Но девушка лишь краем глаза взглянула на него. Вокруг ледяной скульптуры стояли ряды хрустальных бокалов со всевозможными напитками: лимонад, фруктовые соки с правой стороны, вина и прочие алкогольные напитки — слева.

— Хотите вина? — предложила Серова. — Или чегонибудь покрепче?

— Я, пожалуй, выпью персикового сока. — Валентина поднесла к губам высокий стакан. — Это так освежает.

Графиня недовольно поморщилась. Было очевидно, что ей хотелось напоить девушку, теперь же она разочарованно прикусила нижнюю губу и ушла. Но Валентина осталась. В этом зале было прохладнее. Она взяла кусочек льда и приложила к виску, продолжая потягивать сок. Когда была выпита половина стакана, она взяла с большого подноса другой стакан и вылила его содержимое в остатки персикового сока.

— Где вы пропадали? — Капитан Чернов недовольно нахмурил светлые брови, когда Валентина вернулась на свое место. — Вам нездоровится?

— Нет, вовсе нет, — улыбнулась она. — Я встретилась с графиней Серовой, и мы поспорили, у кого из военных самая красивая форма.

— Надеюсь, вы были за гусар?

— Разумеется. — Она провела пальцем по шее сверху вниз, чтобы увидеть, как его голубые глаза проследят за этим движением. — Я ведь ни на кого другого и не смотрю.

Он рассмеялся и принялся рассказывать о том, как когдато делал ставки на петушиных боях, впрочем, Валентина вскоре потеряла нить рассказа.

— Я бы еще чтонибудь выпила, — заявила она.

— Позвольте, я попрошу когонибудь из слуг принести.

— Благодарю вас, не нужно. Мне хочется немного пройтись.

— Тогда поторопитесь. — Он кивнул на один из соседних столиков, за которым сидел царь Николай. — Сейчас его величество окажет нам честь.

Когда Валентина проходила через огромные золоченые двери зала, ее вдруг поразила мысль: капитану нравилось указывать ей, что делать.

27

На сигарете, которую курил Йенс, была изображена монограмма императора Николая. Он попытался себе представить, каково это — когда твои инициалы напечатаны, вытеснены золотом или вышиты на всем, что тебя окружает. На императорский бал он пришел только затем, чтобы угодить министру Давыдову, и настроение у него было паршивое. Он поговорил с теми людьми, которых министр собрал в одном из неприметных аванзалов. Они беседовали долго, пока воздух там не сделался сизым от табачного дыма, и в конце пожали друг другу руки. И все равно Йенс не чувствовал к ним доверия. В Петербурге никому нельзя доверять.

Даже той, с веселыми темными глазами. Йенс поморщился и затушил сигарету.

— Что с вами сегодня? — спросил Давыдов. — У вас такой вид, как будто вы готовы вцепиться комуто в глотку.

— Послушайте, я выполнил вашу просьбу, пришел сюда и поговорил с вашими денежными мешками, но не ждите, что я буду и вам улыбаться.

Министр усмехнулся и, качнув бокал, расплескал коньяк по его стенкам. Ястребиное лицо его светилось от удовольствия, что случалось довольно редко.

— Хорошо быть женщиной, — заявил он.

— Почему вы так думаете?

— Я видел вас за работой, Фриис, и я видел, как вы рисковали жизнью во взорванном туннеле. Я видел вас злым и видел вас упрямым, но я никогда не видел вас таким. Посмотрите на себя.

Мужчины были в черных фраках с золотыми лацканами, но Йенс выглядел помятым и сидел на парчовом кресле в вялой позе.

— Я сюда пришел только для того, чтобы решить деловые вопросы, — раздраженно проворчал Йенс.

Он зажег очередную сигарету, но, как только вдохнул дым, увидел женщину, вошедшую в зал. На императорском балу всем дамам предписывалось быть в белых или кремовых платьях, поэтому с первого взгляда он не узнал ее. Однако чтото в ее походке, в надменном повороте головы заставило его насторожиться.

— Графиня Серова. — Он встал и склонился над протянутой ему изящной рукой.

— Йенс, что же это вы здесь прячетесь? Разве вы не знаете, что ваша пианистка играет для его величества? — Улыбка, острая, как кошачий коготь, скользнула по лицу Натальи. — Поспешите, а то она уже собрала вокруг себя настоящую толпу — не пробьетесь.

Он не мог ей помочь. Это было все равно, что наблюдать за тонущим котенком. Руки ее едва шевелились, рот приоткрылся, лицо было искажено гримасой не то боли, не то презрения. Когда Йенс вошел в зал, ему показалось, что она нарочно дразнит слушателей или шутит, нажимая на неправильные клавиши. Но только это была не шутка. Она сидела у рояля на самом краешке фортепианного стула, и, когда он увидел ее, у него сжалось сердце.

Выступление обернулось настоящим провалом. Другая бы на месте Валентины давно расплакалась и убежала, но она этого не сделала. Сжав зубы, она продолжала упорно играть. Голова и руки ее как будто существовали отдельно. Она играла «Оду к радости» Бетховена, и вряд ли можно было придумать менее подходящую композицию для этого случая, поскольку в зале этом радости не чувствовалось. У стены на изысканных золотых креслах неподвижно восседали император с императрицей. Кроме них в небольшой зал, где до этого выступал оркестр балалаечников, набилось больше сотни представителей верхушки петербургского общества. По рядам слушателей прокатывался удивленный и недовольный шепот.

Валентина, любимая, если бы я мог, я бы отдал тебе свои пальцы.

Царь раздраженно погладил свою аккуратную бородку и нахмурил брови. Потом, не сказав ни слова, поднялся, предложил руку жене, и они вместе покинули зал. За ними последовала вереница гостей, и Йенс заметил, что одной из первых ушла графиня.

Черт возьми, разве вы не видите, что она все еще играет, все еще старается?

В первом ряду слушателей стоял капитан Чернов, и лицо его напоминало красную маску, почти такую же яркую, как его гусарская форма. Желудок Йенса сжался и чуть не вывернулся наизнанку. Значит, правду сказал ее отец: их свадьба — дело решенное, раз капитан уже видит ее продолжением самого себя и ее унижение воспринимает как свое. Йенс вдруг почувствовал, что в нем закипает ненависть к этому человеку, ненависть, смешанная с презрением. Но не изза того, что поведение Валентины отражалось на нем, а изза того, что капитан не пожалел ее, не посочувствовал положению, в котором она оказалась, он считал униженным себя. Он ничего не сделал, чтобы спасти ее от позора. Он просто ощутил стыд. Он стыдился ее.

Музыка неожиданно прекратилась, когда Йенс громко захлопал, а потом вышел вперед со словами:

— Валентина Николаевна, вы поступили весьма великодушно, согласившись играть, когда вам нездоровится.

Она посмотрела на него. Слез в ее глазах не было. Расправив плечи и выпрямив спину, она как всегда грациозно поднялась со стула и приложила к виску кончики пальцев, обозначая легкую головную боль. Потом она улыбнулась Йенсу, и он протянул ей руку. Не торопясь они прошли сквозь толпу разодетых гостей к выходу из зала. На капитана Чернова девушка даже не посмотрела.

Йенс обнял ее. Он вдыхал аромат ее волос, чувствовал в ее дыхании боль. Он крепко прижимал ее к себе до тех пор, пока она не перестала дрожать и голова ее не замерла у него на груди.

— Валентина, — он поцеловал ее горящее ухо, — не думай о них. Никто здесь не стоит того, чтобы ты изза него расстраивалась. — Йенс поцеловал ее в волосы и увлек за колонну, где была небольшая ниша. — Ты прекрасно играла.

— Я играла ужасно.

— Нет, ты была великолепна. Пьяная как сапожник, но Бетховена осилила.

— Мои глупые пальцы все время не попадали по нужным клавишам.

— Никто этого не заметил.

— Что? — Она стремительно подняла голову, глаза ее все еще были слегка затуманены. И все же она сумела разглядеть его насмешливую улыбку. Уголки ее губ поползли вверх, и Валентина рассмеялась. — Значит, ты думаешь, царь ничего не заметил?

— Совершенно ничего.

— Слава Богу.

Прижимая к себе ее тело в шелковом платье, теплое и гибкое, он удерживал ее на ногах. Валентина откинула голову и счастливо расхохоталась. Из нее словно полилась та радость, которой так не хватало ее музыке. Вместе с этим смехом выходило из нее и неимоверное напряжение последних часов.

— Обманщик, — тихонько произнесла она хрипловатым голосом.

Положив одну руку ей на затылок, он скользнул губами по ее горлу, едва касаясь кожи.

— Давай уйдем, — прошептал он. — Давай уйдем вместе прямо сейчас.

Она обвила его шею руками, а он нежно взял ее за подбородок и поднял лицо, чтобы видеть ее темные глаза. Они были наполовину прикрыты, но через опущенные длинные ресницы проблескивали искорки.

— Выйдешь за меня? — произнес он.

— Сначала поцелуй.

Он жадно прижал рот к ее устам, и она откликнулась на поцелуй со страстью, неистовством и радостью, которые ей не удалось вложить в музыку.

— Йенс, — пролепетала она, — давай выйдем на улицу и станем смотреть на звезды. Сделай мне предложение под звездами.

В тот вечер небо было скрыто за тучами, но это не имело значения. Йенс был готов рассказывать ей о каждой звезде, описывать каждую искорку, сверкавшую в далеких мирах, лишь бы они смотрели вместе.

Она поднялась на носки, чуть покачнулась и поцеловала его в губы.

— Йенс, сделай мне предложение еще раз.

Удар по лицу заставил его отвернуться от Валентины. Почувствовав острую, как змеиный укус, пощечину и не успев осознать, что происходит, он отбил кулаком руку, которая готова была снова хлестнуть его по щеке белой перчаткой. Когда он посмотрел в лицо человеку в военной форме, в его венах вскипела кровь викингов. Молот Тора заколотил в его груди.

— Капитан Чернов, вы оскорбили меня.

Белая перчатка полетела к его ногам.

— Уберите от нее руки, — прошипел Чернов. Губы его дрожали от ярости. — Уберите руки, или, клянусь Всевышним, я убью вас голыми руками прямо здесь, перед самим императором.

— Попробуйте.

— Прекратите! — крикнула Валентина. — Прекратите! — Она повисла на руке Йенса, и он не смог себя заставить оттолкнуть ее. — Ктонибудь, пожалуйста! — закричала она. — Остановите их!

Подошли несколько военных, в толпе мелькнули строго сдвинутые брови министра Давыдова, поблизости послышались брань и злобные выкрики, но Йенс ничего этого не замечал.

— Я требую сатисфакции! — выпалил Чернов, когда два офицера в синих мундирах схватили его за руки. — Завтра мои секунданты найдут вас.

— Буду ждать с нетерпением.

— Нет! — Валентина, побледнев, отошла от них на шаг. — Клянусь, я не выйду ни за одного из вас, если вы устроите дуэль.

В этот миг Йенс почувствовал, что снова теряет ее. Она, как песок, сыпалась сквозь его пальцы. Сжав зубы, он медленно повернулся к капитану Чернову, щелкнув каблуками, коротко кивнул и протянул ему руку. Чернов поколебался, бросил неуверенный взгляд на Валентину, как будто оценивая ее, потом с неохотой стряхнул с себя удерживавших его офицеров и пожал протянутую руку. Никто не произнес ни слова.

— Слава Богу. — Валентина облегченно передернула плечами и покачала головой. — Не понимаю, почему мужчинам так нравится превращаться в воинственных животных?

Поскольку ни один из мужчин не ответил, она развернулась и, изо всех сил пытаясь держаться спокойно и уверенно, ушла.

— Завтра, — быстро произнес Йенс, как только она скрылась из виду.

От света и малейшего движения ее мозг словно раскалывался пополам. Валентина с огромной осторожностью переставляла ноги по узким ступенькам, держась обеими руками за стены и жмурясь от неяркого утреннего света. «Если удерживать голову неподвижно, — подумала она, — то, возможно, удастся добраться до верха лестницы». Но примерно на полдороге прямо через ее туфлю прошмыгнула мышь. Валентина от неожиданности вздрогнула и споткнулась.

— Чтоб тебя, — пробормотала она.

— Кто там? — прогремел сверху чейто голос.

Валентина поморщилась от боли в ушах.

— Шшш, не кричите.

Хоть ноги ее подгибались, оставшуюся часть деревянной лестницы она преодолела довольно быстро, потому что боялась, что в любую секунду может скатиться вниз, в конюшню. Оказавшись наверху, она наконец позволила себе широко раскрыть глаза и с любопытством осмотреться. До сих пор она ни разу не бывала здесь, в этой части дома, где жили конюхи. Перед ней был длинный пыльный коридор. Узкие окна с левой стороны пропускали слабый свет, и справа она рассмотрела ряд дверей, каждая из которых вела в отдельную комнатку. Лишь одна из дверей была закрыта. В нее Валентина и постучала.

— Проваливай.

— Черт, — снова выругалась Валентина. — Я забралась сюда не для того, чтобы развернуться и уйти. — Она толкнула дверь и вошла. Слава Богу, здесь было темно — маленькое окно явно давно никто не мыл. В комнате, если так можно было назвать это помещение, пахло лошадьми и потом. — Так, значит, ты все еще жив, Лев. Им не удалось отправить тебя на тот свет.

— Сорная трава самая живучая.

— Вот. Я принесла тебе коечто.

Изпод намотанной на талию шали она вынула бутылку водки и пачку сигарет. Черные глаза казака заблестели. Попков как ни в чем не бывало сидел на стуле рядом с кроватью, но выглядел он скверно. Вокруг глаз у него багровели огромные кровоподтеки, сломанный нос смотрел в сторону, по лбу и губам шли порезы. Когда он потянулся за бутылкой, Валентина заметила, что на одном пальце у него вместо ногтя — сгусток черной спекшейся крови. Внутри у нее все заклокотало от злости.

— Это хорошая водка, из отцовского кабинета. — Она через силу улыбнулась. — Не та прожигающая желудок пакость, которой ты поил меня.

Он хмыкнул, сделал большой глоток из бутылки и удовлетворенно выдохнул.

— Единственное лекарство, которое мне сейчас поможет.

— Лев, а сколько тебе лет? Нет, правда, тебе очень больно?

Попков посмотрел на нее изпод опухших век.

— Ничего. Выживу. — Он поднял бутылку. — Хотите?

— Нет, спасибо.

— Вам сейчас, похоже, не помешает. — Казак усмехнулся, поморщился и потер ребра.

Валентина, чтобы не поддаться искушению, отвернулась и окинула взглядом убогую комнатенку.

— Не очень у тебя тут уютно.

— По мне, так сойдет.

Кровать, стул, полка и несколько крючков на стене. Льву было двадцать два — взрослый мужчина, на четыре года старше ее. И он уже считал, что ему этого достаточно.

— Тут вода есть гденибудь?

— Во дворе у конюшни.

— Я схожу принесу.

— Не надо.

Она представила себе лестницу, и у нее закрутило в животе.

— Ничего. Тебя нужно полечить.

Валентина спускалась долго, потом еще сходила домой и наконец вернулась с кувшином теплой воды и тарелкой с сыром и черным хлебом. Под мышкой она держала пачку бинтов и ваты. Медсестра Соня долго сокрушалась, когда узнала, что они предназначались для «этого грязного казака». Попков недовольно сопел, пока Валентина промывала его раны, пыталась вправить нос и накладывала бинты на ребра. Снимать чтонибудь кроме рубашки казак наотрез отказался.

— Что за глупости? — сердито воскликнула Валентина. — Я же санитарка. Я привыкла…

— Вы — барышня.

Она улыбнулась и не стала продолжать. Накладывая повязки на длинные порезы на его широкой спине, она спросила:

— Ты их теперь ненавидишь? Тех, кто так поступил с тобой?

— Охранку? — Он плюнул кровью на пол. — Я всегда ненавидел полицию. Один черт. И большевиков тоже. — Он снова плюнул.

— Но как же, Лев? Если ты ненавидишь обе стороны, кому же ты доверяешь? Кому веришь?

Он удивленно посмотрел на нее.

— Себе, конечно.

— Можно было догадаться. — Валентина рассмеялась. У нее закружилась голова, и все поплыло перед глазами. Дождавшись, когда круговерть улеглась, она снова взялась за бинты. Покончив с перевязкой, девушка подхватила кувшин и встала у двери, прислонившись к раме. На кровати она оставила баночку с лечебной мазью. — Ну что, лучше?

Попков рыкнул и снова хлебнул из бутылки. Валентина развернулась и собралась уходить.

— Этот ваш инженер, это он спас мою… — Казак замолчал. Слова застряли у него в горле.

— Я знаю, — мягко произнесла она. — Знаю. Йенс рад, что ты остался жив.

Попков кивнул израненной головой.

— Ему самому недолго осталось, если вы не сделаете чегонибудь.

Валентина замерла.

— О чем ты?

— О дуэли.

— Нет. Это неправда.

— Все говорят. О вас, о поединке. Этот гусарчик безусый — настоящий зверь. В прошлом году на дуэлях он убил двоих.

— Нет же, Лев. Ты все не так понял. Они помирились. Пообещали, что дуэли не будет.

Попков медленно, с сожалением покачал головой.

— Я же говорил, что вы барышня. Они вам голову заморочили.

Раздавшийся неподалеку металлический лязг заставил Валентину содрогнуться. Она решилась прийти в туннель Йенса. На ней был платок санитарки, и девушка потуже затянула его, чтобы прогнать воспоминания, которые принес с собой этот звук.

В кабинете Йенса ей предложили присесть, но она не стала садиться, а подошла вместо этого к окну и стала смотреть на двор. Там кипела работа. Из туннеля поднимались рабочие в картузах и щурились, как кроты, от света. Женщины в косынках толкали по рельсам вагонетки с битым камнем. Все они были худы, с серыми от пыли лицами, в грязных спецовках. Их почти невозможно было отличить друг от друга. Неужели Йенс каждый день видит все это? Фрииса в кабинете не оказалось, поэтому за ним послали курьера.

— Не хотите ли чаю? — предложил секретарь.

— Нет, спасибо.

Секретарь снова взялся за свои бумаги, а Валентина повернулась к окну. В бледном зимнем небе над городом, борясь с воздушными потоками, парила одинокая тонкокрылая птица. Девушка услышала приближающиеся торопливые шаги Йенса, и сердце ее забилось учащенно. Войдя в кабинет, он тут же бросился к ней.

— Чтото случилось?

— Да.

Он повернулся к секретарю и махнул рукой, чтобы тот вышел. Секретарь молча выполнил указание, но в дверях чуть задержался, надеясь услышать пару слов. Когда дверь за ним наконец закрылась, Йенс быстро произнес:

— Что?

Он стоял рядом с Валентиной и с беспокойством всматривался в ее глаза. Она отошла на шаг и смерила его сердитым взглядом.

— Ты обманул меня.

— О чем это ты?

— О дуэли.

— Ах, об этом.

— Да, об этом.

Он подошел к своему столу. По сравнению со столом секретаря это было царство порядка и аккуратности. Йенс сел и обратил на Валентину настороженный взгляд, чем разозлил ее еще больше.

— И что насчет дуэли?

— Ты собираешься драться?

— Да.

— Йенс, ты не должен. Слышишь? Не должен. Неужели ты из ума выжил? Он же убьет тебя. Он…

Валентина очень хотела не разреветься, не быть барышней. По пути к Йенсу она пообещала себе, что не станет плакать, но от мысли о том, что может потерять его, сердце ее сжалось, и слова застряли в горле, как будто, если их произнести вслух, они сбудутся. Девушка отвернулась и стала смотреть на окно, на паука, плетущего свою замысловатую сеть в углу. Руки дрожали, поэтому она поспешила спрятать их в рукава.

— Пожалуйста, Йенс, забудь о дуэли. Ты мне нужен живой.

Голос уже не дрожал. Слова прозвучали увереннее. Он прислушается к ним. Но последовавшее молчание было таким же мрачным, как его туннели. В этот миг Валентина поняла, что ей не добиться своего. Она повернулась к любимому и увидела, что он смотрит на нее так, словно видит в последний раз.

— Верь мне, — тихо и устало произнес Йенс.

— Он может убить тебя.

— И я могу убить его.

— В прошлом году он убил двух человек.

— Это было в прошлом году.

— Йенс, прошу тебя, не надо. Ради меня, — продолжала увещевать она.

По его губам мелькнула тень улыбки. Валентина поразилась, до чего безропотным сделалось выражение его лица. Он как будто показывал ей, что вынужден мириться с неизбежностью.

— Зачем, Йенс? Зачем тебе это? Просто не ходи.

Он покачал головой.

— Черт! Откажись! — закричала девушка, с силой ударив ладонью по его столу. — Только не говори, что мужчины должны так поступать, что у вас в крови потребность защищать свою территорию. Я не верю, что ты настолько глуп. Или я ошибаюсь и ты такой же охочий до славы болван, как и все эти несостоявшиеся герои, все эти безмозглые павлины в военной форме? Я думала, ты другой, я думала, ты…

Валентина замолчала. Он встал, обошел стол, крепко обнял ее и прижал к себе длинными руками так, что ее лицо зарылось в ворот его рубашки. Девушка молчала. Она ничего не смогла бы сказать, даже если бы захотела.

— Валентина, послушай. Я не хочу славы, но я хочу жить с тобой здесь, в Петербурге. — Каждое произнесенное им слово теплым дуновением опускалось ей на волосы, и она чувствовала это. — Капитан Чернов оскорбил меня, и, если я не отвечу ему, меня станут считать трусом, и это будет концом моей жизни и карьеры в этом городе. Меня отстранят от работы, меня перестанет уважать царь, а вместе с ним и все его придворные, мне откажут от всех приличных домов. Я превращусь в изгоя. В прокаженного. — Он оторвал ее лицо от своей груди и поцеловал бледный лоб. — Что же это за жизнь будет для нас с тобой? Меня никто не возьмет на работу.

Она снова прижалась к нему.

— Мы могли бы убежать.

— Куда?

— В другой город. Хотя бы в Москву.

— Моя репутация меня и там догонит. Россия — большая страна, моя Валентина, но слухи по ней разносятся быстрее эпидемии чумы. Куда бы я ни уехал, от моей репутации будет зависеть вся моя жизнь.

— Ты мне нужен любой. Пусть даже с запятнанной репутацией, но живой.

Он ничего не ответил, только прижал ее к себе крепче.

— Я не стою этого, — наконец прошептала она.

— Это кто так решил?

— Я.

— Значит, ты ничего не знаешь о любви.

Валентина высвободилась из его объятий и снова подошла к окну. Она не хотела, чтобы он видел слезы. Все это время она помнила и то, что, если капитан Чернов умрет, вместе с ним умрет и надежда ее отца выбраться из долговой ямы.

— Ты когданибудь раньше убивал человека? — спросила она, наблюдая за ребенком, который сбивал лопаткой лед с железных рельсов.

— Нет.

— А с пистолетом ты умеешь обращаться?

— Конечно. Не беспокойся, я прекрасный стрелок.

— Но он же военный. Он этим каждый день занимается.

— И, кроме того, он преследует мою женщину. Эта сволочь еще и этим занимается.

Но Валентина не улыбнулась.

— Каким нужно быть человеком, чтобы хладнокровно убить другого?

— Никто из нас не знает, на что способен, до тех пор пока не приходит пора. А ты, Валентина? На что способна ты?

Она быстро обернулась. Йенс стоял рядом с ней. Высокий, серьезный.

— Я тебя люблю, Йенс. — Она прикоснулась к его лицу, приложила ладонь к сердцу. — Поэтому не нужно недооценивать того, на что я способна.

28

Аркин оттолкнулся от холодной стены, которая выпивала из его тела тепло, и осторожно вышел на запруженную мостовую в конце Невского проспекта. Он прождал больше часа. Небо над СанктПетербургом было затянуто синеватофиолетовыми облаками, напоминающими по цвету кровоподтеки, изза чего город наполнился ощущением беспокойства и незащищенности. Люди торопливо сновали по улицам, не глядя наверх. У тротуара, громыхая колесами, остановилась карета, с козел спрыгнул лакей в бордовой с золотом ливрее и скрылся в магазинчике с нарисованной на витрине гроздью винограда. Аркин и сам много раз делал это.

Он протиснулся через толпу выходящих из магазина покупателей и приблизился к карете. Она была там, как всегда одна. Через окно кареты он увидел профиль Елизаветы Ивановой и даже смог рассмотреть, что в ожидании возвращения кучера она улыбалась. Каждый четверг, повозив, как обычно, хозяйку по домам ее подругаристократок, он всегда останавливал «Турикум» здесь. Из этого магазинчика он приносил Елизавете чашку подогретого грузинского вина со специями, и она медленно и молча выпивала его. Для них это стало своего рода традицией.

В магазине у прилавка всегда была очередь, поэтому у него в запасе было несколько минут до возвращения кучера, но он знал, что с его стороны глупо так рисковать. Даже ради нее. Аркин быстро открыл дверь кареты, скользнул внутрь и сел напротив женщины. Темнокрасная кожа сидений с золотыми кисточками и латунной отделкой пахла ее духами. У него были приготовлены слова на тот случай, если бы она стала кричать и звать на помощь, но они не понадобились. Голубые глаза Елизаветы широко распахнулись, рот на какойто миг приоткрылся, но потом она улыбнулась, и улыбка эта была такой искренней и теплой, что он вдруг почувствовал, что перестал ощущать боль, тупую непреходящую боль, которая засела у него внутри, гдето под ребрами, после разговора с Сергеевым.

— Аркин, я думала о вас, — промолвила она.

Какие простые слова.

— Спасибо.

— Я беспокоилась, думала, полиция… — Она многозначительно замолчала.

— Как видите, меня пока что не поймали.

Она нахмурилась.

— Я знаю, вы не стали бы ничего замышлять против моей семьи. Кто угодно из слуг мог спрятать тот ящик с гранатами в гараже.

Аркин не стал возражать и позволил себе еще миг насладиться ее красотой. Она была в нежнорозовом плаще с серой, подбитой чернобуркой пелериной, но вид драгоценностей и выставленного напоказ богатства не разозлил его, чему он сам удивился.

— Сударыня, у меня мало времени. Я должен вам коечто сказать. — Он немного приблизился к ней, и их колени едва не соприкоснулись. — Я услышал об этом в пивной и боюсь, что вы можете об этом не знать.

— О чем?

— Капитан Чернов собирается драться на дуэли с этим инженером, Йенсом Фриисом.

Он ожидал удивления, но вместо этого кровь отхлынула от ее лица и полные губы сделались белыми как бумага.

— Изза чего? — прошептала она.

— Изза вашей дочери.

— Валентины?

— Да.

— О Боже, нет! — Губы ее приоткрылись, и из горла вырвался хриплый стон. — Теперь мой муж погиб, — вполголоса пробормотала она, прикрывая рукой рот и раскачиваясь вперед и назад.

Погиб? Это слово поразило его. Что она хотела этим сказать? Реакция Елизаветы оказалась до того неожиданной, что Аркин почти пожалел, что решил рассказать ей об этом. Однако он сознательно пошел на риск. Сергеев был мертв. Погибли многие из сочувствующих им молодых рабочих. Скоро, если ничего не помешает, будет убит премьерминистр Столыпин. Русская земля под улицами СанктПетербурга дрожала, и вскоре дворцы начнут рушиться, как карточные домики. Как Виктор ни старался, он не мог подавить в себе желание спасти Елизавету Иванову от грядущих катаклизмов.

— Сударыня, — произнес он так, будто обращался к ребенку, которого нечаянно испугал, — капитан Чернов — известный стрелок. Он убьет инженера. Вам незачем бояться, что…

— Нет, нет, нет! Если он убьет инженера, она никогда не выйдет за Чернова. Я знаю Валентину. — В отчаянии Елизавета прижимала руку к своему маленькому подбородку, и Аркину было слышно, как стучат ее зубы.

— Это настолько важно? — поинтересовался он. — То, что она не выйдет за Чернова?

Женщина не ответила. Она подалась вперед и приблизила к нему свое бледное лицо так, что он смог рассмотреть мельчайшие подробности ее глаз: голубые радужные оболочки вокруг черных зрачков, мозаика сиреневых пятнышек на них. Тонкая яркокрасная ниточка на одном белке. В дыхании ее чувствовался легкий запах мяты.

Она взяла обеими руками его ладонь и положила ее себе на колено. Взгляд ее был устремлен прямо ему в глаза.

— Помогите мне, пожалуйста, — умоляющим голосом произнесла она.

Даже через серые перчатки у нее на руках он почувствовал, что пальцы ее холодны как лед. Словно все тепло, которое было в ее теле, передалось ему, и шея его точно запылала огнем.

— Как я могу помочь?

— Вы находчивый человек, Виктор.

Она назвала его Виктор, хотя он и не думал, что она знает его имя. Аркин повернулся к окну проверить, не вышел ли из магазина кучер, но Елизавета взяла его рукой за подбородок и повернула лицом к себе. Губы ее задрожали и слегка приоткрылись в немой мольбе.

Он поцеловал ее. Быстро и крепко прижал свои губы к ее устам, ощутил их мягкость и сладость. Ее язык скользнул по его зубам.

— Помогите мне, — выдохнула она.

Аркин знал, что не оставит без помощи ее, жену министра, но он не понимал, что его подталкивало к этому.

Дрожки довезли Валентину до казарм гусарлейбгвардейцев. Когда ее вели через двор в комнату для гостей, множество глаз следило за ней неотрывно. К этой встрече Валентина готовилась очень тщательно. После долгих раздумий она решила надеть шелковую юбку с вышитыми цветами и красную шляпу, отделанную бледными страусовыми перьями, которые дрожали от мельчайшего дуновения ветра. Кремовый плащ ее был заужен в талии, чтобы подчеркнуть стройность фигуры. Особую элегантность ему придавал черный меховой воротник и маленькие красные пуговицы. Мать специально пошила для нее этот плащ, потому что цветами гвардейских гусаров были красный, белый и черный. Сегодня этот плащ мог пригодиться, потому что Валентине было нужно попасть к капитану.

В комнате чувствовался мужской дух. Темные дубовые скамьи и стол, голый дубовый пол, на стене — два портрета строгих мужчин в военных формах при всех регалиях и со сверкающими серебряными и золотыми галунами. Валентина, посмотрев на них, нахмурилась, думая о том, сколько человеческих жизней погубили эти люди. Ждать долго ей не пришлось. Она издалека услышала громкие шаги Чернова, который быстро шел через прихожую. Сердце ее зачастило. Может быть, так чувствуют себя и солдаты перед битвой? Когда жизнь висит на волоске? Ворвавшись в комнату, он широко улыбнулся, бросился к ней и припал губами к ее перчатке. Выпрямившись, он не выпустил ее руку.

— Валентина, девочка моя, какая приятная неожиданность. Похоже, вам уже лучше?

Взгляд ее был осмысленным, обреченное выражение исчезло, и она не хлестала водку — вот что он имел в виду, говоря, что она лучше выглядит.

— Я себя прекрасно чувствую, спасибо, Степан.

— К тому же вы очаровательно выглядите. — Он жадно пожирал ее глазами, и, когда взгляд его наконец остановился на ее лице, она услышала звук, похожий на кошачье урчание, который вырвался из его горла. — Прошу меня простить за мой неказистый вид, но я только что с Марсова поля. У нас сегодня строевая.

— Какое подходящее название. Поле войны.

— Мы воины, Валентина. Армии для того и создаются. Чего же иного вы ожидали?

Она опустила глаза.

— Народ России благодарен вам.

В ответ капитан еще раз поцеловал ее руку. Он был одет в чистую белую рубашку с открытым воротником и темносиние гусарские брюки с красными лампасами. Недавно вымытые волосы его были напомажены и зачесаны назад. Упругие золотистые локоны поблескивали.

— Надеюсь, я не помешала вам, Степан?

— Вовсе нет. Но скажите, что привело вас сегодня сюда? Вы одна, без компаньонки. — Это прозвучало как упрек.

— Я хотела поговорить с вами. Наедине.

— О чем же?

— О Йенсе Фриисе.

Губы его попрежнему улыбались, но глаза изменились. Внезапно они сделались прозрачными и холодными как лед. Валентина провела свободной рукой по рукаву его рубашки.

— Я хочу, чтобы вы отказались от дуэли с ним, — мягко произнесла она. — Ведь все началось изза какогото пустяка, и… — Она нервно вздохнула. — Я бы не хотела, чтобы с вами чтонибудь случилось.

Чернов просиял. На лице его появилось безошибочно узнаваемое выражение восторга, но было в нем и чтото еще. Нечто такое, чего Валентина не могла понять. Какаято черная искра, промелькнувшая в глубине его голубых глаз. Его пальцы на ее руке сжались.

— Валентина, к чему эти игры?

У нее екнуло сердце.

— Какие игры?

— То, что вы делаете вид, будто я вам безразличен, и пытаетесь вызвать мою ревность, флиртуя с другим мужчиной. Не удивляйтесь. Посмотрите на себя. Под вашими красивыми перышками скрывается печаль, и я знаю тому причину.

Валентина молча смотрела на него.

— Вы боитесь за меня, верно?

Она кивнула.

— Не нужно. Я убиваю всех, с кем дуэлирую.

Не удержавшись, девушка охнула.

— Чему вы удивляетесь, моя дорогая? Я — первоклассный стрелок, и я собираюсь показать этому инженеришке, что случается с теми, кто пытается отнять у меня то, что принадлежит мне.

— Степан, вчера на балу я говорила вам, что откажусь выходить за вас, если вы будете настаивать на дуэли.

Он рассмеялся и притянул ее к себе за руку, которую все еще держал.

— Снова игры? — Смех неожиданно оборвался. — Довольно. Дуэль состоится. Я вызвал Фрииса, и на этом все. С ним будет покончено.

— Нет, Степан!

Гусар удивленно посмотрел на нее.

— Что еще?

— Если вы откажетесь от дуэли, я выйду за вас.

Как только эти слова вылетели, его губы прижались к ее устам и язык принялся проталкиваться внутрь. Его отдающее алкоголем горячее дыхание обожгло ее лицо, руки сильно сдавили ее грудь, но она не вздрогнула. Когда Валентина уже была не в силах это выдерживать, она отклонила голову и посмотрела Чернову в лицо. Оно горело, зрачки — две жадные черные точки.

— Уговор? — произнесла она.

— Уговор. — Он опять притянул ее к себе и поцеловал. — Ждите здесь.

Он выбежал из комнаты, и Валентина зажала рукой рот, чтобы не разрыдаться. Через несколько минут он вернулся, держа в руке небольшую бархатную коробочку. Опустившись перед девушкой на одно колено, он с серьезным видом протянул ей коробочку.

— Подарок к предстоящей свадьбе, — промолвил он.

Приняв коробочку, Валентина открыла ее и изумленно ахнула. Внутри на белой шелковой подушечке лежало ожерелье в виде тяжелой золотой цепи с огромным, размером с грецкий орех, алмазом в золотой оправе. Рядом лежала пара алмазных сережек. В груди у нее так запекло, будто она глотнула кислоты. Вот, значит, во сколько ее оценили.

— Оно прекрасно.

Чернов вскочил на ноги и с торжественным видом надел на нее ожерелье, расстегнув верхнюю пуговицу ее плаща. Когда была защелкнута застежка, он улыбнулся, как хозяин улыбается собаке, когда надевает на нее ошейник и пристегивает поводок.

— Это принадлежало моей бабушке, когда она была в вашем возрасте, — сказал он и прикоснулся пальцем сперва к алмазу, потом к бледной коже Валентины. — Великолепно, — пробормотал он.

— Спасибо, Степан, — произнесла она, чувствуя себя купленной вещью.

— И это все? — Он потянулся, чтобы снова поцеловать ее.

— Так, значит, вы отмените дуэль?

— Не беспокойтесь, ангел мой, я не получу ни царапины. — Его губы уже почти легли на ее рот.

— Но вы согласились не драться.

— Я согласился жениться на вас. — Он подался назад и пожал плечами. — Разумеется, я не могу отказаться от дуэли. Это дело чести.

— Нет! — Она вырвалась из его рук и посмотрела на него со злостью. — Я не выйду за вас, если вы не отмените эту бессмысленную дуэль.

— Валентина, не говорите глупостей. Мы с вами обручены.

— Нет!

Она схватилась за цепочку и попыталась расстегнуть застежку, но Чернов шагнул к ней, крепко взял ее за руки и холодно произнес, глядя ей прямо в лицо:

— Мы обручены. И это нельзя отменить.

Она перестала вырываться и опустила голову ему на плечо.

— Я умоляю вас, Степан, — тихо произнесла она. — Откажитесь от дуэли.

Он отпустил одну руку и поднял подбородок девушки так, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Пальцы его сжались крепче.

— Все дело в этом чертовом инженере, верно? Вы просто хотите спасти его шкуру, я угадал?

— Прошу вас, не нужно дуэли. Не убивайте его, Степан. Я сказала, что выйду за вас, разве этого не достаточно?

Он грубо припал к ее губам.

— Обещаю вам, Валентина, я с огромным удовольствием всажу ему пулю в сердце.

Валентина проклинала себя. Ругала последними словами за то, что не выполнила девятого пункта из своего списка: «Купить пистолет». Теперь же ей пришлось тайком пробираться в кабинет отца, чтобы снять со стены охотничье ружье. Из ящика стола она стащила пригоршню патронов и, высыпав их в карман, побежала к конюшням.

— Вот. — Валентина бросила ружье на кровать Попкова. — Научи меня стрелять.

Казак сидел в расслабленной позе на стуле, табачный дым висел в комнате, как туман. Попков почесал колючую щетину на подбородке.

— Вы раньше в руках держали оружие?

— Лев, если бы я раньше держала в руках оружие, я бы не просила тебя научить меня им пользоваться.

— Ружье такого размера вам плечо отшибет. Для вас нужно подобрать поменьше.

— Но это единственное, что я смогла найти. Пожалуйста, Лев, научи меня побыстрее. Как его заряжать? Как целиться?

Но казак будто не услышал ее просьбы. Он протянул руку, легко, как волосок, поднял ружье с кровати и положил его себе на колени.

— Английское, — сказал он и любовно провел по нему ладонью, от гладкого приклада по голубому металлу и по блестящему стволу. Пока его рука перемещалась, он несколько раз кивнул, будто ружье разговаривало с ним. После этого он поднял бутылку, стоявшую на полу рядом со стулом, и сделал глоток. — У меня есть идея получше.

Валентина щелкнула поводьями, и унылая лошаденка, насторожив уши, побежала. В первый раз Валентина сама вела экипаж. Хорошо, что лошадь оказалась послушной, хотя и неторопливой. Оживленной рысью выехали на Большую Морскую улицу. Спасибо, Лев. Спасибо, что подсказал. Карета была старенькой и скрипучей, рассчитанной на двух седоков, с закругленным навесом и открытым передом. Где казак ее раскопал, девушка не знала, но этот транспорт прекрасно подходил для ее цели: карета была легкой, подвижной и несложной в управлении. Они вместе с Попковым разместились на узком сиденье, и Лев удивил Валентину, когда вручил ей вожжи и буркнул:

— Вы правите.

Посмотрев в его избитое лицо, она приняла вожжи и прищелкнула языком. Попков, странно изогнувшись, старался сидеть так, чтобы вес его тела приходился на бедро, а не на ягодицы.

— Лев, ты же мучаешься. Не нужно. Я сама справлюсь. Иди лучше к себе и ляг в кровать.

Прищурившись, он зыркнул на девушку.

— Не портите мне веселье, — бросил он, и Валентина не стала спорить.

Лес оживал. Хрупкие остовы берез мерцали в последних лучах солнечного света, от земли поднимался, обволакивая стройные стволы, вечерний туман. Ночные животные, шурша, выползали из нор и принюхивались, чувствуя скорый конец дня. Валентина и Попков оставались неподвижны так долго, что едва сами не превратились в часть леса. Лежа на земле и вдыхая лесные запахи, Валентина наблюдала за тем, как метрах в трех от нее куница когтями выцарапывает изпод коры упавшего дерева жуков.

Воздух постепенно сделался таким влажным, что их дыхание стало замерзать на мертвых листьях на земле перед ними. Валентина привязала лошадь на опушке и взяла из экипажа два тяжелых шерстяных одеяла. Попков нес ружье. Казак шел так медленно, что ей было больно на него смотреть, но он отказывался от помощи, и она не сочувствовала ему вслух, потому что знала, что это его только разозлило бы. Лишь когда они добрались до поляны наверху небольшого холма, Попков произнес первое слово:

— Здесь.

— Это Пистолетная горка?

— Да.

Как он узнал, что дуэлировать будут именно в этом месте, Валентина могла только догадываться. После того как девушка поведала ему о своих планах, казак исчез на пару часов — хлебнув на дорогу водки, вышел, еле передвигая ноги, — а когда вернулся, заявил: «Пистолетная горка. Нам туда». Скорее всего, чтобы раздобыть нужную информацию, он прошелся по пивным, где часто сиживали гусары, и угостил кого надо пивом. Попкову было тяжело передвигаться, Валентина попробовала предложить ему морфий из аптечки Кати, но он наотрез отказался, и она благоразумно не стала настаивать. Лев сообщил ей, что Пистолетная горка была излюбленным местом дуэлянтов, отчего и получила свое название. Она находилась сравнительно близко к городу, но, тем не менее, была достаточно уединенным местом, где можно было не бояться посторонних глаз. Валентина не могла не задуматься о том, сколько молодых людей пролило там кровь — и все во имя так называемой чести.

Со своего места под березами Валентине и казаку все было прекрасно видно. Парочка лежала рядом, завернувшись по самые уши в шерстяное одеяло. Поляна раскинулась шагах в сорока, расчерченная длинными тенями, которые в последних лучах заходящего солнца отбрасывали стволы деревьев. Туман к ночи стал сгущаться. Минул час, потом второй. Попков застыл совершенно неподвижно, Валентина даже решила, что он заснул. У нее затекли руки, но она не шевелилась, даже когда услышала отдаленное шуршание колес на лесной дороге.

— Это они, — прошептала она.

— Я слышу.

У основания ее горла забилась жилка.

— Не убивай его, Лев.

Она и раньше говорила это, на что казак лишь пожимал плечами, а сейчас он и вовсе не обратил на нее внимания. Он развернул обмотанное наволочкой ружье и приладил его прикладом к плечу. Валентина уже и не рада была, что решила воспользоваться помощью Льва.

На поляну выехала черная карета, буквально через минуту показалась и вторая. Из первой выпрыгнули четверо мужчин. Все они были в красных гусарских мундирах и просто излучали энергию, но Чернова Валентина сразу узнала по его выпяченной груди. Из второй кареты вышли трое. Двое из них были в плотных пальто, третий — в черном плаще. Они наскоро чтото обсудили между собой, после чего тот, что был в плаще, направился к людям в красном. В этом человеке Валентина, к своему ужасу, узнала доктора Федорина. Вид этого человека, этого медика, вдруг заставил ее осознать весь ужас того, что должно было произойти здесь с минуты на минуту, и сердце ее сжалось.

Попков ткнул Валентину локтем в ребра — она тихонько охнула, увидев Йенса. Он спокойно стоял у кареты, и его шею, точно клинок сабли, перерезал тонкий луч солнца. Даже с такого расстояния девушка могла различить его размеренное дыхание, поднимавшееся белыми клубами в сумрачный воздух. Ей захотелось закричать, умолять его отказаться от самоубийственной затеи, которая на самом деле не имеет ничего общего ни с честью, ни с репутацией. Но она не сделала этого, потому что понимала: уже слишком поздно. Внутренний голос подсказывал ей, что Йенс хочет убить Чернова, понастоящему хочет его смерти, и именно по этой причине он здесь. Валентина прикоснулась к руке Попкова, лежащей на ружье.

— Гусара нужно только ранить, — напомнила она.

Большим пальцем Лев погладил гравированную металлическую пластинку на ружье, нежно, как ухо лошади.

— Какую часть тела ему прострелить? — зашептал он. — Ляжку? Вон они у него какие мускулистые. — Казак тихо засмеялся. — Из ляжки много крови вытекает.

— Нет. Правое плечо, чтобы он не смог держать оружие.

Попков кивнул косматой головой.

Валентина не могла поверить, что говорит такое. В кого она превратилась? Ее утешало лишь то, что доктор Федорин был здесь. Все, кто находился на поляне, обступили кругом одного из гусаров, который держал в руках коробку из полированного красного дерева. Она увидела, как Йенс протянул к ней руку, выбирая пистолет.

Как только двое мужчин с пистолетами в руках встали посреди поляны спиной друг к другу, чтобы занять позиции, солнце неожиданно опустилось за деревья. Йенс был выше противника, но Чернов вел себя так, словно считал происходящее какойто детской забавой. Валентина даже сквозь клубы тумана видела, насколько уверенно он держался.

Движения обоих мужчин были медленны и точны. Тридцать шагов. Валентина шепотом пересчитала их и почувствовала, как напряглось плечо Попкова. «Сейчас, — думала она. — Сейчас, сейчас. Пока они не повернулись друг к другу. Пока Йенс жив».

Выстрел прогремел неожиданно. Но он раздался не рядом с ней. Попков не успел выстрелить. Чернов как подкошенный рухнул на землю. И почти в тот же миг прозвучал второй ружейный выстрел. Йенс упал.

Мир Валентины рухнул. Двое мужчин лежали посреди поляны на сырой земле, и рядом с каждым из них по замерзшей траве растекались алые пятна. С противоположной стороны из леса, точно ангелы смерти, появились десять черных фигур. Все они держали в руках винтовки, и оружие было нацелено на секундантов.

— Йенс! — хотела закричать Валентина, но задохнулась.

Она сбросила с себя одеяло и попыталась вскочить, но Попков, перекатившись с живота на бок, успел схватить ее за воротник и с силой прижал к дереву. Небо пошло кругом перед глазами Валентины, она сползла на землю и простонала:

— Йенс.

Ей было видно неподвижное тело, вытекающая из него кровь, а вместе с ней и жизнь, которую она дала себе слово спасти любой ценой.

— Не шевелитесь, — выругавшись вполголоса, приказал Попков.

— Я должна идти к нему. Ему нужна…

— Кто это? — Казак мотнул головой в сторону темных фигур.

— Убийцы, — ответила она. — Если он умер, я… — Если Йенс был мертв, ее сердце умерло вместе с ним. Вены, кости, мышцы ее продолжали жить и функционировать, но теперь это потеряло смысл, перестало иметь цель. — Йенс, не оставляй меня, — прошептала она, как будто ее мольба могла вернуть его.

— Это не случайная встреча. — Попков нацелил ружье на одного из неизвестных.

— Смотри, Лев. Смотри на вон того. — Валентина указала дрожащей рукой. — На того, который впереди.

Темная фигура в начале шеренги стрелков… Человек отвернулся от группы гусар и взглянул на два лежащих на земле тела. Неизвестный осторожным шагом направился к Йенсу. Шапка его была низко надвинута на лоб, но вдруг белесые клубы тумана расступились, и случайный луч света упал ему прямо на лицо. Валентина узнала мужчину сразу.

Виктор Аркин. Человек, который служил шофером у ее отца. Закричав от отчаяния и злости, Валентина вскочила на ноги и побежала к поляне.

29

— Йенс, не шевелись.

Валентина упала рядом с ним коленями в снег и прижала ладонь к его груди, чтобы остановить кровотечение. Только бы он был жив. Только бы он был жив. Она сорвала с себя шарф, сунула ему под пиджак и приложила к окровавленной дыре на рубашке. Белая рубашка теперь стала алой. Валентина стиснула зубы, обращаясь к нему в мыслях, не отпуская его.

— Йенс, — выдавила она. — Йенс, останься со мной. — Она приподняла его голову, прижала к себе и стала укачивать. Шапка Йенса во время падения отлетела в сторону, и буйные рыжие волосы его разметались. Они выглядели так, словно жили своей собственной отдельной жизнью. — Йенс, пожалуйста, не умирай. — Ее дыхание опустилось белым саваном на его лицо, проникло в приоткрытый рот и в ноздри.

Он не шевелился. Валентина сильнее прижала ладонь к его груди, надеясь почувствовать биение его сердца.

— Йенс, черт тебя побери, не смей оставлять меня одну. — Она не сводила глаз с его лица. Неожиданно его губы и густые ресницы дрогнули. Движение это было мгновенным, почти неразличимым, и все же она заметила его. — Доктор! Доктор Федорин! Сюда, скорее!

За спиной стоял шум, звучали какието голоса, но едва ли она расслышала эти звуки. Все ее внимание было устремлено на Йенса. Лежал он совершенно неподвижно, но гдето в глубине отяжелевшего холодного тела еще теплилась жизнь. Валентина наклонилась и поцеловала по очереди его закрытые веки.

— Йенс, я слышу тебя. — Она прикоснулась теплыми губами к его холодным устам. — Я люблю тебя. Если ты умрешь, ты заберешь с собой и мою жизнь. Вернись ко мне, Йенс.

И тут она не увидела, а скорее почувствовала, как чтото переменилось. На ладони, которая поддерживала его голову, вдруг возникло ощущение тепла, призрачная тень жизни. Но в следующий миг ощущение это исчезло.

— Йенс, — строго произнесла девушка, — открой глаза. Немедленно.

Ничего.

— Ради меня. Сделай это, Йенс.

Тоненькая щелочка. Не шире волоска. Зеленая искорка изпод приоткрывшегося века. Но этого было достаточно.

— Доктор Федорин! — снова отчаянно закричала Валентина. Она прижалась лбом к щеке Йенса, как будто физическое прикосновение могло удержать его рядом с ней. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.

Она почувствовала под шарфом движение — его ребра поднялись и опустились — и стала шептать ему тихие слова о том, что для нее значила его жизнь и что сделала бы с ней его смерть.

— Валентина! Что вы здесь делаете?

Доктор Федорин опустился рядом с ней и стал в волнении осматривать лежащего на снегу друга. Усы его были покрыты корочкой льда.

— Он жив, — быстро произнесла девушка. — Но у него из груди сильное кровотечение.

Доктор открыл кожаный чемоданчик и стал доставать бинты. Только сейчас Валентина оторвала взгляд от Йенса. Первое, что она увидела, были подошвы сапог капитана Чернова с налипшим снегом. Потом она заметила широкие спины гусар, тесно столпившихся вокруг его тела. Красный цвет был повсюду. Красный и черный. За гусарскими мундирами нельзя было рассмотреть кровь. Может быть, именно поэтому форма была красной?

Доктор отнял ее руку от раны, и вдруг она вспомнила про Аркина. Сжав зубы, Валентина стремительно обернулась. Он стоял на краю поляны и, широко расставив ноги, смотрел на нее. Одна рука упиралась в бок, второй он держал винтовку, на лице было удовлетворенное выражение. Если бы у нее был пистолет, тот, о котором она упоминала в своем списке, она бы сейчас, не задумываясь, пустила пулю между этих холодных серых глаз. Она медленно поднялась и, поручив Йенса заботам доктора Федорина, двинулась к шоферу. В руке ее был зажат скальпель, который она незаметно вытащила из чемоданчика врача.

— Аркин! — крикнула она через разделявшую их заснеженную поляну. Взгляд ее был устремлен на небольшой участок между подбородком и воротником куртки мужчины. — Аркин, если капитан Чернов умрет, — говорила она, приближаясь к нему, — военные перевернут каждый камень, обыщут каждый дом в Петербурге. — Здесь снег был глубже, и идти ей было труднее. — И когда они вас отыщут, от вас мокрого места не останется.

Он был выше Валентины и смотрел на нее свысока, явно не чувствуя угрозы. Винтовки его спутников были нацелены на гусар, но он стоял на месте, и не думая отступать перед ней. Ярость словно огнем обожгла ее горло, когда она увидела, как его губы искривились в горделивой и насмешливой улыбке. Пальцы Валентины сильнее сжались на скальпеле, скрытом в складках плаща. Она подошла еще ближе.

— Зачем вы это сделали? — прошипела девушка. — Зачем нужно было стрелять в обоих?

— Они враги.

Она подошла еще на два шага.

— Ошибаетесь. Йенс Фриис помогает простым людям. Он дает им воду.

Вдруг его глаза сузились, он почувствовал опасность, когда ее рука пришла в движение. Он успел отступить на шаг, когда грянул выстрел. Аркин отскочил назад, ему на лоб стекла красная струйка. Валентина не растерялась. Пока он соображал, что произошло, она ринулась к нему и ударила в бок. Короткое лезвие прорезало ткань и впилось в плоть. Вскрикнув, он попятился, выдернул из себя скальпель и швырнул его на снег ей под ноги.

— Вы не понимаете, что делаете, — процедил он сквозь зубы и, прежде чем она успела задуматься над смыслом его слов, скрылся в лесу. Растворился во мраке между деревьями.

Его люди исчезли вместе с ним.

Валентина развернулась и посмотрела через поляну. Между березами возвышалась фигура Льва Попкова. Он стоял в полный рост на снегу, приложив к плечу ружье ее отца, и улыбался.

Из леса спешным порядком приехали в дом к врачу. Из тела Йенса извлекли пулю. Как такой крошечный предмет мог нанести столь ужасную рану? Доктор Федорин посмотрел на окровавленную горошину, зажатую в щипцах, потом бросил на подставленный поднос.

— Превосходно, санитарка Иванова. Вы отлично справились со своей работой.

Пока доктор мыл руки в тазике с теплой водой, Валентина промыла рану антисептическим раствором борной кислоты и обработала йодом. Она внимательно следила за тем, как работал Федорин. Когда доктор зашивал истерзанную плоть Йенса, она ассистировала спокойно и методично, как ее учили в госпитале: собирала кровь, подавала инструменты, проверяла неуверенный пульс пациента, следила за тем, чтобы его язык не завалился и он не задохнулся. Йенс был в полубессознательном состоянии и, пока шла операция, время от времени постанывал. Когда один раз Валентина приподняла его веко, чтобы проверить расширение зрачка, он посмотрел прямо на нее, и, невзирая на то что в груди у него сидела пуля и доктор водил у него под разбитыми ребрами щипцами, уголки его губ затрепетали и приподнялись.

— Я посижу с ним, — сказала девушка, подвигая к кровати стул, когда рана была зашита и перевязана.

На самом деле ей хотелось сказать: «Оставьте нас. Пожалуйста. Мне нужно побыть с ним наедине».

Федорин хотел было возразить, но, увидев ее лицо, промолчал. Он лишь легонько сжал плечо Валентины ладонью, потом перебросил через руку полотенце, взял поднос с медицинскими инструментами и отправился на кухню их стерилизовать. Как только за ним закрылась дверь, девушка опустила голову на подушку рядом с копной огненных волос и нежно погладила их рукой. Густотой и жесткостью они напоминали лошадиную гриву. Грудь Фрииса, если не считать тугих повязок, была обнажена, и Валентина стала рассматривать его гладкую кожу, курчавые рыжеватые волосы, поднимавшиеся до ключиц, и россыпь веснушек на шее.

— Йенс, — зашептала она ему в самое ухо, — если ты еще когданибудь решишь драться на дуэли, клянусь, я сама тебя пристрелю.

Уголок его рта дернулся. Снова эта улыбка. Девушка осторожно положила руку ему на живот и легла рядом, прижимаясь к нему, сливаясь с ним. Она прислушивалась к его дыханию, к тихим стонам, когда боль становилась нестерпимой, к тиканью французских мраморных часов на камине, к доносящимся изза окна звукам города, готовящегося к предстоящей ночи. Валентина прижалась к Йенсу сильнее и, когда почувствовала, что его слабый пульс начал биться ровно, стала тихонько напевать, согревая дыханием его щеку. Это был ноктюрн мибемоль мажор Шопена.

— Мама, можно с тобой поговорить?

Была глубокая ночь, но мать была внизу, в голубом салоне. Из всех ламп горел только ночник на столе. Елизавета в изящном восточном кимоно, которого Валентина никогда раньше не видела, раскладывала пасьянс у камина. Волосы ее были распущены, на дочь она посмотрела внимательным, настороженным взглядом.

— Почему ты так поздно?

В голосе ее был слышен упрек, впрочем, для Валентины это не стало неожиданностью.

— Я работала.

Подойдя к камину, она сбросила плащ. В теле все еще чувствовался холод, и ей казалось, что она уже никогда не сможет согреться. На ее платье темнели пятна высохшей крови.

— Это кровь твоего инженера? — спокойно произнесла Елизавета.

— Ты знала? — спросила Валентина.

— Да, — ответила мать, не поднимая взгляда. — Я знала о дуэли.

Валентина не стала спрашивать, кто сообщил ей.

— Мама, капитан Чернов серьезно ранен, но не умер. Я хочу, чтобы ты поняла: наши с ним отношения не могут продолжаться.

Слова вылетали из нее, как пули из пулемета.

— Я отказываюсь продолжать этот фарс и делать вид, что меня чтото связывает с этим человеком. — Она представила Йенса с дырой в груди, и руки ее помимо воли потянулись к кровавым пятнам на платье. — Все это произошло изза Чернова.

Елизавета вернулась к картам. Она собрала их в колоду, стала тасовать, но руки ее были не такими спокойными, как ей хотелось.

— Отец будет недоволен, когда узнает.

— Я хочу ему сама сказать.

— Только не сейчас.

— Он дома? Спит уже?

Елизавета печально улыбнулась.

— Нет, он не дома.

Валентина присела перед камином, протянув к огню руки, и, наверное, впервые мать не сделала ей за это замечание.

— Мама, я хочу, чтобы вы оба поняли: я не могу это продолжать. Я не хочу обижать ни тебя, ни папу, правда не хочу. Но это… — Она хотела сказать: «это убивает меня и убивает Йенса», но произнесла: — Это неправильно. Должен существовать какойто другой способ решить папины денежные трудности.

— Я понимаю. — Елизавета снова начала раскладывать карты.

На минуту наступило молчание. Пока обе думали, по стенам метались отбрасываемые огнем тени. Через какоето время Валентина достала из кармана бархатную коробочку, положила на пол и отодвинула от себя.

— Это я передам папе, — сказала она.

Елизавета бросила взгляд на синюю коробочку с алмазным ожерельем, но Валентина не открыла ее.

— Это от Чернова. Папа под это сможет взять в банке кредит.

Мать вздохнула.

— Спасибо, Валентина. Я очень благодарна тебе.

— Тебе это понравилось бы. Очень красивая вещь.

— Ты так обо мне думаешь? Считаешь меня падкой на красивые вещи? — Взгляд матери не отрывался от карт.

— Почему ты вышла замуж за него? За папу?

Рука женщины неожиданно дернулась, как от удара электричеством. Елизавета стала раскладывать карты быстрее, но произнесла все так же неторопливо:

— Когда я была лишь немногим старше тебя, я любила мужчину, но мои родители считали, что он мне не пара. Они заплатили ему, чтобы он уехал из Петербурга.

— Откупились?

— Да. И он уехал, даже не попрощавшись. После этого мне было все равно, за кого выходить.

Валентина все так же сидела на полу у огня и внимательно смотрела на мать, пока та наконец не оторвала взгляд от карт и не посмотрела ей в глаза.

— Прости меня, мама, — сказала Валентина. — Прости за все.

Елизавета пожала плечами и снова взялась за пасьянс. Валентина поднялась, подошла к шкафу, в котором на полках теснились разнообразные бутылки, и налила два стакана водки. Потом поставила один из них на стол перед матерью и вернулась со вторым на свое место у камина. Глядя на огонь, она сделала глоток.

— Мама, ты могла рассказать об этом и раньше. Почему ты говоришь об этом только сейчас?

— У меня есть на то причины.

— Какие?

— Вопервых, я хочу, чтобы ты знала: мужчины очень редко оказываются такими, какими ты их считаешь. Не забывай этого. Вовторых… — Она ненадолго замолчала и быстро выложила три карты, как будто давая себе время подобрать нужные слова. — Потому что сегодня ты ушла от нас.

— Ушла?

— Ушла. Я вижу это в твоих глазах, слышу в твоих шагах — твои ноги ступают уверенно, будто точно знают, куда направляются. Я слышу это и в твоем голосе. Сегодня вечером ты повзрослела и ушла от нас с отцом.

— Но я все еще здесь, мама.

Мать кивнула. Потом выпила залпом водку и спросила:

— Твой инженер, надо полагать, жив?

— Да, — поспешно выпалила Валентина, как будто боялась даже допустить мысль о том, что он умер.

Потом, как мать, выпила залпом прозрачную жидкость. Дома у доктора Федорина она дала Йенсу такую дозу морфия, которая свалила бы с ног и быка, но даже во сне он продолжал держать ее за руку. Тогда она поцеловала его пальцы и прошептала, что он может доверять ей. Верь мне, Йенс. И я буду верить тебе. Потому что мама ошибается и ты именно такой мужчина, каким я тебя представляю. Ты уже доказал мне это.

— Ты улыбаешься, — сказала Елизавета.

Неужели? Валентина этого не заметила.

— Улыбаешься, потому что думаешь о нем.

— Ты ведь и сама до сих пор улыбаешься, когда думаешь о мужчине, которого любишь.

Брови матери поползли вверх.

— Да.

Она хотела еще чтото сказать, но промолчала. Резким движением женщина сгребла карты и крепко сжала колоду. На глазах у нее выступили слезы.

— Мама! — Валентина бросилась к ней.

— Валентина, — прошептала Елизавета, — я не хочу тебя потерять.

Девушка обняла мать.

Стоя у окна своей спальни, Валентина не могла дождаться наступления утра. Когда стали загораться первые огни в комнатах слуг, она накинула плащ и выскользнула в темноту. Свежий морозный воздух обжег легкие, но небо было безоблачным и звезды на нем сверкали, точно бриллиантовая россыпь. Она вспомнила поездку на санях с Йенсом, как они вместе рассматривали ночные светила и как он не рассмеялся, когда она рассказала о своем решении стать санитаркой. Даже тогда он понимал ее.

В конюшне было оживленно. Конюхи гребли солому, чистили лошадей, насвистывали незатейливые мелодии и ломали лед в ведрах. В воздухе стоял сладковатый запах сена и овса. Валентина заметила, что крепкая маленькая лошадка, на которой она вчера ездила в лес, тоже была в своем стойле. Один из конюхов удивленно посмотрел на девушку, когда она стала подниматься по узкой лестнице наверх к спальным комнатам, но она не обратила на него внимания.

— Лев, — громко произнесла она, распахнув дверь в комнатку казака. — Никудышный из тебя стрелок.

Попков лежал на полу, в той же грязной хламиде, в которой ездил вчера в лес. Подняться он даже не попытался. Глаза у него были мутные, как будто подернутые пленкой, но на гостью он посмотрел с интересом.

— Этот гад отклонился, — проворчал он.

— Ты Аркину только череп оцарапал.

— А хотел башку прострелить.

— Почему он так поступил?

— Из мести, наверное.

— Месть может быть обоюдной.

Казак оскалился, и было невозможно определить, то ли он улыбается, то ли огрызается. Валентина села на его узкую кровать и окинула взглядом мускулистую фигуру.

— Где ружье? — спросила она. — Ты вернул его в кабинет?

— Конечно.

— Спасибо.

— Ваш инженер жив?

Она кивнула.

— Тебе нужен морфий?

— Нет.

Изпод плаща она достала бутылку водки, которую прихватила в голубом салоне. Тут же взгляд казака прояснился, и в черных, как сама преисподняя, глазах появился живой блеск. Валентина протянула ему бутылку.

— Пусть это будет последняя на сегодня, хорошо? — сказала она. — Хотя бы до завтрака.

Он захохотал. От его громогласного смеха пошатнулись тонкие стены. Лев начал открывать бутылку.

Валентина сразу поняла, что капитан Чернов накачан морфием. Зрачки его превратились в две крошечные точки, губы утратили твердость. Линия рта как будто расплылась, что сделало его неузнаваемым. Видимо, его доктор, так же как Валентина, верил в важность устранения боли.

Сидя тихо у кровати, она прислушивалась к плачу его матери. Графиня Чернова, хрупкая женщина с несколькими нитками жемчуга на шее, сидела в золоченом кресле с противоположной стороны кровати и плакала в изящный кружевной платочек, который Валентине казался совершенно неподходящим для этого дела. В сердце девушки не было места сочувствию матери человека, который поклялся убить Йенса. В этот дом она пришла по настоянию родителей, и это был последний раз, когда она согласилась сыграть роль невесты. Прикасаться к раненому она не желала. Правая рука его лежала сверху на одеяле, и девушка скорее согласилась бы отрубить ее, чем поднять. Это была та самая рука, которая с такой готовностью поднимала дуэльный пистолет.

— Валентина, — прошептал Степан, — едем со мной.

Он попытался улыбнуться, но у расслабленных морфием мышц не хватило сил. Ранен он был в живот и потерял много крови. Всю ночь Чернов находился между жизнью и смертью, но под утро ему стало лучше, и появилась надежда, что он пойдет на поправку. Так сказал ей его отец, граф Чернов. Лучше. Пойдет на поправку. Она закрыла глаза.

— Я не могу уехать с вами, — отчетливо произнесла она, чтобы в его затуманенном разуме не произошло никакой ошибки. — У меня больна сестра, поэтому я не могу оставить Петербург.

Родители его заявили о своем намерении, как только он окрепнет, везти сына в их фамильную резиденцию на Черном море. Они надеялись, что теплый южный климат будет способствовать скорейшему выздоровлению Степана. Глядя на бледное лицо на подушке, Валентина вдруг вспомнила, как кровь гусара растекалась по снегу, такая же красная, как его форма, и она решила на прощание сказать Чернову чтото приятное.

— Когда вы вернетесь, мы поговорим снова. — Она встала. — Возможно, я даже сыграю вам на рояле. — Валентина не смогла спрятать легкую улыбку, промелькнувшую на ее лице.

30

Йенсу приснился страшный сон. В темные ночные часы, когда жизнь какимто невообразимым способом трансформируется настолько, что реальность становится изменчивой, а сознание — ускользающим, появились волки. Он понимал, что находится в доме Федорина и что в центре Петербурга дикие животные не бегают по жилым помещениям, и все же они появились. Сначала он услышал запах. Точно такой запах стоял в комнате женщины, которая лежала в кровати с мертвыми детьми.

Но когда он попытался сесть, чтобы прогнать их, они запрыгнули ему на грудь и вонзили клыки в его плоть. Он чувствовал, как их языки, горячие и гладкие, слизывают кровь с его сердца. Снова и снова он повторял себе, что это всего лишь сон, ночной кошмар, и сам себе не верил. Он видел их красные глаза, чувствовал их зловонное дыхание. Превозмогая боль, он ударил одного из них в морду и услышал недовольное рычание. «Неповадно будет», — подумал Йенс и удовлетворенно улегся на подушку.

Когда он проснулся, солнце уже светило вовсю. Комната была наполнена его лучами. Это были те лучи, которые пробиваются даже сквозь закрытые веки и заставляют их открыться. Йенс не сразу понял, где находится и почему лежит в чужой постели. Но все стало на свои места, как только он увидел Валентину.

Она сидела в кресле возле кровати — маленькая тоненькая фигурка между большими мягкими подлокотниками — и неотрывно смотрела на него. Чтото в ее неподвижности заставило его подумать, что она сидит там уже давно. Когда она заметила, что он проснулся, глаза ее радостно распахнулись, красивые длинные ресницы взлетели вверх, и от этого сладко заныла рана у него на груди. От ее улыбки кровь в его венах словно побежала быстрее.

— Как ты себя чувствуешь? — негромко и нежно спросила она, но осталась сидеть в прежней позе.

Ему захотелось прикоснуться к ней.

— Как будто слон потоптался у меня на груди.

Ее улыбка сделалась шире.

— Только не говори об этом доктору Федорину. В его доме слонов наверх не пускают.

Он рассмеялся, и у него за ребрами как будто чтото взорвалось.

Он закашлялся, изо рта потекла кровь. Лицо Валентины застыло, щеки побледнели. Когда кашель улегся, она вытерла Йенсу губы красной фланелькой.

— Не разговаривай, — приказала она. — И не смейся.

Задыхаясь и пытаясь согнать с груди чертова слона, он смотрел на нее. Валентина была в зеленом с коричневым платье и чемто напоминала лесную нимфу, по ошибке забредшую в его комнату. У платья был высокий стоячий ворот и двенадцать маленьких красивых перламутровых пуговиц на лифе. Йенсу захотелось по очереди прикоснуться к каждой из них, провести пальцем по их гладкой и блестящей поверхности. Волосы Валентины выглядели так, словно их разметал ветер, хотя, может быть, она просто растрепала их руками. Когда он подумал, что она могла это сделать от волнения и душевных страданий, горло его сжалось.

— Тебе очень больно? Не отвечай, просто кивай или качай головой.

Он покачал головой. Их взгляды встретились.

— Хорошо, — промолвила она.

— Поцелуй меня, — прошептал он.

— Тебе нужно спать.

— Поцелуй.

Он положил руку на край кровати, но девушка не взяла ее.

— Тебе нельзя двигаться, — строго произнесла она. — Если будешь двигаться, внутри может чтонибудь порваться.

— Если ты меня не поцелуешь, я сейчас спрыгну с кровати и стану за тобой бегать по комнате.

— Ты не заслужил поцелуя. — Лицо Валентины приняло серьезный вид, глаза загорелись. — Тебя могли убить. И все по твоей милости.

Йенс рывком поднялся и потянулся к ней. Вскрикнув от неожиданности, она отклонилась, но он успел поймать ее за руку и потянул к себе на кровать.

— Не надо! — закричала Валентина, отбиваясь. — Тебе станет хуже. Швы разойдутся.

Он все же подтащил ее к себе, обхватил рукой за талию и поцеловал. Губы ее были мягкими и податливыми, но темные глаза остались открытыми и были полны гнева.

— Валентина, — прошептал он, — я не отдам ему тебя.

Она коротко вздрогнула и крепко прижалась головой к его шее.

— Я всегда была твоей. С первой минуты, когда увидела тебя. А теперь ложись.

Он позволил ей уложить себя на подушки и вытереть кровь с подбородка, но талию ее так и не выпустил. Она села рядом с ним, и только теперь он заметил у нее на щеке кровоподтек винного цвета. Он потрогал его, провел рукой по волосам, по уху, потом расстегнул две перламутровые пуговицы.

— Что ты с собой сделала? — спросил он.

— Ты про это? — Она прикоснулась к синяку. — Поскользнулась на льду.

Но он слишком хорошо ее знал. Йенс вспомнил про волков.

— Иди сюда.

Она наклонилась к нему и позволила поцеловать щеку. Запах ее кожи пробудил чтото у него глубоко внутри. И только теперь она улыбнулась. Широкая, немного насмешливая улыбка озарила все ее лицо. Валентина легонько чмокнула его в губы и снова села.

— Йенс, если ты будешь продолжать так на меня смотреть…

— Как так?

— Как будто хочешь съесть меня.

— О, я не сомневаюсь, ты очень вкусная.

— Если не прекратишь, я забуду, что я санитарка, и заберусь к тебе в постель.

Он приподнял угол одеяла.

— Я готов. Начинай надо мной издеваться.

Какоето время они смотрели друг на друга, и Йенс понял, что она увидела на его лице нечто такое, что он предпочел бы от нее скрыть. Впрочем, сил у него было не больше, чем у котенка, поэтому она только укрыла его и нежно подоткнула одеяло.

— Лучше я развлеку тебя музыкой, — улыбнулась Валентина.

— Каким образом? — Дыхание его начало слабеть, голова закружилась. — Собираешься свистеть?

— Подожди, сейчас увидишь.

Она поднялась с кровати, но его взгляд остался на том месте, где она сидела, там, где на одеяле была небольшая круглая вмятина. Он положил на нее руку и почувствовал тепло. Тут с противоположной стороны комнаты полилась музыка. Мелодичные звуки окутали боль, засевшую у него в груди, как вбитый гвоздь, притупили ее острие. Он поднял глаза и увидел ее. Его лесная нимфа стояла у изножья кровати и играла на скрипке. Плавные движения руки со смычком захватили его, он следил за ней как зачарованный, не в силах отвести взгляд.

— Спи, — пробормотала Валентина. — Засыпай, любимый мой.

Глаза Йенса против желания закрылись, и он тут же увидел себя плывущим по теплому благоухающему воздуху, гдето высоковысоко, там, где его не достанут никакие волки. И его сопровождала ангельская музыка.

Прошло несколько дней, и Йенс стал отправлять Валентину в госпиталь. Она сердилась.

— Сколько можно со мной возиться? — говорил он, хмуря брови. — Возвращайся на работу и дай мне отдохнуть. Когда ты рядом, я не могу…

— Тише, мой сварливый викинг.

Она приложила палец к его губам, потому что знала, что он говорил неправду. Она понимала, почему он это говорит, но ей это не нравилось. Он отсылал ее в госпиталь, потому что не хотел, чтобы она лишилась работы. Медсестра Гордянская не терпела бы долго ее отсутствие, и они оба знали это.

Поэтому по утрам Валентина надевала накрахмаленную форму санитарки и отправлялась в госпиталь Святой Елизаветы, а вечером возвращалась в дом доктора Федорина. Она заходила в комнату Йенса, бросалась на кровать и изо всех сил прижималась к нему, как утопающий прижимается к спасательному кругу. Весь день она проводила среди целого моря лиц, где ей не хватало воздуха. Вздохнуть свободно она могла, только когда входила в эту спальню и видела, с какой радостью ее встречают его зеленые глаза. Он смотрел на нее так, словно жизнь для него начиналась только с ее приходом.

— Скучал по мне? — спросила его Валентина, поцеловав в губы.

— Нет, — рассмеялся он. — Весь день я блаженствовал в кровати, спокойно спал, но потом пришла Аня и стала читать мне вслух. Кухарка Федорина сварила куриный суп.

Девушка нахмурилась.

— Ты так скоро превратишься в толстого лентяя, набоба, которого должны с утра до вечера обхаживать женщины. В следующий раз я принесу веер и стану тебя обмахивать.

— Что может быть лучше?

— Я знаю коечто, — игриво улыбнулась Валентина, и ей тут же пришлось соскочить с кровати, чтобы не быть пойманной. — Ты еще не выздоровел, — строго напомнила она.

— Но ты — мое лекарство, я не могу без тебя.

Говоря это, он улыбался, но взгляд его заставил ее сердце замереть. Он понимал, что говорил. Ни одно его слово не было сказано просто так. Чтото сдвинулось у нее внутри, исчез тот холодный страх, который сидел в ней с того самого дня, когда он в своем кабинете ради дуэли отказался бежать с ней. Валентина медленно вернулась на кровать, легла на одеяло рядом с ним, вдохнула его теплый горьковатый запах и обняла так крепко, что у него вырвался стон.

Дверь с трещиной приоткрылась.

— Опять вы?

Прием мог быть более радушным. Всетаки Валентина пришла сюда через весь заснеженный город не для того, чтобы поглазеть на Вареньку.

— Да, опять я.

Дверь открылась шире, и девушка вошла в комнату. Помещение выглядело лучше, чем в прошлый раз. Стало чище и светлее. В углу постариковски ворчал огонь, из горшка на столе поднимался запах горячей еды. Варя была в ярком платке.

— Похоже, вы устроились на работу, — заметила Валентина.

— Да.

— Я рада за вас.

Она думала увидеть улыбку или даже услышать благодарность, ведь она сдержала слово и порекомендовала женщину на должность уборщицы в модный дом мадам Анжелик, но, похоже, Вареньке были незнакомы правила хорошего тона.

— Что ей нужно?

Голос раздался с кровати. На ней, растянувшись, лежал Иван, раздетый до пояса и с расстегнутыми брюками. Валентина поняла, что пришла не вовремя, и ее щеки тут же вспыхнули.

— Добрый вечер, Иван, — смущенно произнесла она.

В госпитале она часто видела раздетых мужчин, даже бывало, что и совсем голых, но это было совсем другое. В том, как он подложил под голову мускулистые руки, Валентина почувствовала некоторую агрессивность. Грудь его скрывали густые черные волосы, маленькие яркие глаза смотрели неприветливо.

— Я пришла поговорить с вами, — сказала девушка.

Иван опустил ноги на пол, но остался сидеть на краю кровати, поставив локти на колени. Застегивать брюки он, похоже, не собирался, и за расстегнутыми пуговицами Валентине были видны черные курчавые волосы.

— О чем? — поинтересовался он.

— Я ищу одного человека, и я подумала, что вы можете быть с ним знакомы.

В глазах его появился интерес.

— Как его зовут?

— Виктор Аркин.

— Никогда о таком не слышал.

Перед тем как ответить, он на какуюто долю секунды замешкался. Этого времени хватило, чтобы принять решение сказать неправду. Валентина молча посмотрела на хозяина лачуги, но он больше ничего не сказал. Молчание нарушила Варя.

— Может, супу хотите? — предложила она.

— А вы, Варенька? Вы знаете человека по фамилии Аркин?

— Нет.

— Вы не умеете лгать.

— Оставь ее в покое, — бросил, поднимаясь во весь свой немалый рост, Иван.

Кулаки его сжались. Комната тут же словно уменьшилась в размерах.

— Я готова заплатить за сведения, — быстро прошептала Валентина.

— Думаешь, деньги решают все? — прорычал он. — Думаешь, нас можно покупать и продавать так же легко, как когда мы были крепостными, а вы — хозяевами? Вы обращались с нами хуже, чем с собаками. — Глядя исподлобья, он приблизился к ней на шаг. — Только вот что я тебе скажу, богатая сучка: время уже не то. Я не возьму твоих грязных денег.

— А раньше не брезговали.

— Не накручивайте его, — чуть слышно прошептала Варя.

Но Валентину охватила злость. Она не владела заводами и не оскорбляла своих работников, она не была помещиком, который ни во что не ставит крестьян. Она помогла этим людям. Черт побери, она мыла их грязный пол и выносила их ведро. Он назвал ее богатой сучкой. Кем он себя возомнил?

Сделав шаг ему навстречу, она изо всех сил ударила его по лицу. Удар был такой силы, что плосконосая голова на бычьей шее откинулась назад, но вместо того, чтобы ответить, Иван рассмеялся.

— А ты ничего. Характер имеется, — признал он. — Только вот мозгов ни на грош, иначе ты бы давно взяла все, что у тебя есть ценного, и дала деру из России.

— Я люблю Россию не меньше, чем вы. И я не позволю вам ее отнять у меня.

— Ничего, погодите, вот будет революция…

— Не нужно рассказывать мне про вашу революцию. Никогда ее не будет. Вы горазды только языками молоть, но до дела у вас никогда не доходит.

— Марш заводской молодежи, потвоему, это не дело?

Оба уже раскраснелись и, стоя нос к носу, кричали друг на друга, но при упоминании марша молодежи Валентина умолкла. Она отвернулась.

— Передайте от меня Виктору, — холодно промолвила она, — что я не сдамся, пока не найду его. Передайте ему это.

Варя неуверенно прикоснулась к ее руке. Взгляд женщины был взволнованным, но она коротко кивнула головой. Иван зарычал. На этом разговор прекратился.

Валентина направилась к двери, но, прежде чем открыть ее, развернулась и бросила на стол небольшой мешочек с монетами. Монеты, упав на стол, зазвенели. Взгляды Ивана и Вареньки обратились на этот звук.

— Купите мне пистолет, — сказала Валентина.

Неожиданно налетевший ветер вместе с южным теплом принес дождь. Город, освободившись от снега и льда, утратил белизну, и в свете уличных фонарей заблестели дороги и края крыш. Когда промокшая до нитки Валентина вошла в комнату Йенса, тот сидел в кровати, откинувшись на целую груду белых подушек. В одной руке он держал полотенце, в другой — расческу. После прогулки под дождем Валентина порядком продрогла, и от его радостной улыбки ей стало теплее.

— Иди ко мне, — сказал он.

Она подошла, легла на одеяло рядом с ним, и Йенс стал медленно и осторожно вытирать ее. Движения его были неторопливыми, мягкими, и напряжение постепенно покидало тело девушки, мышцы расслаблялись, разум успокаивался.

— Что случилось? — спросил он.

— Я думала. О дуэли.

До сих пор они почти не говорили об этом. Они оба знали, что это опасная тема, и старались обходить ее стороной. Это было как лед под снегом: ты его замечаешь только тогда, когда ноги проскальзывают и ты летишь на землю. На миг между ними повисла тишина, но Йенс провел пальцем по ключице любимой и сказал:

— С дуэлью покончено, моя Валентина. Думай лучше о нашем будущем, чем о прошлом.

— Почему он выстрелил в тебя? Почему не стрелял в гусар?

Она услышала, как он тихо вздохнул, но в этом звуке была отчетливо слышна печаль, сидевшая глубоко внутри.

— Они всех нас считают угнетателями, — сказал он. — Чернов виноват в том, что вывел своих подчиненных на бастующих солдат, а я — в том, что строю подземные туннели, в которых рабочие трудятся по двенадцать часов в день, иногда даже по четырнадцать, если мы не укладываемся в график. И что они за это получают? Меньше, чем вы с Катей тратите на чай и пирожные. Разумеется, они ненавидят нас. Они имеют на это право.

— Я с этим не согласна.

— Конечно, ты с этим не согласишься, любимая. — Он провел расческой по ее гладким волосам, потом поднял один локон, погладил, отпустил, посмотрел, как он соскользнул с ладони. — Хорошо, что он оказался плохим стрелком.

— Я об этом тоже думала.

Йенс лег на подушки.

— И что ты надумала? Что революционерам, прежде чем чтото затевать, нужно подучиться стрелять?

— Нет. Тебя ранил тот же человек, который стрелял в нас, когда мы ехали в санях после бала в Аничковом дворце.

— Что?

— Да, да, Йенс. Я это четко видела.

Она почувствовала, как он глубоко вздохнул и тут же поморщился от боли. Но рука его продолжала размеренно гладить ее волосы.

— Он стрелял в меня дважды, — задумчиво пробормотал Йенс, — и дважды не убил.

— Я знаю, кто это.

— Кто?

— Виктор Аркин. Он служил у моего отца шофером. Это он спрятал в гараже гранаты.

— За что меня арестовали, хочу тебе напомнить.

— Да.

— Понятно. Значит, мы с тобой этому Аркину не угодили. И он не остановится, пока не доведет дело до конца.

— Я зарезала его.

— Что?

— Скальпелем доктора Федорина. Но не насмерть, и он убежал.

— Ох, Валентина!

Он обнял ее обеими руками, положил ее голову себе на плечо и накинул одеяло, как будто защищая ее. Валентина лбом почувствовала, как дрожит его челюсть, словно слова, оставшиеся невысказанными, рвались наружу.

— Йенс, когда мы были маленькими, нам говорили, что народ России любит своего царя. Куда подевалась эта любовь?

— Восемьдесят процентов русских — крестьяне. Эти люди издревле привыкли почитать царя, даже если они ненавидели своих помещиков. Многие из них до сих пор так живут, несмотря на последние перемены в обществе. Вспомни 1905 год, когда они пошли к Зимнему дворцу за Гапоном. Это была не революция и не попытка переворота. Они просто хотели рассказать царю о своих тяготах. Они верили, что, если царьбатюшка узнает об их бедах, он поможет и жизнь станет лучше. — Йенс зло засопел. — Плохо они знали, что за человек наш государь Николай Александрович.

Валентина приложила руку к повязке на его ране.

— Йенс, помоему, тебе пора принять лекарства.

Она выскользнула из его объятий, встала у кровати. Его зеленые глаза загорелись и стали казаться еще зеленее, когда она начала расстегивать пуговицы.

Как оградить ее от опасности?

Запах ее кожи проник в самые глубины его сознания. Но даже когда она, пытаясь унять его боль, провела губами по его ребрам и поцеловала в шею, он не мог отделаться от этого вопроса. Он засел у него в голове, как пуля, выбившая все остальные мысли. Как оградить ее от опасности?

И чего хотел Виктор Аркин?

Когда она уселась на него верхом, он медленными жадными движениями провел ладонями по ее обнаженным бедрам, потом скользнул пальцами по талии, взялся за ягодицы, теплые и упругие, чуть сжал их. Ему нравилось смотреть на ее суставы, видеть, как они движутся, создавая впадины и тени на ее безупречной коже. Затаив дыхание, он прислушался к звукам, которые она издавала: урчание, постанывание и тихие вздохи.

Она прижала его к подушкам, стала шептать ему чтото нежное на ухо. Волосы ее накрыли его темным покрывалом, густые пряди легли на лицо, их запах завораживал и возбуждал одновременно. Дыхание ее проникало в раненые легкие, а прикосновения оживляли внутри те места, которые до сих пор оставались холодными и как будто спали. Какимто непонятным для него образом она заставляла его волноваться, она возбуждала его чемто таким, чему он не мог дать объяснения, и она наполняла его таким желанием, такой силой и энергией, что он забывал о том, что ранен.

В постели она была безудержна, в каждом ее движении чувствовалась дикая мощь, которую он раньше не замечал, и, целуя ее груди, трогая кожу, пробуя на вкус ее сладкие твердые соски, он ощущал, как жар их тел сливается, превращая их в единый организм, в единое живое тело.

Аркин вел себя осторожно. Близилась ночь, но на петербуржских улицах попрежнему было оживленно. По пути в отель «Де Русси» он снова и снова петлял, нырял в проходные подъезды, сворачивал в закоулки. Шагов за спиной он не слышал, никто не оборачивался на него украдкой, людей в черных плащах он вокруг себя не замечал. Он быстро пересек несколько широких бульваров, прошел мимо французского парфюмерного магазина «Брокард», несколько раз перешел с одного на другой берег Фонтанки. Высокий воротник его был поднят, защищая от дождя со снегом. Аркин клял себя за то, что решил выйти в город в такую отвратительную погоду. Может, оно и безопаснее, но до крайности неприятно.

Он уже не раз следил за девицей и знал наверняка, куда она направляется каждый вечер после окончания дежурства в госпитале. Она шла на обсаженную деревьями улицу, в элегантный дом с коваными железными воротами, на которых красовался фамильный герб. В таком доме его мать всю жизнь мечтала служить. Аркин разузнал, что этот дом принадлежит доктору Федорину. Это был один из тех презренных интеллигентов, которые причисляли себя к либеральным представителям высших классов и похвалялись тем, что занимались благотворительностью, как будто могли этим излечить больную Россию. Их жалкие стремления — все равно что попытка предотвратить извержение, накрыв жерло вулкана тончайшей газовой тканью.

Когда начнется революция, рабочекрестьянский сапог раздавит этих негодных людишек. В хаосе, который непременно начнется, когда будут свергнуты ненавистные Романовы, такие люди, как этот доктор, не сумеют понять, что им уже никогда не править, что отныне любой грязный сибирский мужик, любой рабочий Путиловского завода будет иметь право приказывать им. Такие люди, будь то доктора, юристы или учителя, навсегда останутся предателями социалистической идеи, потому что они не умеют подчиняться, их разум просто не в силах осознать собственной малозначительности и ничтожности.

Чувствуя, как в нем начинает закипать злость, он смахнул с лица капли дождя. А как быть с женщинами? Аристократками, дворянками и прочими? Ведь они привыкли к тому, что их богатые мужья и отцы указывают им, что делать, и все решают за них. Была ли надежда у них?

К черту эти мысли и эти вопросы! Аркин возненавидел себя за них. Да, женщин можно переучить. Да, им можно внушить, что их жизнь должна приносить пользу. Эта девчонка, дочь министра Иванова, хороший тому пример.

А как насчет ее матери? Ведь она не захочет лишиться своих жемчугов, не пожелает отказаться от собственных предрассудков. Какая от нее может быть польза? Она была недовольна им. Когда он рассказал ей, каким способом остановил дуэль, она точно с цепи сорвалась. Брань так и полилась из нее. Ее вечно бледные щеки вспыхнули, глаза бешено засверкали. Его даже удивило, что внутри этой женщины скрывается такой огонь. Тогда он даже испытал какоето странное влечение к ней.

В «Турикуме» они сидели рядом, колено к колену, и, когда она выговорилась, он взял ее дрожащую руку. Расстегнув пуговицы на ее опойковой перчатке (материал был таким тонким, что больше походил на шелк, чем на кожу), он медленно стянул ее. Ее рука была безукоризненно чиста. На ней не было никаких признаков того, что это рука живого человека, что ею пользуются. Рука эта лежала в его грубой ладони, как птица, взволнованная и трепещущая. Он раньше и не представлял, что рука может быть такой мягкой.

Когда Аркин переходил через Михайловскую площадь, большая карета промчалась мимо него и обдала холодной грязной жижей из лужи. Он выругался. Сегодня он был раздражителен, острые, как бритва, мысли в его голове лихорадочно сменяли одна другую. Жаль, что он не убил этого гусара там, в лесу. Всего и деловто было: поднять повыше ствол. Черт бы побрал его слабость. Он обязан был это сделать — ради Карла, чью молодую жизнь этот негодяй отнял на железнодорожном разъезде. И все же он поступил так, как ему велела Елизавета Иванова.

Черт бы побрал его слабость.

Аркин, как собака, встряхнулся всем телом, сбрасывая с плаща воду. Отель «Де Русси» занимал угол площади. Шофер быстро нырнул в какуюто арку, через черный ход проник незамеченным в роскошную гостиницу, прошел через кухни и поднялся по широкой лестнице. На втором этаже он бесшумно прошел по коридору и постучал в одну из дверей.

— Войдите.

Когда он вошел в номер, сердце его забилось быстрее. В теплом розоватом свете настенных светильников он увидел ее. Елизавета Иванова стояла перед ним без жемчугов и без перчаток, на ней было только шелковое кимоно. Волосы легкой летней дымкой окаймляли ее плечи. Увидев ее, он уже не думал ни о чем.

31

Дни становились теплее, и Петербург с удовольствием освобождался от удушливого тумана, висевшего над ним белым саваном. К этому времени город сделался похожим на бродягу в поношенном пальто, от которого к тому же неприятно пахло. Впрочем, когда небо прояснилось, золоченые купола церквей снова засверкали и дворцы стряхнули с себя подавленное настроение. Окна домов распахнулись, впуская в комнаты солнечный свет, позволяя ему занимать кресла и рыжим котом растягиваться на коврах. Реки начали оттаивать, и на Фонтанке и Мойке снова появились лодки, доставляющие уголь и дрова в расположенные на окраинных районах города заводы. На улицах стало шумно. Проснулись от спячки рынки. Коробейники во всю глотку расхваливали свой товар, торговцы каждому, кто проходил мимо, совали под нос всякую всячину, начиная от яблок и пряностей, заканчивая башмаками и кистями. Петербург оживал и начинал улыбаться.

Валентина тоже улыбалась. Как же она могла не улыбаться, если знала, что ее ждал Йенс? Он заявил, что каждодневные пешие прогулки к госпиталю — прекрасная зарядка для его легких и вообще они полезны для здоровья, но Валентина не была в этом так уверена. Дышал Йенс все еще с трудом, и иногда, когда он ступал на бордюр или спускался, из его груди доносились какието странные свистящие звуки.

От одного вида его угловатой фигуры, его медной гривы, сверкающей в последних лучах солнца, и задумчиво склоненной головы самые потаенные уголки ее души начинали оживать и трепетать от счастья. Когда она оказывалась рядом с ним, само понятие «жизнь» приобретало для нее новый смысл, становилось более важным, более насущным, что ли. Сегодня в госпитале Валентина впервые увидела, как проходят роды. Она была поражена. Оказывается, новая жизнь начинается в таких муках и в то же время она настолько прекрасна. Новорожденный младенец появляется на свет полностью сформированным. Она плакала.

Но даже это меркло по сравнению с тем, что она испытала, увидев расхаживавшего перед дверьми госпиталя датского инженера. Ей захотелось наброситься на него, обхватить руками и уже никогда не отпускать. Так повторялось каждый день. Но она ничего такого не делала, а просто подходила к нему, улыбалась и брала его за руку.

К тому времени, когда они вышли на улицу, на которой был расположен его дом, небо затянулось сиреневой дымкой, отчего все строения стали походить на кукольные домики. Йенс обнимал ее одной рукой за плечи и говорил мало, сохраняя дыхание для ходьбы, поэтому Валентина всю дорогу развлекала его рассказом о том, как медсестра Гордянская и санитарка Дарья чуть не подрались изза какогото пропавшего стетоскопа. Каждая обвиняла другую, и обе ругались так, что хоть святых выноси. У Гордянской, на ее могучей груди, чуть пуговицы не поотлетали.

Он засмеялся, но вдруг замолчал. Валентина почувствовала, что веселость его исчезла в один миг и на ее место пришло чтото темное и настораживающее. Он крепче обнял ее за плечи, и Валентина, проследив за его взглядом, увидела стоявшую у дома роскошную карету с золоченым гербом на двери и лакеями в ливреях.

— Чья она? — спросила девушка, догадываясь, что услышит в ответ.

— Графини Серовой. — Йенс остановился и внимательно посмотрел Валентине прямо в глаза. — Я скажу ей, чтобы она немедленно ушла.

— Но почему она приехала?

— Может быть, Алексей заболел.

По спине Валентины пробежал холодок. Графиня Серова была умной женщиной. И она не остановилась бы перед тем, чтобы использовать сына в своих целях.

В карете и в передней никого не было, поэтому Йенс бросился по лестнице наверх, перескакивая через две ступеньки, но на полпути остановился и принялся хватать ртом воздух, прижимая к груди руку. В следующую секунду Валентина оказалась рядом. Положив его руку себе на плечи, она обхватила Йенса за талию и приняла на себя его вес. Вслух она ничего не говорила, но про себя проклинала графиню.

— Как трогательно!

Голос донесся сверху. Валентина подняла голову. Наталья Серова замерла наверху во всей красе: салатное платье, черный плащ, высокая шляпа с изумруднозелеными перьями. Рядом с ней стоял мальчик лет семи, в матросском костюмчике, с прекрасными взволнованными зелеными глазами.

— Йенсу плохо, — резко бросила Валентина, глядя на черную шляпу.

В глаза женщины ей смотреть не хотелось.

— Дядя Йенс! — Мальчишка скатился по лестнице и подставил плечо под другую руку мужчины.

— Спасибо, — пробормотал инженер. — Добрый вечер, графиня. — Когда они поднялись на лестницу, он освободился от помощи и даже поклонился. — Чем я обязан такой честью?

— Алексей о тебе волновался, — со змеиной улыбкой ответила Серова. — Он, когда узнал, что ты нездоров, извел меня, так ему хотелось тебя увидеть. И в конце концов заставил приехать.

Йенс взъерошил каштановые волосы мальчика.

— Со мной все в порядке.

Он открыл ключом дверь в свою комнату. Когда все вошли, возникла некоторая неловкость. Йенс опустился на колени перед Алексеем.

— Ты чтото принес?

— Подарок. Для вас. — Мальчик улыбнулся.

Его мать скривилась:

— Это он сам придумал.

Под мышкой Алексей держал ящичек размером с коробку для туфель. Он протянул ее Йенсу. Тот осторожно приоткрыл крышку, заглянул внутрь и засмеялся.

— Вы только посмотрите!

Внутри коробки, на подстилке из соломы, сидела, собравшись в комок, большая белая мышь. Зверек чтото торопливо жевал, сердито поглядывая на них красными глазкамибусинками.

— Я подумал, пока вы болеете, — мальчик покосился на Валентину и тут же снова отвернулся, — он мог бы побыть вашим другом. Если вам скучно. Его зовут Аттила.

— Аттила? — Йенса снова охватил безудержный смех, обернувшийся приступом надсадного кашля. Мышь недовольно пискнула, показав желтые зубки. — Это чудо. Настоящее сердце гунна в шерстяной шубке. Спасибо, Алексей. Мы подружимся с ним.

Он поцеловал мальчика в щеку, и маленькие руки обвили его шею.

— Не цепляйся, — приказала мать.

Руки тут же опустились, но Йенс отвел мальчика к столу, где они вместе склонились над Аттилой. Валентина и Наталья Серова посмотрели друг на друга с затаенным интересом.

— Я слыхала, он изза вас стрелялся на дуэли, — негромко произнесла графиня.

— Не совсем.

— Значит, его рана на вашей совести.

— Его рана, — сухо ответила Валентина, — на совести того, кто спустил курок.

— Мне рассказывали, что это был милейший капитан Чернов. Он до сих пор набирается здоровья на Черном море. А вы часом не знаете, кто стрелял?

— Это что, допрос?

Графиня улыбнулась — холодно, одними губами.

— Я просто интересуюсь. Вы же знаете, как нехорошие слухи разлетаются по Петербургу.

— Их разносят нехорошие люди.

Вызывающий взгляд Валентины не понравился Серовой. Она отвернулась, и девушка, воспользовавшись случаем, подошла к столу и остановилась за спиной Йенса. Положив руку ему на плечо, она склонилась над коробкой и стала с улыбкой наблюдать за проделками Аттилы. Мать с сыном задержались ненадолго, но, прежде чем они ушли, Йенс снова присел, поцеловал мальчика в щеку и пообещал построить для Аттилы такой мышиный замок, что все грызуны в мире обзавидуются. Он прижал мальчишку к себе.

— А вы приедете к нам, когда выздоровеете? — робко спросил Алексей. — Мы еще будем кататься верхом?

Йенс заколебался. В комнате стало тихо, лишь было слышно, как тикают часы. Графиня замерла.

Валентина с улыбкой ступила к мальчику и потрепала его по плечу.

— Конечно, он приедет. Ведь ему нужно будет показать тебе новый замок Аттилы.

Йенс внимательно посмотрел на нее, потом кивнул:

— Конечно.

Холодные глаза Натальи торжествующе блеснули, и, шурша шелковыми юбками, она вышла из комнаты.

Валентина отворила тяжелую дверь и вошла в церковь. Она почувствовала сладковатый запах и ощутила большое замкнутое пространство, которое должно было бы надавить на нее тяжестью тысяч прочитанных здесь молитв, но не надавило. Оно показалось ей пустым.

— Отец Морозов, — обратилась она к высокому человеку в черном, который зажигал свечку под иконой Девы Марии.

Он повернулся с ласковой улыбкой.

— Вернулась, значит.

— Вернулась.

Валентина стояла на мраморном полу, в окружении фресок и икон. На тонких свечах горели неподвижные огоньки. Святые смотрели на нее грустными миндалевидными глазами, как будто это она была грешницей и лгуньей, а не человек в длинной черной рясе. Но, видимо, она разбиралась в людях лучше, чем они. За доброжелательной улыбкой и добрыми словами скрывался язык, который с большей охотой лгал, чем читал молитвы.

— Вы его видели?

— Сегодня ты не услышишь от меня ничего нового: Виктор Аркин здесь больше не бывает. Тебе, дочь моя, всегда рады в храме, но это место создано для мира и молитвы, а не для гонений.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Я уже говорил тебе. Несколько недель назад.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Уверен. — Бледные глаза священника прикрылись, кожа у их внешних уголков, сухая, как бумага, покрылась многочисленными морщинками, когда он улыбнулся. — Я говорю правду.

— И вы ничего о нем не слышали?

— Только то, что он был ранен.

— Сильно?

— Не знаю. Но мне сказали, что он уехал в Москву. Правда ли это — о том мне неведомо. — Он прикоснулся к висящему на груди распятию.

— Передайте ему от меня, что всю жизнь он не сможет скрываться.

Священник умиротворенно улыбнулся и задул зажженную тонкую свечку, которую держал в руке.

— Здесь храм Божий, дочь моя. Позволь Ему усмирить то, что заставляет тебя так упорно преследовать Виктора. — Он перекрестил ее двумя пальцами.

— Благодарю вас, батюшка, но лучше бы Он помог мне найти его.

— Здесь я тебе не помощник.

Валентина ясно видела за напускным добродушием напряженное внимание и холодный расчетливый ум, не желающий ей помогать. Она резко развернулась и быстро вышла из церкви. За спиной у нее по сырому помещению эхом прокатился голос:

— Благослови тебя Господь, дочь моя.

— Она уже ушла?

Отец Морозов кивнул.

— Но она вернется.

Внизу, в забитой церковной кладовой, Аркин сидел за столом, заваленным горой отпечатанных красной краской прокламаций. Он готовил их для раздачи на следующем митинге: проводил посредине листков ногтем большого пальца и складывал пополам.

— Почему она никак не успокоится?

— Эта девочка настойчива. — Морозов положил ладонь на кипу листовок с воззванием «Объединяйтесь! Власть рабочим!» и прибавил: — Как и ты.

В углу комнаты на табурете негромко бормотал никелевый самовар, и рядом с ним на оловянной тарелке лежал пирог. Священник посмотрел на нехитрую снедь и нахмурился.

— Виктор, если ты хочешь, чтобы рана твоя зажила, тебе нужно есть. И спать.

— Не сейчас, святой отец.

— А когда?

Аркин оторвал взгляд от листовок. Он похудел (он и сам это замечал), щеки ввалились, скулы выпятились и заострились, серые глаза потемнели. Даже Елизавета говорила ему об этом. Она любила подолгу всматриваться в его глаза, словно думала, что может увидеть в них его истинную сущность.

— Когда дело будет сделано, — сказал Аркин, — когда весь род Романовых ляжет в могилу, тогда я снова заживу обычной жизнью.

Брови священника низко опустились на глаза.

— Смотри, как бы не оказалось поздно, — негромко произнес он. — К тому времени ты можешь забыть, что такое обычная жизнь.

Капитан Чернов прислал письмо. От одного вида конверта с четким гербом на печати Валентине захотелось разорвать его на тысячу клочков. Но она этого не сделала. Не вскрывая конверт, она отнесла послание отцу в кабинет.

Министр прочитал письмо в молчании.

— Капитан в Швейцарии, — сообщил он, складывая листок. — Поправляет на водах здоровье после ранения. В Петербург думает вернуться не раньше осени.

Валентина услышала в его голосе нотки облегчения. Они обменялись понимающими взглядами, и дочь кивнула.

— У тебя не так много времени, папа. Те ссуды, которые ты взял в банке под залог его ожерелья, должны быть погашены до конца лета, потому что осенью я должна буду вернуть украшение.

— Если бы тебе была небезразлична судьба сестры, ты бы вышла за него. — Отец смял письмо в кулаке.

Валентина покачала головой.

— Пожалуйста, папа, не нужно. Наверняка есть какойто способ найти деньги. Чтото можно придумать. Можно продать все, что у нас есть. Продать дом в Тесово. Все равно мы туда уже не вернемся.

Министр опустился в глубокое кресло за широким письменным столом, почти скрывшись за кипами официальных пакетов и папок, которые угрожали в любую секунду обрушиться на него. Лицо его побагровело.

— Дом и так уже принадлежит банкам, Валентина. Но я попытаюсь чтонибудь придумать.

32

Несмотря на отцовские неприятности.

Несмотря на то что Аркин исчез с лица земли.

Несмотря на то что мне каждый день приходится перевязывать в госпитале раненых и видеть, как умирают неизлечимые пациенты.

Несмотря на то что мать почти не появляется дома и в городе стоит небывалая жара.

Несмотря на то что я не узнаю свои руки.

Несмотря на это все, сейчас самое счастливое лето моей жизни.

Лето наступало медленно. Шаги его были робки и коротки, как у юной девы на первом балу. Поначалу оно было бледным и неуверенным. Листья на липах все никак не хотели распускаться, и солнце все больше пряталось за тучами. СанктПетербург казался серым и усталым. Заводской дым, черный, словно сажа, висел над крышами, не в силах сдвинуться. Но как только Валентина решила отказаться в этом году от пикников с Катей и отдаться воле холодных ветров с Финского залива, лето наконец вступило в свои права, превратив столицу в город сверкающего золота.

Это был первый раз, когда они не поехали в имение в Тесово. Валентина не спрашивала почему — все и так было очевидно. Отец был постоянно занят и все время проводил либо в министерстве, либо у себя в кабинете, куда к нему то и дело наведывались мужчины в элегантных сюртуках, шелковых цилиндрах, с пухлыми кожаными чемоданчиками. Впрочем, Валентина давно приняла решение, что никогда больше не вернется в Тесово. Да и как могла она туда вернуться после того, что там произошло? Как могла туда вернуться Катя? Но еще больше девушке не хотелось оставлять Йенса. Для нее оставить его было все равно, что лишиться кожи.

То было лето загородных прогулок и познания друг друга. Они гуляли, держась за руки, и он всегда изумлял ее своей силой, когда легко подхватывал ее и переносил через какойнибудь ручей или крепко обнимал ее талию и поддерживал, когда она наклонялась над поверхностью пруда, спасая угодившую в воду божью коровку. То было лето мороженого и стрекоз, лето узнавания города. Даже на знакомые улицы и площади они смотрели широко раскрытыми от восхищения глазами, потому что в первый раз они видели их вместе.

Она водила его в Александринский театр с его огромными коринфскими колоннами слушать музыку Чайковского и Стравинского, он же приглашал ее в Николаевский вокзал, чтобы показать необычную конструкцию его крыши и подробно объяснить устройство паровых двигателей. Но, слушая, она рассматривала не архитектурные чудеса, а его кожу и его зеленые в крапинку глаза. Прислушивалась не к натужному дыханию грохочущих поездов, а к его голосу.

Бывало, что они сидели на берегу и болтали ногами в воде, в воздухе пахло скошенной травой, а над рекой клубился густой туман. Он взахлеб рассказывал ей о планах углубления дна Невской губы для регулирования уровня воды в городе, и они вместе ели яблоко, откусывая по очереди.

А порой они возили Катю в лес, где она кормила с руки оленя, а потом водили ее в Исаакиевский собор, и там сестра расплакалась — до того красивым он ей показался.

А еще он поцеловал ее перед Эрмитажем так, что она поняла, что ничьи другие губы не прикоснутся к ней до конца ее жизни.

Както они с матерью стояли у окна, наблюдая за Йенсом и Катей в саду. Сидя на корточках, он выпрямлял погнувшуюся спицу на колесе инвалидного кресла. Рука Кати лежала на его плече.

— Ты хоть понимаешь, как сильно твоя сестра любит его? — негромко произнесла мать.

И когда лето сменилось осенью, сидя с Йенсом в открытой карете под бархатной темнотой ночного неба и глядя на звезды, Валентина призналась ему, что беременна.

— Ты выйдешь за меня? — спросил Йенс.

Сердце девушки гулко застучало. Он взял ее ладонь, прижал к губам, потом перевернул и поцеловал кисть. Лунный свет превратил его лицо в холодный мрамор, но глаза его горели.

— Госпожа Иванова, вы окажете мне такую честь?

— Да.

— Завтра?

Она рассмеялась.

— Когда захотите, господин Фриис.

— Сейчас.

Она закрыла глаза. Когда открыла их снова, он все еще был рядом, все еще ждал ее ответа.

— Йенс, я пообещала Кате, что никогда не оставлю ее.

— Тогда она может жить с нами. Моя земельная сделка с Давыдовым оказалась даже выгоднее, чем я ожидал, поэтому я смогу купить для нас прекрасный новый дом. Там будет комната и для Кати.

Он произнес это таким будничным тоном, будто речь шла о какойто мелочи.

— Спасибо, любимый.

Йенс обхватил ее лицо ладонями.

— Я люблю тебя, — шепнул он и нежно прикоснулся губами к ее устам.

— Отпусти, я же не вырываюсь, — рассмеялась Валентина.

Но он обнял ее и прижал к себе так сильно, что она чуть не задохнулась.

— Завтра я поговорю с твоим отцом.

— Ему это не понравится.

— Но ему придется смириться. — Его рука принялась ласкать ее еще плоский живот.

— Мальчик, — прошептала она. — Будущий инженер. Он построит новый Петербург.

— Девочка, — улыбнулся он. — Я хочу девочку.

— С моими волосами и твоими глазами.

— И твоим музыкальным талантом. Умная, отважная и гордая девочка, вся в мать.

Капризный ветер сбросил на лицо Валентины прядь волос, и девушка поежилась.

— Тебе холодно? — спросил Йенс.

— Нет. Я волнуюсь.

Он оторвался от спинки сиденья и завернул Валентину в теплый плед.

— Я везу тебя домой. Тебе нельзя простужаться.

— Йенс, я не заболела! Я беременна.

Он улыбнулся, и в серебристом лунном свете улыбка его показалась как никогда теплой и нежной. Когда он хлестнул вожжами лошадь, Валентина заметила на его шее бьющуюся жилку. Она бы непременно прикоснулась к ней, если бы руки не были прижаты к телу пледом.

— Йенс, завтра у моего отца день рождения. Он для всей семьи снял ложу в театре и заказал столик в ресторане. — Слова давались ей с трудом. — Пожалуйста, пусть он один день побудет счастливым. Поговори с ним послезавтра.

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Боже, придай мне сил! Разве я не достаточно долго ждал тебя?

— Нет, — улыбнулась она.

— Один день. Не дольше.

Она прижалась к нему, и тепло ее тела стало теплом его тела, ее мечты вкрались в его мечты.

Следующий день принес с собой мелкий моросящий дождь, который развеял удушливую жару. Театр горел разноцветными огнями. Ивановы всей семьей вошли в золоченую ложу в первом ярусе и расселись на плюшевых креслах с бархатной обивкой. Снизу доносился гул голосов. Сегодня в театре собралось высшее петербургское общество. Драгоценности и золотые ордена сверкали ярче, чем огромные, свисающие с потолка люстры. На лицах застыли улыбки. Головы дам венчали роскошные бриллиантовые диадемы. Многих из них приобретение этих украшений ввергло в такие долги, что алчные ростовщики уже жадно потирали руки в предвкушении, но появление в опере в дешевых украшениях было чревато позором и насмешками.

Валентина ненавидела всю эту показную роскошь, но сдержать недовольство ей, как всегда, помогло искусство. Когда был приглушен свет и полилась музыка, Валентина закрыла глаза и стала впитывать волшебные звуки. Под арии «Сказки о царе Салтане» РимскогоКорсакова она задышала свободнее, стала представлять комнату Йенса. Шкура северного оленя перед камином, мягкая, как кошачья лапа, нежное прикосновение шерстинок к обнаженной спине, губы Йенса, исследующие теплую кожу на ее животе и чтото шепчущие растущему внутри нее ребенку.

— Валентина, дорогая, как вы сегодня прекрасны. Ваше сияние затмевает огни ламп.

Глаза ее распахнулись.

— Капитан Чернов!

Он сидел в форменном красном мундире рядом с ней и улыбался. Она вдруг с удивлением поняла, что сейчас антракт и остальные, включая Катю, переместились в небольшую аванложу пить вино, есть черную икру и приветствовать гостей, которые подходили поздравить министра Иванова с днем рождения. Он не изменился. Почти. Зубы только стали чуть острее, а глаза — чуть злее.

— Вы не отвечали на мои письма, Валентина.

— Я рада снова видеть вас в здравии, господин капитан. Не знала, что вы уже вернулись в Петербург.

— Я вам писал, что собираюсь возвращаться.

Валентина не прочитала ни одно из его писем.

— Но я тоже написала вам однажды, — заметила она. — Сообщить о том, что наша помолвка расторгнута.

Он рассмеялся, обнажив еще больше зубов (смех был быстрым и отрывистым и очень напоминал собачий лай), и заключил в свои ладони ее руку в белой перчатке.

— Любите вы, молодые барышни, дразнить мужчин.

— Нет. — Она попыталась высвободить руку, но он не отпускал.

Медленно, не сводя с Валентины глаз, он поднял ее руку и прижал к своим губам. Даже через тонкую кожу перчатки она почувствовала его колючие усы.

— Отпустите.

Они сидели совсем рядом, почти как влюбленные, и их лица оказались так близко, что она разглядела небольшой розовый шрам у него на подбородке, которого раньше не было. Валентина подняла свободную руку и сжала два его пальца, готовая рвануть за них, если он не отпустит ее. Зрительный зал внизу снова начал наполняться, и гул голосов сделался громче. Чтото заставило Валентину насторожиться, какоето внутреннее чутье, которое она не могла объяснить. Но она вдруг совершенно четко поняла, что Йенс гдето там, внизу. А через миг она увидела его. Он находился в противоположной стороне зала. Высокий, с прямой спиной, ее викинг. Волосы его были растрепаны, как будто он вбежал в театр с улицы, чтобы увидеть ее как можно скорее. И он ее увидел. Точнее, их. Когда капитан гусар прижимал к губам одну ее руку, а другой она с раскрасневшимся лицом держала его пальцы. Валентина простонала и вскочила с кресла, наконецто освободившись от хватки Чернова.

— Йенс! — крикнула она, не обращая внимания на уставившиеся на нее удивленные взгляды. Но его уже не было. — Черт бы вас побрал, Степан! — яростно бросила она и выбежала из ложи.

Она нашла его. В буфете. Он стоял, прислонившись к мраморной колонне, и курил, не замечая снующих вокруг людей.

— Йенс, я не знала, что ты здесь.

— Это очевидно.

— Капитан Чернов зашел просто поздороваться.

— Довольно приятное у вас получилось приветствие.

— Нет. — Она положила ладонь ему на рукав, пытаясь нащупать руку. — Это совсем не то, что тебе показалось, Йенс. Прошу тебя, не надо…

Снаружи раздался крик. В двери показался мужчина в плаще и мокром от дождя цилиндре.

— Премьерминистра застрелили! — истошно завопил он и потом еще раз: — Премьерминистра застрелили!

Все, кто был в буфете, разом ахнули. Йенс обхватил Валентину за талию и вместе с ней прорвался через толпу к господину, принесшему страшное известие.

— Что случилось?

— Боже мой, он сегодня в Киеве был в театре, и какойто революционер выстрелил в него из пистолета. Он попал Столыпину в живот, а тот был без защитного панциря. — У мужчины по щекам текли слезы.

— Он умер? Умер? Говорите же!

— Сообщают, что умирает.

— Столыпин умирает. Боже, спаси Россию!

— Скорее! — закричал вдруг мужчина в заполненный сизым табачным дымом зал. — Уходите все отсюда! Скорее! Говорят, сегодня революционеры пойдут громить театры. Везде, в Киеве, в Москве. Они будут убивать всех! Даже здесь, в Петер…

Он не успел закончить. Страх вывел людей из оцепенения, и охваченная паникой толпа, бросая бокалы и сметая столики, ринулась к двери.

До сих пор Валентине не случалось видеть такой паники. Крики, надсадные вопли, топот ног, срывающиеся голоса. На мостовой перед входом в театр люди разбегались в разные стороны, втаптывая в лужи сбитые с голов цилиндры и шляпы. Они толкались, орудовали локтями, пробивались к своим каретам и автомашинам, не обращая внимания на крики появившихся точно изпод земли полицейских. Валентину чуть не сбил с ног какойто мужчина, пробежавший мимо нее с выкатившимися от ужаса глазами.

— Йенс, это ведь неправда? Я не верю!

Они носились по тротуару в поисках родных Валентины, но изза зонтиков невозможно было рассмотреть лиц, а все шляпы в темноте казались одинаковыми.

— В то, что Столыпин умер?

— Нет, — сказала она, прижимаясь к нему плечом. — В то, что революционеры будут громить театры. Это ведь невозможно.

— Скорее всего, этот слух специально пустили, чтобы посеять панику. Но мы не можем рисковать и оставаться здесь.

— Зачем? — Она вдруг уперлась ногами в землю, и Йенс был вынужден остановиться прямо посреди мечущейся толпы. — Зачем им это? Чего они добьются, вызвав такой хаос?

— Валентина, давай найдем вашу карету.

— Нет! — Она сбросила с себя его руку. — Чего ты боишься? Скажи мне.

Он пристально посмотрел на нее.

— Я боюсь, что суматоха эта была организована не просто так, а с какойто целью.

— С какой целью?

— Не знаю. Идем, не останавливайся.

Йенс потащил ее вперед, и через пару шагов она указала в сторону карет, перегородивших дорогу.

— Вон та папина.

Йенс, работая локтями, пробился к карете, и они увидели отца и мать Валентины. Перед ними стояло пустое инвалидное кресло. По его сиденью барабанили капли дождя.

— Где Катя? — быстро спросила Валентина.

— Пропала.

— Кто мог ее похитить?

Йенсу пришлось дважды повторить вопрос. Елизавета молча смотрела в одну точку невидящими глазами. Когда она приложила к губам пальцы, рука ее дрожала. Но муж ее вел себя иначе. Из его горла вырывались гневные крики, он в ярости топал ногами. Министр ткнул пальцами в когото из окруживших их полицейских.

— Что ты стоишь, как баран? — заорал он. — Найди мою дочь! Ее похитили!

Все они вернулись к театру и теперь стояли перед боковой дверью, через которую всего несколько минут назад их вынесла обезумевшая толпа. Тогда Катя была с ними, в своем кресле.

— Сударыня, — обратился Йенс к Елизавете, — пожалуйста, расскажите еще раз, как это случилось.

Она не посмотрела на него. Губы ее задрожали, но не издали ни звука.

— Елизавета! — окликнул ее муж.

Йенс встал прямо перед ней, крепко взял за локти и чуть придвинул к себе. Ей пришлось поднять на него взгляд.

— С Катей чтото случилось в давке?

Она качнула головой, несколько раз моргнула, выходя из оцепенения, и пробормотала:

— Нетнет, она не испугалась… Не поддалась панике, только крепче ухватилась за кресло и… — Женщина сдвинула светлые брови, вспоминая. — Она… — Слова застряли у нее в горле.

Йенс наклонился к ней.

— Что случилось?

— Муж пошел искать карету.

— Вспоминайте, сударыня, вспоминайте. Министр оставил вас с Катей здесь… Что было потом?

— За мной выбежала княгиня Мария с мужем.

— Вы разговаривали с ними?

Елизавета снова начала уходить в себя, глаза ее затуманились.

— Она кричала.

— Катя кричала?

— Нет, — прошептала женщина.

— Княгиня кричала?

Ответа не последовало, и Йенс легонько встряхнул ее за плечи.

— Да, — произнесла она, опустив глаза. — Она упала. На щеке у нее…

— Вы говорили с ними?

— Да. — Елизавета вздрогнула. — Повсюду была паника. А когда я повернулась к креслу, в нем уже никого не было.

— Мама, — произнесла Валентина, которая до сих пор слушала молча. Голос ее был спокоен, но звучал глухо, как будто доносился откудато издалека. — Катя испугалась? Паники и криков?

— Нет. Нет, но она очень волновалась.

Валентина кивнула. Она схватила Йенса за руку и потащила за собой.

— Скорее. Пойдем со мной.

— Куда ты собралась? — спросил отец. — А как же твоя сестра?

— Папа, я собираюсь найти ее.

По щекам Валентины хлестал дождь, свет уличных фонарей скользил по ее бледному лицу, изза чего казалось, что оно постоянно меняет форму. Глаза ее превратились в два черных уголька.

Они вместе сели на лошадь. Верхом быстрее, чем в дрожках. Дороги были запружены транспортом, в темноте беспорядочно метались лучи фар, и усилившийся дождь нетерпеливо стучал по крышам карет. Ругань кучеров и давка вызывали еще большее смятение.

Йенс аккуратно лавировал между экипажами, когда надо направляя Героя на тротуар, пока они наконец не выехали на свободное пространство. Дальше они могли двигаться беспрепятственно. Валентина сидела перед Фриисом. Прижав к себе ее горячее, как печка, тело и чувствуя запах ее мокрых волос, он накрыл ее своим плащом. Она так крепко вцепилась в гриву коня, что чуть не вырвала пучки волос, но спина ее была напряжена. Они спорили.

— Йенс, это революционеры похитили ее.

— Нет, Валентина, не спеши с выводами. Это могли быть обычные бандиты, которым от твоего отца нужны только деньги. — Боже, пусть это будут не революционеры! Этим людям перерезать горло человеку из высшего света, будь то хоть мужчина, хоть женщина, так же просто, как выпотрошить курицу.

— Нет, — настойчиво повторяла Валентина. — Это они. Я знаю, это они. Они изводят мою семью и не успокоятся, пока мы все не умрем.

Йенс почувствовал, что в насыщенном влагой воздухе становится трудно дышать. В лицо ему повеял холодный ветер.

Он поехал с ней, потому что не мог отпустить ее одну в петербургские трущобы. И все равно эта поездка была безумием.

Варенька Сидорова и ее мужлитейщик были дома. Войдя в их комнату, Йенс осмотрелся: по крайней мере, здесь было чище, чем в прошлый раз. Они оба воззрились на него с такой неприязнью, будто увидели таракана, которого нужно раздавить. Мужчина и женщина сидели за столом с кружками пива. «Чтото празднуют? — тут же подумал Йенс. — Пьют за успех?»

— Нет больше Столыпина, — усмехнувшись, заявил рабочий. — Туда ему и дорога.

— Я слышал, он только ранен, — уточнил Йенс.

Женщина внимательно смотрела на Валентину.

— Что с ней? — спросила она.

— Моя сестра, — откликнулась Валентина. — Где она?

— Это та, что на кресле с колесами?

— Да. Ее похитили, — стальным голосом произнесла Валентина. — Я уверена, что это сделали ваши друзья революционеры. Я хочу, чтобы вы пошли к ним и узнали, где они ее держат.

Иван и Варя разом покачали головами. Йенс подошел к ним и грохнул кулаком по столу так, что пивные кружки подпрыгнули.

— Я каждому из вас заплачу шестимесячный оклад.

В их глазах заблестел интерес.

— Но только если узнаете, где держат ее сестру.

— Почему вы решили, что это революционеры? Зачем она им? — спросила Варя.

— Чтобы надавить на ее отца, министра Иванова, — ответил Йенс.

Иван наклонил голову, как пес, готовый броситься в атаку.

— А если мы откажемся?

— Тогда мне придется настоять.

Йенс не мог ждать спокойно. Эта комната с сырыми стенами и растрескавшимся потолком казалась ему слишком маленькой, он начал задыхаться. Каждый раз, когда женщина подбрасывала в огонь очередное полено, из печи вылетало облако дыма. Он оседал на мебель и проникал в легкие. В растревоженном разуме Йенса возникла мысль, что истина так же туманна и призрачна, как дым.

Истина, в которую верили люди, не имела ничего общего с той истиной, которая им преподносилась. И единой истины попросту не существовало, потому что не существовало четких границ между светом и тенью. Дорога, ведущая к абсолютной истине, постоянно отклонялась то в одну, то в другую сторону. Большевики и меньшевики разрывали на части свою истину. В своем стремлении к власти они грызлись между собой хуже, чем шакалы над падалью, призывая при этом к справедливости и равноправию. Похитить беззащитную девочкукалеку — что это за справедливость? Где равноправие, если сильный так поступает со слабым?

Ох, Валентина, будь осторожнее! Умоляю тебя, любимая, будь осторожнее.

Они сидели за столом, взявшись за руки. Женщина наблюдала за ними, время от времени отпивая из кружки и поправляя косынку. Два часа они провели вот так. Йенс видел, как Валентина от волнения сжимала зубы, чувствовал, как напряженно работает ее мозг, буквально слышал, как вращаются шестеренки и колесики внутри ее головы. И он испугался за нее. В какойто миг она вдруг сжала его руку и посмотрела ему прямо в глаза немигающим взглядом. Когда дверь открылась, в комнату ворвался холодный ночной воздух, и следом за Иваном вошли четверо мужчин в потертых куртках и мокрых картузах. Йенс поднялся. Валентина не посмотрела на мужчин, как будто знала, что они скажут. Иван подошел к печке и протянул к огню руки.

— Ну что? — спокойно, негромко произнесла она, не сводя глаз с Йенса.

— Ты, — Иван указал на нее, — пойдешь с нами. Ты, — он указал на Йенса, — останешься здесь.

— Нет! — Йенс решительно повернулся к Валентине, но она вскочила и прижала к его щекам ладони.

— Прости меня, любимый, — шепнула она, когда ее губы скользнули по его устам.

В следующий миг в голове Йенса точно взорвалась бомба, и он оказался на полу. Ему показалось, что мозг его разлетелся на тысячу осколков. Когда боль от удара наконец настигла его, он провалился в черную пустоту.

33

Дождь не прекращался. Вода струями лилась с потолка избы и с грохотом падала в цинковые ведра. Но Виктор Аркин не замечал этого звука. Он ходил по гнилым половицам и в тысячный раз пытался найти ответы на вопросы, которые гудели у него в голове.

Они придут?

Что ей известно?

Что она видела?

Что, если охранка специально подсунула ему эту девчонку, чтобы выйти на него?

Кому можно верить?

Он уже начал привыкать к такой жизни. Жизни в постоянном страхе. Такова была цена, которую ему приходилось платить.

Комнату он уже приготовил. Но она не будет такой, как калека. Она будет постоянным источником опасности, поэтому ему придется быть предельно осторожным. Он видел силу в глубине черных глаз на гладком лице. Аркин знал: стоит ему один раз сплоховать, и она, несмотря на свой юный возраст, съест его с потрохами.

Он остановился и выглянул в грязное оконце. Но в три часа утра рассмотреть чтолибо было невозможно. Кромешная тьма за окном скрадывала все звуки неослабевающим шумом дождя и ветра. В избе были тонкие продуваемые стены и крошечные комнатки, но для его целей она подходила как нельзя лучше. Стояла она в уединенном месте посреди широко раскинувшихся болот, через которые шла однаединственная грязная дорога, которая была немного приподнята над уровнем земли во избежание затопления.

Он простоял у окна час, прислушиваясь, не раздастся ли скрип колес. И все это время он не мог отделаться от мыслей об их матери. Она снова и снова представала перед ним. Он видел бледные ложбинки на ее теле, восхитительный холмик волос внизу живота, чувствовал вкус ее кожи. А теперь его не оставляли ее голубые глаза. Широко раскрытые, остекленевшие от изумления. В ушах у него звучал ее голос. Ее крик, который он услышал у себя за спиной, убегая от театра в дождь с ее дочерью на руках. Он должен был заставить ее возненавидеть себя, чтобы освободиться от нее.

Спустя час напрасного ожидания он снял с крючка на балке под потолком керосиновую лампу и открыл дверь в другую комнату. Желтосерый свет ворвался в помещение, заполз на потолок и пробил брешь в плотной, как кирпичная стена, темноте. Девочка, сжавшись в комок, лежала на кровати. В уме он всегда называл ее девочкой и никогда Катей. Так было проще. Безопаснее. Так он мог смотреть на нее, не чувствуя жалости.

Он поднял лампу повыше и увидел ее глаза. Огромные и ненавидящие. Губы девочки дрожали.

— Уйдите, — прошептала она.

— Тебе холодно?

Она покачала головой.

— Чтото болит?

То же движение. «Врешь», — подумал он.

— Уйдите, — повторила Катя.

Если он уйдет, комната снова погрузится в полную темноту (на всякий случай, чтобы избежать любых неожиданностей, он не оставил ей даже свечи). Поэтому Аркин поставил лампу на пол, прислонился плечом к дверному косяку и закурил сигарету.

— Смотри не умри мне тут, — быстро произнес он, чтобы скрыть легкую дрожь в голосе.

Она натянула на голову убогое одеяло.

— Уйдите, — чуть слышно произнесла она, и на этот раз голос ее звучал не громче шипения лампы.

Целую минуту он рассматривал неподвижную фигуру на кровати, надеясь, что она не выдержит и закричит на него. Но она не закричала. Поэтому он поднял лампу, вышел и закрыл дверь на ключ. Так было проще.

Старшую сестру привезли на телеге. Они втолкнули ее в избу так грубо, что ему захотелось пристрелить их на месте. Он выбрал этих троих, потому что они были спокойнее остальных и не стали бы распускать руки. Но они ехали несколько часов на открытой телеге под проливным дождем, меняя маршрут и петляя по лесу, чтобы запутать следы. Промокшие до нитки и злые, они вымещали раздражение на ней.

Она казалась очень маленькой, намного меньше, чем ему помнилось. Мокрые волосы липли ей на лоб, а зубы стучали, хоть она и пыталась это скрыть. Да, напомнил он себе, эта девочка сделает все, чтобы не показать ему своего страха. Они толкнули ее к столу и усадили на стул, с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Ему было видно, как кожаный ремешок впивается в ее запястья, оставляя багровые полосы.

Он обошел стол и сел напротив нее.

— Я знаю, кто вы, — произнесла она, хотя он еще ничего не сказал. — Не думайте, что я вас не узнаю.

Он медлил, представляя себе, что сейчас творится у нее в голове. Ее, лишенную зрения и промокшую, грубые мужские руки втащили в комнату. Наверняка она сейчас прислушивалась к дыханию, пытаясь понять, сколько человек рядом с ней. Ее единственным оружием остались слова. Гдето по дороге она лишилась плаща и не догадывалась, как мокрое вечернее платье липло к ее телу. Бледный, почти прозрачный шелк повторял все мягкие неровности ее тела, делая ее похожей на куклу, из тех, которых дети любят наряжать в платья и раздевать.

— Я знаю, кто вы. — Голос ее не дрожал, но он услышал в нем ярость, хотя она и сдерживала ее изо всех сил. — Вы — Виктор Аркин. Бывший шофер моего отца.

Добавлять последнюю фразу не было смысла. Видимо, она просто решила указать ему на его место. Он сорвал с нее повязку, и Валентина прищурилась от неожиданного света. Длинные мокрые локоны липли к горлу и щекам, как будто могли защитить ее.

— Как видите, — приятным голосом произнес он, — вы не ошиблись. Как проницательно!

Ее глаза привыкли к свету, зрачки медленно сузились, но презрительное выражение так и застыло на лице.

— Это было нетрудно.

— Считайте, что вам повезло, раз вы еще живы после того, как пырнули меня в бок.

— Где она?

— Кто?

Губы ее сжались.

— Где она?

— Спит.

— Сомневаюсь. — Валентина встала, и в ту же секунду двое мужчин схватили ее за руки. При желании им бы ничего не стоило их сломать. — Отведите меня к ней.

— Сначала потолкуем.

— Я прошу вас, Аркин. — Руки ее дрожали от гнева, но голос оставался спокойным. — Пожалуйста, отведите меня к ней. Поговорить мы можем и завтра, когда я обсохну, а вы выспитесь.

Неужели заметно, что он уже три ночи не ложился? Глаза его высохли, и каждое движение век причиняло боль. Он коротко кивнул в сторону двери с торчащим ключом, и, прежде чем он успел чтото сказать, Валентина бросилась к двери и прижалась лбом к деревянным доскам.

— Развяжите ее и пропустите, — буркнул Аркин.

Он вышел в другую комнату и в темноте лег на голый матрас. Но он не заснул.

— Катя!

Валентина обняла лежащую на узкой кровати сестру, чувствуя животный запах пота, хотя кожа ее была холодной как лед.

— Со мной все в порядке, — сказала Катя.

Но Валентина знала этот голос. Он появлялся, когда сестра сжимала зубы, борясь с болью.

— Не сомневаюсь.

Валентина укрыла сестру одеялом. Оно пахло мочой.

— А как ты здесь оказалась? — удивилась Катя. — Они и тебя забрали? Это все Аркин, представляешь? Наш шофер. Что он с нами сделает? А папа знает, где мы? Валечка, ты же вся мокрая, снимай платье, тебе нельзя…

— Тише, сладкая моя, тише. — Она взяла сестру за руку. — Успокойся. Теперь мы вместе. Не нужно бояться, Аркин ничего с нами не сделает.

— Сделает.

— Нет. Я утром поговорю с ним. Когда будет светло. Сегодня он не…

— Валя, почему мы?

— Ох, Катя. Я не знаю. Мне кажется, он хочет заставить папу чтото делать.

Младшая сестра застонала.

— Папа никогда ничего не сделает против царя. Даже ради нас.

— Тише. Мы ведь еще ничего не знаем. Давай дождемся утра. Уже недолго осталось. Попробуй заснуть.

— Снимай платье немедленно. Ты же вся дрожишь.

— Нет. Я не буду раздеваться, пока они за дверью стоят.

В комнате было темно, но изпод двери выползал тонкий, как крысиный хвост, луч света. Он пробивался даже между планками, там, где древесина рассохлась или покоробилась. Валентина соскользнула с кровати, подошла к двери и ударила в нее кулаком.

— Откройте! — закричала она.

Ответа не последовало.

Она ударила снова.

— Я хочу поговорить с вами.

— Заткнись, — ответил изза двери незнакомый голос.

— Откройте.

— Заткни пасть, сучка.

Она принялась яростно колотить по старым доскам.

— Мне нужна сухая одежда.

— Пошла ты.

— Сухая одежда и еще одно одеяло. Ведро. И свечка. — Она с силой пнула дверь и тихо выругалась.

— Жди.

Валентина стала ждать. Когда ей ждать надоело, она снова принялась колотить в дверь.

— Прекрати. — Это был голос Аркина.

В замке повернулся ключ, и дверь распахнулась. Тут же в комнату ворвался свет, и Валентина успела рассмотреть Катю. Она сидела на кровати, прикусив нижнюю губу, да так сильно, что изпод зубов вытекла струйка крови и собралась на подбородке чернильной кляксой.

— Вот, — недовольным голосом произнес Аркин. — Одежда, одеяло, ведро. Свечи не будет.

Дверь начала закрываться.

— Подождите.

Дверь остановилась.

— Сестре нужно лекарство. Ей очень больно.

— Нет.

Дверь захлопнулась.

— Будь ты проклят, Аркин! — крикнула Валентина и изо всей силы ударила ногой по двери. — Чтоб ты в аду сгорел!

Окно было закрыто ставнями, к тому же изнутри его перекрывала тяжелая решетка, но, несмотря на это, через какоето время темнота в комнате начала рассеиваться, сквозь щели стал пробиваться свет солнца. Они обе пользовались ведром. Катя очень стеснялась, тем более что сестре приходилось помогать ей, но Валентина отнеслась к этому как санитарка и помогала Кате так же спокойно, как в госпитале чистила своим пациентам зубы. Валентину поразило, что Катя была выше ее ростом. Это выяснилось, когда она поднимала сестру. Когда она успела вырасти?

Разговаривали они вполголоса. Катя не сводила глаз с Валентины, словно боялась, что сестра может в любую секунду растаять в воздухе, как бестелесный призрак. Валентина помассировала ей ноги, чтобы в них не застаивалась кровь.

— Не нужно было тебе приходить, — сказала Катя. — Если со мной чтонибудь случится, это не страшно, но как Йенс будет жить без тебя?

— Ничего с нами не случится, глупенькая. Я же не могла позволить тебе самой убежать из дому, без меня.

Катя прыснула и потерла шею под затылком.

— Не хотела, значит, чтобы все удовольствие досталось только мне.

Валентина погладила маленькую руку.

— Скажи, Катя, ты ненавидишь меня за то, что я тогда, в Тесово, утром поехала кататься без тебя?

Никогда она еще не спрашивала сестру об этом.

— Нет, конечно.

— Ты бы не пошла в папин кабинет, если бы я осталась дома.

— Пошла бы. Это ведь не ты послала меня туда за карандашом.

Сердце Валентины замерло.

— А кто тебя послал?

— Папа.

Валентина, как было приказано, положила руки на стол перед собой. Пальцы ее раздулись и покраснели, потому что запястья были снова связаны, хоть и не так крепко, как вчера в телеге. Она согнула руку, кожа на сгибе сложилась белыми складками, и на какуюто долю секунды девушка позволила себе подумать о клавишах из слоновьей кости.

— Валентина!

Она перевела взгляд на его руки, на толстые кончики его пальцев и широкие твердые ладони. Руки рабочего? Или убийцы?

— Валентина, вы меня не слушаете.

— Я слушаю.

Она представила себе руки Йенса. Длинные. Мускулистые. Как они прикасаются к коже на ее животе.

— Вы понимаете, что я говорю?

— Да.

— Вечером я вернусь. Пока меня не будет, здесь останется мой человек. Сегодня я узнаю, согласится ли ваш отец заплатить.

— Сколько вы хотите?

— Полмиллиона рублей.

Она оторопела. Полмиллиона рублей!

— Аркин, — произнесла Валентина, глядя на напряженное лицо с колючей щетиной. — Вы, должно быть, сошли с ума, если считаете, что у отца есть такие деньги.

Аркин с сигаретой в зубах откинулся на спинку стула и раздраженно выпустил клуб дыма.

— Вы забываете, — ответил он, — что я бывал в вашем доме. Я видел картины и скульптуры. У вас в какую комнату ни зайди, обязательно увидишь чтонибудь золотое или серебряное. Я видел и бриллианты вашей матери, величиной с черепашье яйцо, так что не…

— Нет. У него нет денег.

— Министру ничего не стоит продать парочку ожерелий.

— Он не может этого сделать.

— Придется постараться.

— Вы слишком алчны.

— Это вы и подобные вам людишки алчны. Вы хотите прикарманить Россию. Каждый из вас хочет урвать себе кусок побольше. У миллионов русских рабочих и крестьян нет ничего, потому что все украдено вами. — Он прищурил глаза, и стало понятно, что он совершенно уверен в том, что говорит.

— Вы большевик, — категорически заявила она. Аркин ничего не ответил. — Эти деньги для революции?

— Конечно. Для поддержки социалистического движения. А вы думали иначе?

На этот раз она не ответила.

— Зачем вы стреляли в Йенса Фрииса и капитана Чернова на дуэли?

Легкая улыбка скользнула по его лицу, и на миг он сделался похож на вежливого шофера, кем был когдато.

— Сейчас это не важно. — Он встал. — К вечеру я вернусь. — Аркин кивнул на стоявшего у двери бородатого мужика, который строгал деревянную палочку ножом. — А за вами пока человечек присмотрит. — Губы Аркина снова растянулись в улыбке. — Не злите его.

Мужчина усмехнулся и вытер лезвие ножа.

— А что вы будете делать, когда отец откажется платить?

— Лучше надейтесь, что этого не случится.

Валентина не стала продолжать.

— Пока вы не ушли, прикажите, пожалуйста, своему человечку, чтобы он открыл ставни на нашем окне, — попросила она и добавила: — Там железная решетка, так что мы не сбежим. Без света там, — она показала на запертую дверь, — очень неприятно находиться.

К ее удивлению, он не стал возражать и кивнул.

Она встала. Осторожно. Главное — не давить.

— А лекарства? Не могли бы вы привезти морфия для Кати? Она… мучается, хоть и не показывает этого.

Он снова кивнул и устало почесал щетину.

— Могу вам пообещать, что, если я сегодня получу от вашего отца деньги, она получит лекарства.

— А если нет?

Он пожал плечами и направился к двери. Ночной дождь ушел к северу, и пустое небо застыло, точно дожидаясь чегото. Шелковистые обрывки тумана зависли над широкой равниной, запустив длинные серые пальцы в болота, где шумно плескались какието птицы. Выйдя на порог, он обернулся проверить, не пробует ли Валентина сбежать, но та смиренно стояла у стола. Он окинул взглядом ее стройную фигуру, облаченную в клетчатую рубаху и широкие штаны с подкатанными брючинами.

— А на вас это смотрится лучше, чем на мне.

Валентина крепко сжала язык зубами, чтобы не плюнуть ему вслед.

34

Ветер дул пронизывающий. Йенс брел по лабиринту безлюдных темных улочек. Здесь не было ни фонарей, ни тротуаров и стояла такая тьма, что хоть глаз выколи. Улицы петляли и неожиданно поворачивали в сторону, превращались в грязные аллеи и выводили в бесконечные дворы, лишенные каких бы то ни было границ. Главные улицы города, по замыслу Петра I, должны были стать образчиком западного стиля, но со временем за дворцами и роскошными фасадами бедные кварталы разрослись и превратились в настоящий людской муравейник. Горечь и негодование зарождались здесь.

Остановившись перед одним из убогих домов, Йенс спустился по мокрым осклизлым каменным ступеням в подвал. В этом, расположенном ниже уровня воды, помещении жить было невозможно. Болота, на которых был построен Петербург, во время сильных дождей или приливов брали свое и затапливали подвальные помещения по всему городу. И все же люди жили здесь. Это было лучше, чем спать на улице. Когда Йенс постучал кулаком в дверь, она осторожно приоткрылась и изза нее выглянула женщина во фланелевой ночной рубашке.

— Я ищу Ларису Сергееву, — сказал он. — Она здесь?

Женщина часто заморгала, как белка, и отступила в сторону, пропуская Йенса. Боже мой. Йенс закрыл рукой нос. В неровном свете двух свечей ему удалось рассмотреть, что помещение было большим, дальний конец его скрывался в темноте, но оно было сплошь заставлено двухъярусными кроватями, на которых сидели и лежали люди. Чтобы согреться, они прижимались друг к другу, и всего здесь было человек тридцатьсорок, не меньше. Некоторые из кроватей были завешены грязными рваными одеялами, заменявшими здесь стены, а на полу лежало несколько голых матрасов, на которых копошились дети.

— Лариса! — крикнула женщина в ночной рубашке. — К тебе важный господин.

Тут же с разных сторон прозвучало несколько язвительных замечаний, и из тени вышла молодая худая женщина со спящим ребенком на руках.

— Вы Лариса? Сергеева? — спросил Йенс.

— Да.

— Я хочу поговорить с вами.

— О чем?

Он обвел взглядом ряды устремленных на них глаз.

— Давайте выйдем на улицу.

Она не стала спорить. Передав ребенка открывшей дверь женщине, Лариса вышла вслед за Йенсом. Он заметил, что она дрожит. Это хорошо. Он хотел, чтобы она нервничала. Отойдя немного в сторону, он остановился под освещенным окном и осмотрел ее: нежное лицо с застенчивыми неуверенными глазами, стриженые светлокаштановые волосы. Одной ногой она нетерпеливо стучала по грязной дороге.

— Вы вдова Михаила Сергеева?

— Да. — Голос у нее был мягкий, приятный для слуха.

— Мне известно, что он дружил с Виктором Аркиным.

Неожиданно нога ее замерла, глаза опустились.

— Не знаю.

Йенс был готов схватить ее и затрясти так, чтобы у нее застучали зубы и лживый язык вывалился изо рта, но вместо этого произнес негромко:

— Я думаю, что знаете.

Не промолвив ни слова, она покачала головой и приложила к губам пальцы.

— Он приносит вам продукты, — уверенно произнес Йенс.

Когдато он наводил справки о семье Сергеевых и узнал, что Аркин стал помогать этой женщине после смерти мужа.

— Иногда.

— Я хочу поговорить с ним. Сегодня же.

Она вскинула на него глаза.

— Кто вы?

— Меня зовут Йенс Фриис.

— Директор Фриис?

— Да. Ваш муж работал у меня.

— Вы помогли нам, когда он сломал руку. — Лариса прикоснулась к его рукаву. — Спасибо. Если бы не вы, мы бы тогда умерли с голоду.

— Как ваш ребенок?

— С дочерью все хорошо, здоровенькая.

— Я бы хотел то же самое сказать о Валентине Ивановой.

— О ком? Не понимаю. Кто это?

Йенс опустил к ней лицо и быстро проговорил:

— Передайте Аркину, что я хочу видеть его. Немедленно.

Женщина покачала головой и торопливо ушла обратно в подвал.

Она была неосторожна. Очень неосторожна. Спеша по улицам, Лариса часто оглядывалась и смотрела по сторонам, но совсем не тогда и не туда, куда было нужно. Через десять минут после того, как они расстались, женщина вышла из ночлежки. Она была в косынке, и, судя по тому, как оттопыривался ее карман, там лежало чтото тяжелое. Следить за ней было просто.

Он довел ее до узкого переулка между высокими кирпичными стенами, отражавшими звук шагов, но она так быстро бежала, что слышала только биение своего сердца. Когда в конце переулка она остановилась и стала всматриваться в уходящую вдаль улицу, он ступил в тень и слился со стеной. Когда она неожиданно нырнула в черный ход какогото шумного кабака, он заходить туда не стал, а остался дожидаться снаружи. Не прошло и минуты, как она снова вышла. За ней показалась и другая темная фигура. Лицо человека рассмотреть было трудно, потому что он держался в тени. Закрыв за собой дверь в кабак, они начали шептаться. Йенс задышал тяжело. Это был тот, кого он искал. Человек, оставивший свои следы по всему Петербургу. Йенс достал изза ремня пистолет и обернулся на темный переулок за спиной. Никогда раньше он не убивал людей, но этот человек умрет сегодня же. Он двинулся вперед.

— Аркин! Где она?

Аркин не издал ни звука, но Лариса громко вскрикнула.

— Это не я его привела, Виктор. Клянусь. — Похоже, она его боялась.

Йенс не обратил внимания на ее слова.

— Где она? — Пистолет был нацелен в голову Аркина.

Аркин отошел от девушки, вышел на открытое место и внимательно посмотрел на Йенса.

— Инженер, — негромко произнес он, — если вы убьете меня, она тоже умрет.

Йенс опустил пистолет на правое колено Аркина.

— Слушай меня внимательно. Если не хочешь остаться без ноги, отвечай. Где они?

Аркин посмотрел на пистолет, на миг задумался, потом спросил:

— Как вы узнали про Ларису?

— Не только у тебя в этом городе есть глаза и шпионы.

— Что вы…

Голос его оборвался, когда неожиданно показавшаяся изза его спины большая рука сжала его горло.

— Помнишь нашего друга Льва Попкова? — Йенс ударил рукояткой пистолета Аркина в челюсть. Тот охнул. — Изза тебя его пытали в охранном отделении. Не забудем и дыру у меня в груди, которая оказалась там тоже по твоей милости. И Льву, и мне доставит огромное удовольствие отблагодарить тебя за все это пулей в лоб.

— Я для начала ему башку оторву, — прорычал Попков.

Лариса взвизгнула.

— Нет, — качнул головой Йенс. — Сперва я прострелю ему правое колено, потом левое.

Аркин дернулся, но вырываться из рук Попкова было все равно что пытаться освободиться из лап медведя. Когда казак чуть не раздавил его ребра, шофер затих. Йенс подошел к нему ближе и четко произнес:

— Спрашиваю последний раз, Аркин. Где она?

— Пошел ты!

— Ну, пеняй на себя. — Он нацелил пистолет.

— Отпустите его! — произнесла женщина.

Йенс повернулся. Она целилась в него из револьвера. Рука ее дрожала, и от волнения она переступала с ноги на ногу, но с такого расстояния промахнуться было невозможно.

— Лариса, — спокойно произнес Йенс, — не делайте этого. Вы погубите свою жизнь и жизнь вашего ребенка. Я все равно сейчас отстрелю этому подонку ногу, если он не скажет, где сестры Ивановы.

— Если вы это сделаете, клянусь, я убью вас. — Голос женщины дрогнул. — Он нужен мне, я без него не смогу прокормить своего ребенка.

— Что ж, значит, такова судьба, — пожал плечами Йенс и повернулся к Аркину.

Рука Ларисы крепче сжала пистолет.

— Аркин, где Валентина?

Тот посмотрел на женщину, но промолчал. Йенс вздохнул, но, прежде чем он успел спустить курок, Попков неожиданно опустил руки и отошел на шаг от своего пленника. В ту же секунду Аркин рванулся с места и скрылся в темном переулке.

— Какого черта? — заорал Йенс на казака.

— Эта мышка вас застрелила бы. Какой Валентине прок от вас мертвого?

Какова цена? Этот вопрос не шел у Валентины из головы. Какую цену должен заплатить человек и где предел? Когда в споре о цене нужно ставить точку?

И кто скажет, где вина начинается и где заканчивается?

Валентина стояла, прислонившись лицом к оконной решетке. Она вдыхала запахи болотистой равнины и слушала пение птиц, словно в последний раз. Она смотрела на неровные ряды дров, уложенные поленницей в открытом сарае. С груды за ней подозрительно наблюдала крыса с надорванным ухом.

— Валя, как ты думаешь, мы завтра вернемся домой?

Она повернулась и посмотрела на сестру, лежащую на кровати. Серые линии, точно следы слез, шли от носа к уголкам губ. Валентина улыбнулась.

— Конечно, вернемся.

Аркин явился поздно. Валентина услышала, как хлопнула входная дверь. Потом раздались медленные шаркающие шаги. Значит, день прошел неудачно. Приглушенный гул мужских голосов в передней продлился не больше пары минут, после чего снова хлопнула входная дверь и девушка услышала, как их бородатый страж протопал по двору, бранясь во весь голос. Аркин не постучал, он просто повернул ключ в замке и вошел в их комнату.

— Добрый вечер, — приветствовала его Валентина.

— Вот вам на сегодня хлеб и вода.

— А морфий?

— Нет.

— Отец не заплатил? — спросила с кровати Катя.

— Нет.

Катя закрыла глаза, положила на лицо руку и больше не принимала участия в разговоре.

— Для нее ничего? — спросила Валентина.

— Нет.

Ей захотелось выцарапать ему глаза.

Люди, у которых в кармане ни гроша, сговорчивы. Йенс понимал, что за деньги можно купить информацию, но рассчитывать на преданность при этом не приходится. Ночь была потрачена впустую. Он не уставал ругаться.

Валентина. Бредя по темным туманным переулкам, он то и дело замечал ее краешком глаза. Голубое платье, грациозное покачивание бедер, голова, как всегда при встрече, чутьчуть наклонена. Ее темные глаза дразнили его. Но каждый раз, когда он оборачивался, она исчезала. Валентина. Не исчезай, не сдавайся. Останься. Останься. Со мной.

Он разговаривал с ее отцом, но разговор вышел горячим. Министр Иванов был из тех людей, которые не любят, когда им указывают, что делать, но он явно мучительно переживал за дочерей и ради них пошел на унижение — стал умолять о помощи. Однако и банки, и богатые друзья, и коллегиминистры, и даже евреи ростовщики — все они ответили отказом. Полмиллиона рублей — слишком крупная сумма, тем более что Иванов и так был весь в долгах. Но Виктор Аркин на меньшее не соглашался. Йенс решил сам раздобыть деньги, продав землю, которая принадлежала ему с Давыдовом, но выяснилось, что выручить за нее нужной суммы нельзя. Мать Валентины как будто впала в оцепенение. Она сидела неподвижно, с совершенно бледным лицом и молча смотрела в одну точку.

Только в середине этого ужасного дня Йенсу пришло в голову, что Аркину, возможно, нужны совсем не деньги и именно поэтому он назначил такой громадный выкуп. Могло статься, что истинной его целью было досадить семье Ивановых, заставить сестер страдать. Он против их желания связал их жизни с революцией. После этого Йенс перестал бегать по банкам, а начал ходить по темным переулкам и душным подвалам, где люди с красными листовками в карманах собирались, чтобы поговорить о недовольстве, разрушении и новых порядках.

— Есть такое место.

— Где?

— Гдето там… — Мужчина с веснушчатым лицом неопределенно махнул рукой в сторону окна кабака, в котором они сидели. — На болотах.

Йенс положил на стол пятидесятирублевую кредитку.

— Где именно на болотах?

— Я не знаю. Честно. Я только слышал, что говорили, будто это далеко отсюда.

Йенс с сожалением вздохнул и положил кредитку обратно в карман, но налил веснушчатому еще водки.

— Так где? — повторил он вопрос.

— Послушайте… — Глаза собеседника к этому времени уже затуманились, веки с бледными рыжеватыми ресницами немного опустились. Неуверенной рукой он взял стакан. — Если я открою рот, они меня пришьют и фамилии не спросят.

Жадность порой делает с людьми странные вещи. Йенс выложил на стол две пятидесятирублевки.

Дыхание Кати сделалось размеренным. Она заснула или только притворялась? Все же Валентина решила больше не ждать и, не потревожив Катю, выскользнула из кровати. В темноте она ощупью отыскала дверь и тихонько постучала ногтями. Замерла, прислушалась и постучала снова. Шагов Валентина не услышала, но, когда она собралась постучать еще раз, с другой стороны двери раздался шепот.

— В чем дело?

Она поднесла губы к трещине в дверной панели.

— Мне нужно поговорить с вами.

В ответ — ни звука. Разве что вздох. Девушка подождала, поджимая босые ноги на голом полу и чувствуя, как колотится сердце в груди. Наконец раздался знакомый звук открывающегося замка. Валентина быстро оглянулась проверить, не проснулась ли Катя, и никакого движения на кровати не заметила. Дверь приоткрылась, и проникший сквозь щель узкий луч янтарного света заставил девушку часто заморгать.

— Позвольте мне выйти.

— Зачем?

— Пожалуйста.

Голос Аркина звучал иначе, как будто он был пьян. Валентина просунула в узкую щель руки и почувствовала, как их связали кожаным ремешком. После этого она вышла из комнаты, и Аркин закрыл за ней дверь на ключ.

— Что еще?

Несмотря на ранний час, Аркин не спал: на столе у керосиновой лампы лежало несколько географических карт и стояла бутылка водки со стаканом. Стакан был наполовину пуст. Валентина подошла к столу и выпила. Поспешно сложив карты, Аркин окинул ее оценивающим взглядом. Она была в шелковом вечернем платье, которое за день высохло (правда, как она ни старалась, полностью очистить его от грязи ей не удалось), на обнаженные плечи ниспадали спутанные пряди.

— Вы… — Он не сразу нашел подходящее слово. — Интересно выглядите.

Это, конечно, не комплимент, но, как говорится, и на том спасибо. На подбородке шофера темнел кровоподтек, взгляд у него был рассеянный, словно он вотвот заснет.

Не сейчас, Аркин. Только не засни. Она села за стол, наполнила стакан, но не подняла его. Изза того что руки у нее были связаны, каждое движение давалось ей с трудом.

— Я слушаю, — грубовато произнес он.

— Прошу вас, сядьте. Я хочу поговорить.

Валентина улыбнулась, давая понять, что настроена благодушно. Пользуйтесь данным от природы оружием, когдато посоветовал ей Давыдов, и сейчас она решила последовать этому наставлению.

Аркин опустился на второй стул, и она подвинула ему стакан. Комната, в которой они находились, была маленькой и запущенной. Валентина вдруг подумала о том, кому принадлежала эта изба. Не Аркину — для него она всетаки была слишком грязной. Девушка осмотрелась. Низкий закопченный потолок, бревенчатые стены, в красном углу на полочке — иконка. Пахло гнилым деревом, но дождя не было, поэтому с крыши не текло.

— Отец не заплатил?

Аркин кивнул.

— А он вообще предложил чтонибудь за нас?

— Нет.

— Вы разговаривали с ним лично?

Он посмотрел на нее так, будто она сморозила явную глупость.

— Разумеется, нет. Мы обменивались письмами. Я вел себя очень осторожно. — Он хмыкнул. — За мной не следили, и здесь вас никто не найдет, если вы об этом.

— Нет, я не об этом, — ответила она. — Я не сомневаюсь в вашем умении уходить от слежки. И что теперь? Вы отпустите нас?

— Нет.

Какое короткое слово. Но сколько в нем ненависти.

— И что будет с нами?

Он взял стакан и залпом выпил водку. Глаза его налились кровью.

— Вы правда хотите знать? — усталым голосом произнес он.

— Да. — Валентина облизала пересохшие губы.

— Вашего отца нужно заставить раскрыть кошелек, поэтому… — Он замолчал, снова наполнил стакан, дернул кадыком. — Поэтому завтра одна из вас будет убита, чтобы доказать ему, что мы не шутим. После этого он заплатит за жизнь оставшейся. Не имеет значения, кто из вас умрет.

Внутри Валентины чтото оборвалось.

— Я же говорила, что у отца нет денег. Он и так должен банкам, поэтому бессмысленно рассчитывать на то, что он…

— Не надо врать!

Глухая тишина опустилась между ними, как стена. Аркин поставил перед ней стакан, и Валентина выпила, но еще долго никто не произносил ни слова, лишь ветер гремел ставнями, напоминая о том, что мир существует и за пределами этой тесной комнаты.

— Аркин, — наконец заговорила Валентина, — я не вру. Зачем вы это делаете? Неужели в вас не осталось ничего человеческого?

Он молча зажег сигарету. Даже это несложное действие он выполнил очень аккуратно, хоть и был пьян. Когда он опустил руку на стол, девушка взяла из его пальцев сигарету, затянулась и выпустила в его сторону тонкую струйку дыма.

— Я могу ручаться, что денег от отца на свое большевистское дело вы не получите, — тихим, но уверенным голосом произнесла она. — Вам придется убить нас обеих. Меня и Катю.

Он забрал у нее сигарету.

— Я с этим справлюсь. У меня есть опыт.

Эти слова потрясли ее.

— Но это бессмысленно. Вы этим ничего не добьетесь, кроме того что вас начнет искать полиция.

Он тяжело опустил на стол локти.

— Что вы предлагаете?

— Вот что.

Не давая себе времени одуматься, Валентина протянула к нему связанные руки и взялась за его лицо. От ее прикосновения напряглось все его тело. Она притянула к себе его голову и поцеловала в губы. На твердых сжатых губах Валентина почувствовала вкус водки.

Аркин резко оттолкнул от себя ее руки.

— Какого черта?

— Вы не получите денег. Ни за мою жизнь, ни за жизнь сестры. Отпустите ее. — Она замолчала и изобразила игривую улыбку. — Я заплачу вам за это другой монетой… Если вы пообещаете отпустить ее завтра.

Глаза его широко раскрылись, но от удивления или от отвращения — этого она не могла понять.

— Вы предлагаете себя? Как уличная шлюха?

— Да.

Лицо его загорелось.

Он так долго смотрел на нее, что у Валентины едва не сдали нервы. Она еще могла взять свои слова обратно. Они с Катей еще могли… Могли что?

Неожиданно Аркин встал, покачнувшись.

— Я согласен. Вы обе сможете уйти.

Резкая, острая боль пронзила сердце Валентины.

— Вы обещаете?

— Обещаю.

Она думала, что будет думать о Йенсе. Но этого не произошло, и от этого ей захотелось рыдать.

Она думала, что будет представлять себе, будто это его губы прижимаются к ее бедрам, будто это его жадные пальцы гладят ее холодную кожу и погружаются в густой холмик темных волос у нее между ног. Ей хотелось думать, что это обнаженное тело Йенса вдавливает ее в грязный матрас. Но она не сумела. Даже на секунду. Лежа с другим мужчиной, она не смогла думать о Йенсе. Она прогнала его образ, чтобы он не мог видеть, что делали ее ноги, как они переплетались с ногами этого ненавистного человека и как ее предательские губы целовали чужое оголенное плечо.

Аркин не разговаривал. Изза связанных рук он не мог раздеть ее полностью, но все, что можно было снять с нее, он снял. Потом разделся сам и положил свою одежду рядом с ее платьем. Сначала он просто прикоснулся к ней, потом погладил, сжал груди. В лицо он ей не смотрел. Оказавшись на ней и в ней, он завел ее связанные руки себе за голову и крепко зажмурился. С каждым толчком с его губ слетали какието слова. Но они были адресованы не ей. Он словно обращался к другой.

35

Валентина проснулась поздно. Невидимый топор рубил на части ее мозг, во рту было противно. Не успев открыть глаза, она вспомнила водку. Полный стакан, выпитый после. После. Слово это прилипло к языку, как масло, и ей захотелось выжечь его. Тупая боль внутри напомнила о том, что тело ее сопротивлялось, но эта боль была ничто по сравнению с другой болью. Той, которая всадила когти в ее сердце.

— Валя?

Она открыла глаза и увидела склонившуюся над ней Катю. В комнате уже было светло.

— Что с тобой? Ты стонала во сне.

Валентина села и дождалась, пока остановилась завертевшаяся перед глазами комната.

— Ничего. Все хорошо.

— По тебе так не скажешь.

— По тебе тоже. — Кожа сестры была похожа на тонкую прозрачную пленку, которая могла прорваться от прикосновения. — Сегодня мы поедем домой. Аркин дал слово, что отпустит нас.

Катя нахмурилась.

— Ты ему веришь?

— Да. Он пообещал. Сейчас я его позову.

Катя покачала головой.

— Он ушел.

— Ушел?

— Еще затемно. Я слышала. Но тот другой, бородатый, остался.

Валентине показалось, что на нее обрушилась ледяная глыба. Она инстинктивно прикрыла рукой нерожденного ребенка. Потом бросилась к двери, стала барабанить и звать Аркина. Но в ответ услышала лишь грубый голос бородача, который выругался и велел ей заткнуться. Потом изпод двери выполз сложенный лист бумаги. Валентина быстро подхватила его.

«Вы ждете от жизни слишком многого, Валентина Николаевна. Я был пьян, и мое обещание ничего не значит. Сегодня я убедился, что вы и ваша сестра могли бы стать примером для всех богачей и угнетателей. Мне жаль, но дело должно быть доведено до конца. Наши личные маленькие трагедии ничего не значат для той бури, которая захлестывает Россию. Я бы попросил у вас прощения, но знаю, что вы меня не простите».

Подписи не было. Валентина застыла на месте с письмом в руках. Холод сковал ее мозг, сердце, легкие.

— Что там? — спросила Катя.

Валентина скомкала листок.

— Это от Аркина.

Голос ее изменился, и Катя услышала это.

— Что случилось? Валя, подойди ко мне. Что с тобой?

Она не хотела, чтобы Катя прикасалась к ней, не хотела, чтобы сестра почувствовала на ней его запах.

— Он нарушил слово, — прямо сказала Валентина. — Передумал.

— Это значит, он нас не отпустит? Но, может быть, папа всетаки раздобудет гденибудь денег?

— Нет. Я же говорила тебе, он банкрот.

— А может, полиция нас уже ищет?

Валентина презрительно поморщилась.

— Они понятия не имеют, где нас держат. Аркин им не по зубам. Он хитрее их всех.

— Я поняла, — тихо произнесла Катя. Ее голос словно прилетел откудато издалека. — Ты думаешь, они убьют нас?

Валентина хотела сказать неправду, но не смогла.

— Да. И я думаю, что этот мужик для того тут и остался.

— Чтобы убить нас?

— Да.

К ее изумлению, глаза Кати засияли. Она улыбнулась.

— Так что мы будем делать? Устроим новое приключение?

Валентина села на кровать.

— У меня появилась идея.

— Эй!

— Чего надо? Я ем, — раздался в ответ сердитый голос бородача.

Этим утром он не принес им хлеб. К чему кормить тех, кто скоро умрет?

— Послушайте, — сказала Валентина через дверь, стараясь говорить спокойным голосом, — мы знаем, что будет с нами сегодня. Вас мы в этом не виним, но мы не хотим умирать, не очистившись духовно. Мы молимся Господу нашему Иисусу Христу Спасителю и просим благословенную Деву Марию заступиться за нас.

— И чего?

— Не могли бы вы дать нам хотя бы одну свечку, чтобы мы могли осветить наши молитвы?

— Пошла ты!

— Пожалуйста, умоляю, если вы не поможете нам, наши души будут вечно гореть в аду. Всего лишь одна маленькая свечка, и души очистятся. Вы же скоро будете править всей Россией, что вам стоит оказать такую маленькую помощь?

Тоненький голос Кати присоединился к мольбам сестры:

— Пожалуйста, помогите.

Снаружи послышалось недовольное ворчание, потом раздался звук отодвигаемого стула. Валентина и Катя замерли. Дверь в комнату приоткрылась, в щель влетел почерневший свечной огарок, после чего дверь захлопнулась.

— А спички? — крикнула Валентина.

Через секунду изпод двери выкатилась единственная спичка. Валентина схватила ее и крепко зажала в руке. Она взяла клубок из лоскутков и ниток, которые они надергали из одеяла и ее шелкового платья.

— Должно хорошо гореть, — заметила Катя. — А тебе в рубашке и брюках будет даже удобнее.

— Готова? — спросила Валентина.

Голубые глаза Кати засияли. Она смочила водой платок, прикрыла им нос и кивнула:

— Готова.

Валентина чиркнула спичкой по полу и поднесла огонек к свечному фитилю. Дождалась, пока он загорится, потом умостила свечку в гнездо из лоскутков и положила его у стены. Огонь начал потрескивать, клочки материи загорелись, и вскоре изпод клубка пошел дым. Валентина поспешно вернулась в кровать к Кате и накрыла себя и сестру другим одеялом, оставив лишь маленькое отверстие, чтобы наблюдать, как разгорается огонь. Она крепко обняла сестру. Та повернулась к ней с широкой улыбкой.

— Валя, я хочу, чтобы ты знала: ты — единственный человек на земле, с кем я готова сгореть заживо.

Валентина рассмеялась.

— Мы не умрем. Даю тебе слово.

Ждать долго не пришлось. Через несколько минут они уже кашляли от дыма, а языки пламени начали проворно, как обезьяны, подниматься по бревнам. Пора! Валентина прикрыла нос обрывком рубашки Аркина и встала за дверью.

— Пожар! Пожар! Спасите! На помощь! Скорее! — Она забарабанила в дверь кулаками. Сердце ее в эту минуту готово было выскочить из груди. — Мы сгорим!

Заполнив небольшую комнату, дым через дверные щели начал просачиваться под дверью в переднюю. В замке повернулся ключ. С другой стороны загремели проклятия. Валентину охватило сильное облегчение, отчего у нее закружилась голова. Или ей уже не хватало кислорода?

— Дура, что ты натворила?

— Нужно тушить! Воды! — истошным голосом закричала она.

Бородач развернулся, выбежал в соседнюю комнату, схватил ведро и помчался во двор, к корыту с водой. Валентина завернула Катю в одеяло и взвалила ее себе на спину. От дыма пекло в глазах. Девушка с трудом прошла через дверь в соседнюю комнату и оттуда — во двор на прохладный свежий воздух.

— Бери ведро, дура! — закричал ей бородач. — Если дом сгорит, я тебе шею сверну!

Эта угроза рассмешила: он и так собирался убить ее. Валентина посадила Катю на землю у сарая с дровами и взяла стоявшее у большого корыта ведро. Быстро наполнив его, она бегом вернулась в дом и выплеснула воду на горящую стену. Ее поразило, до чего жадно огонь пожирал избу — пламя уже охватило потолочные балки. Несколько минут они с бородачом поочередно бегали с ведрами во двор и обратно.

Когда он выплеснул на огонь пятое ведро и развернулся, чтобы снова бежать во двор, Валентина подскочила к нему сзади и изо всей силы наотмашь ударила по голове тяжелым поленом. Мужчина рухнул на пол, как марионетка, у которой разом оборвались все нити. Валентина с трудом вытащила его из дома и бросила рядом с дровами.

— Он умер? — испуганно спросила Катя.

Валентина присела рядом с ним и положила руку на горло.

— Нет.

— Слава Богу!

— Этот гад хотел убить нас, не забывай.

— Валентина! Мы же не такие, как они.

— Разве? — Валентина посмотрела на сестру и задумчиво повторила: — Разве?

Но Катя не услышала ее ответа. Она разинув рот смотрела на дом. Огонь охватил всю избу. Огромные языки пламени метались над крышей и прожигали дыры в туманном воздухе. Над зданием возник яркооранжевый ореол. Яркое сияние отражалось на щеках Кати. Валентина, взглянув на нее, поразилась. Никогда еще после того страшного дня в Тесово ее младшая сестра не выглядела столь возбужденной и оживленной. Как будто пожар в этом Богом забытом месте зажег какойто огонек внутри нее.

Пора уходить. Веревка, нужна веревка. У сарая с дровами девушка нашла подходящий моток и быстро связала бесчувственному мужчине руки и ноги.

— Теперь узнаешь, — бормотала она, затягивая узел, — каково это — быть беззащитным.

Рядом с сараем было еще коечто полезное. Находясь в своей темнице, Валентина в окно заметила небольшую тележку для перевозки дров. По сути это была огромная прямоугольная коробка, поставленная на колеса и снабженная длинной веревкой для перетаскивания. Валентина подтащила повозку к сестре.

— Карета подана!

Пока Катю усаживали, с ее губ несколько раз сорвался стон.

— Ну что, вперед! — наконец сказала Валентина.

Она надела петлю на плечи и, как ездовая собака в упряжке, потащила возок. Девушка не оглядывалась, она и так знала, что изба все полыхает, и это радовало ее. Таща сестру на тележке по ухабистой дороге, он мечтала о том, чтобы этот дом сгорел полностью, дотла, чтобы он превратился в такой факел, от которого остался бы один пепел. Пережитый стыд, бесчестие, унижение и предательство — все должно было сгореть без остатка. Развеяться белым пеплом по бескрайней болотистой равнине. Не должно было остаться никаких секретов. Ничего.

Идти было тяжело. Дорога была сплошь в камнях и ямах, изза чего повозка постоянно тряслась и подпрыгивала, но Валентина не замедляла движения. После заточения в избе воздух казался чистым, несмотря на то что по обеим сторонам дороги простирались огромные болота и кишащие комарами пруды со стоячей водой. Низко над землей висел клочковатый белесый туман. Управлять движением повозки было трудно, и веревка резала плечи, но почемуто — даже сама Валентина не понимала почему — ее захлестнуло ощущение счастья.

Все переменилось. Она почувствовала, что ее жизнь обрела смысл, она почувствовала себя нужной. Нужной своему ребенку и Йенсу. Вспомнив о том, какой удар он получил по голове, она заволновалась, но потом стала представлять их будущую жизнь вместе, год за годом. Представила, как ее голова будет лежать у него на коленях, как его пальцы будут гладить ее волосы, как будут переплетаться их мысли. Ей захотелось быть рядом с ним так долго, чтобы увидеть, как волосы его покроются сединой, как вокруг глаз пробегут морщинки, которые сейчас появлялись, только когда он улыбался ей. Так долго, чтобы разгадать все его тайны и понять, какими замысловатыми дорожками ходит его мощный разум.

То, что произошло с ней в избе, осталось в прошлом, сгорело в пожаре. Свою измену она упрятала в самый дальний и темный угол памяти, где ее никто и никогда не найдет. Только она будет знать, где таится этот секрет, только она сможет найти его по мерзкому запаху грязи. Главное, что Катя в безопасности. Что они обе живы.

— Катя, запевай! — крикнула Валентина, не оборачиваясь.

Она услышала смех, а потом сестра звонким голосом запела бравую военную походную песню. Где она ее услышала? Но буквально в следующую секунду громкий окрик заставил Валентину остановиться, тут же оборвалась и песня. Девушка развернулась и увидела, что их быстро догоняет мужчина. Он вел на поводу белую длинноухую лошадь, на которой сидела беременная женщина.

— Эй! — крикнула им женщина. — Девочки, у вас чтото случилась? Что это вы здесь совсем одни?

Валентине вдруг ужасно захотелось изо всех сил обнять лошадь и поцеловать ее в мускулистую шею.

— Мы бы от помощи не отказались, — призналась она.

Мужчина был бородат, и у него не было передних зубов, изза чего голос его звучал странно, но глаза у него были добрые. Он привязал самодельную тележку веревкой к седлу лошади.

— Родная, ты совсем плохо выглядишь, — сказала женщина, рассматривая Валентину. — Садись к сестре.

— Нет, спасибо, я пойду пешком.

— До Петербурга три часа пути.

Три часа. Разве это время для того, кто вступает в новую жизнь?

Первый выстрел раздался через час. Пуля угодила в заднюю стенку повозки. Катя подскочила от испуга. Валентина повернулась и увидела на дороге бородача, которого оставляла связанным у избы. Черт! Наверное, он чемто перерезал веревку. Когда вторая пуля ударила в камень на дороге у ее ног, Валентина уже толкала Катю на дно тележки, а мужчина отпустил лошадь. Из большой сумки, притороченной к седлу, он достал гигантский старинный дробовик. Когда он из него выстрелил, грохот был такой, что девушка чуть не оглохла. Лошадь испуганно прижала уши и шарахнулась в сторону, но выстрел остановил преследователя. Он, не целясь, пальнул по ним еще раз, после чего развернулся и припустил по дороге обратно.

Но последний хлопок выстрела окончательно испугал лошадь. Истошно заржав, животное бросилось во всю прыть вперед по дороге. Сидящая верхом женщина оказалась хорошей наездницей и удержалась в седле, но утлый возок не был предназначен для такой скорости. Валентина закричала. Она бросилась бежать вслед за обезумевшим животным, но ноги ее словно налились свинцом, она точно бежала по вязкой грязи, где для того, чтобы сделать шаг, нужно прикладывать усилие. Впереди она видела бледное лицо сестры. Катин рот открылся, но Валентина не услышала ничего, кроме жуткого пронзительного крика, который исторгся из ее собственных уст.

Одно из колес с треском отломилось, и повозка на полном ходу завалилась на бок. Поднялась пыль, во все стороны полетели щепки. Лошадь резко повернула в сторону, и веревка, на которой держалась тележка, не выдержала и лопнула. Это произошло за какуюто долю секунды, но Валентина видела все как в замедленном кино. Колесо покатилось в обратную сторону, возок с Катей, как какойто неуклюжий дельфин, взлетел в воздух и, описав широкую дугу, упал в темное гнилое озерцо, растянувшееся вдоль дороги. Поднявшийся фонтан брызг сверкнул всеми цветами радуги, потом раздался жуткий чавкающий звук, жидкая грязь и вода сомкнулись на своей добыче. Катя скрылась под перевернувшейся тележкой.

— Катя!

Валентина прыгнула в озеро. Вода доходила ей до пояса. Она взялась обеими руками за край тележки и перевернула ее. Тотчас изпод воды показалась голова Кати. Лицо ее было все в черной жиже, она выплюнула изо рта грязь и тихо выругалась. Валентина крепко прижала к себе сестру.

— Ну что, нравится приключение? — задыхаясь, проговорила она.

Катя усмехнулась.

— Всегда любила плавать.

— В следующий раз, когда соберешься поплавать, делай это без тележки.

— В следующий раз я… — Но вдруг Катю затрясло, и она не договорила.

— Скорее! — крикнула Валентина мужчине, который бежал к ним на помощь.

Его жена уже совладала с лошадью и достала из сумки одеяло для Кати.

— Спасибо, — с большим чувством произнесла Катя.

Русские — народ добрый и отзывчивый, Валентина остро чувствовала это. Когда они надолго задерживались в Петербурге, внутри них чтото ломалось и их души чернели, но посреди бескрайних просторов этой страны сердце России все еще билось. И это придавало надежду Валентине. Вдалеке на дороге показался одинокий всадник в развевающемся плаще. Он скакал к ним во весь опор. Муж беременной женщины вскрикнул и снова потянулся за дробовиком, но Валентина остановила его руку.

— Нет.

Даже с такого расстояния она узнала всадника. Это был Йенс.

36

Валентина шла за Йенсом, когда он на руках занес Катю в дом и поднялся по лестнице. Словно в тумане она услышала, как заплакала мать, как запричитала сестра Соня, как, хлопая дверьми, забегали слуги. Слова отскакивали от стен и от ее кожи. Она их слышала, но не понимала. Глаза ее были устремлены на спину Йенса. Плащом своим он укутал Катю, поэтому Валентина видела его пиджак и то, как его лопатки двигаются под плотной материей. Она видела его белый воротничок, видела сильную широкую шею, длинные ноги, шагающие по лестнице.

Ей нужно было снова впустить в себя все эти образы, как будто за прошедший день она растеряла их. Помальчишески стройные бедра, особенный оттенок волос — глаза ее с жадностью поглощали все это. Он был нужен ей, нужен до боли. Теперь каждая минута разлуки с ним стала бы для нее невыносимым мучением. Как только Катя оказалась в кровати и вокруг нее сгрудились слуги, Валентина повела Йенса вниз, в музыкальную комнату. Там он закрыл дверь, обнял девушку и крепко прижал к себе.

Она потерлась щекой о его щеку, прошлась волосами по его шее, как кошка, оставляя свой запах на нем и принимая его запах на себя. Они так и стояли, прижавшись друг к другу, и ее тело медленно привыкало к его телу, снова приноравливалось к изгибам его фигуры, изгоняя из себя воспоминание о чужих прикосновениях. Только когда он крепко поцеловал ее и она снова почувствовала его вкус, у нее появилось ощущение чистоты.

С лестницы Валентина наблюдала за тем, как внизу, в отделанной мрамором прихожей, доктор Белый прощался с отцом. Он пожал ему руку, после чего надел цилиндр и ушел. Перед уходом он, очевидно, обронил какуюто шутку, потому что мужчины засмеялись. Хороший знак. Она побежала вниз.

— Что он сказал, папа?

Отец выглядел постаревшим. Эти несколько дней как будто выпили из него последние остатки молодости, у него даже опустились плечи, и все же, когда он заговорил, Валентина заметила, что взгляд его был непривычно мягким.

— С Катей все будет хорошо. Доктор Белый дал ей чтото для сна. Несколько дней отдыха, коекакие лекарства, и она снова станет такой, как раньше, — вот что он сказал.

Отец улыбнулся. Валентина удивилась и неуверенно улыбнулась в ответ.

— Хорошо. Я так волновалась за нее, — призналась она и начала опять подниматься. Дойдя до середины лестницы, она остановилась и повернулась. — Спасибо, папа.

— За что?

— За то, что ты пытался найти деньги и спасти нас. Наверное, это было… — Она замолчала, подбирая слово. Унизительно? Позорно? Обидно? В конце концов, она просто сказала: — Наверное, это было нелегко.

Он быстро кивнул, не желая обсуждать это, потом поднял на нее глаза и задумчиво погладил бакенбарды.

— А ты? Как ты себя чувствуешь после этого ужасного испытания?

— Со мной все в порядке, папа.

— Ничего плохого не случилось? Кроме Катиной травмы?

— Нет. Ничего плохого не случилось.

— Хорошо. Молодец, что нашла ее. Вы с Фриисом оба молодцы.

Он ушел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Валентина вдруг подумала о том, что он тогда в Тесово послал Катю в свой кабинет, хотя сам об этом никогда не говорил. Девушка и злилась на него за то, что он свою вину переложил на ее плечи, и понимала, что, если бы в то утро взяла с собой сестру в лес, Кате не пришлось бы выполнять отцовские поручения. Они бы позавтракали и вместе отправились плавать в бухту. Она была виновата не меньше отца, но это ничего не меняло.

Температура поднялась ночью. Тошнота — к следующему вечеру. Поначалу это был сильнейший сухой жар, от которого на щеках у Кати выступил нездоровый румянец, а глаза заблестели. Но когда ее начало тошнить, глаза ее стали тусклыми, как вода в Невской губе, а рука, державшая у рта носовой платок, задрожала.

Холера. Поставив диагноз, доктор Белый велел Елизавете принять меры предосторожности, чтобы болезнь не распространилась. В доме был введен карантин, посторонние не допускались, и Катю переселили в заднюю комнату. Слугам приказали держаться подальше от этой части дома. Сестра Соня развернула настоящую кампанию против болезни Кати. По нескольку раз в день она проводила полную уборку в комнате и мыла полы вокруг. Как сказал доктор, причиной болезни стала стоячая вода, в которую упала Катя. Невидимая глазу инфекция таилась в грязной жиже. Катя проглотила ее, и теперь она проглатывала Катю.

— Наденешь маску, Валентина.

— Это поможет?

Йенс прикрыл ладонью ее нос и рот.

— Это хирургическая маска. Мне ее дал доктор Федорин. Самое главное, чтобы ты не дышала с ней одним воздухом.

Она кивнула. Йенс, увидев ее огромные глаза над своими пальцами, ощутил сильнейшее желание забрать ее из этого дома, где поселилась болезнь. Они стояли рядом с конюшней, и до них доносилось бряцанье подков о вымощенный камнем пол.

— Обещаешь? Ты будешь ее всегда надевать?

Она снова кивнула.

— И не целуй ее, — добавил он.

Ресницы ее дрогнули, но она промолчала, и Йенс убрал руку с ее лица. Валентина провела пальцем по его щеке.

— Я защищу нашего ребенка, — пообещала она.

— Защити себя.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернулась.

— Не целуй меня. Не нужно рисковать.

Он привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы.

Валентина стояла у госпиталя Святой Елизаветы и нетерпеливо наблюдала за тем, как по широкой лестнице неспешно спускаются уставшие после рабочего дня санитарки. Пахло гарью, но она не обратила на это внимания. В последнее время это стало обычным делом. То магазин сгорит дотла, то склад подожгут. Те, кто устраивал поджоги, хотели таким образом заставить больших начальников прекратить закрывать профсоюзы и уменьшить продолжительность рабочего дня.

— Даша! — крикнула Валентина, когда увидела тонкую, как карандаш, фигуру с блестящими черными волосами.

— Валентина! Ты что здесь делаешь? Неужели тебя так на работу тянет, что ты…

— Даша, послушай. Ты знаешь того монаха, любимца императрицы, который иногда сюда ходит?

— Распутина?

— Да. Как бы мне поговорить с ним?

Дарья, закатив глаза, рассмеялась.

— Дурочка! Держись подальше от этого сумасшедшего…

— Как мне его найти?

— Я слышала, у него есть квартира на Гороховой, недалеко от Фонтанки. Туда к нему наведываются его почитатели из высших слоев общества, когда он не занят тем, что окручивает императрицу… — Она не договорила, потому что Валентина, не став дослушивать ее рассказ, ушла.

Когда вошел крупный неопрятный мужчина в дорогой черной шелковой рясе и высоких сапогах, Валентине показалось, что комната сразу уменьшилась в размерах и в ней стало труднее дышать, но она сразу узнала его.

— Я тебя помню, — заявил он. — Ты та санитарка, что мне по лицу хлестнула.

Направив на Валентину жилистый палец, Григорий Распутин двинулся в ее сторону, сверля ее своими странными бледноголубыми глазами. Она вскочила на ноги, намереваясь оказаться рядом с ним, прежде чем его перехватит ктонибудь другой. Комната была просторной, но душной. Пылинки плавали в лучах солнечного света, которые выбеливали ковер на полу и растапливали шоколадные конфеты и пирожные, разложенные на дубовом столе. Вдоль стен стояли стулья. Они были придвинуты вплотную друг к другу специально, чтобы на них могло уместиться как можно больше просителей. Здесь не было ни одного человека со спокойным лицом, все были напряжены и бросали друг на друга подозрительные взгляды. Эти люди провели часы на лестнице перед дверью и теперь нервно дожидались своей очереди.

Вот только Валентине показалось, что их приглашали в кабинет без какоголибо порядка или очередности. Никто не мог знать, когда его позовут: через минуту или через два часа. А то и вовсе оставят без внимания.

— Отец Григорий, мне нужно поговорить с вами.

Он обвел жадными глазами обращенные к нему лица и улыбнулся какойто женщине с рубиновыми серьгами, которые сверкали на солнце.

— Всем нужно говорить со мной, — тихим голосом произнес он. — Потому что я — та дорожка, что ведет к Христу.

— У меня срочное дело.

— Пойдем со мной, дитя Христово.

Он положил ей руку на талию и пошел вместе с ней к заветной двери в свой кабинет. Валентина услышала за спиной разочарованные вздохи. Кабинет по форме оказался узким и вытянутым. В углу у иконы Казанской Божьей Матери горела красная лампадка. Из мебели здесь имелись старый письменный стол да потертый кожаный диван. Разве что еще невысокий столик посреди комнаты, на котором лежала раскрытая Библия. Помещение это произвело на Валентину отталкивающее впечатление, как и сам Распутин. Здесь было не убрано и чувствовалось какоето нечеловеческое, дикое начало, хоть Валентина и не могла понять, что именно навело ее на эту мысль.

Распутин, едва войдя в свой кабинет, опустился на колени перед золоченой иконой и низко поклонился. Длинные черные прилизанные волосы свесились чуть не до пола, большие красные губы зашевелились, произнося неслышные слова молитвы. Валентина помнила эти губы, помнила их неприятный вкус. Она вздрогнула. Ей отчаянно захотелось поскорее покинуть эту комнату, но она не знала, сколько времени он проведет на коленях, минуты или часы.

— Отец Григорий, у меня умирает сестра.

Распутин засмеялся. Такого Валентина не ожидала. Поднявшись на ноги, он сказал:

— Деточка, мы все умираем.

— Я пришла не за такими словами. Я слышала, вы исцеляете людей. Пожалуйста, помогите моей…

— Дитя Христово, — протянул он звучным голосом, — ты слишком торопишься. Ты хочешь побыстрее прожить жизнь, но тебе надобно помедлить и о грехах своих подумать.

Видя устремленные на нее холодные бледные глаза, Валентина почувствовала, что у нее краснеют щеки и начинают путаться мысли.

— Грех, — ровный голос пронизывал ее мозг, — есть тропинка, ведущая к Господу. Мы грешим и просим прощения, и так мы предстаем перед Ним. — Распутин подошел ближе, и Валентине стоило большого труда оторвать взгляд от его глаз.

— Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о грехе. Исцеление — вот что мне нужно.

— Всем нам нужно исцеление. — Он положил тяжелую руку ей на плечо.

— Вы можете мне помочь, святой отец?

— Да. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, но на этот раз Валентина была готова и успела отойти от него на шаг. — А, пугливая горлица. — Его улыбка сделалась шире. — Ну ничего, мне такие по душе.

Она оглянулась на дверь. Путь был свободен.

— Отец Григорий, люди рассказывают, что вы настоящие чудеса вершите с цесаревичем и помогаете его отцу и матери — государю и государыне.

Его глаза опустились, и Валентина облегченно провела языком по губам.

— Господь Своей милостью сделал меня проводником Его власти и любви к этому мальчику, будущему императору российскому. — Неожиданно он повернулся и сел на диван. — Поди ко мне.

— Вы поможете мне? У меня есть деньги. Немного, но… — Она положила на стол небольшой кошелек.

— Преклони колени. — В небольшой комнате голос Распутина зазвучал повелительно.

— Я лучше постою здесь.

— Значит, не подходишь ты мне. Горда очень.

— Мою сестру зовут Катя. Катя Иванова. У нее холера. Я прошу вас. — Девушка подошла к Распутину и опустилась перед ним на колени прямо на голый деревянный пол. — Я прошу вас, помогите ей. — Она вдруг почувствовала необыкновенную тяжесть в груди. — Пожалуйста, помогите Кате.

Он властным жестом возложил ей на голову тяжелую руку, и Валентина почувствовала тепло, которое растеклось по ее мозгу и так перемешало все мысли, что она чуть не позабыла, для чего пришла в эту квартиру и что ей нужно от этого человека.

— Нет! — прошептала она, отклонилась и быстро встала на ноги.

Рука Распутина опустилась на кожаный диван.

— Сильна.

Он издал непонятный звук, похожий на утробное рычание. Грубый, распутный, полуобразованный крестьянин. Да, он был таким, и все же Валентина чувствовала его силу. Она прикоснулась пальцами к его колену.

— Помогите, отец Григорий.

Он долго смотрел на нее. Потом его губы зашевелились, он стал беззвучно читать молитву. Ее пальцы были единственным связующим звеном между ними. Глаза его округлились, цвет их стал насыщеннее, но потом они словно покрылись пленкой, и в первый раз после того, как забеременела, Валентина почувствовала ужасный приступ тошноты. Распутин чуть подался вперед, взял в ладони ее лицо, царапнув грязными ногтями щеки, после чего настроение его, похоже, изменилось.

— Тебе бы быть милой и ласковой, — произнес он с печальной улыбкой. — Тебе бы быть сладкой и благоухающей, моя маленькая горлица.

— Я не маленькая и не горлица. Но мне нужна ваша помощь. Спасите сестру.

— Я над ней не властен.

— Не говорите так! Пожалуйста!

Он так приблизил к ней лицо, что она рассмотрела оспинки на его носу и почувствовала запах коньяка в его дыхании.

— Господь всемогущий исцеляет моими руками, — сказал он, — и дает мне силу указывать грешникам путь к спасению души. Я вижу твою сестру. Скоро мытарства ее земной плоти прекратятся.

— Нет! Я не верю!

— Но ты… — Он высунул язык и прикоснулся им к ее губам. — Ты носишь в себе ребенка, девочку, которая однажды спасет своего отца из геенны огненной.

Нет. Откуда он знает? Это невозможно!

— Девочку? — выдохнула она.

— Да. — Он вдруг громогласно захохотал, тряхнул волосами и убрал от ее лица руки. — И она будет маленькой плутовкой, так что тебе надобно будет пристально за ней следить.

У Валентины загудело в ушах, она вся загорелась. Руки ее опустились на то место, где теплилась маленькая жизнь, и про себя девушка взмолилась, чтобы это был мальчик. Потому что если это мальчик, значит, Распутин ошибся. Господи, сделай так, чтобы он ошибся. Ошибся насчет Кати.

Она вскочила на ноги. Довольно лжи. Довольно игр с ее разумом. Больше он не прикоснется к ней. Валентина взяла со стола кошелек и вышла из комнаты.

Той ночью Катя умерла. Валентина была рядом. Она услышала мягкий хрипловатый выдох и увидела тот миг, когда хрупкое тело, перестав сопротивляться, навсегда успокоилось. Валентина не издала ни звука, она продолжала сидеть, упершись коленками в сестрину кровать, и сжимала в руках ее маленькую ладошку, не веря, что та может похолодеть.

Мать положила голову на подушку и тихо зарыдала. Только иногда из нее исторгались громкие и страшные хриплые всхлипы. Отец, стоявший у изножья кровати, вопрошал Господа, чем они заслужили такое наказание. Весь следующий день, пока приходили и уходили священники, пока зажигали свечи и жгли ладан, а потом и всю ночь, пока Соня обмывала тело и одевала Катю в свежее, Валентина не отпускала руку сестры.

Только на третий день, когда рассвет тронул черные занавески, она положила мраморнобелую руку, хрупкую и прозрачную, как фарфор, на одеяло и тихо вышла. Больше она туда не возвращалась. Зайдя в свою комнату, Валентина открыла ящик стола и порвала свой список.

Громкая тревожная музыка будоражила душу Йенса. Аккорды гремели, руки Валентины поднимались и падали на клавиши подобно надломленным крыльям птицы. Музыка заполнила каждый уголок комнаты, звучала то нарастающими крещендо, то пронзительнонежными пассажами, от которых сердце Йенса сжималось и на глаза наворачивались слезы.

Он сидел рядом с Валентиной час за часом, глядя, как вздрагивает ее тело, прислушиваясь к каждому крику, так и не сорвавшемуся с ее уст. Она играла так, словно музыка, как стремительный прилив, могла заполнить каждую ее клеточку, поглотить вены, кости и разум, не оставив места для печали и боли. А когда он поднялся с кресла, подошел к ней сзади и заключил в объятия, она так прижалась к нему, что руки ее уже не могли играть. Они помолчали немного, качаясь из стороны в сторону — бессмысленные, горестные движения, — а потом она задрожала всем телом, сильно, пока внутри у нее чтото не щелкнуло, а после развернулась и крепко обняла его.

37

Время как будто остановилось. Аркин чувствовал затишье, словно Петербург задержал дыхание. Он стал вдвойне осторожен: никогда не задерживался на одном месте надолго, постоянно переезжал, нигде не пускал корни и даже не оставлял тени. И все же он не мог себя заставить отдалиться от Ивановых. Эта семья манила его, как лето манит ласточек.

Он следил за ними, как они уходили из дому и возвращались. Мать, высокая и прямая, в траурном одеянии, рядом с ней дочь, тоже в черном. Вот только лицо младшей Ивановой не было скорбным. Пружинящей настороженной походкой она подошла к карете, быстро села в нее и со злостью захлопнула дверь. Сам он держался в стороне и оставался невидимым, но глаза его не оставляли Валентину, и он снова услышал ее слова: «Неужели в вас не осталось ничего человеческого?» Как же она не поняла? Революционер обрывает все нити, связывающие его с обществом и моральными устоями, поскольку только исключение этих ценностей может привести к глобальным переменам. Старый строй должен быть разрушен, и она на пару со своей матерью была частью этого строя.

Так почему же он не мог уничтожить их?

Кареты и автомобили подъезжали к дому, с соболезнованиями приходили друзья семьи и молодые девушки, как он решил, подруги по школе. Похороны показались ему отвратительными. Длинная вереница карет, убранных черным крепом, лошади с черными султанами, траурные платья, на пошив которых пошли, наверное, все городские запасы черного шелка, гагатовые украшения. Если у министра не нашлось денег заплатить выкуп за дочерей, где он раздобыл золото на все это великолепие? Взял очередной кредит в банке? Если обычные рабочие мужчины и женщины жили в подвалах да сараях, богатые умирали во дворцах. Аркин сплюнул на землю рядом с церковью. Смерть им всем!

И все же ноги его отказывались идти. В отличие от разума, они были терпеливы, и, стоя у стены в тени Казанского собора, он проклинал судьбу за то, что она свела его с Ивановыми. Из массивных дверей собора первым вышел отец, но Аркин на него почти не обратил внимания. Этот человек был из тех, кто призывает вешать революционеров на фонарных столбах в назидание остальным. День его расплаты еще впереди.

Рядом стояла его жена. Черная вуаль на поникшей голове скрывала ее лицо. У Аркина возникло желание сорвать ее и заглянуть этой женщине в глаза, узнать, что у нее на душе. Она двигалась медленно, как будто каждое движение ей давалось с трудом, но идущая за ней дочь голову не клонила и глаза не опускала. Едва выйдя на осенний свет, она вытянула шею и стала внимательно всматриваться в толпу, собравшуюся у собора поглазеть. Ее глаза так и рыскали по незнакомым лицам, она явно когото искала. Аркин отступил глубже в тень.

Он знал, что она высматривала его.

Аркин находился в потайной комнате, когда Валентина снова пришла в церковь к отцу Морозову. То был крошечный чуланчик за стенной панелью в подвальном помещении, и, как только Аркин услышал наверху лестницы ее и священника, он тут же скрылся.

— Как видите, дорогая, все, как я и сказал. Его здесь нет, — послышался ласковый голос отца Морозова.

Наступила долгая тишина, и Аркин услышал за стенкой медленные шаги Валентины. Иногда они останавливались, и он представлял, как она прислушивается, принюхивается, надеясь почувствовать его запах.

— Тут пахнет сигаретами, — заметила она.

— Многие из тех, кто сюда приходит, курят. Но это не Аркин. Выслушайте и поверьте мне, моя дорогая. Он был в Москве и действительно возвращался в Петербург на несколько дней, но сейчас он уехал. Не могу сказать точно куда. Он както упоминал Новгород, так что, возможно, он там. Я передал ему, что вы его ищете, так что идите с миром, дитя мое, и забудьте о нашем друге.

— Отец, — твердо произнесла Валентина, и Аркин улыбнулся, потому что ему был знаком этот тон, — этот человек мне не друг. Передайте ему, что в России нет такого города, где он мог бы спрятаться, передайте ему, что я все равно его разыщу, передайте ему… — Неожиданно ее голос оборвался, и грянула нестерпимая тишина. Но скоро она снова заговорила, и голос ее зазвучал подругому. — Передайте ему, — произнесла она так тихо, что Аркин едва различил ее слова, — что мне нужна помощь.

Йенсу не понравился кабинет отца Валентины. Эта комната напоминала самого министра, преисполненная величия и нескромная, как сам хозяин. Здесь были выставлены напоказ свидетельства успеха: различные награды, сабли и громадные полотна в тяжелых золоченых рамах, изображающие судьбоносные для России баталии. Только, подобно хозяину, холсты эти местами потускнели и пообтрепались. Внушительных размеров письменный стол был испещрен ожогами от сигар, на ковре темнело чернильное пятно, а светлый прямоугольник на стене указывал на место, откуда недавно была снята картина. Наверняка она была пущена на погашение долгов банку. Йенс сидел в кресле, сложив руки на коленях, хотя в эту минуту ему отчаянно хотелось вцепиться этими руками в горло генералу, который сидел за столом и раздраженно попыхивал толстой сигарой.

— Но вы не сможете заставить Валентину выйти замуж, если она этого сама не захочет.

— И все равно мой ответ: нет. Фриис, она должна выйти за обеспеченного человека, и она это знает.

— Я не бедняк.

— Ответ: нет.

Йенс, не поддавшись вспыхнувшей ярости, холодно произнес:

— Я работаю с министром Давыдовым. Вы, надо полагать, знаете его.

— Знаю. И какое он имеет отношение к делу?

— Он в этом году потерял жену.

— Знаю. Весьма печально. И что же?

— Теперь ему не нужно думать о семье. Однако, несмотря на возраст, он попрежнему честолюбив. В прошлом месяце он унаследовал состояние старшего брата, погибшего в автокатастрофе. И состояние немалое.

Иванов прищурился.

— Продолжайте.

— Он ищет способ выгодно вложить деньги в какоето новое дело, думает расширить, так сказать, свои горизонты с выгодой для себя. Я краем уха слышал, что он не прочь встать во главе нескольких подвластных вам комитетов, так что я мог бы шепнуть ему насчет вас, если… — Инженер почувствовал, что министр клюнул.

Глаза Иванова загорелись. Йенс взял из коробки сигару и протянул руку министру, который тут же схватился за нее, как за спасательный трос.

— Добро пожаловать в семью, Фриис. Я всегда мечтал о том, чтобы Валентина была счастлива.

Йенс раскурил сигару. Да уж, не сомневаюсь.

Йенс и Крошкин, геодезист, потерявший ногу во время взрыва в туннеле, склонились над картой, расстеленной на столе в кабинете инженера. Они обсуждали последнее расширение системы подземных сооружений, когда зазвонил телефон. Йенс заворчал, недовольный тем, что приходится отвлекаться, подошел к аппарату на стене и снял трубку.

— Фриис слушает.

— Фриис, сукин ты сын!

Это был Давыдов.

— Что вам угодно, господин министр?

— Поздравить вас.

— С чем?

— Как с чем? Вопервых, с помолвкой. Мне сам Иванов рассказал. А вовторых, с тем, что вы с ним уладили мою сделку. Руки у мерзавца, конечно, загребущие, и мне это дело вышло в копеечку, но ничего, я все равно рад, ибо…

Йенс перестал слушать, потому что дверь его кабинета открылась и он увидел Валентину.

— Прошу прощения, господин министр, мне нужно идти. Спасибо, что позвонили. — Он повесил трубку.

Крошкин уставился на девушку.

— Госпожа Иванова, — зардевшись, произнес он. — Я так рад видеть вас. Я давно мечтаю поблагодарить вас за помощь там… Там, в туннеле.

Не отводя взгляда от Йенса, Валентина кивнула.

Крошкин подхватил костыль и поковылял к выходу. Девушка посторонилась, пропуская его, и вошла в кабинет, прикрыв за собой дверь.

Несмотря на то что она была в черном плаще и шляпе, которые Йенс ненавидел, ему показалось, что с ее появлением в темном кабинете стало светлее.

— Йенс, я придумала!

Они дождались темноты, когда закрылись магазины и рабочие покинули заводы. Валентине ужасно нравилось ходить с Йенсом по городу, чувствуя рядом с собой его твердое плечо. Он не исчезнет. Как Аркин… Как Катя. Йенс всегда будет частью ее жизни.

Улица не изменилась, дверная панель с трещиной так и не была починена. Йенс громко постучал и, когда ответа не последовало, так громыхнул кулаком, что панель чуть не вылетела вовсе. Только после этого дверь приоткрылась и в просвете показалось лицо молодого мужчины, который смотрел на них с опасливым любопытством.

— Вам чего?

— Мы к Сидоровым, Ивану и Варе, — сказал Йенс, на всякий случай сунув между дверью и косяком ногу.

— Их нет.

— Нет! — воскликнула Валентина. Нет. Не может быть. — Я думаю, вы ошибаетесь.

— Не ошибаюсь.

Йенс вытащил из кармана руку, в пальцах была зажата пятирублевка.

— Вы позволите нам самим посмотреть?

Банкнота исчезла в кармане мужчины.

— Разумеется, — не без удивления произнес он и улыбнулся, радуясь легким деньгам.

Мужчина отошел, и они увидели, что дверь с левой стороны распахнута. В комнате горела керосиновая лампа, оттуда доносилось женское пение.

— Пожалуйста, смотрите. — Мужчина пригласил посетителей гостеприимным жестом.

Валентина вошла в маленькую комнату. Тут было так же сыро и темно, никуда не исчезли ни трещины на потолке, ни плесень на стенах, и всетаки комната переменилась. Мебель была дешевая и явно старая, и все же разнообразие материалов и яркая палитра цветов наполняли комнату жизнью: золото и янтарь, пурпур и зелень. Посреди помещения, покачиваясь из стороны в сторону, стояла молодая женщина с длинными черными волосами и цыганскими глазами. Она напевала старинную русскую песню, в которой слышалась неизбывная тоска, рожденная бескрайними русскими степями. Валентина с минуту смотрела на певунью, потом резко развернулась и молча вышла.

Шел дождь, в воздухе стоял резкий запах заводских отходов. Не замечая ничего этого, Валентина смотрела вперед, на почерневший дом, и мысленно молилась, чтобы Аркин оказался там. Рядом с ней молча стоял Йенс. С тех пор как они вышли из бывшей квартиры Вари, он произнес лишь несколько слов: «Я знаю, кто еще может помочь». Валентина взяла его под руку и сунула ладонь под его плащ. Пока они шли, она гладила его грудь.

Йенс вел ее в подвал. В темноте, прежде чем сделать очередной шаг, девушка осторожно пробовала ногой каждую ступеньку. Дверь отворилась, и Валентина от неожиданности замерла. Большое мрачное пространство было сплошь заставлено кроватями, на которых сидели и лежали люди. На полу плакал худющий ребенок. Небольшая собака на коротких лапах с мордой, покрытой шрамами, обнюхивала ноги девочки, как будто подумывая, не отхватить ли кусок. Йенс отпихнул ногой собаку, поднял малышку и, прижимая ее к себе одной рукой, подошел к изможденной женщине, рядом с которой сидел второй ребенок, мальчик с золотистыми волосами.

— Я уже когдато приходил, — напомнил Йенс. — Искал Ларису Сергееву.

— Помню я вас.

Женщина улыбнулась и посмотрела на него с интересом. Но Валентина этого не заметила, потому что во все глаза смотрела на ребенка. Ей хотелось прикоснуться к волосам на хорошенькой головке, точно таким, как были у Кати, почувствовать их мягкость.

— Лариса здесь? — спросил Йенс, всматриваясь в темные уголки помещения.

Женщина рассмеялась и повела бровью.

— Съехала ваша Лариса.

— Куда?

— Почем мне знать? Несколько дней назад ни свет ни заря заявился к ней какойто мужчина. Они с час шептались и спорили, но, похоже, до чегото всетаки договорились, потому что она тогда же собрала вещи, привязала на спину ребенка и с тех пор мы ее не видели.

— Мужчина? — спросила Валентина. — А как он выглядел?

— Высокий. — Женщина снова улыбнулась Йенсу. — Но не такой высокий, как вы. Темнорусые волосы, одежда не новая, но аккуратная.

— А взгляд уверенный, как у человека, который точно знает, чего хочет?

— Да, — кивнула женщина. — Это он.

— Черт, — выругалась Валентина. — Он нас опережает.

Йенс вывел девушку на улицу, обвил ее шею рукой. Валентине стало тепло и уютно.

— Есть и другие места, — заверил он любимую.

Аркин в любое время мог шагнуть из тени и всадить ей в горло нож, чтобы положить конец бесконечной слежке. Но не делал этого. Он знал, что не сможет, точно так же как не смог перерезать нежное белое горло ее матери. Виктор презирал себя за слабость. Они были врагами. Они были угнетателями.

Инженер тоже был врагом, только врагом намного более опасным. Если Аркин убьет Валентину, ему придется убить и Фрииса, потому что иначе тот рано или поздно найдет его, в этом шофер не сомневался, и тот день станет для него, Аркина, последним.

Пока что он позволял девушке жить.

Аркин шел по длинному коридору гостиницы, ясно понимая всю степень риска. Он прекрасно знал, что здесь, в отеле «Де Русси», встретит скорее не Елизавету, а поджидающих его агентов охранки, и все же он не свернул. Остановившись перед нужной дверью, он долго прислушивался, но из номера не доносилось ни звука. Однако это ничего не значило. В ответ на его прикосновение дверь медленно отворилась, и он вошел в комнату.

Елизавета сидела на краю кровати. Она была в платье могильночерного цвета и шляпе с блестящими черными перьями и сеточкой вуали. Лицо было сведено мукой. Внушительных размеров ружье лежало у нее на коленях, словно ручная собачка. Госпожа Иванова поглаживала его рукой в перчатке. Увидев Аркина, она подняла оружие. Какоето время они молча смотрели друг на друга.

— Добрый вечер, Елизавета, — наконец произнес Виктор.

Женщина не ответила, поднялась с дивана и перехватила ружье обеими руками.

Аркин подошел к ней так близко, что мог дотронуться до ружья, но руки его не шевелились.

— Я не хотел, чтобы Катя умерла, — быстро произнес он.

Женщина медленно, словно через силу, покачала головой, как будто та была слишком тяжела для ее шеи.

— Валентина говорит другое.

Он подошел еще ближе. Сердце его тревожно зачастило — ствол ружья уперся ему в грудь.

— Стреляй, если это утешит тебя.

Глаза под вуалью закрылись. Аркин задержал дыхание и досчитал до десяти, но так и не дождался смертельного толчка в грудь.

Без слов он взял из рук Елизаветы оружие и бросил его на атласное одеяло, потом осторожным движением вынул шляпную булавку, и шляпа слетела на пол. Руки его обвили трепещущую фигуру женщины, и он прижался щекой к ее волосам, чувствуя на шее ее теплое и быстрое дыхание. Они простояли так, заново привыкая друг к другу, десять минут.

— Почему мне не хочется тебя ненавидеть? — прошептала она. — Неужели я такая ужасная мать?

— Как жаль, что мы не повстречались в другое время и в другом месте, — ответил он.

— Есть только это время и только это место.

Он поцеловал ее волосы, вдохнул знакомый запах и расстегнул жемчужную заколку. Золотые локоны упали Елизавете на плечо.

— Как ты узнала, что я приду сегодня? — спросил он.

— Я не знала.

Ее слова поразили его в самое сердце. Он представил себе, каково ей было совсем одной день за днем сидеть в этом гостиничном номере на краю кровати с ружьем в руках и, сдерживая ярость, дожидаться его прихода. На этот раз Аркин не смог сдержать чувств. Его слезы оросили ее волосы.

Валентина преследовала его неотступно. Тянулись недели, но они с Йенсом шли по его следу, как охотничьи псы, гоняющие лису от норы к норе. Ей хотелось, чтобы он, перебираясь с места на место, оставляя один безопасный угол за другим, постоянно чувствовал у себя за спиной ее ненависть. Для этого они ходили по кабакам и ночлежкам, по церквям и подвалам. У них всегда с собой были деньги, поэтому добывать информацию было несложно.

Дважды они почти настигли его, но один раз он скрылся, выпрыгнув в окно, а в другой — ушел по крышам. Днем Валентина работала в госпитале Святой Елизаветы, а по ночам они с Йенсом прочесывали трущобы. Когда мать поинтересовалась, где она пропадает, Валентина честно ответила:

— Я ищу Виктора Аркина.

— Тебе не нужно этим заниматься. Это дело полиции.

— Полиция не нашла его, мама. А я не собираюсь сдаваться.

Однако вместо того, чтобы запретить дочери выходить из дому, мать серьезно посмотрела ей в глаза и сказала:

— Будь осторожна, Валентина. Тебе кажется, что, если он умрет, это будет справедливо, но помни: это беспощадный и несдержанный человек.

— Почему ты так говоришь, мама?

Щеки матери вспыхнули.

— Он ведь революционер, не так ли? Они все такие. У этих людей нет сердца.

— Я знаю, какой он человек, мама. Не бойся за меня.

— Йенс, что случилось?

Чтото было неладно. Валентина поняла это, и ее охватило недоброе предчувствие. Йенс стоял у окна в своей квартире и смотрел вниз, на уличное движение, на людей, спешащих укрыться от пронизывающего осеннего ветра. За его спиной, на самом видном месте, на длинном столе, стояла деревянная мышиная клетка искусной работы с башенками и мостиками, по которым бегал белый грызун, быстро перебирая миниатюрными лапками. Сейчас зверек вертелся в колесе, которое издавало мерный жужжащий звук.

— Скоро снег пойдет, — негромко произнес Йенс. — Когда наступят холода, рабочие снова выйдут на демонстрации. В магазинах нет хлеба.

Валентина подошла сзади и положила щеку ему на спину.

— Что случилось, Йенс? — снова спросила она.

— Валентина, действуя таким образом, ты не поймаешь его.

— Аркина?

— Он все время оказывается на один шаг впереди нас. Нужно придумать чтото новое.

— Давай не будем говорить о нем сейчас. — Она скользнула руками по его обнаженным бокам и прильнула к нему грудью. Закрыв глаза, она до боли прижала щеку к его позвоночнику. — Йенс, — развернула она его, чтобы видеть темнозеленые глаза. — Ты прав. Мы должны придумать чтото новое.

Когда в церкви священник вручил Аркину письмо, тот какоето время не мог сообразить, от кого оно. Существовало правило, которого придерживались все его знакомые: ничего не доверять бумаге, потому что любая записка, даже случайно попавшая в чужие руки, могла стоить и отправителю, и адресату жизни.

— Где отец Морозов? — спросил он священника, не старого еще мужчину с большой головой и в очках в тонкой оправе.

— В деревню к себе уехал. Полиция приходила, они тоже про него расспрашивали. — Священник нервно дернул головой.

— Он решил пока залечь?

— Да.

— Но он нужен нам.

В этот момент священник и протянул ему письмо.

— Кто его принес? — спросил Аркин.

На конверте крупными плавными буквами было написано его имя.

— Молодая женщина.

Аркин надорвал пакет.

«Вы ждете от жизни слишком многого, Виктор Аркин. И вы слишком многого ждете от меня, если считаете, что я прекращу поиски. Давайте будем откровенны. Давайте встретимся лицом к лицу, только вы и я, без посторонних. Давайте скажем друг другу то, что хотим сказать. Вы можете назвать меня угнетателем, а я назову вас убийцей. Я буду ждать вас завтра во дворе госпиталя Святой Елизаветы. Вы спросите, что потом? А потом я скажу вам, что наши личные маленькие трагедии неотделимы от той бури, которая захлестывает Россию, и что я ношу вашего ребенка».

Рука Аркина задрожала так сильно, что строчки расплылись у него перед глазами.

Она не ошиблась в выборе места встречи. Двор госпиталя был залит солнцем, и его нельзя было назвать ни особенно людным, ни уединенным. Аркин обследовал двор ранним утром, когда город еще не проснулся, а рассвет толькотолько начал брезжить. Шофер понял, почему она позвала его именно сюда. Изза наличия нескольких путей отступления здесь было трудно устроить ловушку. Помимо больших металлических ворот для карет «скорой помощи» и грузовых подвод, здесь имелись две двери в здание госпиталя, еще одна дверца на задней стене, ведущая на улицу, и железный люк в какойто подвал.

Тут и ему, и ей будет дышаться спокойнее. Аркин не ждал от нее подвоха.

Несколько часов он осматривал двор. Бóльшую часть времени здесь не было ни души, но время от времени двор наполнялся людьми, поэтому предстоящий разговор мог прерваться в любую минуту. Но ничего, так даже безопаснее. Пара кирпичных сараев у стены Аркину не понравились, но он без труда справился с их замками и убедился, что внутри нет ничего, кроме запасов керосина и ящиков с подкладными суднами, стерилизаторами и прочим медицинским оборудованием. Виктор высчитал, какие части двора просматриваются из задних окон госпиталя, а какие остаются вне поля зрения. Когда поднялось солнце, он сел в тени одного из сараев и закурил сигарету, не сомневаясь, что здесь его никто не увидит.

Да, Валентина, вы выбрали удачное место.

В тот день Валентина работала не покладая рук. Отделение напоминало растревоженный улей. На парусошвейной фабрике случился сильный пожар, и раненых привезли к ним. В основном это были женщины с ожогами разной степени. Время пролетало незаметно. Каждый раз, взглянув на часы, девушка вздрагивала. Час. Она обработала поврежденную руку обеззараживающим раствором и помогла мужчине с обожженными легкими выпить стакан чаю. Два часа. Во рту у нее пересохло. Явится ли он?

Валентина снова подумала о своем письме. Йенсу она его на всякий случай не показывала, только сказала, что пригласила Аркина на личную встречу. О последней строчке, насчет ребенка, она инженеру не сказала. Поверит ли Аркин? Девушка молча сидела рядом с какойто женщиной, которая не могла понять, где находится, и все спрашивала, зачем сын привез ее сюда.

Два пятьдесят одна.

Валентина вымыла руки и надела плащ. Два пятьдесят шесть. Она прошагала по длинному коридору, ведущему к выходу во двор. Открыв двустворчатую дверь, она вышла на свет, который после мрачного коридора так ударил в глаза, что ей пришлось зажмуриться.

Аркин пришел. Он стоял у стены, окружающей двор. Он был выше, чем ей запомнилось с их последней встречи, но это можно было объяснить тем, что он заметно похудел. Кости лба и скулы выпирали. Взгляд ее остановился на пистолете, который Виктор сжимал в руке, и впервые ей подумалось, что он может убить ее. Нет, не убьет, если ей удастся убедить шофера, что ребенок от него. Она вышла на открытый освещенный участок рядом с одним из сараев, но Аркин не пошевелился. Прошла минута. Валентина слышала, как невидимые часы у нее в голове отсчитывают секунды. Но только она подумала, что ближе к нему подобраться не удастся, как он сам вышел из тени и, ступая покошачьи мягко, подошел к ней. Он остановился в пяти шагах, и Валентина увидела, как он щурится на свет.

— Вы доставили мне массу хлопот, — сказал он.

— Я рада.

— Где он?

— Кто?

— Инженер ваш.

— Он не знает, что я здесь.

Аркин вежливо улыбнулся, но было непонятно, поверил ли он. Затем пожал плечами и опустил пистолет, хотя продолжал внимательно наблюдать за ней.

— Могу в это поверить. Не думаю, что вам хочется, чтобы он узнал, какой маленькой шлюшкой вы выставили себя там, в избе.

Она не ответила.

— Так что вам угодно? — неожиданно он перешел на грубоватоделовой тон.

— Где ваши люди? У вас наверняка тут целая армия. Они прячутся в сараях?

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка не была вежливой.

— Кроме меня, здесь никого нет. Не сомневайтесь, я подумал и об этом. Я мог бы снова захватить вас, продержать у себя девять месяцев, потом забрать ребенка, а вас в расход пустить.

Он действительно обдумывал такой вариант развития событий, она почувствовала это по голосу мужчины, и от этой мысли у нее задрожали ноги.

— Я бы воткнула вилку вам в горло, не дожидаясь, когда пройдут девять месяцев.

Он искренне рассмеялся.

— Не сомневаюсь. Если ребенок действительно мой, а не инженера, вам не приходило в голову выйти замуж за меня? Или отдать ребенка мне, когда он родится?

Валентину передернуло от отвращения.

— Нет.

— Я так и думал. Так что вам от меня нужно? Мы встретились лицом к лицу, как вы хотели. Может быть, вы собираетесь меня убить?

— Не сомневайтесь, я думала об этом.

Как он может улыбаться? Как может он смеяться? Как может этот человек спокойно жить после того, что он сделал с Катей?

Валентина распахнула плащ.

— Смотрите, у меня нет оружия.

— Это меня и пугает. — Он быстро обвел двор взглядом. — Не стоило мне приходить.

— Аркин, я хочу, чтобы вы знали: каждый день, просыпаясь, я чувствую боль. Я буду тосковать по сестре до конца жизни. Мать и отец тоже страдают. Вы и ваше большевистское дело исковеркали жизнь моей семьи.

Произнося эти слова, Валентина наблюдала за ним. Она увидела, как по его лицу скользнула какаято тень. То ли это было мрачное удовлетворение, то ли сожаление, но губы его сжались и кожа вокруг них натянулась. Валентина приспустила плащ. Это был сигнал Йенсу, но Аркин был слишком опытен в подобных вещах, чтобы не понять значения такого движения. Шофер мгновенно бросил взгляд на окна госпиталя, но, поскольку сам стоял на освещенном месте, а окна находились в тени, ничего не увидел. Тогда он побежал, потому что знал, что воспоследует.

Прозвучал выстрел. Резкий, как щелчок хлыста. Правая нога Аркина подвернулась, и он полетел на булыжники, которыми был вымощен двор. Но, даже оказавшись на земле, он продолжал ползти в тень сарая. Валентина посмотрела на ряд окон на втором этаже, на окно бельевой, где со вчерашнего вечера прятался Фриис.

— Спасибо, Йенс. Спасибо, — прошептала она.

Аркин перетягивал платком ногу выше колена. Кровь хлестала немилосердно. Через дыру в штанине просматривались торчащие в разные стороны белые осколки кости. Валентина встала рядом с ним и взглянула в перекошенное от боли лицо.

— Теперь и ты почувствуешь боль, — бросила она. — Боль будет преследовать тебя каждый день жизни. Смерть была бы слишком простым выходом. Я хочу, чтобы ты страдал, как страдала Катя. Я хочу, чтобы ты проклинал меня каждый раз, когда эта нога будет ступать на землю, так же как я буду проклинать тебя каждый раз, когда мне захочется поговорить с Катей.

Он поднял на нее глаза, две точки, черные от гнева.

— Твой инженер заплатит за это.

Она схватила его за волосы и рывком запрокинула голову.

— Если ты прикоснешься к нему, клянусь, я убью ребенка.

Их взгляды встретились, и она убедилась, что он поверил ей. Отпустив Аркина, Валентина вытерла руку о плащ.

— Я пришлю носилки, — сказала она и направилась в госпиталь.

Когда она вышла в сопровождении двух санитаров с носилками, Виктора во дворе уже не было. Лишь кровь его осталась на камнях.

38

Йенс видел, как переменилась Валентина после той встречи во дворе госпиталя. Глаза ее просветлели, и движения снова обрели ту грацию, которую они утратили после смерти ее сестры. О случившемся они не разговаривали. Никто не хотел упоминать имени Аркина — заговорить о нем значило вернуть его. Их отношения стали нежнее, а ее музыка приобрела новую глубину и чувственность, отчего Йенс стал еще больше скучать по ней, когда они были не рядом.

Тайком от любимой он продолжал искать Аркина. Снова прочесал городские трущобы, но даже следов не нашел. Виктор уехал из города, Йенс был уверен в этом. Он даже дал денег Попкову и послал казака по кабакам, но и это не помогло. Аркина никто не видел. Если бы в этом мире существовала правда, шофер бы умер от гангрены, но на это надеяться не приходилось. Йенс не верил в мировую справедливость и всегда рассчитывал только на себя.

Положенный срок траура еще не закончился, но Йенс поговорил с родителями Валентины о свадьбе, и дата была назначена. Церемония была скромной. Йенс не любил русские свадьбы. На его вкус они были слишком долгими и помпезными, к тому же обряд венчания был слишком строг, проводился без цветов и свадебного марша. Однако в церкви Йенса заворожил вид Валентины в длинном белом платье с горящей свечой в руках. Ее темные волосы были собраны на затылке и упрятаны под белоснежную фату, усыпанную жемчужинами, которые гладкостью и красотой не могли сравниться с ее нежной кожей.

Пока священник в епитрахили проводил традиционную службу (соединил их руки и три раза провел вокруг аналоя со Святым Евангелием), она смотрела на Йенса с таким откровенным желанием, что тот едва сдержался, чтобы не заключить ее в объятия прямо в церкви. Ему казалось, что отныне он не сможет прожить без нее и минуты. Когда над молодыми подняли золотые венцы и дьякон завел ектенью, Фриис заметил, как взгляд Валентины против ее воли устремился на дверь, будто она боялась, что ктото может незаметно войти в церковь. На лбу ее появилась тревожная складка. Когда обменивались кольцами, руки невесты были напряжены. Вуаль не смогла скрыть страха в ее глазах.

Не в первый раз Йенс проклинал себя в душе за то, что там, в госпитале, не отплатил Аркину той же монетой, не поднял ствол винтовки чуть выше и не проделал в его груди дыру размером с венчальную корону Валентины. Но в тот день на революционере был защитный панцирь, Йенс четко видел, как он выпирал изпод его рубашки. Поэтомуто Аркин и держался так самоуверенно. Где бы ни скрывался этот подонок, колено его еще не скоро заживет. Виктор Аркин не будет спешить с возвращением в Петербург.

Когда официальная часть была наконец закончена, Йенс буквально похитил Валентину изпод носа родственников и повез ее в украшенной карете в их новый дом. Находился он на тихой улочке рядом с домом доктора Федорина.

— Когда ты будешь рожать, у нас под рукой будет доктор, и это совсем не плохо, — веско заметил он, на что Валентина рассмеялась, обозвала его паникером и пообещала, что произведет на свет малыша легко и без усилий, как кошка рожает котят.

Новый дом он выбирал для нее очень тщательно. Вид на реку, поверхность которой в эту пору казалась твердой, как сталь, нужен для того, чтобы любимой было чем любоваться, когда у нее возникнет желание посидеть в тишине, а высокие потолки должны создавать идеальную акустику для музыки. Бледные полированные полы были составлены из досок, привезенных из Дании, а перед камином Фриис положил шкуру северного оленя. На ее счет у него были особенные планы.

Он с наслаждением снимал с Валентины свадебный наряд и украшения, пока она, улыбаясь, по очереди протягивала ему сначала нежные руки, а потом и соблазнительные ножки. Когда на ней не осталось ничего и ее волосы рассыпались волнистым шелковым веером по обнаженной спине, Йенс отвел ее в гостиную, где стоял новый рояль «Эрар», и она стала играть для него. Только для него. Музыка полилась, и он сразу узнал ноктюрн мибемоль мажор Шопена. Йенс растрогался, сердце нежно защемило…

Пока ее руки скользили по клавишам, его глаза исследовали ее спину. Каждая линия ее тела была гладкой и плавной: контур ягодиц на фортепианном стуле, мягкий угол плеч, локти.

Эта женщина была его женой, носила его ребенка, она стала такой же неотъемлемой его частью, как легкие или кровь в венах. Он шагнул к ней и поцеловал теплую макушку, потом каждое ребро на спине и каждую косточку позвоночника до самого низа. Все это время пальцы ее не переставали играть, но он слышал, как она тихонько постанывает от удовольствия, и, когда его руки оплели ее бока, ладони легли на живот, а губы прикоснулись к шее, она отклонилась назад и приникла к нему спиной.

— Я люблю вас, госпожа Фриис, — прошептал он ей на ухо и подхватил на руки. — Время ложиться в постель.

Она обхватила руками его шею, весело блеснула яркими глазами, качнула босыми ногами и запустила пальцы в его волосы.

— Теперь мы всегда будем вместе, — пообещала она.

Свечи в спальне все еще горели. Их мягкий колышущийся свет успокаивал мысли Валентины. Пламя свечей окрашивало кожу Йенса в золотой цвет. Его голова лежала рядом с ее животом, она положила на нее руку и счастливо улыбнулась. Они спали — один рядом с ней, другой внутри, — и Валентина позволила себе унестись мыслями в будущее, попыталась предположить, что их ждет. Йенс ей представился занимающимся новыми смелыми инженерными проектами, а себя она увидела в санктпетербургской консерватории.

Там не будет госпиталя Святой Елизаветы. Без Кати, о которой нужно было бы заботиться, у нее отпала надобность заниматься медициной. Там не будет списка, разбивающего жизнь на обязательные для выполнения пункты. Теперь у нее появились другие цели. Теперь она мечтала о концертах, о прогулках по парку, представляла себе маленькую ручку у себя в ладони и самый большой в мире мышиный замок, который будет постоянно перестраиваться и разрастаться. Она всегда будет слышать смех, по ночам будет чувствовать тепло мужа рядом, а днем будет любоваться зеленью, которой наполняются его глаза, когда он отрывается от книг или чертежей и ловит ее взгляд. В тот миг Валентине показалось, что они слились в единое существо, объединились телом и разумом.

Она погладила его волосы. Их ждут и трудности. Конечно, куда же без них? В СанктПетербурге были часты беспорядки, но Валентина верила, что люди, наделенные властью, как ее отец, сумеют взять ситуацию под контроль, а люди, наделенные силой, такие как капитан Чернов, сумеют выдержать натиск забастовщиков. Но больше всего она верила в то, что такие люди, как Йенс, сумеют построить новый, лучший мир, в котором рабочие будут довольны жизнью и им незачем будет устраивать забастовки или собираться на митинги. Аркин с его идеей беспощадной классовой борьбы никогда не добьется своего. Революционное движение сойдет на нет, оставив транспаранты и плакаты на растерзание чайкам, реющим низко над городом серебряными стаями.

Она положила руку на живот и представила крошечную головку с пушистыми волосами внутри себя. Она станет матерью — от этой мысли у нее захватило дух, она даже немного испугалась. У нее возникло такое чувство, будто тепло разлилось по всему телу и запульсировало в каждой клеточке. Но еще ее охватило странное ощущение, что она стала больше, чем была до этого. Не только физически, но и в любви своей. Она улыбнулась, подумав о матери.

Елизавета Иванова с недавних пор завела привычку ездить поездом в Москву в гости к какойто старинной школьной подруге. Иногда она гостила у нее день или два, а иногда и дольше. Она говорила, что ей нужно время от времени уезжать из города, в котором умерла ее дочь. И верно. Поездки явно шли ей на пользу. После них она будто оживала, лоб ее разглаживался и серой тоски в глазах было не сыскать.

Отец, похоже, не замечал отсутствия матери — настолько он был поглощен решением деловых вопросов с министром Давыдовым. Впрочем, на свадьбе он тепло обнял дочь и благословил ее, поцеловав в щеку. Для Валентины это значило очень многое. Жаль только, что рядом не было Кати, которая могла бы разделить с ней радость.

Валентина повернулась на бок, обняла спящего Йенса и прижалась к нему всем телом, сплетая его ноги со своими, вдыхая запах его кожи. «Мой муж».

Катя была бы за нее рада.

Распутин оказался прав. Теперь, по прошествии времени, Валентина могла признать это, хоть и уверяла себя, что это не более чем совпадение. Миновала зима, необычайно мягкая для здешних краев, прошла весна, ознаменовавшаяся затишьем на заводах, и она родила девочку. Но не просто девочку. Приняв на руки мокрый комочек, она почувствовала, что это самое совершенное творение на земле. Да и могло ли быть иначе? При таком отце!

Валентина не могла сдержать улыбки. И слез. Она прикоснулась к маленьким векам, потом к крохотным ушкам. С удивлением посмотрела на пухленькие губки и миниатюрный подбородок в форме сердца. Ее охватило ощущение безграничного счастья, когда Йенс, который весь извелся, дожидаясь, пока доктор Федорин откроет дверь спальни, наконец влетел в комнату и вдруг остановился как вкопанный, увидев ее с ребенком. Она заметила изумление, появившееся в его глазах, поняла, какое потрясение он испытал, потому что, как он ни готовился к этой минуте, о том, что это будет так, он не догадывался. У него внутри словно прошло землетрясение. А потом он улыбнулся. Широко, так что щеки чуть не лопнули. С величайшей осторожностью он опустился на самый краешек кровати.

— Валентина, как ты…

— Без сил и совершенно разбита, — перебила она его. — Это совсем не то, что котят рожать.

Она протянула ему дочь, и он бережно принял на руки маленький сверток.

Он долго, наклонив голову, смотрел на все еще влажные волосы огненного цвета. И только когда малышка зевнула, беззвучно открыв ротик, он рассмеялся и перевел взгляд на Валентину. В его глазах была любовь, и им показалось, что они вместе перенеслись в иной, лучший мир.

— До сих пор я не понимал, — нежно промолвил он, — насколько неполной была жизнь. Жизнь, в которой не было этого ребенка. — Голос его дрогнул. — Она прекрасна.

Валентина улыбнулась.

— Давай назовем ее Лидой.

39

Петроград, февраль 1917 года

— Останови машину! — крикнула Валентина Йенсу, когда он пытался проехать через затор на Исаакиевской площади.

Проливной дождь хлестал по зонтам прохожих и крыше машины, переполнял сточные канавы. Валентина заметила, что даже после пяти лет семейной жизни Йенс всегда, когда шел дождь, косился на каждый попадавшийся им на пути водосток, проверяя, все ли работает исправно.

— Останови машину, — снова сказала она. — Пожалуйста.

— В чем дело?

Они ездили с Лидой в гости к матери Валентины, но Йенс настоял на том, чтобы уехать пораньше, потому что не хотел возвращаться по ночному городу с женой и ребенком. Она не винила его за это. В феврале дни были короткими, и город выглядел неприветливо. Почти три года войны с Германией принесли поражение и невиданное унижение для России, виной этому была бестолковость стоявших во главе армии генералов. Раненые русские солдаты, голодные, брошенные, возвращались на родину, чтобы на улицах просить милостыню. Народное недовольство царем вспыхнуло с новой силой, на этот раз оно выплеснулось на улицы не забастовками да митингами, а баррикадами и открытыми стычками с властями. Начались погромы магазинов, в витрины полетели булыжники и зажигательные бомбы.

«Смерть буржуям!» — неслось со всех концов города.

Начались перебои с продовольствием. Не хватало хлеба. Рабочие начали голодать. В истерзанной стране не было ни муки, ни молока, ни масла, ни сахара. Перед продовольственными магазинами и мясными лавками очереди стояли на адском холоде с утра до самого вечера.

Валентина остро чувствовала витающие в воздухе настроения. Восемь миллионов русских солдат было убито, ранено или попало в плен. Императрицу Александру Федоровну в народе называли не иначе как продажной немецкой шлюхой, а царь Николай оказался настолько недальновиден, что в это критическое для страны время уехал из Петрограда в военную ставку.

Петроград. Город уже три года как был переименован, но Валентина все еще не могла привыкнуть к этому названию. Новое имя появилось на волне антигерманских настроений, уж слишком «понемецки» звучало историческое название. С тех пор как в 1914 году началась война, в стране все, что было так или иначе связано с Германией (включая супругу императора), стало вызывать ненависть и презрение.

Как только машина остановилась, Валентина выскочила на дорогу и побежала через площадь. Отяжелевшие от воды полы пальто липли к ногам. Она подскочила к тумбе с газетами и плакатами. В такую плохую погоду здесь не было обычной толпы, поэтому Валентина заметила то, что находилось среди афиш и других объявлений.

Это было красное пятно. Шарф, который Варя Сидорова обещала повесить в качестве предупреждения.

У Валентины защемило в груди. Она давно готовила себя к этому мгновению, но… Нет! Нет, не сейчас! Она протянула руку и увидела, как на перчатку падают, разбиваясь в брызги, капли дождя; увидела колышущийся на ветру оборванный угол плаката, кричащего: «Власть народу!»; увидела четырех черных воронов на куполе собора. Прибитая к тумбе красная полоска промокла и истрепалась, но оставалась на месте, дожидаясь ее. Валентина сорвала шарф с гвоздя.

— Мамочка, ты вся мокрая.

Когда Валентина села в машину, Лида принялась маленькими ручками вытирать ей щеки.

— Что это было? — спросил Йенс.

— Это от Вари. — Валентина подняла кусок красной ткани. С него на колени закапала вода.

Йенс медленно покачал головой.

— После пяти лет молчания?

— Йенс, это предупреждение. Она обещала повесить здесь чтото красное, когда начнется революция. Помнишь?

— Да, я помню. — Он смотрел через лобовое стекло на размытые фигуры спешащих под дождем через площадь людей. — Боже, Боже. Теперь потечет кровь.

— Что ты делаешь? — спросил Йенс.

Валентина оторвала глаза от шитья и улыбнулась. Он сидел на полу с Лидой и из деревянных кубиков строил вместе с ней железнодорожную станцию. Лиде было всего четыре года, но ее юное личико становилось очень серьезным, когда она, повторяя за отцом, пыталась ставить кубики друг на друга. Она была в синем бархатном платьице с кружевным воротником и манжетами, но на время работы подтянула манжеты и заправила подол в чулки, чтобы не мешало. Валентина вздохнула — ее огненноволосая дочь росла не такой, как она ожидала. У девочки были цепкие карие глазенки, подмечающие все вокруг, играть она предпочитала с паровозиками с отцом, а на прекрасный кукольный домик, подаренный матерью на прошлый день рождения, внимания почти не обращала.

— Валентина. — Йенс сел на корточки и, подняв бровь, внимательно на нее посмотрел. — У нас шитьем занимается горничная. Что ты делаешь?

Рука с иголкой замерла.

— Готовлюсь, — негромко произнесла она.

Валентина достала из кармана золотой рубль и вложила его в распоротый нижний край простого коричневого платья, лежащего у нее на коленях.

Йенс уставился на ее лицо. Она увидела, как дернулся его кадык.

— Валентина, дорогая, ты действительно считаешь, что об этом пора думать?

— Да.

Лида, развалив домик из кубиков, весело захохотала.

— Мама, а можно и мне с тобой поиграть?

В Россию приехал Ленин. Наконецто великий Владимир Ильич возвращался из вынужденной швейцарской эмиграции. Аркин понял, что знаменовало собой это событие — конец династии Романовых.

После пяти веков тирании с кровопийцами будет покончено. Теперь, когда у народа появился вождь, их уже никто и ничто не остановит. Ни царь, ни армия. К чему эти жалкие попытки заглушить пролетарский голос роспуском Думы? Воздух кипел от народного гнева. Улицы Петрограда охватили пожары. И горели не только магазины и предприятия, принадлежащие богачам, горела сама земля под их ногами. В этом огне полыхал старый уклад жизни России с ее несправедливостью и страхом, и из пепла рождалась новая свободная страна.

Аркин закурил сигарету, втянул в легкие дым, согнул и разогнул раненое колено и обвел взглядом свой кабинет. Помещение было скромное, но в нем было все необходимое. На стенах лозунги: «Рабочие, объединяйтесь!», «Власть народу!». Огромный плакат, изображающий сжатый кулак и крестьянина, попирающего двуглавого орла. Рабочий стол, телефон, шкаф и пишущая машинка. А еще аккуратно сложенные в стопки квадратные белые карточки. Их были сотни. Он записывал на них адреса и прочие нужные сведения.

На верхней карточке стоящей прямо перед ним стопки значилось: «Йенс Фриис — инженер, датчанин». Он поднял ее двумя пальцами и зажег спичку о ножку стола. Пламя жадно вспыхнуло. Аркин поднес его к карточке и стал смотреть, как оно пожирает листок. Белый квадратик мгновенно почернел и, потрескивая, свернулся. Аркин бросил его в металлическое ведро у стола.

Уже скоро. Он растянул твердые губы в улыбке, наблюдая, как огонь поглощает последние остатки карточки. Очень скоро так же исчезнет и инженеришка.

Йенс быстрыми сильными движениями водил щеткой по бокам своего коня, Героя. Он только что узнал, что с фронта вернулся генерал Крымов. С собой он привез рассказы о тысячных потерях русской армии и нехватке продовольствия и оружия, которая так остро ощущается на передовой. Солдаты умирали не в бою с врагом, а в окопах, от голода и холода. А те, кто не умирал, гнили заживо и шли в атаку в рваных сапогах, подвязанных веревками. Войска были практически безоружны. Отравляющие газы слепили солдат. Не хватало припасов. Не хватало одеял. Не хватало веры в командование. Отчаяние и невыносимые условия заставляли людей тысячами покидать позиции.

— У кого повернется язык их осуждать? — пробормотал он и в ту же секунду услышал звук подъезжающей к дому кареты.

— Ваша графиня пожаловала, — с улыбкой сообщил Лев Попков.

— Она не моя графиня, дурья твоя башка.

Казак любил время от времени заглядывать в конюшню и испытывал величайшую радость, когда ему удавалось вывести Йенса из себя. В тот день, когда Валентина уехала из родительского дома к Йенсу, семью Ивановых покинул и Попков. Никто не знал точно, где он теперь жил и чем занимался, но за эти годы здоровяк отпустил густую черную бороду и, похоже, наслаждался свободой. Когда Валентине нужно было разучить какоенибудь новое произведение для очередного концерта, она любила оставаться одна (это помогало ей сосредоточиться), поэтому Йенс по вечерам, чтобы не мешать ей, обычно уходил проведать Героя и выкурить сигаретудругую во дворе. Довольно часто в такие дни к нему присоединялся Попков, который откуда ни возьмись появлялся в конюшне с колодой карт и бутылкой водки.

Лишь один раз они повздорили, причем изза Валентины. Это случилось в самом конце прошлого года, незадолго до Рождества, в ночь, когда заговорщики убили Распутина и бросили его тело в Неву. Попков гдето услышал, что якобы в Петроград вернулся Аркин, и ему не терпелось сообщить об этом Валентине, но Йенс был против и заявил, что этого нельзя делать ни в коем случае. Они поспорили. Закончилось тем, что Йенсу пришлось прибегнуть к единственному способу вдолбить чтолибо в эту упрямую голову и он пустил в ход кулаки. Завязалась драка.

— Боже, что с тобой случилось? — в тревоге воскликнула Валентина, когда он наконец вернулся в дом, злой как черт.

— Попков со мной случился, — огрызнулся он.

Она рассмеялась и, когда стала промывать царапины и ушибы, не пожалела его да еще и поддразнила:

— Боюсь, как бы он тебя бешенством не заразил.

Но сейчас у Йенса не было никакого желания встречаться с графиней. Он поставил перед Героем ведро воды и, подняв глаза, с удивлением увидел не графиню, а Алексея, ее сына, который замер в дверях, не решаясь войти.

— Алексей! Доброе утро. Проходи. А мама тоже здесь?

Мальчик просиял и вошел в конюшню. Увидев его, Герой поднял голову и негромко заржал, приветствуя старого знакомого. Мальчик вытянулся, руки и ноги его удлинились, но движения все еще были неловкими. Двенадцатилетний молодой человек на мир взирал спокойными, чистыми, зелеными, как изумруд, глазами.

— Она в карете, дядя Йенс. Я зашел попрощаться. Мы с мамой уезжаем из Петрограда, и мне захотелось увидеть вас.

Он смущенно пожал плечами.

— Уезжаете из Петрограда?

— Мама говорит, здесь стало опасно.

— Куда вы едете?

— В Париж.

Чтото тревожно кольнуло Йенса в сердце. Ему не хотелось терять мальчика. Он положил руку на плечо юного Алеши, почувствовал напряжение в нем.

— Я буду скучать по тебе. По нашим прогулкам на лошадях в лесу.

Мальчик с несчастным видом кивнул.

— Я не хочу уезжать.

— Мама права. Здесь небезопасно.

— А вы? Вы же не уезжаете.

Йенс улыбнулся.

— А я социалистам неинтересен. Я же датчанин. Так что не волнуйся за меня, мне ничто не угрожает.

Алексей внимательно посмотрел на Йенса.

— Честно?

— Честно, — солгал Фриис.

Ответ успокоил мальчика.

— Да и к тому же, — прибавил Йенс, — мне ведь нужно приглядывать за наследниками Аттилы.

Двое потомков белой мыши все еще жили в мышином замке на потеху Лиде.

Алексей неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Что? — мягко спросил его Йенс.

— Я вам вот что принес. — Мальчик достал из кармана коричневый бумажный пакет, протянул его Йенсу и залился краской.

Йенс заглянул внутрь и от удивления присвистнул. В пакете лежали золотые серьги и алмазный браслет.

— Не думаю, что они мне пойдут, — улыбнулся инженер.

— Нет, это не вам… — Щеки Алексея загорелись огнем, но тут он увидел насмешливое выражение лица Йенса и рассмеялся. Мальчик быстро огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, но в конюшне, кроме них, никого не было. Попков кудато исчез. — Мама достала из сейфа все свои украшения и теперь прячет их, зашивает себе в одежду, даже в баночки с кремом для лица запихивает.

— Правда?

— Да. Она говорит, что их могут украсть.

— Наверное, твоя мама права.

— А это она оставила, потому что говорит, что у нее места и так не хватает, а эти штуки почти ничего не стоят. — Он посмотрел на бумажный пакет. — Но, помоему, они всетаки чегото стоят.

— Ты прав, Алексей, но, я думаю, дело в том, что у твоей мамы просто много действительно очень дорогих украшений, поэтому эти для нее и правда не так уж важны.

— Ну а я захотел их вам подарить. Спрячьте их. Вдруг вам пригодится… — Он снова пожал угловатыми плечами.

— Спасибо, Алексей. — Йенс был тронут. Он крепко обнял мальчика. — Я буду очень скучать по тебе. — Он отступил от ребенка и положил ему на плечи руки, удивленный благородством молодой души. — Не бросай верховую езду, договорились?

— Договорились. — Мальчик быстро заморгал, на глазах у него выступили слезы. — Дядя Йенс, спасибо вам за…

Фриис потрепал его по волосам.

— Попрощайся с Героем, а я пока схожу поговорю с твоей мамой.

Он быстро покинул конюшню и подошел к карете. Графиня была печальна, в серьезных глазах — тоска.

— Так ты уезжаешь из России?

— Да.

— В Париж?

Она улыбнулась и качнула головой.

— Мы так говорим. На самом деле мы едем на восток.

— Путь не близкий.

— Но это гораздо безопаснее, чем перебираться через линию фронта на западе.

— Сейчас везде небезопасно. Будьте осторожны.

Наталья протянула руку и прикоснулась к его пальцам, лежащим на двери кареты.

— Йенс. Я слышала, наверху готовится заговор. Они хотят свергнуть Николая.

— Неужели они наконецто взялись за ум?

— Нет. Шесть великих князей и князь Георгий Львов из Думы решили предложить трон великому князю Николаю Николаевичу.

— Что? Поменять одного Романова на другого? Они с ума сошли. Жаль, что наш премьерминистр, Голицын, такой слабак. Не сможет он порядок навести. Неужели они не понимают, что уже слишком поздно?

— Нет, Йенс. Они просто любят свою страну. Они не хотят ее оставлять и знают, что, как только Романовы потеряют трон, им придется уезжать.

— Ты тоже любишь Россию и тем не менее уезжаешь.

Взгляд графини оторвался от него и устремился на Алексея, который вышел из конюшни и торопливо направился к ним.

— Я солгала тебе, Йенс, когда сказала, что его настоящий отец — покойный офицер. — Она заговорила шепотом. — Его отец — один из Романовых. Если об этом станет известно, Алексей окажется в страшной опасности. — Она вздрогнула и добавила обычным голосом: — Поэтому мы и уезжаем.

Йенс повернулся к подошедшему мальчику, взял его за руку и подсадил в карету.

— Уезжайте немедленно, — сказал он, захлопнув дверь. — Сегодня же.

— Завтра, — негромко произнесла она.

— Утром я зайду к вам попрощаться, — пообещал Йенс.

Мальчик, глядя на него, счастливо улыбнулся:

— И мы сможем покататься — последний раз.

Тот день стал началом конца. Валентина проснулась чуть свет от тревожного предчувствия и, как ни старалась, не смогла больше заснуть. Она слышала тяжелое дыхание Петрограда, даже здесь, на их тихой улочке. От витавшего в воздухе напряжения у нее свело мышцы, как после долгого быстрого бега. По всему городу ходили разговоры о том, что рабочие ополчатся против начальства, что в одном почтовом отделении служащие забили насмерть человека, которому подчинялись десять лет, что хозяев одного ювелирного магазина, семейную пару, выставили на улицу собственные приказчики. Она боялась за Йенса. Она представила себе, как из туннелей, точно слепые кроты из нор, выйдут рабочие и двинутся всей толпой на своего директора.

Рука ее инстинктивно потянулась к мужу. Почувствовав его тело рядом с собой, Валентина тут же перекатилась и оказалась на нем. Она предалась любви страстно, яростно, оставляя на его коже царапины, впиваясь ему в грудь ногтями. Прокусив его нижнюю губу, она почувствовала вкус его крови. Сегодня она желала его как никогда. Сегодня ей было мало просто чувствовать его крепкие мускулы, его кожу, его сильные толчки внутри себя. Сегодня ей были нужны его кровь и его сердце. И когда она наконец в изнеможении упала рядом с ним, разметав по покрывалу длинные спутанные пряди, он приподнялся на локоть, посмотрел на нее и засмеялся:

— Похоже, за ночь ктото сильно изголодался.

Она села, подогнув под себя ноги.

— Йенс, не ходи сегодня на работу.

— Почему?

— У меня плохое предчувствие. Останься дома.

— Не могу, любимая. Мне нужно попрощаться с Алексеем, да и кроме этого еще надо разобраться с коекакими неприятностями.

У Валентины екнуло сердце.

— С рабочими?

— Нет. Хотя их союз меня не оставляет в покое со своими требованиями. Нет, это насчет старых деревянных труб. Они все давно прогнили. Вода загрязняется, снова начался тиф. Я заявил, что людям нельзя пить эту воду. Но что им остается делать? — Он свесил с кровати ноги, мыслями уже будучи на работе.

Валентина поняла, что не сумеет удержать его.

Йенс не поехал кататься с Алексеем. Хоть он и прибыл очень рано, карета графини, груженная чемоданами и сумками, уже стояла у двери, а Алексей, одетый подорожному, сидел на ступеньках парадной лестницы. Увидев Йенса на Герое, он вскочил на ноги, но прощание их оказалось кратким.

Графиня была раздражена.

— Он отказывается садиться в карету, не попрощавшись с тобой.

Йенс пожал мальчику руку, давая понять, что отныне считает его взрослым.

— Заботься о своей матери. Договорились?

— Да.

— Пиши. Когда решишь, кем хочешь стать, сообщи мне.

— А я уже решил. Я стану военным.

Сердце Йенса сжалось.

— Счастья тебе в новой жизни. Мы обязательно встретимся, я обещаю. Когда все это закончится.

Мальчик шмыгнул носом, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы.

— Вот было бы здорово.

Йенс прижал Алексея к груди, потом поцеловал в щеку его мать и пообещал проследить, чтобы его лошадь попала в хорошие руки. И они умчались в черной карете, с двери которой был снят золотой герб. Фриис смотрел им вслед, пока карета не скрылась из виду, и его вдруг охватила злость на народ, который гонит из своей страны таких прекрасных молодых людей. Йенс вдруг остро ощутил, как ему будет не хватать Алексея. Он запрыгнул в седло и поскакал по гравийной дорожке. У ворот он увидел большую уродливую лошадь с грозным взглядом, а на ней — Льва Попкова, который чесал бороду, как ленивый медведь.

— Какого черта? — воскликнул Йенс. — Ты что тут делаешь?

— Меня ваша жена послала.

— Зачем?

— Вас охранять, — произнес казак и состроил кислую мину.

— Иди ты к черту. — Йенс, ударив каблуками, пустил лошадь галопом.

В тот день в Петрограде восемьдесят тысяч человек, оставив рабочие места, вышли на забастовку. На Васильевском острове случились беспорядки, неуправляемые толпы бастующих прошли по центральным улицам. В небо поднялись столбы дыма, улицы были перекрыты, движение поездов — парализовано. Большинство предприятий прекратило работу. Магазины и фабрики спешно заколачивали витрины и двери после того, как их работники прошагали по улицам с транспарантами. Йенс скакал через самое сердце Петрограда и чувствовал витавшие над городом предвестья надвигающейся беды. Вражда, анархия, желание разрушать, жечь, ломать, крушить и рвать на части.

На улицах лежали перевернутые машины с разбитыми стеклами и искореженными кузовами. Сорванные двери магазинов висели на петлях, товары были выброшены прямо на улицу, где их могли подбирать все желающие. Водка, похищенная из винных лавок, разогрела демонстрантов. Несколько человек с красными повязками на рукавах и налитыми кровью глазами схватили за узду Героя и попытались (правда, безуспешно) стащить с коня седока. Йенса охватила непередаваемая грусть. Он любил эту страну, но она сама резала себе вены и заливала свои улицы кровью. Примерно тысяча богатых фамилий на протяжении сотен лет держала эту огромную державу в кулаке, но за это время они выжали из нее все соки, и теперь Россия решила свести счеты.

По дороге на работу Йенс в смятении осматривал разоренные заводы и фабрики. Его работникам не составило бы труда устроить обвал в туннеле, если бы они поддались всеобщему настроению. И пока Йенс ехал, он постоянно слышал у себя за спиной топот копыт лошади Попкова.

— Отправляйся домой! — крикнул, обернувшись, Фриис.

Но казак продолжал тенью следовать за ним. Свернув на Лыжковскую, Йенс остановился, будто натолкнулся на невидимую стену. Улица была запружена людьми с красными ленточками на груди, у всех в руках были железные прутья. Это были рабочие из литейного цеха Распова. Они шли маршем, выкрикивая лозунги наподобие «Требуем равенства!» и «Долой угнетателей!». Герой, почувствовав запах ненависти, испуганно попятился. Йенс похлопал животное по потной шее, развернул его, чтобы отправиться в обратную сторону, но в этот самый миг раздались крики.

Фриис увидел стремительно приближающуюся красную волну, над которой сверкали сабельные клинки. Тут же стало слышно лошадиное ржание и бешеный цокот подков. Йенс понял: это конец. От такой мысли у него потемнело в глазах, а горло сдавило так, что он начал задыхаться. На подавление мятежа были посланы войска. Значит, Николай II решил не идти на переговоры. Раздались хлопки выстрелов. Улицу охватила паника, люди, пытаясь спастись от сабель, бросились кто куда, но их было слишком много. Началась давка. Йенс увидел, как споткнулся и упал какойто молодой парень, в следующий миг он скрылся под ногами мечущихся рабочих. Йенс пустил Героя вперед, прокладывая его широкой грудью дорогу к парню, чтобы дать тому возможность подняться, и тут же услышал сзади предостерегающий крик Попкова. Он стремительно развернулся и едва успел отклониться — прямо перед его носом просвистела в воздухе сабля. Отряд гусар на всем скаку врезался в толпу рабочих, и стальные клинки обагрились кровью. Йенс увидел Попкова — тот, хоть все еще сидел в седле, прижимался вместе со своей лошадью к стене, и одна рука его была залита кровью. Перед ним светловолосый капитан гусар замахивался саблей, собираясь нанести второй удар. Это был Чернов. Йенс бешено дернул поводья. Расталкивая забастовщиков, он подлетел к капитану и в последнюю секунду рванул голову Героя в сторону, заставив его врезаться в черного гусарского жеребца. Дуга, по которой опускалась сабля, немного, совсем чутьчуть, сдвинулась, но этого оказалось достаточно. Направленный на горло Попкова удар, который должен был снести с плеч его голову, пришелся на лицо.

Ничего не слыша, кроме биения своего обезумевшего сердца, Йенс в ярости ударил капитана кулаком в грудь. Тот вылетел из седла и рухнул на землю. Попков завалился вперед, заливая шею лошади кровью. Но Йенс одной рукой подхватил своего охранника и удержал в седле, а другой схватил выпавшие поводья. Героя не пришлось направлять. Он сам пошел сквозь толпу рабочих, которые, опомнившись, стали противостоять натиску гусар. Железными прутьями против сабель и винтовок воевать трудно, но на их стороне было численное превосходство. Все больше и больше седел пустели.

Оказавшись в какомто переулке, Йенс быстро спрыгнул с лошади и, схватив Попкова за плечо, почувствовал, что оно дрожит. Жив! Слава Богу! Фриис осторожно поднял голову здоровяка и в ужасе отшатнулся. Лицо казака превратилось в маску из запекшейся крови, и кровь продолжала хлестать из страшной раны, проходившей через глаз. Бешеная ярость и жалость вспыхнули в груди Йенса, но руки его не мешкали, когда он сорвал с себя шарф и крепко перевязал голову Попкова, оставив открытым только уцелевший глаз. Этот черный глаз Лев то прикрывал, то широко распахивал, пытаясь сфокусировать взгляд. Его огромное тело покачивалось в седле, и он в любую секунду мог лишиться сознания.

— Держись, Попков, — приказал ему Йенс. — Я отвезу тебя домой.

Он снял с себя ремень и привязал им руки казака к шее лошади. Потом, с поводьями Попкова в руке, запрыгнул на Героя.

— Попрежнему стоите у меня на пути, Фриис.

Йенс повернулся на голос. Посреди дороги стоял с винтовкой в руках человек в длинном пальто и с твердым лицом. За ним толпился целый отряд мужчин с красными повязками на рукавах.

— Прочь с дороги, Аркин.

У Йенса не было времени разговаривать с мерзавцем. Он рванул вперед, ведя в поводу лошадь Попкова.

Внезапно грянуло несколько выстрелов. В узком переулке они прозвучали оглушительно, и, возможно, изза этого он не услышал ни ржания, ни визга боли. Герой просто сильно вздрогнул и упал на землю. Сначала подкосились его передние ноги, потом, после короткой борьбы, опустилось и все тело.

— Нет, нет, нет! — заорал Йенс, выпрыгнув из седла. Он бросился на колени рядом с головой коня и схватил длинную морду. Но темные глаза уже затуманились, широкие ноздри перестали выдыхать воздух. — Нет! — взревел Йенс, вскочил и резко развернулся к Аркину.

— Я долго ждал этой минуты, — криво улыбнувшись, обронил бывший шофер и ударил Йенса в голову прикладом винтовки.

40

Руки Валентины дрожали. Но не от вида глаза Льва Попкова, который лежал в миске на кухонном столе, не от вида крови и костей черепа, которые проглядывали в жутком разрезе, проходившем по диагонали через его лоб. Не от понимания того, чего стоило казаку в таком состоянии вернуться домой, чтобы сообщить ей, что произошло. И смерть Героя тоже не была тому причиной.

Ее руки дрожали от мыслей о Йенсе.

Она вымыла голову Попкову, извлекла искалеченное глазное яблоко и прополоскала глазницу обеззараживающим раствором. Потом влила в казака бутылку водки. Только после этого здоровяк смог говорить.

— Аркин его взял, — промычал он.

Аркин его взял.

Руки ее ходили ходуном, и она представила себе колено Аркина, разбитое вдребезги пулей, выпущенной Йенсом. Валентина налила себе стакан водки.

Йенс почувствовал во рту привкус крови. Это было первое, что он ощутил. Обрывками воспоминания начали возвращаться, пока разум его не заработал, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, и вскоре он уже перестал успевать за своими мыслями, перестал понимать образы, которые сыпались из его памяти.

Он резко открыл глаза.

Тюремная камера.

За железной решеткой на потолке — тусклый желтый свет. Металлическая дверь со смотровым окошком на уровне глаз и окошком для еды на уровне пола — вот и все, что могло привлечь внимание в этом маленьком помещении. Каменные стены, в одном углу — ведро, в другом — таз, и узкая койка, на которой он лежал. Голый вонючий матрас и единственное покрывало.

Вдруг заболела голова. Изображение в одном глазу расплылось, Йенс почувствовал на щеке засохшую кровь, черным крабом вцепившуюся в кожу. Он поднялся с койки, и камера у него перед глазами завертелась. Все же Йенсу удалось дойти до двери, и он несколько раз грохнул кулаком.

— Аркин, сволочь, открой дверь!

Он стучал час. Или два? Этого Йенс сказать не мог, но у него заболела рука и лопнула кожа. Пока он был без сознания, его разули, поэтому стучать больше было нечем. Он медленно опустился на пол, чувствуя спиной холод железа, и наконец его голова начала соображать.

Всего один раз Аркин наведался в тюремную камеру. Пока тянулись однообразные дни, Йенс слышал, как открывались другие железные двери, слышал шаркающие шаги в коридоре, слышал окрики тюремщиков и иногда тихие стоны заключенных. Если ктото из бедолаг начинал кричать, его крик почти мгновенно обрывался.

Йенс коротал дни в своем полутемном мире в одиночестве. Людей он не видел. Пищу и воду ему дважды в день пропихивали через нижнее окошко в двери. Утром — жидкая каша, вечером — бульон. Когда в нем попадался какойнибудь хрящ или кусок капустного листа, это было настоящим праздником. Ведро опорожнялось каждый день утром, его забирали через то же окошко. Часть дневной порции воды Йенс использовал для того, чтобы мыться. Вода для него стала роскошью. Опуская кончики пальцев в воду, он думал о том, сколько за свою жизнь он израсходовал воды попусту. Теперь он чувствовал себя, как те обитатели городских трущоб, которые собирались вокруг колонки во дворе и радовались каждой капле.

Ежедневно он ожидал появления тюремщиков с железными палками и тяжелыми кулаками. Но никто не приходил. Никто. Поэтому, когда спустя четыре недели полного одиночества дверь камеры отворилась и вошел Виктор Аркин, Йенс чуть не улыбнулся ему. Фриис сидел на матрасе, прислонившись к холодной стене, и внимательно смотрел на гостя. За Аркиным стояли трое охранников в форме. В руках у них были дубинки и кандалы.

— Йенс Фриис. — Аркин произнес это так, будто во рту у него стало кисло. — Я пришел, потому что хочу, чтобы ты коечто узнал.

Йенс встал с койки. Он был выше Аркина, и тому пришлось задрать голову.

— Единственное, что я хочу от тебя узнать, — когда меня выпустят из этой крысиной норы.

— Терпение, Фриис, терпение. Эта крысиная нора надолго останется твоим домом. — Тут глаза Аркина потемнели, превратились в две аспидночерные точки, а рука его потянулась к колену. — Так же как мое колено будет долго еще напоминать мне о тебе.

— Была б моя воля — не колено твое, а мозги разлетелись бы по всему двору.

Рука бывшего шофера дернулась, и на какоето мгновение Йенсу показалось, что он сейчас сорвется. Под маской высокомерия, застывшей на его лице, притаилась ярость. Йенс видел ее тень на дне серых глаз.

— Так что же ты хочешь мне сказать? — поинтересовался Фриис.

— Я хочу, чтоб ты знал: тогда, в избе на болотах, я развлекся с твоей женой.

— Ты лжешь.

— Это правда.

— Ты грязный недоношенный обманщик. Валентина презирает тебя. Если бы ты к ней пальцем прикоснулся, она бы выцарапала тебе глаза.

— Она сама это предложила. И ей понравилось.

Йенс сорвался с места и, застав Аркина врасплох, успел засадить кулаком в злорадно искривленные губы. Охранники накинулись на него с дубинками, но ему было все равно, потому что он увидел кровь на искаженном от ярости лице Аркина.

— Я видел ее всю, Фриис, — прошипел он, утирая рот кулаком. — Я знаю каждый сантиметр ее тела. Родинку у нее на бедре, я целовал ее. Белый шрамик у нее на ребрах, я сосал его, пока она не застонала. Густые черные волосы у нее между ног, я лизал их, когда засовывал пальцы в ее мокрую…

Если бы охранники не нацепили на Йенса кандалы, он бы убил Аркина.

— Пошел вон!

Хромая, но с удовлетворенной улыбкой, Виктор Аркин вышел из камеры.

Восемь месяцев Валентина искала Йенса. Люди пропадали по всему городу. Родственники, друзья, любимые исчезали, и никто не мог сказать точно, какова была их судьба. Поэтому никто не хотел слышать о чужом горе и тем более никто не хотел помогать. Люди были слишком напуганы. Толпы продолжали бесчинствовать на улицах, грабить магазины, открывать тюрьмы и убивать полицейских. Они поджигали без разбору большие дома, суды и отделения охранки. Агентов вешали на фонарных столбах, и весь город пестрел красными плакатами и транспарантами: «Долой тиранию!» и «Власть народу России!».

Валентина вела себя осторожно. Она была настолько предусмотрительна, что люди не узнавали ее. Она одевалась в простую крестьянскую одежду: домотканые платья и шали, голову повязывала платком, а на ноги обувала тяжелые грубые ботинки. Она похудела, щеки у нее ввалились, а кожа стала такой же бледной и сухой, как у рабочих на улицах. Она ходила по городу, ссутулившись и не поднимая глаз, чтобы никто не заметил, какой яростный огонь полыхает в них. Уходя из дому, она целовала Лиду и запирала ее одну с игрушечным паровозом и книжками в детской, но она не нашла никого, кто знал бы хоть чтонибудь о датском инженере по имени Йенс Фриис.

2 марта 1917 года Николай II был вынужден отречься от престола. Его и членов его семьи держали под домашним арестом в Царском Селе, а потом отправили на поезде в Сибирь. После этого Петроград изменился. Валентина видела, как это произошло. В одночасье город сделался красным: красные повязки на рукавах, красные ленты на груди, красные кокарды в шапках. Александр Керенский возглавил новое Временное правительство, но и он так и не сумел восстановить в городе порядок. Генерал Корнилов, верховный главнокомандующий русской армии, был отстранен от должности, и в боевых действиях против Германии Россия терпела поражение за поражением, пока русский народ не взмолился о прекращении войны.

В стране наступил хаос.

Хаос был и в сердце Валентины. Оно забыло, как биться. Забыло, каково это — жить. Оно затихло и высохло. Кровь ушла из него, и теперь в ее груди осталась лишь черная хрупкая оболочка, тяжелая, как свинец. Иногда Валентина сдавливала пальцами ребра, иногда даже била себя кулаком между грудей, но ничто не могло запустить сердце снова. Это о таком говорят «разбитое сердце»? Как разбитые часы.

Но вот странность: то, что забыло сердце, помнили ее глаза. По ночам в кровати, без Йенса, они вместе со слезами выплакивали боль, чего сердце делать не могло. Тело ее испытывало боль, не чувствуя близости с ним, не чувствуя его внутри себя. Ноздри ее снова и снова втягивали его запах на подушке, которую она прижимала к себе всю ночь напролет. Ложась в кровать, она надевала его рубашку, выходя из дому, надевала его носки, вкалывала его заколку для галстука в воротник блузки. Она пользовалась его расческой, его одеколоном и его зубной щеткой. Если бы она умела обращаться с инструментами, оставшимися на его столе, она воспользовалась бы и ими, но она только и могла носить в кармане его часы.

С Попковым она не виделась после того дня, когда перевязала его голову. И она не жалела об этом. Хоть она и сказала ему, что не винит его в том, что ее мужа схватили, и хоть он на это ответил, что не винит ее в том, что потерял глаз, они оба лгали. Она продолжала упорно разыскивать Йенса. Валентина сходила в старый дом Вари. Как и в прошлый раз, женщины там не оказалось, а приветливый мужчина с женойцыганкой, сколько денег она ему ни предлагала, утверждал, что не знает никакого Виктора Аркина. Она сходила в подвал, пропахший канализацией, куда Йенс водил ее на встречу с Ларисой Сергеевой, но и там про Аркина не слышали.

Валентина была в церкви. Но священника, знакомого с Аркиным, она не нашла. Когда она поинтересовалась, где его искать, ей ответили, что отца Морозова убили в деревне царские солдаты, забили кнутом на глазах у дочери. Даже это не заставило сердце Валентины шевельнуться. В своем бедняцком наряде она ходила на митинги, цепляла на грудь красную ленточку и не пропускала ни одного политического собрания, о которых ей было известно. Она улыбалась людям, которых ненавидела, разговаривала с революционерами, призывавшими расстрелять всех министров, ходила с заводскими женщинами в пивные и в одной даже играла на фортепиано. И она всегда надевала перчатки, чтобы скрыть гладкие руки.

Никто не знал, где искать Виктора Аркина. Что же он сделал? Уехал в Москву? С Йенсом?

Где ты, Йенс?

Это почти помогало. Когда она в мыслях обращалась к нему, сердце начинало оживать. Это, и еще когда она дома усаживалась с дочкой перед камином на оленью шкуру и читала ей про Изамбарда Брюнеля.

Иногда Аркин наблюдал за ними, за Елизаветой и Валентиной, — когда ему надоедало ходить на митинги, когда он уставал от криков и споров тех, кто рвал глотку, чтобы доказать правоту своих идей, предлагал новые планы и правила. Керенский ополчился на большевиков. Он закрыл их газету «Правда» и их Центральный Комитет. Он приказал арестовать Зиновьева и Каменева за агитацию против войны и даже самого Ленина, которому вновь пришлось скрываться.

Но этот хаос не мог продолжаться. Теперь, когда Красная гвардия в одном Петрограде насчитывала двадцать пять тысяч бойцов, не считая присоединившихся к ним балтийских матросов, революционеры сумели дать отпор генералу Корнилову. Аркин всей своей неспокойной душой желал, чтобы большевики единым решительным и беспощадным ударом взяли власть в стране в свои руки и разогнали смехотворное правительство Керенского. А еще во время тайных разговоров с Лениным он убеждал его в необходимости избавиться от остальных революционных партий. Не должно быть никаких меньшевиков, никаких эсеров, никаких кадетов. Только одна партия могла встать у руля страны. И это была партия большевиков. России был нужен железный кулак.

Именно поэтому Аркин и вернулся в Петроград — чтобы быть рядом с Лениным, чтобы сделать все для того, чтобы лидеры противостоящих большевикам партий сгнили в застенках Петропавловской крепости. Но иногда, когда он уставал от политики и его колено ныло сильнее обычного, он выходил на улицу, чтобы наблюдать за ними. За Елизаветой и Валентиной. Валентина вела себя умно. Она, как хамелеон, сливалась с фоном, пряталась среди серой толпы в неприметной одежде, думая, что ее никто не видит. Неужели она не понимала, что любой мужчина, хоть раз взглянувший в ее лицо, запомнит его навсегда? За те годы, которые Аркин провел в Москве, она стала еще красивее, еще чувственнее, еще желаннее, об этом говорило каждое ее движение, малейший поворот головы.

Елизавета, как и прежде, носила шелка и меха и была легкой добычей для любого охваченного жаждой мести рабочего или крестьянина с красной повязкой на рукаве. И все же она ходила по улицам с высоко поднятой головой. Он предупреждал ее. Он даже умолял. Но она только улыбалась своей спокойной улыбкой и целовала его в губы, останавливая его слова.

— Я — это я, а ты — это ты, — шептала она, — и давай все оставим как есть.

И он оставил. Он не мог себя заставить расспросить Елизавету о ребенке, но он никогда не видел девочку, как будто Валентина прятала ее от всего белого света.

Валентина сидела с Лидой на кушетке в родительской гостиной и умоляла отца с матерью уехать из Петрограда, пока еще была возможность.

— Валентина, — ответил отец строгим голосом, — это наш город. Это наша страна. И я никуда отсюда не уеду.

— Папа, ну пожалуйста, оставаться здесь просто опасно.

Он бросил сердитый взгляд, но не на нее, а себе под ноги. За последние месяцы он, как и все, заметно осунулся. Около рта у него пролегли морщины. Валентина заметила и то, что из комнаты исчезли некоторые предметы. Не стало пары золотых канделябров и старинного перламутрового каминного экрана. Неужели отец их спрятал до лучших времен? Или же он продал их или пустил на взятки? А может быть, их просто отобрала какаянибудь банда бесчинствующих красноармейцев?

— Я не боюсь большевиков, — сказал он.

— А стоило бы. — Это произнесла мать. При упоминании о большевиках она даже не вздрогнула. Она была в неброском темном платье, ни жемчуга, ни других украшений. Это означало, что она посвоему тоже была осторожна. — Мы должны бояться не того, что они сделали, а того, что они сделают.

Муж удивленно посмотрел на нее.

— Откуда тебе известно, что они собираются делать?

— Я читаю газеты, слушаю разговоры. Они всех нас уничтожат поодиночке. Они заберут наши дома. Это всего лишь вопрос времени.

— Мама, ты ненавидишь их?

— Нет. Они сражаются за то, во что верят, так же как мы живем по тем законам, в которые верим.

Отец раздраженно фыркнул, и Валентина подошла к его креслу.

— Папа, не выходи из дому. Побереги себя. — Она прикоснулась к его руке, и он взял ее пальцы в свои. Валентина наклонилась и поцеловала его в щеку. Щека показалась ей мягче, чем раньше, точно с нее сняли какойто незаметный глазу внешний слой. — Побереги себя и маму.

— А ты нас бережешь? Затем ты нацепила эти тряпки? Никогда не думал, что мои дочь и внучка будут носить такие лохмотья.

— Дедушка, — Лида улыбнулась, совсем как ее отец, — вот было бы здорово, если бы ты надел рубашку и картуз, как рабочие. Ты бы такой смешной стал.

Они расхохотались. Все вместе. Потом Валентина будет не раз вспоминать этот смех.

Когда снова начались холода, жить стало еще тяжелее, и Валентина начала готовить дом. Она нашла торговца мебелью и избавилась от многих вещей, получив взамен толстую пачку денег. Понимая, что в скором времени бумажные деньги обесценятся, она сразу же обменяла их на золотые монеты и драгоценные камни. И мебельщик, и ювелир откровенно обманывали ее, но она находилась не в том положении, чтобы спорить.

Она уволила слуг, собрала самые дешевые кровати, стулья и шкафы, все свои и дочкины вещи и заперла в двух комнатах наверху. Она оставила чертежи Йенса, коечто из его одежды, пару ботинок покрепче. От всего остального, включая его книги, она избавилась. Сидя на коленях у матери и внимательно слушая, Лида сжимала в ручках игрушечный паровоз и деревянные кубики.

— Мы должны стать такими же, как они, — объясняла Валентина. — Нельзя, чтобы они выгнали нас из нашего дома, иначе как папа найдет нас, когда вернется?

— А папа скоро вернется?

— Скоро, мой ангелочек.

Коричневые с рыжинкой глазки моргнули.

— Мама, мне ведь уже пять лет.

— Я знаю.

— Я уже почти взрослая.

Валентина улыбнулась.

— Да, почти взрослая.

— Значит, ты должна говорить мне правду?

— Конечно.

— Когда папа вернется?

— Скоро.

Тяжелее всего было расставаться с роялем. Отдать его было все равно что отрубить себе руку. Она натерла его до блеска и села за него в последний раз. Лида бухнулась на пол рядом и оперлась спиной о ее ногу. Валентина заиграла Шопена, и Лида расплакалась.

— Это папина любимая.

— Может быть, он услышал ее.

Лида покачала головой и закусила губу. А потом рояль увезли на подводе.

В доме поселились чужие люди. Люди, которые ходили в грязных сапогах по полированным полам, люди, которые не знали, как включить электрический свет и как пользоваться сливом в унитазе. Валентина заперлась наверху, в своей комнате, надела хлопковую рубашку Йенса, которая уже пахла ею, а не им, и свернулась на кровати калачиком. Она потеряла его дом, она потеряла его любимые книги, а теперь она потеряла и его запах. Валентина уткнулась лицом в его подушку. Слез не было, лишь тихий звук сорвался с ее уст, бессмысленный стон.

На верхней ступеньке лестницы сидела Лида. Обхватив руками поджатые коленки, она наблюдала за тем, как внизу, в прихожей, два босоногих мальчика гоняют по полу отцовский глобус.

— Не трогай ее, Виктор.

— Елизавета, я никогда не сделаю ничего плохого твоей дочери. Я же обещал тебе. Ее муж до сих пор жив только благодаря тебе.

— Сделай так, чтобы и они ее не тронули, эти, в серых шинелях, которые называют себя армией. Или те, которые, как волки, бродят стаями по городу и решают, кого казнить, а кого миловать. Защити ее.

— Когда ломаешь плотину, невозможно приказать реке не течь. Но, — он поднял с подушки голову и поцеловал ее тонкую шею, — я сделаю все, что в моих силах. Чтобы защитить тебя.

Лежа на нем, она стала двигать бедрами в такт его движениям, ее мягкие, как атлас, груди коснулись его груди, и тихий вздох вырвался вместе со словами:

— Мне не нужна защита.

Она крепко прижалась губами к его рту и стала жадно искать его язык своим, как будто от этого зависела ее жизнь.

41

Звук, подобный удару молота Тора, разнесся над Петроградом, заставив стекла в окнах греметь, как кости в могиле. Валентина, вздрогнув, оторвалась от книги, а Лида проснулась и в ночной рубашке, испуганно раскрыв глаза, забралась к матери в постель. Валентина, прижав ее к себе, почувствовала, как колотится маленькое сердечко. Она посмотрела на часы: 9.45 вечера 24 октября 1917 года.

— Мама, это гром?

— Нет, малышка, похоже на пушку.

Глаза Лиды сделались еще шире.

— Наверное, большая.

— Очень большая. Помоему, это корабельная пушка.

— А что это за корабль?

— Не знаю, — ответила Валентина, но кровь застыла в ее жилах, потому что она точно знала, что это — сигнал к началу революции.

Об этом ей когдато Аркин рассказал. Это был выстрел «Авроры».

Четыре часа утра. Валентина стояла под холодным осенним небом и смотрела, как горит ее мир. Ни падающими звездами, ни кометами, ничем необычным не было отмечено это событие. Но гдето вдали, над городскими крышами, пламя прожигало дыру в темноте, и от его жара в сердце Валентины таяли последние надежды на то, что Россия не шагнет в пропасть.

Чем это могло обернуться? Для Йенса? Для дочери? Для родителей? Их мир перестал существовать. Земля у нее под ногами покачнулась, и она схватилась за кованую железную калитку, как будто хрупкий металл мог удержать рушащуюся Вселенную.

Йенс, ты здесь, в городе? Ты тоже услышал этот выстрел?

Валентина была уверена, что Йенс все еще жив, все еще дышит тем же ночным воздухом, что и она. Почему Аркин не убил на месте человека, который сделал его калекой, ей было непонятно, но ничто не могло убедить ее, что муж умер. Ничто. Она крепче сжала пальцы на холодном как лед металле. Так его мысли порой проникали в ее мозг. Бывало, она, мешая кашу в кастрюле, вдруг слышала его вздох — и тогда догадывалась, что в эту секунду он представляет себе, как она заправляет за ухо волосы или высовывает кончик языка между зубов, когда задумывается. Она разворачивалась, но за спиной у нее никого не оказывалось. Както раз, ругая мальчишек с нижнего этажа за разбитое окно (стекло в то время было невозможно достать), она вдруг совершенно точно почувствовала, что Йенс в это самое мгновение думал о том, что большинство детей в стране безграмотны и что первым достижением революции должно стать всеобщее бесплатное и обязательное образование.

Она цеплялась за его мысли. Каждую услышанную его мысль она аккуратно заворачивала в вату и сохраняла, как энтомолог сохраняет бабочек. Потом, лежа ночью в его кровати и прижимая к себе его подушку, она разворачивала эти мысли, чтобы услышать снова. Сейчас она смотрела, как зарево разгоняет ночь над городом, но ночь внутри нее осталась — густой беспросветный мрак.

— В этом огне вы его не увидите, — долетел из темноты голос.

— Лев?

Казак вышел из тени в круг света, чтобы она смогла рассмотреть его. Валентине он показался огромным. Пустую глазницу скрывала повязка, черные и жесткие, как проволока, курчавые волосы ниспадали на лоб, прикрывая шрам. Валентина обрадовалась, увидев его. Этой встречи она не ожидала.

— А где лошади? — Он указал на конюшню, где когдато играл с Йенсом в карты, и Валентине впервые подумалось, что он скучал по своему другу.

— Я продала их.

Даже не спрашивая разрешения, несколько семей поселились в ее конюшне, как только она опустела. Люди спали в стойлах, на ночь укрывались сеном и ели овес из кормушек. Она не возражала. Ей было все равно. Она и хотела чтото чувствовать, но не могла. Это изза таких людей она потеряла мужа и сестру. За таких людей сражался Аркин. Разве вы не видите, что творите? — хотелось ей закричать им. — Разве вы не понимаете, что вместе с плохим уничтожаете и все хорошее, что есть в России?

Она быстро отвела Попкова в сторону от фонаря.

— Есть новости?

— Да.

— О Йенсе?

— Нет, не о Йенсе.

Она не издала ни звука, даже не вздохнула, хотя от разочарования у нее на глазах выступили слезы.

— Тогда о ком?

Он тихо засмеялся, отчего ей захотелось схватить его за бороду и затрясти.

— О ком же? — снова спросила она.

— О человеке по фамилии Ериков. Я слышал, он с Лениным компанию водит.

— И зачем он мне?

— Его зовут Виктор. Виктор Ериков.

Сердце ее остановилось.

— Виктор Ериков?

— Аркин поменял фамилию, поэтому мы и не можем найти этого ублюдка.

— Зачем ему это понадобилось?

Огромная фигура пошевелилась.

— Изза вашей семьи. Потому что человек с фамилией Аркин был слишком близок к министру Иванову. Он не хочет, чтобы об этом знали.

Валентина кивнула.

— Тебе известно, где он?

— Пока нет. Но я узнаю это.

— Сообщишь мне?

— Да. Добром это не кончится, но я сообщу. Но вы пока не выходите из дому.

— А где революционеры?

— Кругом. Эти чертовы большевики заняли вокзалы и телеграф. Они даже взяли штурмом государственный банк. Эти люди не шутят, так что оставайтесь пока дома.

— Спасибо, Лев.

Казак пожал плечами и развернулся, собираясь уходить.

— Лев, — она взялась за его руку, твердую как камень. — Твой глаз… Мне очень жаль. Береги себя.

Он издал какойто нечленораздельный звук, глухой рокот в гранитной груди, и пошел размашистым шагом в ночь.

— Лида, оставайся здесь. Дверь никому не открывай.

— А если мне захочется в туалет?

— Сходишь на ведро.

Симпатичный носик поморщился.

— Лида, я не шучу.

— А куда ты идешь?

— Искать папу.

Личико в форме сердца просияло.

— А можно и я с тобой пойду?

— Нет. Ты должна слушаться. Папа вернется, только если ты будешь хорошей девочкой.

— Я буду хорошей.

Лида сделала ангельское лицо, но Валентину это не убедило.

— Я говорю серьезно. Не открывай дверь никому. Обещай мне.

— Обещаю.

Она поцеловала дочь в растрепанные волосы и приказала себе верить, что та сдержит слово.

— Валентина!

Она стояла на пороге доктора Федорина, но настороженно смотрела на улицу. Город притих, как волк после удачной охоты. Но это не означало, что он не начнет убивать снова.

Федорин втащил ее в дом и торопливо закрыл дверь.

— Валентина, вам не следует выходить на улицу. Это слишком опасно.

— Я зашла только узнать, что вы слышали.

— Моя дорогая девочка, нашего с вами города больше нет. Эта большевистская революция разрывает Петроград на части. Их Красная армия арестовывает всех подряд. Владельцы заводов, банкиры и разного рода политики… — Тут он замолчал, увидев, как побелели ее губы.

— Мой отец — политик.

Доктор сокрушенно покачал головой.

— Не ходите к нему.

— Я не могу не пойти. А как же вы?

— Не волнуйтесь, со мной ничего не случится. Я же врач. Я им нужен. Вижу, вы оделись санитаркой. Правильно, это поможет вам.

Она быстро открыла дверь.

— На это я и рассчитываю.

Все устроилось даже лучше, чем Аркин предполагал. Никчемное правительство Керенского только расчистило красным дорогу к власти. Но — он улыбнулся, оценивая глупость Керенского, — очень скоро их ждет неприятный сюрприз, потому что сегодня вечером в Зимнем дворце все они будут арестованы. День не закончится, а весь его кабинет уже будет находиться в камерах Петропавловской крепости. В ожидании новой партии заключенных Аркин ходил кругами по своему кабинету, успокаивая боль в ноге.

Мысли его снова вернулись к Фриису. Не проходило и дня, чтобы он не думал об инженере. И о Валентине. Они были как два шипа, впившиеся в кожу, которые он никак не мог вырезать. Он затянулся сигаретой, набрал полную грудь дыма, но табачный дым не смог заслонить образ, который врезался ему в мозг, не смог прогнать преследующее его воспоминание о том, как Фриис и Валентина бежали под дождем вместе, держась за руки, словно став одним целым, не в силах оторвать друг от друга глаз.

Она оказалась права. Он действительно, как она и говорила тогда, во дворе госпиталя, вспоминал о ней каждый день. Но самым неожиданным было то, что, если бы не покалеченное колено, он бы, вероятнее всего, давно уже погиб. Валентина спасла ему жизнь, потому что благодаря ей его не одели в форму и не отправили в качестве пушечного мяса на никому не нужную войну с Германией. Если бы это случилось, Валентина навсегда избавилась бы от него. Но не от ребенка, его ребенка. Эта его часть всегда будет с ней. Разумеется, если это его ребенок, в чем он никогда не был уверен полностью.

Он провел ладонью по лицу, успокаивая привычную дрожь внутри, которая начиналась каждый раз, когда он думал о ребенке. Накатила усталость. Сегодня он не спал — слишком тревожными были мысли о предстоящей ночи и о том, какого удара в спину от прежних товарищей ему придется ждать теперь, когда он получил определенную власть.

Аркин сел за стол и крикнул дежурному за дверью:

— Давай следующих заключенных!

Аркин не встал, хотя, увидев ее, с трудом удержался от этого.

— Заключенный Иванов, — произнес он, — вас будет судить трибунал как изменника Родины. Я отдал соответствующее распоряжение.

— Ты, сопливое ничтожество, что ты и такие, как ты, знаете о моей Родине? Я отдал служению ей…

Аркин кивнул охраннику, и удар прикладом винтовки в лицо заставил министра замолчать. Руки заключенного были связаны за спиной, поэтому он не мог вытереть кровь, закапавшую изо рта.

— Нет! — закричала Елизавета, которая до сих пор стояла молча. — Не надо, я прошу вас!

Он позволил себе задержать на ней взгляд, запечатлеть в памяти золотистый оттенок ее волос, гладкость кожи у нее на щеках, на горле.

— Госпожа Иванова. — Аркин чувствовал, что в его голосе слышится уважение, но ничего не мог с этим поделать. Он сосредоточился на двух листах бумаги на столе. На одном значилось имя Николай Иванов, на другом — Елизавета Иванова. Он взял перо и прикоснулся кончиками пальцев к ее имени. Если бы только он мог прикоснуться к ней самой! — Вас также будут судить за измену, потому что вы помогали своему мужу эксплуатировать пролетариев ради обогащения семьи Романовых.

Она ничего не сказала, и он не смог себя заставить посмотреть на нее.

— Увести!

— Слушаюсь, товарищ Ериков.

Когда охранник грубо схватил за руку ее мужа, Елизавета воскликнула:

— Подождите!

Охранник заколебался — сработала привычка подчиняться. Женщина со связанными за спиной руками повернулась к мужу и поцеловала его в щеку.

— Прощай, Николай. В этом мире мы уже не увидимся. Благослови тебя Господь.

— Лиза, я должен…

— Увести его. Она пусть остается, — приказал Аркин.

— Лиза! — закричал министр, когда его потащили из кабинета. — Я люблю…

Охранник захлопнул дверь. Оставшись в кабинете одни, Аркин и Елизавета долго смотрели друг на друга.

— Я не могу тебя спасти, — наконец произнес он.

— Я знаю.

Она улыбнулась ему той же нежной улыбкой, какой улыбалась на роскошной кровати в номере отеля «Де Русси». Она стояла перед ним совершенно спокойно, и ни сожаления, ни грусти не было заметно в улыбке ее полных губ.

— Черт! — Он бросил на стол перо и подошел к ней так близко, что мог бы притронуться к ней. Но руки его были опущены. — Елизавета, если бы мог, я бы сделал это, но ты — жена министра. Бог свидетель, если бы была хоть какаято возможность, я бы спас тебя.

Ее голубые глаза засверкали от удовольствия.

— Я знаю. Не волнуйся обо мне. — Ее элегантное платье было испачкано грязью, один рукав разорван. — Я хочу посмотреть на тебя последний раз, — спокойно произнесла она.

И тогда он поднял руку и провел пальцами по ее бледной щеке. Она наклонила голову и прижалась к его ладони.

— Будь осторожен, Виктор. Сейчас такое опасное время, и я хочу, чтобы с тобой… — Она сглотнула и чуть повернула голову, чтобы поцеловать его пальцы. — Ничего не случилось. Я ненавижу идеи, за которые ты стоишь, я ненавижу то, что вы, большевики, делаете с моей страной. — Она подняла голову. — Но я не могу ненавидеть тебя.

— Елизавета, я сделаю все, что в моих силах, чтобы повлиять на трибунал, но…

— Нет, Виктор, ничего не делай ради меня, я прошу. — Она говорила медленно и вдумчиво, как будто боялась, что он может не уловить истинного смысла ее слов. — Несколько последних лет я жила понастоящему. Жила и любила. Мне этого достаточно. Благодаря тебе я познала счастье, которого и представить себе не могла. Спасибо.

Он горько улыбнулся, не пытаясь скрыть боли, которая пронзила его сердце в эту секунду.

— Спасибо, — эхом отозвался он.

— Храни тебя Господь, — негромко произнесла она и пошла к двери.

Когда Валентина вернулась домой, Лида сидела на коленках наверху лестницы и бросала в двух оборванных мальчишек в прихожей изюминки. Валентина не стала бранить дочку, а взяла ее за руку, завела в комнату и присела перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Лида, я должна встретиться с одним человеком, и я хочу, чтобы ты пошла со мной.

— Это папа?

— Нет, доченька. Но не расстраивайся. Если мы все сделаем правильно, то скоро увидим папу.

— Ты каждый день так говоришь.

— Сегодня это правда.

Она одела дочку и сама оделась в простое платье и пальто, никаких оборок или мехов. Лидины огненные кудри она спрятала под коричневый платок, а сверху надела шапку.

— Сегодня ты должна выглядеть, как дочь рабочего.

Закончив переодевание, они подошли к зеркалу.

— Мам, а ты красивая. А я — уродина.

Валентина обняла Лиду и поцеловала в лоб.

— Ангелочек, ты самая красивая девочка на свете. А теперь послушай. Я хочу, чтобы ты коечто запомнила и, когда будет нужно, сказала.

— Я думала, вы умерли, — сказала Валентина.

Зайдя в кабинет товарища Ерикова, она остановилась и стала рассматривать лицо Аркина, его серую форму, увидела недавно появившееся высокомерие в его глазах и в тысячный раз пожалела, что тогда на Пистолетной горке воткнула скальпель ему в бок, а не в горло.

— Я думала, у вас начнется гангрена, — добавила она.

— Меня не такто просто убить. — Взгляд его был обращен не на нее, а на ребенка.

— Виктор, это ваша дочь, Лида.

Лицо Аркина осталось непроницаемым. Он даже не улыбнулся девочке.

Валентину охватила дрожь, когда она отпустила маленькую руку дочери и Лида храбро подбежала к столу. Девочка остановилась, как гном, перед возвышавшейся за столом фигурой, и у Валентины сжалось сердце.

— Добрый день, папа.

На горле Аркина запульсировала жилка. Он неуверенно прикоснулся к маленькой детской голове.

— Откуда мне знать, что она моя?

— Я клянусь, что это так. За Йенса я выходила уже беременной. — Валентина про себя поблагодарила Господа, что Аркин не мог знать, когда родилась ее дочь.

Он опустил руку, но Лида продолжала смотреть на него во все глаза.

— Это ничего не значит, — произнес он механическим голосом. — Она может быть ребенком Фрииса.

— Нет. — Валентина отвернулась, изображая смущение. — Мы с Йенсом всегда следили, чтобы я не забеременела.

— Почему я должен этому верить?

— Это правда. Я клянусь жизнью ребенка. Посмотрите, у нее ваш рот. А подбородок! Точно такой же формы, как у вас. — На самом деле никакого сходства не было, но Валентина чувствовала, как Аркину хотелось, чтобы это было правдой.

— А волосы? — Его рука потянулась к шапке.

Валентина предупредила Лиду, что шапка должна все время оставаться у нее на голове. Девочка, не задумываясь, схватила руку мужчины, крепко прижалась к ней щекой. Она посмотрела на Аркина трогательным взглядом, который бывает только у детей.

Виктор не отдернул руку.

— У нее не мои глаза, — сказал он, внимательно разглядывая девочку. — Кстати, и не ваши.

— Глаза у нее исключительно свои. У Лиды много такого, исключительного.

Протянув поврежденную ногу в сторону, Аркин присел и стал недоверчиво изучать девочку с близкого расстояния, но пальцы его попрежнему были зажаты в маленькой руке.

— Так ты, значит, Лида, — произнес он добрым голосом.

— А вы — мой папа, — тихонько проговорила она, потом чуть наклонила голову, застенчиво улыбнулась и вдруг кинулась ему на шею и крепко обхватила руками.

— Папочка, — проворковала она и поцеловала его в щеку.

Валентина наблюдала за ней в немом изумлении. Такому она дочку не учила. Но, увидев, как изменилось лицо Аркина — с него как будто сползла ледяная маска, — женщина рассердилась, потому что вместе с этой маской растаяла и какаято частица ее ненависти к этому человеку. Всегда настороженные глаза его словно затуманились, губы расплылись в улыбке. Они долго стояли так, прижимаясь друг к другу щеками. Потом он быстро поцеловал Лиду в лоб, поднялся в полный рост и вернулся за стол, не глядя ни на девочку, ни на ее мать. Он достал из ящика стола какойто лист, чтото написал на нем и протянул Валентине:

— Вот. С этим вы сможете уехать из Петрограда. Теперь уходите.

Она прочитала документ. Посмотрела на Лиду и разорвала бумагу.

— Здесь не сказано о моем муже.

— Да.

— Я не уеду из Петрограда без него.

— Валентина, если ты останешься в городе, красногвардейцы в конце концов найдут тебя, как бы ты ни закутывалась в платки. Ты — дочь министра, и про тебя не забудут. Не рискуй жизнью нашего ребенка.

— Если Йенс Фриис останется, останемся и мы.

— Не будь дурой, Валентина. Подумай о Лиде.

— Если умрет он, умрем и мы.

— Я не смогу спасти вас всех.

— Впишите его имя в разрешение на выезд, если хотите, чтобы ваша дочь осталась жива.

Это был блеф. Она была уверена, что не сможет его убедить. Аркин как будто ушел в себя, закрылся в панцире, и серый неприветливый кабинет превратился в пустое мрачное место. Но вдруг глаза его ожили, и он внимательно посмотрел на Валентину.

— Твоя мать любит Лиду? — спросил он.

Валентина ответила осторожно:

— Конечно, она любит свою внучку.

Он кивнул. Не глядя на девочку, он выписал другой документ.

— Возьми.

Рядом с ее именем и именем Лиды стояло имя Йенса.

— Спасибо.

— Но я тебя предупреждаю: когда он выйдет отсюда, за ним придут снова. И разрешение на выезд его не защитит. У вас есть час, может даже меньше. Потом они узнают, что он все еще здесь, в Петрограде, и разрешение аннулируют. Он работал на царя, и это ему не простится. — Голос Аркина зазвенел железом. — Настало время расплаты для таких людей, как он. Для людей, которые прикрываются своей интеллигентностью, думая, что либерализм и ученость могут защитить от народного гнева.

— Йенс работал для людей России. Он помогал простым рабочим. Что вы, большевики, собираетесь делать? Уничтожить всех, у кого есть голова на плечах? Что ждет Россию в будущем, если вы это сделаете?

— Россию ждет великое будущее. Она избавилась от тиранов.

Валентина взяла Лиду за руку.

— Я надеюсь, что мы больше не увидимся, Аркин.

— Так бери ребенка и беги. У тебя это прекрасно получается. Я видел это в лесу, когда ты бегала от дерева к дереву.

Валентина в изумлении уставилась на него.

— О чем вы говорите?

Он удовлетворенно улыбнулся.

— Значит, ты до сих пор не догадалась? Тогда, в лесу, это я был с тобой, когда ты наткнулась на нас. Это я взорвал ваш дом в Тесово.

— У меня хорошо получилось, мамочка?

— Ты у меня умница, доченька.

— А папа, когда вернется, рассердится на меня за то, что я другого дядю называла папой?

— Нет. Он поцелует тебя тысячу раз.

— Тогда почему ты плачешь? — Лида погладила маленькой ладошкой руку Валентины. — Мама, не плачь.

— Скорее, Лида. Нам нужно торопиться. У нас всего час времени.

— Для чего?

— Для того чтобы уехать из Петрограда.

42

Валентина, закрыв глаза, стояла у двери в прихожей и прислушивалась. Двое чумазых мальчишек сидели тут же на полу и играли в карты на окурки, но были так поглощены игрой, что почти не разговаривали. Они не мешали женщине. В нише под лестницей, пока ее не было, появилась узкая кровать. Спящий на ней лысый мужчина храпел, но даже он не мешал Валентине, потому что все ее внимание было сосредоточено на другом. Она внимательно прислушивалась. Ждать снаружи она не захотела, чтобы не привлекать к себе внимания.

Шли минуты. Валентина затаила дыхание, как будто это могло заставить время бежать медленнее, но чувствовала в кармане вес часов Йенса, чувствовала, как неудержимо движутся их стрелки. Она ожидала услышать приближающийся топот сапог. От каждого порыва ветра, от каждого скрипа калитки ее сердце уходило в пятки. Валентина знала, что приближения Йенса она не услышит и о том, что он вернулся, узнает только тогда, когда его рука прикоснется к двери.

Шли минуты.

Вдруг донесся какойто едва слышный звук. Ее рука тут же взлетела к замку и повернула ключ. Приоткрыв дверь, Валентина впустила в дом порыв морозного ветра. В следующее мгновение она рванула дверь так, что та с треском ударилась о стену. Мальчики с удивлением повернулись к ней.

Йенс. Он стоял на пороге, такой же, как всегда, высокий, только кожа на скулах натянулась и глаза запали в темные ямы. Вся нижняя часть его лица была скрыта за густой рыжей бородой.

— Валентина, — прошептал он.

Она притянула его к себе, через порог, в прихожую, и он ногой захлопнул за собой дверь. Она обняла его, не в силах вымолвить ни слова, сердце ее затрепетало, вырываясь из груди, и она почувствовала на себе его крепкие сильные руки. Она хотела его так сильно, что ее тело охватила дрожь.

— Валентина, — прошептал он снова в ее волосы, словно это было единственное слово, которое он помнил.

Ее тело отказывалось отпускать его. Она помнила о часах, лежавших в кармане, и о предательски ускользавшем времени. Но руки ее не могли отпустить его.

Сумки уже лежали на кровати. Две большие и одна поменьше. Она собрала их еще несколько недель назад. В основном там были консервы с мясом, пакеты с овсяной крупой и сушеными фруктами, но Валентина не забыла положить также спички, свечи, одеяло, носки и пару шерстяных свитеров, для него и для себя.

«Мы будем путешествовать налегке», — сказала Валентина дочери, когда та, сидя скрестив ноги на оленьей шкуре и прижимая к груди паровозик, наблюдала, как мама собирает вещи.

Оказавшись в комнате наедине с Йенсом, Валентина стала снимать с него одежду. Восемь месяцев он не переодевался.

— От меня воняет хуже, чем от дохлого кабана, — пробормотал он.

Она поцеловала его в грудь.

— Ты пахнешь так, что тебя съесть хочется.

Он засмеялся, но смех получился натянутый, как будто через силу, и она поняла, что мышцы его лица просто слишком долго не использовались. Чего нельзя было сказать о мышцах тела. Они были похожи на толстые канаты, идущие под кожей вдоль бедер и поперек живота. От него только и осталось, что кожа, кости и связки сухих мышц. Она попыталась представить, чего ему стоило, находясь на грани голодной смерти, сохранить свое тело и разум, но не смогла. Он быстро помылся, она наспех подрезала ему бороду (времени на бритье терять не стали), и уже через минуту они вышли из дому и зашагали по замерзшей мостовой, держа дочку за руки. Лида незаметно старалась задевать локтем ногу отца, чтобы убедиться, что он настоящий.

— Большевики заняли вокзалы, — сказала Валентина Йенсу, — так что на поезд можно не рассчитывать.

— Мы пешком дойдем, если будет нужно, — твердо ответил он.

— Куда?

— В Китай.

Валентина оторопела. Он посмотрел на нее, улыбнулся, увидев ее удивление, и Валентина поняла, что с этим мужчиной она готова идти хоть на Северный полюс.

— Китай, значит, — произнесла она.

— А Китай — это где? — спросила Лида.

— В конце России, там, где начинается море.

— Это недалеко?

Они оба улыбнулись.

— Нужно будет идти побыстрее, — сказал Йенс.

Лида серьезно кивнула и стала быстрее перебирать маленькими ножками.

Первый блокпост они увидели на следующей улице. Рядом с ним стояли серые фигуры с широкими красными повязками на рукавах. В руках солдаты нервно сжимали винтовки. У Валентины упало сердце, она чуть не вскрикнула от ужаса, но Йенс, не меняясь в лице и не сбавляя шага, свернул в первый же переулок. Они вернулись обратно, чтобы найти другой путь. Но везде было одно и то же, на каждой улице они натыкались на блокпосты и были вынуждены отступать. Лида вначале взахлеб рассказывала отцу о том, как мальчики в прихожей научили ее играть в покер, но теперь примолкла и спряталась в складках длинных пальто родителей. Через час кружения по улицам Йенс остановился в тени церкви. Ее купол янтарно светился под свинцовым небом, в котором ветер все еще носил хлопья пепла вчерашних пожаров. Они поставили сумки на землю.

— Йенс, мы в ловушке. Это разрешение на выезд — бессмысленная бумажка.

— Эти солдаты — ярые большевики. Они не станут смотреть на подпись в документе, если решат, что перед ними два угнетателя. Пытаться им чтото доказывать слишком рискованно. — Он прислонился к стене и повернул голову, будто всматриваясь в противоположный конец улицы, но так, чтобы Валентине не было видно его лица. — Почему он согласился меня выпустить? — произнес он.

Во рту у нее пересохло. Она положила голову ему на грудь.

— Это имеет значение?

Он долго молчал, и Валентина почувствовала, что на сердце у него лежит тяжелый камень. Но он положил ей на голову свой колючий подбородок и глубоко вздохнул, словно выпуская из себя затаенную тревогу.

— Нет, моя любимая, — негромко произнес он. — Это не имеет значения, раз мы вместе. — Он поцеловал ее в лоб. — А теперь идем.

— Куда?

Он наклонил голову так, чтобы видеть ее глаза.

— Неужели ты думаешь, что я просто так провел в той вонючей камере восемь месяцев? Я придумал, как нам отсюда выбраться, и в уме проделал этот путь тысячу раз.

Он поднял сумку и взял дочку за руку.

— Вот наш выход.

Йенс вышел на середину дороги, присел и поднял металлический люк. Большинство люков на дорогах были закрыты, но он знал, что на этой крышке задвижка поломана.

— Скорее! Спускаемся вниз. — Увидев неуверенность Валентины, он добавил: — Это безопасно.

Когда Валентина в последний раз спускалась под землю, она чуть не погибла. Йенс первый полез в черный колодец по вделанным в кирпичную стену металлическим скобам и взял с полки керосиновую лампу. Спичек рядом не оказалось, но у него в кармане лежал коробок, который дала ему Валентина. Он зажег фитиль, и приглушенное желтое свечение в тот же миг разогнало тени.

— Лида, спускайся, милая. Твоя очередь.

В проеме показалось маленькое лицо, потом девочка свесила ноги, встала на первую ступеньку и быстро, как обезьянка, спустилась вниз. Увидев уходящий вдаль подземный туннель, она не издала ни звука, только ступила поближе к отцу, вглядываясь немигающими глазенками в темноту.

— Тут безопасно, — успокоил он ее, похлопал дочь по шапке и поднял руки, чтобы помочь Валентине.

Спускаясь, она закрыла за собой люк, и тьма поглотила их. Густую тишину нарушал только звук капающей воды и доносящееся издалека гудение работающего насоса.

— Долго идти? — спросила Валентина.

— Будем идти, сколько сможем.

Йенс поднял лампу, чтобы посмотреть на ее лицо. Оно было не таким, как прежде, и все же он поцеловал ее губы и, посадив на шею Лиду, отправился в путь. Пока они шли вперед, Валентина пела. Чистый приятный звук ее голоса разгонял уныние, которое наводила окружавшая их темнота. Но потом, когда проход сделался уже и им пришлось опуститься на четвереньки и ползти по зловонной ледяной воде, стало не до песен.

Йенс сердился на себя за то, что ему было трудно сосредоточиться в запутанной сети ходов, но это объяснялось тем, что за последнее время он отвык от темноты. Он часто спотыкался, но отказывался спустить Лиду со спины, несмотря на просьбы Валентины. Дочь крепко держалась за его шею и волосы, и он, чувствуя на себе ее цепкие пальчики, ощущал, как внутри него оживает чтото умершее и иссохшее.

Они не разговаривали о том, что ждет их впереди, и о том, что они оставили, — сейчас было не время. Лишь однажды он спросил:

— Твои родители, где они?

Валентина посмотрела на Лиду, которая слушала каждое их слово, и покачала головой. Короткое напряженное движение. Он не стал расспрашивать. Когда они проходили под металлическим люком, Йенс забрался по лестнице наверх и выглянул через небольшие отверстия в крышке. Он увидел ноги. Сотни, возможно, тысячи бегущих ног. После восьми месяцев почти абсолютного одиночества такое огромное скопление людей показалось ему чемто непостижимым. Когда туннель, по которому они шли, очередной раз раздвоился и Йенс, не задумываясь, свернул влево, Валентина рассмеялась и посмотрела на него с любопытством.

— И как ты находишь здесь дорогу? Это же настоящий лабиринт.

— Это мои туннели, Валентина. Я построил их, и, разумеется, я знаю, куда идти.

Заметив, что Лида, которая теперь брела за ним по щиколотку в воде, давно не подает голос, Йенс повернулся и увидел огромные глаза девочки.

— Папа, — произнесла она шепотом, — а где спит дракон?

— Здесь нет драконов, малышка, — поспешила успокоить ее Валентина.

— Нет, есть. Я слышу, как он дышит.

Йенс взял дочь за руку. Она была холодной и липкой от испарины.

— Помоему, — промолвил он, — нам пора подниматься на свет.

До следующего люка было недалеко. Здесь потолок туннеля был выше, и Йенс поднял над собой лампу, чтобы осветить как можно большее пространство впереди. На полу блеснула маслянистая вода.

— Папа, дракон не впереди, — прошептала Лида. — Он сзади.

— Лида, милая, здесь нет…

— Послушайте, — совсем тихо сказала она.

Они прислушались. Откудато сзади доносился звук, который ни с чем нельзя было спутать, — топот ног, торопливо хлюпающих по воде. Йенс сразу же потушил лампу и оттащил Валентину с Лидой к стене, где они замерли, вжавшись спинами в кирпичную кладку. Спустя минуту они услышали голоса.

— Свет потух, — произнес очень молодой голос.

— Куда они делись? Слушай, — ответил взрослый голос.

Ненадолго стало тихо. Очевидно, у преследователей не было источника света, и они двигались, ориентируясь по лампе Йенса. Когда шаги снова послышались, они были медленнее. Постепенно они стали громче и наконец зазвучали совсем рядом. Йенс вдруг почувствовал, что Валентина вложила ему в руку чтото холодное и тяжелое. Это был пистолет. Сердце в его груди зачастило. Он поднял руку, навел пистолет на темноту и крикнул:

— Кто бы вы ни были, остановитесь!

Звуки прекратились.

— Кто вы такие? — спросил Йенс.

— Никто, — ответил мальчик. — А вы кто?

— Путешественники.

— Может оказаться, что нам с вами по пути, — заметил старший из неизвестных.

— Может. У вас есть свет?

— У нас есть лампа, но нет спичек.

— Валентина, встань за мной и зажги лампу.

Пока она выполняла указание, Йенс направил пистолет в сторону голосов. Неяркий свет упал на две фигуры: мальчик лет двенадцати и рядом с ним мужчина с напомаженными седыми усами и печальными глазами. По виду банкир или юрист. Йенс опустил пистолет и бросил мальчику коробку спичек. Тот ловко поймал ее и сунул в карман. Изза спины Йенса послышался недовольный голос Валентины:

— Черт! Я на рынке за эти спички пятьдесят рублей заплатила.

— Спасибо, друг, — произнес усач. — А может, у вас и еда найдется?

— Нет, — быстро ответила Валентина.

— Нам с внуком пришлось бежать. У нас даже не было времени собраться. — Он посмотрел на сумку Валентины.

Та отошла на шаг, и в ту же секунду мальчик выхватил изза пазухи огромный пистолет и нацелил ей в голову.

— А ну гони сумку! — заорал он.

— Тебе сначала придется меня убить, жалкий мелкий воришка, — ответила женщина.

Йенс встал перед ней и направил пистолет на старшего мужчину.

— Прикажите ему убрать оружие, — сказал он. — Я помог вам. Что за характер у вашего внука?

— Жадный. — Он устало повернулся к мальчику. — Побереги пули для тех, кто их заслуживает.

Мальчик выругался и опустил пистолет.

— Мы сейчас уходим, — сказал Йенс. — Не оставайтесь здесь слишком долго. Ленин и его большевики скоро поймут, что через эти туннели можно уйти из города, и их начнут проверять.

— Спасибо за совет.

Йенс кивнул на прощание и поднял на руки испуганную Лиду, которая дрожала так, что у нее даже зубы стучали. Валентина покачала головой, достала из сумки две банки консервов и скрепя сердце бросила их мальчику, после чего развернулась и пошла по туннелю.

Когда они отошли на несколько шагов, сзади раздался голос:

— Друзья! Есть поезд.

Они остановились и повернулись.

— Что за поезд? — спросила Валентина.

В неуверенном свете лампы ее лицо казалось похожим на череп.

— Поезд, который проезжает через мое загородное имение, рядом с лесом. Это небольшой грузовой поезд, на нем раз в неделю перевозят пшеницу и скот.

Йенс поставил Лиду и достал из сумки, висящей на плече, карту и компас.

— Покажите.

Он поднял лампу, и мужчина ткнул пальцем в карту. На пальце его блеснуло кольцо с печаткой, украшенное большим бриллиантом.

— Видите речную излучину? Рядом с ней поезд замедляет движение. Здесь вы сможете запрыгнуть в вагон, если поторопитесь. Так ездят все крестьяне из соседней деревни.

— Но я слышала, железнодорожники бастуют и поезда не ходят, — вставила Валентина.

— Этот ходит. Это небольшой состав для местных нужд.

— И куда на нем можно уехать? — поинтересовался Йенс.

— Недалеко. Но для разгрузки он выходит на Транссибирскую магистраль.

— Вы туда идете?

— Нет. — Мужчина поднял палец вверх. — Сначала мне нужно найти жену. Она все еще в Петрограде. — Он посмотрел на Йенса, и они оба подумали, что, скорее всего, искать ее уже поздно, но мыслей своих вслух не высказали.

— Удачи вам, — сказал Йенс. — Спасибо за сведения.

— Спасибо за еду. Храни нас всех Господь.

Йенс поднял дочь и повел жену к выходу из туннеля.

Они отыскали излучину, это было нетрудно. На выходе из города их остановил патруль. Но это были совсем молодые наивные ребята, поэтому, когда Йенс с уверенным видом помахал у них перед носом официальным документом с подписью Аркина, небольшой семье было позволено пройти.

Лес показался им спасительным приютом. Испытывая облегчение, они вошли в его тенистую гущу и два дня брели звериными тропами. Температура стремительно упала, и с неба повалил тяжелый пушистый снег, пряча их следы. Несколько раз они замечали бледные фигуры, мелькавшие, как призраки, в отдалении между деревьями, но их не окликали и к ним никто не обращался, потому что никто никому не доверял. В России стало опасно приближаться к незнакомым людям — если человек не был твоим другом, значит, он был врагом. Дойдя до излучины, они устроили привал. Костер разводить не стали, только сожгли несколько веток, чтобы вскипятить воду для чая. Лишь сейчас Валентина рассказала Йенсу о судьбе своих родителей, о том, как их судил трибунал большевиков. Он крепко обнял ее и поцеловал горячие слезы. Кутаясь в пальто и одеяло, они наблюдали за железной дорогой. Час за часом, день за днем. Уходящие вдаль серые рельсы стали казаться им дорогой в будущее.

Валентина лежала, прижавшись к Йенсу под его пальто. Тонкая серая трещина в небе над самым горизонтом указывала на близость рассвета. Рядом с ними, завернувшись в теплое одеяло, беззаботным детским сном спала Лида. Валентина прикоснулась губами к гладкому подбородку мужа (он вымылся и побрился в реке) и почувствовала, как он улыбнулся в темноте, не открывая глаз. Она устроилась головой у него на плече и вдохнула его запах. Он пах хвоей.

— Йенс?

Он поцеловал ее в волосы.

— Йенс, я хочу тебе чтото сказать. — Она говорила спокойным голосом, но почувствовала, как сразу напряглись его мышцы.

— Не нужно ничего говорить. — Он накрыл ее рот ладонью.

Пролежав так с минуту, Валентина подняла голову.

— Йенс, наше путешествие может оказаться опасным. В любую минуту нас могут… — Убить. Нас могут убить. — Нас могут разлучить.

Он прижал ее к себе покрепче.

— Нет. Этого не случится.

— Но если всетаки случится, обещай, что будешь заботиться о нашей дочери.

Он вздохнул.

— Мне не нужно этого обещать.

— И все равно. Обещай. Пожалуйста.

— Хорошо, любимая, если ты так хочешь. Обещаю, я никогда не оставлю Лиду и буду о ней заботиться. — Он повернул голову, и его губы оказались на коже Валентины. — Теперь ты должна обещать мне то же самое.

— Обещаю. Если будет нужно, я за нее жизнь отдам.

— Все?

— Нет.

Она нашла его губы своими и почувствовала, как внутри загорелся знакомый огонь. Страстное, неутолимое желание. Они предались любви под чистым ночным небом, испещренным бесчисленными звездами. И хоть они были не в санях и у нее не было меховой муфты, как в ту ночь после бала в Аничковом дворце, здесь не было ни революционеров, ни Аркина, желающего разрушить их мир.

— Едет, едет! — закричала Лида.

В синее небо поднялся столб дыма, холодный скрипучий воздух донес звук едущего поезда. Железнодорожная колея шла параллельно руслу реки. Лед на ней сверкал россыпью алмазов. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались поля и леса. Для посадки на поезд условия самые подходящие.

— Приготовьтесь, — скомандовал Йенс.

Валентина кивнула, сердце ее готово было выскочить из груди. Лиду посадили отцу на спину, и она крепко обхватила руками его шею. Йенс нащупал руку Валентины. Она улыбнулась мужу и дочери, только улыбка получилась натянутая.

— Я готова. — Дыхание ее заклубилось между ними ледяным занавесом, и она сжала его пальцы.

Поезд оказался совсем небольшим, всего три грузовых вагона за локомотивом. Подъехав к излучине, поезд сбавил скорость, как и говорил мужчина в туннеле. Вагоны загремели и слегка накренились. Йенс побежал вдоль колеи, держа Валентину за руку, но ноги у него были длиннее, а шаг шире, поэтому ей было тяжело не отставать от мужа. Рядом с ними грохотал колесами паровоз. Валентина на ходу бросила взгляд на кабину и увидела машиниста с палкой в руках, который смотрел на них так, словно собирался этой палкой отгонять их от поезда. В начале первого вагона на внешней стене была металлическая лестница. Поравнявшись с ней, Йенс схватил ее свободной рукой, и его тут же оторвало от земли. На какойто миг он повис на одной руке с Лидой за спиной и двумя сумками на плече. Другой рукой он попрежнему крепко держал жену.

— Прыгай! — закричал он.

Но на такой скорости для нее запрыгнуть на лестницу было почти невозможно. Она попыталась прыгнуть, но ноги не послушались ее, она поскользнулась и упала, чувствуя, как выкручивается, вырывается из сустава рука, за которую ее держал Йенс. Поезд тащил ее на всей скорости по земле. Разрывая одежду, царапая и кромсая тело.

Валентина почувствовала, что ее пальцы выскальзывают из его руки, почувствовала, что сама жизнь уходит из нее, и сдалась. Она упала на покрытую льдом землю и увидела, как от нее удаляется все, что она любила в этой жизни. Когда колея выровнялась, поезд, вовсю работая поршнями, стал набирать скорость и сердито заревел. Фигуры Йенса и Лиды исчезли. Валентина поднялась на ноги и, не замечая того, что ее всю трясло, а колени были изодраны, стала смотреть на уменьшающийся поезд.

— Йенс! — закричала она. — Лида!

Она пыталась дышать, но горло не слушалось. Она потеряла все. После всего, что ей пришлось пережить, теперь, когда до новой жизни оставался лишь шаг, она лишилась всего. И тут ноги понесли ее вперед. Сначала она шла, потом побежала. Черт возьми, если будет нужно, она дойдет пешком хоть до самого Китая! Земля под ногами гудела. Валентина снова поскользнулась, но на этот раз не упала, а продолжила бежать, не сбавляя скорости. В голове закружился хоровод мыслей, но одна из них затмила остальные: они вместе, Йенс и Лида. И они будут вместе всегда. В безопасности.

Когда заболели легкие, она вдруг осознала, что находится одна посреди глухого леса. У нее не было ничего, что могло бы помочь ей выжить в этом безлюдном месте. На ногах ее удерживало лишь одно: осознание того, что Йенс и Лида вместе и они позаботятся друг о друге.

Боль. Душевная боль от внезапно свалившегося на нее одиночества разрывала сердце Валентины. И все равно она продолжала упрямо бежать, все дальше и дальше, заставив себя не думать ни о чем. А потом, когда у нее начало темнеть в глазах, в отдалении она вдруг увидела хвост поезда. Она моргнула, прогоняя застилавшую глаза тень. Поезд стоял, хоть и продолжал изрыгать в небо серый дым.

Она бросилась вперед со всех ног. Поезд приближался и вот уже оказался совсем рядом. Обезумевшее сердце Валентины, казалось, готово было разбиться о ребра. Она поравнялась с последним вагоном, но поезд так и не двинулся с места, продолжая нетерпеливо дрожать на колеях. Второй вагон. Легкие разрывались. Третий вагон и лестница. Валентина крепко схватилась за железную перекладину. Ничего не произошло, поезд не дернулся. Неуверенно она полезла наверх, потом стремительно ворвалась в кабину локомотива.

Там, приставив пистолет к голове машиниста, стоял Йенс. Он улыбнулся ей.

— Вы заставляете себя ждать, сударыня.

Content

Кейт Фернивалл
Жемчужина Санкт-Петербурга

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42