Павел Корнев

Мор

Допрос первый

Мор

Месяц Святого Себастьяна Косаря

Год 974 от Великого Собора

1

День начинался — лучше не бывает.

Проснулся я отлично выспавшимся в самый разгар утра, когда часы на соседней башне отстучали десять раз. К тому же проснулся не один, а в обнимку с молоденькой девицей — и не абы какой грымзой, показавшейся раскрасавицей исключительно с пьяных глаз, но действительно симпатичной служаночкой. Да еще и выставленное вчера хозяином вино оказалось отменного качества, и в голове было ясно-ясно. Словно и не пил до полуночи.

И это обстоятельство радовало неимоверно: через час идти на встречу, и если свежий запах перегара будет там более чем уместен, то похмельная маета лишь доставит кучу неудобств.

Решив прекращать уже отлеживать бока, я высвободил руку, разбуженная неловким движением служанка заворочалась и открыла глаза.

— Доброе утро, — прижалась ко мне девушка. — Как спалось?

— Просто замечательно, — улыбнулся я и спросил: — Хозяин не потеряет?

— Нет, все в порядке. А вы уже встаете?

— Дела.

— Жаль…

— Вечером.

Я откинул одеяло и невольно поежился: из-за оставленного открытым на ночь окна в комнате оказалось довольно прохладно. Мурашки по коже так и побежали. Осень, ничего не попишешь.

— Вы интересный. — Девушка провела кончиками пальцев по моему предплечью и соскользнула с кровати. — Первый раз у купца татуировку вижу.

— Ошибка молодости, — не моргнув глазом, солгал я. — Когда с отцом на корабле ходил, матросы с панталыку сбили. Набрехали, будто иначе портовые девки любить не будут.

— Это какая-то молитва? — через голову надевая сброшенное вчера на пол платье, поинтересовалась служанка.

— Из откровений Мартина Мореплавателя, — вновь пришлось мне прибегнуть ко лжи. — Молитва об удаче для путешествующих морем.

Быть пойманным на вранье я нисколько не опасался. Предплечье расчертили староцерковные письмена, и отличить одну цитату из Святого Писания от двух других было не под силу и куда более образованному соглядатаю.

Я и сам, хоть прочел немало книг из закрытых монастырских архивов, не в полной мере мог разобрать черневшие на коже мудреные закорючки. Но одно знал совершенно точно — изречения Николаса Слепца и Августины Травницы никакого отношения к морской удаче не имели.

Погибель бесам и исцеление тела, вот какой смысл — и не только смысл! — несли эти не слишком ровно наколотые слепым мастером слова. И лично для меня это было куда важнее попутного ветра и семи локтей под килем. «Нательные знаки как защита от скверны».

— Так вы, мастер Маагларь, из моряков? Тогда понятно, откуда такая прыть! — рассмеялась служанка и, выпростав из ворота русую косу, повернулась ко мне спиной. — Затяните.

Я помог ей справиться с платьем и, не отказав себе в удовольствии облапить ладную фигурку, легким шлепком чуть пониже спины подтолкнул девицу на выход:

— До вечера, красавица.

— Уж будьте уверены, мастер…

— Серж, просто Серж.

— Вы очень добры…

Лукаво подмигнув на прощанье, служанка выскользнула за дверь; я задвинул засов, поежился и поспешил натянуть ночную рубашку. И только потом отдернул плотную штору, открыв комнату солнечному свету и свежему воздуху, а заодно уличному гомону вкупе с целым букетом не самых приятных запахов.

Ну да это Лем, что с него взять! Даже в ранге столицы Протектората он всегда оставался жуткой дырой, а после грядущего раздела спорной провинции и официально станет самым обычным заштатным городишком, одним из многих в Стильге. К тому же еще и пограничным.

Впрочем, сейчас Лем мало походил на забытое всеми Святыми захолустье — прибытие высоких гостей хоть на несколько дней, но вдохнуло в него новую жизнь. Да иначе и быть не могло: кроме судьбы служившей яблоком раздора провинции на повестке дня стоял вопрос о разделе Тироша, и, помимо делегаций Стильга и Драгарна, городок своим присутствием почтили доверенные лица властителей всех сопредельных государств. А вместе с ними — толпы охранников, шпики, торговцы и просто жуликоватые любители половить рыбку в мутной воде.

На моих глазах катившие телегу тяжеловозы едва не стоптали зазевавшегося прохожего, и шествовавший за возом стражник немедленно воспылал желанием наподдать раззяве древком тяжеленной алебарды. Но резкий порыв ветра крайне своевременно для ротозея откинул край дерюги, и позабывший обо всем на свете служивый кинулся укрывать трясшиеся в телеге мертвые тела.

Я успел заметить самое меньшее две пары босых пяток и усмехнулся: опять, видно, поножовщина в самый неподходящий момент приключилась, вот местные шишки и приказали разобраться с этим делом по-тихому, ни в коем разе не беспокоя съехавшуюся в город почтенную публику.

Ну да и Святые с ними! Я отошел от окна к висевшему на стене зеркалу, привычно провел пальцами по задней стороне, выискивая печать-благословение ордена Изгоняющих, и только после этого сдернул закрывавшее стекло полотенце. Придирчиво оглядел растрепавшуюся после бурной ночи черную шевелюру, нездоровую кожу лица, набухшие мешки под глазами и припухший нос, задумчиво потер слишком уж светлую щетину на подбородке и полез в несессер за помазком и бритвой.

Прошу любить и жаловать — мастер Серж Маагларь, собственной персоной.

Прибывший с делегацией Марны купец, который слишком прижимист, чтобы, как все нормальные люди, пользоваться услугами цирюльника, зато всегда готов сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Но это еще впереди, да.

Наскоро побрившись, я привел в надлежащее состояние лицо, хлебнул остававшегося в кувшине вина и, прополоскав рот, сплюнул в ночной горшок. Сменил ночную рубашку на исподнее, с трудом влез в штаны и заправил в них сорочку. Теперь еще сюртук, без него никак…

Отвратительно скроенный искусным портным синий сюртук был слишком узким в плечах, заставлял сутулиться и выпячивал живот, но, оглядев себя в зеркале, я остался полностью доволен увиденным.

Вылитый марнийский купец-сквалыга, и никак иначе.

Шейный платок, гольфы, остроносые туфли и украшенный фазаньим пером берет прекрасно дополнили наряд, а простая трость со стальным набалдашником позволяла не только соответствовать последним веяниям моды, но и удерживать уличных попрошаек на безопасном расстоянии от звеневшего монетами кошеля.

Заперев дверь, я покинул гостиницу и привычной дорогой зашагал к городской ратуше, не забывая поглядывать по сторонам. От меня ведь не убудет, а малая толика внимательности способна иной раз уберечь от весьма и весьма серьезных неприятностей…

Взять вот, к примеру, невесть откуда приблудившегося нищего. Обыватель твердо уверен, что убогие и калечные бродят по городу как Святые на душу положат, да только это совсем не так. У попрошаек своя жесткая иерархия, и любому зашедшему на чужую территорию побирушке неминуемо придется вскорости уносить ноги. И пусть этот конкретный горемыка занял не самое проходное место — да, глухое тут место, чего там, — проигнорировать его неожиданное появление было бы слишком опрометчиво…

— Подайте защитнику отечества, потерявшему здоровье на Лемском поле! — ухватив цепкими заскорузлыми пальцами мою штанину, загундосил колченогий мужик, кутавшийся в какую-то рванину. — Подайте, господин хороший, на пропитание ветерану славной армии Стильга!

А еще обыватель в массе своей редко замечает то, что происходит у него за спиной, и потому удар дубинкой или наполненным песком мешочком обычно повергает разиню в неописуемое изумление. Буквально до положения риз.

— Подайте!.. — вновь затянул калека, и, резко подавшись вперед, я коротким ударом сверху вниз расквасил ему нос.

Мужичонку опрокинуло на дерюгу; я для верности приложил его по печени острым носком модной туфли и без промедления ткнул за спину лежавшей на сгибе левого локтя тростью. Набегавший сзади громила со всего маху наткнулся на железный оконечник, сипло охнув, сложился пополам и немедленно поймал челюстью взметнувшийся навстречу набалдашник. Сыпанули обломки гнилых зубов, бугай захлебнулся стоном и прилег отдохнуть рядом с подельником.

Третий жулик выхватил нож. Иззубренный и местами поржавевший, но при этом способный отправить оппонента на встречу со Святыми ничуть не хуже остро заточенного шедевра какого-нибудь известного оружейника.

Нехорошо…

Тростью по руке — хруст раздробленных костяшек, будто бальзам на душу! — потом резко по колену и уже с оттягом по левой ключице.

Оболтус повалился на мостовую, но присутствия духа не потерял и сгоряча принялся нашаривать рукоять оброненного в грязь ножа; пришлось наступить ему на пальцы и протянуть тростью по ребрам.

— Ай! — взвыл тщетно пытавшийся выдернуть зажатую подошвой ладонь жулик. — Не надо! Хватит!

— Кто вас послал? — замахиваясь, спросил я.

— Никто!

— Кто вас послал? — Одновременно с вопросом трость шибанула парню по левому боку и, судя по звуку, перебила сразу два или три ребра. — Говори!

— Никто! — закашлялся бедолага. — Просто кошель приметили… Просто…

Легонько приласкав затылок обалдуя набалдашником, я отправил жулика в забытье, спокойно одернул сюртук и продолжил свой путь.

Совсем голытьба местная обнаглела — город полон стражников, а они почтенных гостей средь бела дня грабить надумали!

Нехорошо…

На собрание в ратуше я в итоге опоздал. Уже взбегая по стертым ступеням облицованного мрамором крыльца, увидел подпрыгивавшего от нетерпения главу торговой делегации Марны и помахал ему рукой.

— Ну что же вы, мастер Маагларь?! Ну как же так?! — проводя меня через оцепивших вход стражников, начал выговаривать обильно потевший толстяк с колыхавшимся в такт шагам вторым подбородком. — Его сиятельство ожидается с минуты на минуту, а вас все нет и нет! Я тут как уж на сковороде верчусь! Как же так?!

— Спокойствие, мастер Нарль, только спокойствие, — натянуто улыбаясь, попросил я, минуя брата-экзорциста.

Наряженный в длинный плащ, широкополую шляпу, полумаску и остроносые сапоги — все черной кожи, усеянной серебряными колокольчиками, — монах ордена Изгоняющих не обратил на меня никакого внимания, подпиравший рядом с ним стену «серый сюртук» тоже придираться не стал, а вот стоявшие дальше гвардейцы Драгарна потребовали сдать трость.

Ну и сдал, конечно. Почему не сдать?

— Идемте, мастер Маагларь, — заторопился толстяк. — Встреча состоится в кабинете бургомистра.

Статс-секретарь интендантской коллегии Драгарна кавалер Карл Альгре дожидался нас в кресле градоначальника, нисколько не смущаясь висевшего над ним портрета монарха сопредельного — и традиционно не слишком дружественного — государства. Его величество Грегор Четвертый наблюдал со стены завитые усики, аккуратные локоны и напудренные щеки горбоносого красавца с явным неудовольствием; я же к увиденному остался совершенно равнодушен. Глаза с хитринкой, волевой подбородок, острые скулы, вид решительный и мужественный — это ерунда. Главное, что у человека внутри. А внутри у кавалера Альгре зудела жажда наживы. Мне было об этом известно доподлинно.

Глаза — зеркало души, да. Но есть и другие, куда более надежные источники информации.

— Приносим свои извинения за опоздание, ваше сиятельство, — немедленно поклонился приложивший руку к сердцу мастер Нарль. — Произошла небольшая накладка…

— Не берите в голову, — махнул белоснежной манжетой статс-секретарь. — Право слово, не стоит так волноваться. В любом случае, нет никакой возможности согласовать интересующие вас сделки.

— Но кожаные изделия Марны по праву считаются лучшими во всех Святых Землях! — воскликнул до глубины души пораженный этим пренеприятнейшим известием мастер Нарль, и я поспешил ухватить его под локоть.

— Видите ли, ваше сиятельство, — улыбка далась мне нелегко, но это была честная, открытая и немного печальная улыбка, а не вымученная гримаса пытающегося втюхать лежалый товар коммивояжера, — мы просто не можем вернуться на родину с такими известиями. Боюсь, в этом случае нам придется самолично заняться изготовлением столь нужных вашей армии изделий.

— О? — в удивлении приподнял бровь кавалер Альгре.

— Марна переживает непростые времена. Война будит в людях не лучшие чувства, и наши тюрьмы сейчас переполнены еретиками, грабителями, ворами, а порой и теми, кто не столь быстро, как должно было, поддержал нового монарха…

— Боюсь, я немного не понимаю… — отставил бокал с вином статс-секретарь. — Вы хотите сказать…

— Все предлагаемые вашему вниманию товары изготавливаются на тюремных мануфактурах. И, если сделка сорвется, в казне скоро не останется денег на пропитание этих несчастных.

— Благотворительность — не мой конек! — надменно вскинул подбородок кавалер Альгре.

— Именно поэтому мы готовы делать отчисления в размере десятой части стоимости армейских закупок в, скажем так, резервный фонд для укрепления партнерских отношений…

— Вы предлагаете взятку? — приподнял бровь изрядно удивленный такой прямотой Альгре.

— Как можно?! — обмер мастер Нарль.

— Взятку? Какое мерзкое слово, — поморщился я. — Взятки предлагают за что-то однозначно незаконное, а наши товары действительно лучшие. Полагаю, стоит рассматривать эти перечисления как некий страховой взнос. Наш поверенный в Норвейме…

— Это детали, — отмахнулся кавалер. — Скажите-ка лучше, любезный, какой в этом деле интерес лично у вас. Наполнение казны, еда для заключенных — это все понятно. Но вам-то что с того, мастер Маагларь? — неожиданно остро глянул мне в глаза статс-секретарь. — А?

— В случае успешного завершения переговоров, — немного даже смутившись, ответил я, — мне было обещано несколько десятин земли неподалеку от Сарина. Имение — дрянь, но оно дает право на титул…

— Это меняет дело! — расплылся в улыбке кавалер Альгре, почуявший родственную душу. — Господа, чего же вы стоите? Присаживайтесь, присаживайтесь!

— Так вы согласны? — вытерев платком вспотевшее лицо, уточнил мастер Нарль.

— Разумеется, ведь ваши товары отменного качества! Надо только обсудить кое-какие детали… — рассмеялся статс-секретарь, и тут на башне ратуши ударил колокол.

И как ударил! Звук врезался в основание черепа, подобно залитой свинцом дубинке, и на какой-то миг у меня перед глазами все поплыло. Стиснув ладонями виски, я дождался, когда затихнут начавшие ворочаться в глубине души призрачные тени, и с облегчением перевел дух. А звон никак не утихал, и вскоре к нему начали присоединять свои голоса колокола по всему городу.

Что за бесовщина? С войны такого не было…

— Не понимаю… — пробормотал мастер Нарль и ошарашенно уставился на распахнувшего дверь драгарнского гвардейца.

— Ваше сиятельство, приказано доставить вас в замок, — прямо с порога отрапортовал служивый.

— Что стряслось?! — вскочил на ноги едва не облившийся от неожиданности вином кавалер Альгре.

— Мор.

2

Ратушу я покинул в растрепанных чувствах. И было отчего: выезд из Лема перекрыли всем, невзирая на чины и звания, а первые заболевшие хоть и появились лишь сегодняшней ночью, но число умерших от непонятной заразы уже перевалило за две сотни. Люди покрывались язвами и сгнивали заживо в считаные часы, и никто даже предположить не мог, что именно послужило причиной этой напасти.

Ну почти никто.

Слишком уж стремительное распространение болезни вызвало у меня нешуточные опасения, а потому я остановил первую попавшуюся телегу с мертвецами, попросту перехватив поводья запряженной в нее коняги.

— Чего еще?! — завопил возница, из-за своей набитой целебными травами маски походивший на какую-то чудную птицу. — Проваливай, а то стражу кликну!

— Остынь! — Я кинул ему серебряную монетку в полмарки и отдернул закрывавшую тела дерюгу. — Постой пока, спешить-то уже некуда.

— Как некуда? — всплеснул руками возница, деньгу, разумеется, спрятав. — Люди мрут как мухи, а возить кому? Мне!

— И Святые с ними, — поморщился я, разглядывая страшные язвы. Кожа и плоть мертвецов оказались прободаны местами до костей, и ни чумой, ни холерой вызвавшая мор болезнь оказаться не могла. Да и быстро, бесовски быстро все происходит.

— А вы, стал-быть, медик, ваша милость? — оценив мой интерес, спросил возница.

— В каком-то роде.

— И что делать?

— Молиться, — на полном серьезе ответил я и зашагал прочь. — Молиться и верить…

И никак иначе — все тела несли на себе отпечаток потустороннего, и без порождений Бездны дело точно не обошлось. Вот только никогда еще одержимость не проявлялась подобным образом! Да и бесы способны овладевать лишь уже источенными грехом душами.

Нет, мор вызвали намеренно — кто-то в своих неведомых целях усилил заразу скверной. И этот кто-то нечеловечески ловок, раз на него до сих пор не объявили охоту экзорцисты из местной миссии ордена Изгоняющих.

А значит — помоги всем нам Святой Себастьян Косарь!

Задумавшись, я не сразу обратил внимание на идущего навстречу высокого светловолосого священника, который слишком уж пристально разглядывал скромного торговца из Марны в моем лице. А когда тот затянул изгоняющий бесов псалом — «Полный сборник молитв Николаса Слепца», — спасаться бегством стало уже слишком поздно.

Да и куда бежать? Затеряться в толпе нечего и надеяться — ни одной живой души вокруг! Лишь я да этот слишком уж проницательный святоша! И откуда только его нечистые принесли?!

— Не надо, святой отец! Вы не так все поняли! — собирая в кулак всю свою волю, взмолился я, и тут в меня призрачным молотом врезалась яростная молитва.

Вера священника оказалась сильна. Невыносимая тяжесть обрушилась на плечи и заставила бухнуться на колени, вместо крови по венам потек жидкий огонь, а не дать святому слову развеять заточенных в глубине души отродий Бездны и вовсе получилось ценой неимоверных усилий.

— Эх, святой отец… — поднимаясь с колен, страдальчески поморщился я, потом встретился с тяжело отдувавшимся священником взглядом, и ругательства замерли у меня на языке.

Не зря один недоброй памяти экзекутор в свое время сказал, что глаза — это зеркало души. Заколотый в Сарине адепт ордена Пламенной длани был абсолютно прав: глаза и в самом деле могут слишком многое поведать о человеке внимательному наблюдателю.

Особенно если в их бездонных глубинах кружатся обрывки душ загубленных ради власти и личного могущества бесноватых.

Не священник приложил меня молитвой, а брат-экзекутор!

Здесь, в Леме, — экзекутор!

Прибудь он с официальным визитом, об этом бы давно судачил весь город, а значит, полуночник находится в городе на нелегальном положении. И…

…и тут он развернулся и побежал!

Глаза — мать их! — зеркало души, и в меня брат-экзекутор в свою очередь заглянул столь же легко! А заглянув и разглядев легион бесов, немедленно бросился наутек. И немудрено: душа человеческая неспособна выдержать ярость даже двух нечистых, и лишь выродки из выродков — Жнецы — могут совладать с подобной напастью. Не они одержимы, но наоборот.

Превозмогая расходящуюся по всему телу ломоту, я распахнул двери запрятанной в самой глубине души темницы, выхватил из свившихся в клубок порождений Бездны первую попавшуюся бесовскую сущность и заставил ее перетечь в руку. Скрипнул зубами из-за разъедавшей сознание боли, но все же собрался с силами и, словно веригами, обвил нечистого жгутами скверны. А затем глубоко вдохнул и метнул исчадие Пустоты вдогонку лжесвященнику.

Будто гарпун.

Да так оно в итоге и вышло — наполненная злобой и отчаянием тварь в один миг пронзила саму суть перепуганного человека, и обратный рывок вместе с бесом выдрал душу беглеца, просто сочившуюся потусторонней силой отправленных экзекутором на костер одержимых.

А вот тело продолжило свой бег — тело не осознало, что оно уже мертво. Никаких ран, никаких увечий — и все же в нем не осталось ни капли жизни. Шагов через двадцать ноги мертвеца подкосились, он рухнул на мостовую и судорожно задергался в изначально обреченной на неудачу попытке спастись.

Не без труда скрутив трофейную силу в безумно колючий клубок, я запрятал скверну под сердце и без всякой спешки направился к подергивавшему ногами экзекутору. Когда подошел, по серой рясе уже растеклось резко вонявшее мочой пятно, но сердце до сих пор колотилось, разгоняя по телу кровь. Осуждающе покачав головой, я ногой спихнул экзекутора в канаву с нечистотами — вот вам и еще одна жертва заразы, — и поспешил прочь.

Табор циркачей, комедиантов и прочих промышлявших уличными представлениями фигляров облюбовал для своей стоянки небольшой пустырь на окраине Лема. Место было выбрано неспроста: одной стороной пустошь примыкала к крепостной стене, другой — терялась в заросшем густым бурьяном овраге, а обитатели соседствовавших с пристанищем бродячих артистов трущоб не торопились кликать стражников, заслышав ругань, крики и шум нередких в творческой среде потасовок.

Не обращая внимания на удивленные взгляды, я спокойно прошествовал мимо группы апатично-похмельных трюкачей, подошел к расписанному всякими таинственными знаками фургону и прищелкнул пальцами, привлекая внимание сидевшего на чурбаке широкоплечего коротышки:

— Альб!

— Ну? — Широко известный в цирковых кругах как гениальный метатель ножей и талантливый жонглер парень прекратил доводить до совершенства зажатый в руке клинок, завернул его в кожаный обрезок и уставился на меня. — Чего?

— Зови Гуго и Берту, — распорядился я и, с трудом задрав обтянутую узкой штаниной ногу, влез в фургон.

Одернул за собой полог, запалил масляный фонарь и с неописуемым облегчением скинул на пыльный пол опостылевший за последние дни сюртук. Следом отправились брюки, туфли и сорочка, так что, когда внутрь проскользнула Берта, на мне оставалось лишь исподнее.

— Хотел меня видеть? — с непонятной улыбкой поинтересовалась высокая черноволосая девушка с резкими, но ужасно привлекательными чертами лица. В провокационных разрезах ее длинной юбки бесстыдно мелькали стройные ноги, а завязанная спереди на узел мужская рубаха не столько скрывала, сколько подчеркивала великолепную грудь.

— Ты мне нужна. — Отперев сундук, я взял замотанное в тряпку зеркало, повесил его на специальный крюк и придержал, когда тяжелая рама закачалась, слегка продавив обтягивавший фургон тент.

— Ну наконец-то, Себастьян, ты признал это!

Качнув бедрами, Берта подступила вплотную, прижалась грудью, и я почувствовал, как в меня уперлись ее напрягшиеся… напрягшиеся, хм-мм…

— Хватит! — потребовал я и отвернулся к зеркалу.

Отвечать на заигрывания циркачки было себе дороже. Если прозванные «черными вдовами» пахартские паучихи пожирали самцов исключительно после спаривания, то Берте даже не требовалось доводить дело до физиологической близости. Попавшие в любовные силки мужики совершенно сходили с ума от одного взгляда ее зеленых глазищ.

Ну и к чему мне такие проблемы?

— Но почему? — продолжая свою игру, потребовала ответа Берта. — Не отрицай, я ведь тебе нравлюсь!

— Не имею обыкновения спать с тем, с кем работаю.

— Ну и продолжай не спать с Гуго и Альбом, а для меня сделай исключение.

— Довольно! Живо тащи расческу и ножницы! — Морщась, я вытащил из ноздрей менявшие форму носа распорки, потом языком вытолкнул изо рта на ладонь придававшие лицу одутловатый вид кожаные подушечки и поторопил циркачку: — Быстрее, женщина!

— Как скажешь, о деспотичный ты наш, — вздохнула Берта и наконец оставила меня в покое.

Стиснув зубы, я оторвал приклеенные под глаза мешочки из воска и какой-то вязкой дряни, затем пришла очередь язвочек и гнойничков, а для избавления кожи от нездорового оттенка пришлось воспользоваться смоченной в полынной настойке тряпицей.

— Таким ты мне нравишься гораздо больше, — ехидно улыбнулась Берта и спросила: — Как стричь?

— Покороче, — попросил я и опустился на пододвинутый к зеркалу табурет.

— Твои желания — закон, о повелитель девичьих грез, — проворковала девушка, зашла мне за спину и, не преминув на миг прижаться упругой грудью, занялась стрижкой.

А вскоре пожаловали и остальные циркачи. Альб молча уселся на сундук и обхватил колени своими несуразно длинными руками; Гуго — изящный седовласый франт в отлично скроенном, но уже изрядно поношенном костюме — неодобрительно поцокал языком и прошелся вокруг меня.

— Так понимаю, у нас действительно проблемы… — раздраженно пробормотал подвизавшийся на ниве балаганных фокусов щеголь, давно уже лелеявший несбыточную мечту получить перевод с разъездной работы на какую-нибудь синекуру в столице.

— Не все так плохо, — морщась из-за щекотавших шею обрезков волос, ответил я.

— Правда?

— Да. Все много-много хуже.

— Мор? — сразу догадался Гуго. — Думаешь, это настолько серьезно?

— Именно, — вздохнул я.

— И что в нем такого? Подумаешь, заболел кто-то! — фыркнул Альб, который отвечал в труппе за силовое решение проблем. Наши проблемы имели обыкновение ходить вооруженными до зубов, но коротышка по праву считался мастером поножовщины, и проколов у него на сегодняшний день не случалось ни разу. А вот шевелить мозгами он по обыкновению не любил.

— Слишком быстро зараза распространяется, — передернул плечами Гуго.

— Мор — не простая зараза. — Я поднялся с табурета, стоило Берте закончить стрижку и худо-бедно стряхнуть обрезки волос с моих плеч и спины. — Мор вызван чернокнижником. В мертвых телах присутствовали отголоски скверны.

— Бесов праздник! — охнул седой фокусник. — Сами розысками займемся или в надзорную коллегию сообщим?

— Кто — мне и без надзорной коллегии известно. Неизвестно лишь, как им это удалось провернуть, — ответил я и зажмурился, смачивая короткий ежик черных волос остро пахнущей хвоей жидкостью. — В Леме орудуют братья-экзекуторы.

— Чушь! — вскинулся Альб. — Не может такого быть!

— Не буду спорить — чушь, — согласился я. — Но по дороге сюда мне пришлось одного из них упокоить.

— Не верю! — продолжил упорствовать жонглер. Оно и понятно: крайне неразумно обвинять в распространении болезни едва ли не самый могущественный монашеский орден, долгие века сжигавший бесноватых по всей полуночи Святых Земель. И не только там…

— Как будто твое мнение имеет какое-то значение! — презрительно скривилась Берта, принесшая мне таз с чуть теплой водой.

— Но зачем экзекуторам понадобилось насылать на город мор? — задумчиво потер гладковыбритый подбородок Гуго. — Неужели Норвейм желает сорвать мирные переговоры Драгарна и Стильга? Какой им в этом резон?

— Не знаю, да и неважно это пока, — отмахнулся я, вытирая голову почерневшим из-за остававшейся на нем краски для волос полотенцем. — Берта, попробуй поспрашивать людей о высоких светловолосых монахах или священниках с полуночным акцентом. Альб, поговори с местными, не шлялся ли поблизости кто-нибудь подозрительный. Идите!

— Так понимаю, для меня ты приберег самое неприятное задание? — вздохнул Гуго.

— В гостиницу мне возвращаться нельзя. Возьми одежду, подбери подходящий труп с изуродованным лицом и организуй опознание. Серж Маагларь должен умереть. И забери зеркало из номера — на нем благословение братьев-экзорцистов.

Неблагословленное зеркало — врата в Пустоту. Ты смотришь на свое отражение, а оттуда на тебя смотрит Бездна. Для обычного человека пустяк, для меня — хуже не придумаешь. «Зеркала как греховные очи Бездны».

— А переговоры?

— Его сиятельство уже заглотнул наживку, с остальным справится мастер Нарль.

Кавалер Альгре сам накинул петлю себе на шею, и, когда со временем из Марны по армейским закупкам начнутся поставки некачественных товаров, отказаться от якобы столь выгодного сотрудничества он уже не сможет. А значит, будет на коротком поводке.

— Слава Святым! — с облегчением перевел дух Гуго. — Слава Стильгу!

— Поторопись.

Фокусник выбрался из фургона; я непроизвольно прикоснулся кончиками пальцев к раме зеркала, уловил присутствие оставленного экзорцистом благословения и глянул на свое отражение.

Ну, здравствуй, Себастьян Март, мелкий чин Тайной службы Стильга.

Неплохо выглядишь. Поправился разве только, и…

…и тут мне в грудь вонзился проткнувший тент длинный узкий клинок! Гибкая полоска холодной стали, скользнув меж ребер, пробила сердце и согнулась, а в следующий миг ее одним рывком выдернули обратно.

Какое-то мгновение я стоял, пытаясь остановить хлеставшую из раны кровь, а потом со всех сторон навалилась темнота, колени подогнулись, и голова совершенно деревянно стукнулась о доски настила.

Ну да — я умер. Окончательно и вроде как даже бесповоротно.

3

Умер — и оказался посреди заполненной серостью беспредельной Пустоты. Я ничего не видел, не слышал и не ощущал — и вместе с тем доподлинно знал, что вырвавшиеся на свободу бесы, подобно скрытым водной гладью акулам, начинают нарезать круги вокруг моей беззащитной души.

Стремительный рывок — и самое шустрое из порождений Бездны вцепилось в столь желанную добычу, но лишь затем, чтобы немедленно сгореть в объявшем его святом огне. Остальные бесы, спасаясь от неминуемой гибели, сами забились в наиболее глухие закутки моей души, а исцеленное сердце вновь начало разгонять по жилам кровь.

Какое-то время я беззвучно глотал воздух открытым ртом, после попытался подняться, но руки тут же подогнулись, и лицо уткнулось в лужу натекшей на пол крови. Пару минут полежал так, потом перевалился на спину и осторожно прикоснулся к зарубцевавшемуся шраму под левым соском.

Лихо меня. Нет, действительно лихо.

И сам бы лучше не исполнил.

Остается только вопрос: кто? Альб или Берта?

На чужих грешить не стоит: никто не знал о моей привычке касаться зеркала, прежде чем в него посмотреть. И где именно зеркало висит — тоже.

А так — дернулся тент, и лети, душа, в Свет.

Ну ничего, разберусь. Только Гуго дождусь для начала — он-то при всем желании обежать фургон и столь ювелирно пырнуть меня клинком никак не успевал.

Выжженные на руке святые письмена, которые и развеяли самого шустрого беса, заодно исцелив рану крупицами его скверны, ныли просто невыносимо, долетавший до пустыря колокольный звон колол похуже вражеского копья, и меня вновь начало мутить.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я зачерпнул из таза мыльной воды и оттер с торса и лица только-только подсохшую кровь. Потом, достав из сундука короткие широкие штаны, синюю рубаху и расшитую затейливыми узорами кожаную жилетку, оделся и с кряхтением натянул на ноги тяжелые пехотные ботинки с железными набойками на носках. Перевел дух, прикрыл короткий ежик рыжих волос куцей кепчонкой и с залитой свинцом дубовой дубинкой в руках уселся на табурет.

Подождем. Подождем — да.

Первым, на мое счастье, явился Гуго. Насвистывая мотивчик из популярной в этом сезоне оперы Антонио Лири, фокусник забрался в фургон и с изумлением уставился на залитый кровью пол.

— Себастьян, ты кого-то убил? — заозирался он по сторонам. — А где тело? В сундуке?

— Нет, — скривился я и перевернул таз. Окрасившаяся в розовый цвет вода утекла сквозь щели, и кровавое пятно перестало бросаться в глаза. — Скорее это меня убили. И вполне успешно, только не до конца.

— Ты в порядке? — всполошился фокусник.

— Теперь — да.

— Кто это был?

— Не знаю, — покачал я головой и указал на неприметную прореху в тенте. — Ударили с улицы.

— Но почему именно сейчас? — наморщил лоб Гуго и вдруг охнул: — Кто-то из нас работает на Норвейм?

— Ничего другого мне на ум не приходит.

— Альб или Берта? Или меня ты тоже подозреваешь?

— Ты бы не успел фургон обежать.

— Хоть в чем-то повезло.

— И не говори. Остается только выяснить, кто именно скурвился.

— Где ты стоял? — спросил Гуго и потянул меня к зеркалу. — Только встань на то самое место! Это важно!

Выполнять распоряжение не хотелось просто жутко — теперь никакая молитва не спасет! — но я пересилил себя и подошел к зеркалу. Подспудно ожидая повторения смертельного удара, протянул руку к деревянной рамке, сдвинулся немного в сторону и кивнул:

— Здесь.

— Куда был нанесен удар?

Я нехотя задрал рубаху и показал белую отметину шрама с левой стороны груди.

— О, Святые! — воскликнул пораженный фокусник. — Точно в сердце!

— Хотелось бы выразить восхищение такой точностью лично…

— Так, били снизу вверх и немного наискось, с правой руки, — задумался Гуго и поспешил к закрывавшему вход пологу. — Подожди!

Чувствуя давящую на плечи усталость, я присел на табурет и похлопал увесистой дубинкой по ладони. А ведь так замечательно день начинался! Так замечательно…

Вернувшийся в фургон Гуго с отсутствующим видом уселся на сундук и печально вздохнул:

— Я бы предпочел, чтобы предателем оказалась эта стерва…

— Альб?

— Он.

— Откуда такая уверенность?

— К борту придвинут бочонок. Крышка протерта.

— Неудивительно, — фыркнул я. — Даже Берте не дотянуться с земли.

— Она высокая, ей несподручно бить с бочонка снизу вверх, — пояснил фокусник. — При ее росте удар вышел бы скорее горизонтальным. И знаешь, она бы непременно зашла оценить результат. А вот Альб в этом отношении излишне самоуверен. Вечно его контролировать приходится.

— Зови выродка. — Поднявшись с табурета, я спрятался за вешалку со сценическими нарядами и предложил: — Скажи, что обнаружил мое тело, все осмотрел и нужна его помощь.

— Сделаю, — вздохнул Гуго и, задув фонарь, выбрался наружу.

Вскоре послышались голоса, потом полог дрогнул, и внутрь проскользнула невысокая, коренастая фигура жонглера. Непривычный к темноте Альб на какой-то миг замешкался, не веря собственным глазам — где труп?! — и подарил мне великолепную возможность примериться и садануть его дубинкой, не опасаясь из-за спешки перестараться и проломить череп.

Парень рухнул как подкошенный; немедленно подскочивший к жонглеру Гуго кандалами из реквизита приковал его правое запястье к левой лодыжке, а потом мы повыкидывали из сундука пыльное барахло и сгрузили туда предателя, предварительно отыскав все запрятанные в его одежде ножи.

— Что дальше? — тяжело отдуваясь, спросил фокусник. — Сообщим Изгоняющим?

— Нет, этот сучонок сейчас запоет.

— Сомневаюсь. А потрошить его здесь нельзя.

— Уж поверь, он нам сам все расскажет. — И я парой хлестких пощечин привел Альба в чувство. — Ведь расскажешь?

— Гори в Бездне! — заорал жонглер и тут же захрипел из-за слегка сдавивших шею пальцев. — Отпусти…

— Посмотри мне в глаза, — потребовал я, но парень крепко зажмурился и, насколько позволяли стенки, попытался отвернуться. — Гуго, запястье.

Фокусник потянул на себя левую руку жонглера, и со всего маху захлопнувшаяся крышка перебила предплечье с явственно прозвучавшим хрустом. А вот последовавший за ним вопль оказался каким-то очень уж приглушенным и вряд ли привлек внимание ко всякому привычных циркачей. Спокойно открыв сундук, я ухватил корчившегося Альба за волосы и уставился ему в глаза. Тот попытался отвести взгляд, но не смог.

Теперь его сознание разрывала боль, куда более пронзительная, чем от перебитой кости. Заточенные во мне бесы силились вырваться на волю, и жалкая душонка предателя казалась им сейчас самым восхитительным прибежищем для своих измученных сущностей. Они упоенно рвали и тягали ее, а потом я мотнул головой, заставляя нечистых успокоиться, и потребовал:

— Говори!

— Экзекуторы в доходном доме в переулке Виноградарей! — прорыдал совершенно убитый касанием потустороннего Альб. — В мансарде!

— Сколько их?

— Четверо. Всего их было четверо!

Я захлопнул крышку и повернулся к Гуго:

— Не задохнется он там?

— Нет, специально дырки просверлены, — успокоил меня фокусник и поежился. — Страшный вы человек, господин Март.

— Да уж не без этого, — поморщился я из-за столь сомнительного комплимента. — Гони сюда Берту, надо навестить господ экзекуторов.

— Одни пойдем?

— Да. Беги.

Сам я нашел в куче сваленного у заднего борта барахла потертый кожаный саквояж, вынул из него сверток провощенной бумаги и, откинув крышку сундука, осторожно сыпанул в перекошенное от боли и страха лицо жонглера щепоть перемолотых в труху трав. Альб чихнул, потом глаза у него закатились, и он провалился в забытье.

Вот и замечательно.

Отложив сверток, я навесил на сундук массивный замок, и тут в фургон забралась Берта.

— Что-то случилось? — встревоженно поинтересовалась она. — Гуго ничего толком не объяснил!

— Переоденься во что-нибудь поприличней, — попросил я. — Появилась работа по твоему профилю.

— Пойдем вдвоем? — Развязав узел рубахи, девушка стянула ее и кинула на вешалку, потом позволила соскользнуть с бедер юбке и без капли смущения осталась в чем мать родила.

— Нет, Гуго с нами.

— А где Альб?

— Он не сможет присоединиться, — демонстративно отвернувшись от белевшей в темноте женской фигуры, ответил я. Из-за пережитого накатила нервная дрожь, нестерпимо захотелось завалить в койку первую попавшуюся красотку, и вид обнаженной циркачки вызвал прилив крови туда, куда ей приливать сейчас совершенно не стоило.

Фыркнувшая Берта влезла в обтягивавшее тело подобно второй коже черное трико и, ради соблюдения приличий, накинула сверху просторный балахон, от которого при необходимости могла избавиться чуть ли не одним движением руки. Легкие сапожки на тонкой подошве, кожаные перчатки и стянувшая волосы косынка тоже нареканий не вызывали, и если на девушку и будут оборачиваться на улице, то лишь из-за ее врожденной грации и красоты.

— Понадобится оружие? — уточнила Берта, заметив, как я убрал в котомку залитую свинцом дубинку, пару ножей и шило — трехгранный клинок закаленной стали в две трети локтя длиной.

— У меня для тебя кое-что другое припасено. — И я отдал ей сверток. — Надо будет высыпать в дымоход.

— Легко.

— Только сама не надышись.

— Да уж не первый раз замужем…

4

Найти доходный дом в переулке Виноградарей проблем не составило. Хотя спросить дорогу и оказалось совершенно не у кого — Лем будто вымер, и навстречу попадались лишь забитые трупами телеги с мрачными и неразговорчивыми возницами. И если в приличных районах многие горожане толпились у молельных домов, то на окраине не было и этого. Обитатели трущоб либо гниющими телами валялись в канавах, либо заливали страх дешевым пойлом. А те, кому решимости не хватило даже на визит в ближайший кабак, отсиживались за запертыми дверями в надежде, что беда пройдет стороной.

— Дети почти не болеют, — сообщил мне Гуго и посильнее натянул на голову обтрепанную шляпу с позолоченной пряжкой на тулье. — Зато отребье с городского дна через одного слегло. Многие даже поговаривать начали, что это кара за грехи людские.

— Чушь, — фыркнул я. — Приятней всего каяться в чужих грехах.

— Поверить не могу, что это экзекуторы натворили, — поежилась притихшая Берта.

— Разберемся, — пообещал я, поднимаясь на крыльцо доходного дома.

И хоть гости с полуночи, не желая привлекать внимания местных стражей порядка, выбрали один из тех гадюшников, где никто никогда ничего не знает, не видит и не помнит, пара зуботычин и несколько серебряных марок мигом исправили эту ситуацию.

— Они в мансарде, окна на улицу выходят, — облизнув рассаженную о чью-то слишком угловатую скулу костяшку, сообщил Гуго девушке. — Пойдем, покажу нужную трубу. — И уже мне: — Себастьян, только не геройствуй в одиночку.

— Само собой.

За Берту я нисколько не волновался. Выросшая в семье акробатов девушка хоть и не подходила фактурой для полетов под куполом цирка, но взбиралась по отвесным стенам и сновала по крышам на удивление ловко.

Поднявшись по скрипучей лестнице на третий этаж, я у нужной двери замедлил шаг, уловил запах благовоний и поспешил по коридору дальше. Не стоит торопиться — все надо провернуть без сучка без задоринки. Трое экзекуторов — это серьезно. У меня и с одним лишь благодаря нешуточному везению так легко справиться получилось.

Присев на корточки в темном углу, я дождался запыхавшегося Гуго и вытащил из котомки нож с узким, слегка изогнутым клинком.

— Готово?

— Да. Вьюшка открыта была, дым шел.

— Тогда пошли.

— Не подействует на нас твое зелье?

— Маску надень.

Я замотал лицо сложенной вдвое полосой черной материи, просунул в щель клинок и без труда приподнял щеколду. Осторожно открыл дверь и проскользнул в комнату. А там — замер, едва переступив порог.

— Вот ведь! — прошептал у меня за спиной Гуго.

Я затащил его в номер и поспешил запереть дверь.

Действительно — «вот ведь»! Таково уж было наше везение, что экзекуторов мы застали в самом разгаре смены личин. Двое светловолосых парней наряжались в униформу «серых сюртуков» — служащих дворцовой охранки Стильга, — а на кровати рядом с чернявым задохликом лежал полный кожаный наряд брата-экзорциста, ему, без всякого сомнения, великоватый.

— Не похож этот на уроженца Норвейма! — засомневался Гуго, указав на темноволосого парня.

— Они в Руге через одного такие.

Я проверил всех троих и с облегчением перевел дух — спят. И проснутся никак не раньше чем через десять — двенадцать часов.

— Ты только посмотри! — разволновался фокусник, схватив со стола исписанные убористым почерком бумаги. — Это план резиденции генерал-губернатора, расписание смены караулов и пароли на эту декаду!

— И никаких следов чернокнижника, — с отрешенным видом огляделся я по сторонам.

Совершенно никаких. Комната как комната. Ни тебе нарисованных кровью пентаклей, ни человеческих жертвоприношений. И все трое экзекуторов здесь.

Ничего не понимаю.

— Их осведомитель должен иметь доступ к секретной информации! — изучив записи, заявил Гуго и уставился на меня. — Но если они планировали обычное убийство, зачем переполошили всех этим мором?

— Не знаю. Возможно, мор не их рук дело, — нахмурился я и взвесил в руке найденный среди бумаг жетон служащего дворцовой охранки. — Настоящий!

— Не может быть!

— Точно тебе говорю. И, раз экзекутор крутился неподалеку от ратуши, зуб даю, их агент кто-то из «серых сюртуков», дежуривших там сегодня. Или… или кто-то из свиты герцога Гастре.

— Что будем делать? — спросил Гуго, пряча записи в потайной карман камзола.

— Вязать будем. Что еще?

И мы начали вязать. «Ласточкой». Так, чтобы малейшая попытка освободиться приводила к затягиванию петли на шее. Только бы спросонья теперь не удавились. Ну да это уже не наши заботы.

Наскоро покидав бренчавшее серебряными колокольцами одеяние экзорциста в обнаруженный под кроватью баул, я дождался, когда Гуго выпотрошит найденные в комнате кошели, и набросил шнурок на щеколду. Выпустил фокусника в коридор и, удерживая запор в поднятом состоянии, ступил следом.

— Идем! — поторопил меня Гуго.

— Сейчас! — Выдернув шнурок, я убедился, что освобожденная щеколда упала и заперла дверь, и поспешил за подручным. — Ходу!

На улице к нам присоединилась успевшая спуститься с крыши и накинуть поверх трико балахон Берта, и я начал отдавать распоряжения:

— Гуго, найди связного в миссии Изгоняющих, пусть заберут наших гостей с полуночи. Берта, возвращайся в фургон и не спускай глаз с Альба.

— А что с ним не так?

— Он в сундуке, — усмехнулся фокусник. — Работал на этих гадов.

— Никогда мне эта обезьяна не нравилась, — презрительно поморщилась девушка.

— Позже попробуем его разговорить.

— А сам ты куда? — забеспокоился Гуго.

— Надо предупредить охранку.

— Не боишься нарваться на предателя?

— Нет.

Я махнул своим подельникам и поспешил убраться с улицы в темный переулок. Надежный контакт среди «серых сюртуков» у меня имелся, а одеяние брата-экзорциста даст возможность пообщаться с нужным человеком, не привлекая излишнего внимания к своей скромной персоне. Так что в этом отношении проблем не предвиделось ни малейших…

Вот только проблемы нашли меня сами. Неожиданно из какого-то закутка навстречу вынырнули две плечистые фигуры, и, поскольку на обычных уличных грабителей мрачные бугаи нисколько не походили, я со всей силы шибанул плечом ближайшую дверь, легко выломал хлипкий засов и со всех ног бросился бежать по коридору. Не встретив ни единого человека, промчался через кухоньку, выскочил в пустой зал таверны и выругался, заметив двух мордоворотов, подпиравших входную дверь.

— В своей непредсказуемости, господин Март, вы становитесь ужасно предсказуемым, — спокойно произнес сидевший за угловым столом худощавый мужчина, чье лицо скрывала надвинутая на лоб широкополая шляпа. — Парадокс.

Кроме зубоскала и его подручных, больше в таверне никого не оказалось, но и пятеро на одного — не самый удачный расклад. К тому же неугодного человека гораздо проще зарезать в подворотне, чем устраивать из этого целое представление.

И поэтому я спокойно прошествовал к угловому столу, бросил баул под ноги и уселся напротив таинственного незнакомца, в голосе которого слышался слабый намек на акцент, свойственный выходцам из континентальной части Ланса.

— В самом деле?

— Как видите. — Мой собеседник снял шляпу и оказался представительной внешности господином средних лет, с острым прямым носом, аккуратно подстриженной бородкой и пронзительными глазами опытного шпика. Слишком пронзительными даже для опытного шпика. — У меня есть к вам вопрос.

— С чего мне отвечать на вопросы «рыбьей крови»? — припомнил я презрительное прозвище уроженцев континентальных провинций Ланса.

— Справедливо. — В ответ на оскорбление на лице франта не дрогнул ни один мускул, он лишь дотронулся до рубиновой серьги в левом ухе и скривил в улыбке тонкие бескровные губы. — Поэтому предлагаю сделку: вы отвечаете на мой вопрос, а я помогу остановить мор.

— Не думаю, что мне понадобится ваша помощь.

— Норвеймские выродки собирались устранить канцлера Драгарна, и только. К мору они непричастны.

— Зачем им эта смерть?

— Канцлер выступает за совместный с Лансом раздел государств Пакта, а Норвейму, напротив, выгодна эскалация конфликта.

— Хотят под шумок отвоевать Руг?

— Именно, — кивнул ланский шпик. — Но речь сейчас не о том. Важно то, что в Драгарне хватает горячих голов, ратующих за продолжение военных действий и полный захват всей территории Пакта. Именно они и приказали ликвидировать канцлера, не считаясь с сопутствующими жертвами.

— Даже с такими?

— Слишком высоки ставки. Главное для них — избежать малейших подозрений в причастности к произошедшему. Что же касается смертей… Гибель канцлера развяжет армейским сорвиголовам руки, а остальное для них значения не имеет. Наоборот, меньше вопросов возникнет. Это как прятать сорванный лист в лесу. Очень умно, вы не находите?

— И чего вы хотите?

— Ответьте на один вопрос и узнаете, где можно найти исполнителей.

— Предпочитаете решать проблемы чужими руками?

— Не без этого.

— Спрашивайте.

— Нам известно, что вы были там, где были, и сделали то, что сделали. — Мой собеседник выложил на стол сверток, развернул его и продемонстрировал изогнутый нож с обугленным лезвием-когтем. — И кто вас сопровождал, нам тоже известно. Но мы не знаем, — шпик стрельнул взглядом в сторону стоявших у входа мордоворотов и понизил голос, — куда потом делся некий Ричард Йорк…

Я задумчиво повертел в руках клинок, надавил, и тот с тихим хрустом обломился у самой рукояти. Желая выиграть время, вытер ладонь о штанину и лишь тогда спросил:

— Зачем вам это?

Зачем? Да нет, зачем — понятно. Интерес пославших франта людей вызван родословной пропавшего рыцаря. Вероятно, кто-то прознал о том, что официально считавшийся умершим в детстве первенец ланского монарха Эдварда Первого последние годы жил, скрываясь под личиной капитана гвардии Довласа.

Вопрос, что с этим знанием собираются делать. С какой целью кто-то решил разворошить прошлое?

— Одни хотят его возвысить, — пожал плечами шпик, — другие, наоборот, опасаются его возвышения. Внутренняя политика, ничего интересного.

— И те, и другие могут отправляться в Бездну.

— Зря вы так, господин Март!

— Это ответ на ваш вопрос, — оборвал я собеседника. — И другого ответа у меня не будет.

— Хотите сказать…

— Он ушел туда сам и за шиворот утащил с собой вашего драгоценного Жнеца.

В семь лет Ричард Йорк умер, но остался жить из-за темных чар и любви к великой герцогине Довласа. И когда его госпожу убили заговорщики, рыцарь без колебаний пожертвовал собой, дабы спасти нас всех. Спасти нас всех — и отомстить.

— Ясно. — Шпик без спешки поднялся из-за стола и водрузил на голову шляпу. — Вам нужна заброшенная часовня у закатного моста.

— Благодарствую. — Мне не удалось удержаться от смешка.

Задумчивый господин прошел к входной двери, там развернулся и вновь потеребил серьгу.

— Не советую в будущем посещать мою родину. Четвертование — не та вещь, которая придется вам по вкусу, — заявил он на прощанье и вышел на улицу.

— И в мыслях не было, — мрачно буркнул я.

Четвертование! Ну надо же! А ведь услугу им оказал! Не устрани мы духовного лидера ереси Единения, пришлось бы Ланс огнем и мечом в лоно Церкви возвращать. А они — четвертование!

Рыбья кровь!

5

К заброшенной часовенке я подошел, уже облачившись в кожаное одеяние брата-экзорциста. Звон серебряных колокольчиков на плаще и шляпе неминуемо должен был заранее предупредить злоумышленников о моем приближении, но на это и делался расчет.

Ждете Изгоняющего? Будет вам Изгоняющий. Все будет…

Наверное, только из-за одеяния меня и не подстрелили на подходе. А стоило войти в заброшенное здание, как тут же послышался глумливый голос:

— Посмотрите только, кто к нам пожаловал!

Подкидывавший и ловивший кинжал живчик в коричневом камзоле, бриджах и высоких сапогах радостно заулыбался при моем появлении, а вот прятавшийся за балюстрадой на втором этаже арбалетчик остался предельно собранным и серьезным.

— Здесь творятся дурные дела, — туманно ответил я, во все глаза уставившись на высокое, чуть ли не в рост человека зеркало у дальней стены, перед которым горело несколько толстенных, заплывших причудливыми наростами воска черных свечей. Оттуда веяло чем-то до боли знакомым, вот только никак не получалось разобрать чем. — Чувствую присутствие Бездны!

— Да неужели? — Из соседнего помещения вышел смуглый горбоносый мужчина в просторном одеянии, с непонятной склянкой в руке. — Тогда ваш долг — выжечь скверну огнем своей веры!

Я наполнил легкие воздухом, собираясь на одном дыхании проговорить подходящую к случаю молитву, и вдруг понял, что потустороннее не в людях. Скверна окутывала их, делала сильнее, быстрее и решительнее, но не гнездилась в душах. Она была, и в то же самое время ее не было.

— Ну что же вы, святой отец? — рассмеялся главарь и провел свободной рукой по странному ожерелью, собранному чуть ли не из человеческих костяшек и зубов. — Жгите!

— Как вы делаете это? — спросил я, больше рассчитывая потянуть время, чем получить какой-то конкретный ответ.

— Бесноватые, господин экзорцист, это все бесноватые. При правильном обращении они чрезвычайно полезны, — заявил чернокнижник — а чернокнижник ли? — и поднял руку с заполненной прозрачным раствором бутылочкой, в которой плавало самое настоящее человеческое око. — Вот этот глаз, к примеру, принадлежит спутавшемуся с порождениями Бездны гениальному живописцу. Прямо сейчас он рисует ваш портрет, поэтому проявите уважение — покажите лицо. И заодно извольте объяснить, как вам удалось отыскать это место!

— Разве потеря глаза не должна была сказаться на чувстве перспективы? — Я кинул стянутую с головы шляпу под ноги, а вот снимать полумаску не стал.

Вместо этого, потянувшись к свившейся под сердцем в колючий ледяной клубок скверне, заставил ее растечься по телу и сразу ощутил связь нанизанных на золотую цепочку зубов, обломков костей и кусочков иссушенной плоти с заточенными в Драгарне бесноватыми. По уходившим прямиком в Бездну нитям потустороннего из брошенных в казематы одержимых беспрестанно выкачивались крупицы силы, которые накапливались в страшном украшении, наделяя при этом его владельца просто поразительными способностями. И что хуже всего — проклятое ожерелье позволяло чернокнижнику не пятнать следами потустороннего собственную душу! И потому выжигающие из людей скверну молитвы сейчас ничем помочь не могли. «Ритуалы изгнания младших бесов», глава «Слуги Бездны и методы обуздания оных».

— Этот художник настолько гениален, что рисует свои полотна вслепую. Нам понадобились оба его глаза, — ответил главарь. — Вашу маску!

Поигрывавший кинжалом хлыщ шагнул ко мне и с неприятной ухмылкой поинтересовался:

— Помочь? Это мы быстро…

— Стой! — крикнул почуявший вдруг неладное главарь, и я резким прыжком сорвался с места.

Потусторонняя сила будто подтолкнула в спину, позади впустую клацнул по камням арбалетный болт, а мгновение спустя выхваченный из широкого рукава плаща нож вонзился меж ребер только начавшего замахиваться кинжалом торопыги.

Изо рта смертельно раненного человека вырвался сдавленный сип, и я отшвырнул обмякшее тело под ноги чернокнижнику. Без толку — тот легко перемахнул через подельника и в прыжке выбросил вперед крепко сжатый кулак. Унизанные костяными перстнями пальцы обожгли ледяным касанием скверны, и, хоть кожаное одеяние уберегло от грозившего поработить волю заклинания, неожиданный удар все же опрокинул меня на пол.

Даже не пытаясь подняться на ноги, я перекатился в сторону, и подхвативший второй арбалет стрелок вновь допустил промах. А вот чернокнижник в один миг оказался рядом и навалился сверху. Но поздно — кончики моих пальцев уже скользнули по холодной глади зеркала.

Бездна невидимым тараном вломилась в сознание, заточенные в душе бесы рванули навстречу родной стихии, стремясь перехватить контроль над телом, и в голове немедленно зазвучали чьи-то призрачные голоса.

«Расслабься, успокойся, и все будет хорошо. Только расслабься и дай нам помочь тебе! Мы подарим могущество, о котором ты и не мечтал! Сокрушим всех врагов, наделим властью…»

Крутившаяся в голове молитва пламенной волной смыла наваждение, а потом провалившаяся в зазеркалье рука стиснула нити скверны, тянувшиеся от ожерелья чернокнижника в Бездну, и заставила — пусть и на один лишь краткий миг! — полыхнуть их огнем моей веры.

Навалившийся сзади главарь неожиданно всхлипнул, его пальцы судорожно сжались и, царапнув ногтями скулу, сорвали у меня с лица полумаску. Рывком за ворот хламиды я стащил с себя чернокнижника, упершись левым предплечьем в гортань, прижал его к полу и всадил в живот вытащенное из-под плаща шило. И сразу, даже не выдернув из раны трехгранный клинок, откатился в сторону.

Вовремя! Едва не зацепивший бедро болт прошил полу плаща и с лязгом срикошетил от каменной кладки!

Вскочив на ноги, я под предательский звон колокольчиков метнулся в соседнее помещение и, на ходу стягивая кожаное одеяние, спрятался за угол. А когда заслышал топот сбежавшего со второго этажа арбалетчика, зашвырнул скомканный плащ в темень уходившей куда-то вниз лестницы. Серебро весело звякнуло о каменные ступени уже в подвале, и уловивший далекий перезвон стрелок смело ворвался в дверь.

И в тот же миг растянулся на полу, споткнувшись о выставленную ногу! Ни встать, ни дотянуться до отлетевшего при падении оружия он уже не сумел — с силой опустившийся на висок каблук ботинка заставил его череп треснуть, будто гнилой орех.

Удостоверившись в смерти несчастного ублюдка, я вернулся к скорчившемуся у злополучного зеркала чернокнижнику и, пихнув в грудь подошвой, опрокинул его на спину. Спокойно выдернул загнанное в живот шило и, подавшись вперед, уверенным движением воткнул клинок в глазницу. Ощутил, как пронзившее мозг острие скользнуло по затылочной кости, и только тогда извлек оружие из уже мертвого тела.

Вот так! Никаких раненых, никаких пленных. Мне и одного смертного приговора с лихвой хватит. Так и так не дали бы делу ход — нам на текущем этапе мир с Драгарном как воздух необходим.

Тут, потирая располосованное ногтями лицо, я заметил валявшуюся на полу бутылочку с вперившимся в меня глазом слепого художника и в сердцах пнул сорванную в пылу борьбы полумаску. Вот ведь незадача!

С тяжелым вздохом поднял стекляшку и, легонько потряхивая ее, отправился в подвал, откуда явственно тянуло отголосками скверны. Осторожно спустился по осклизлым ступеням, сошел с лестницы и невольно подался обратно, разглядев в тусклом свете стоявшего на каменной плите фонаря распятого на засыпном земляном полу человека. Точнее — существо, человеком некогда бывшее.

В полумраке изъеденная глубокими язвами и кишевшая червями плоть показалась просто омерзительной, от резкой вони заслезились глаза и начал подкатывать к горлу комок тошноты. А потом я с ужасом осознал, что несчастный до сих пор находится на грани жизни и смерти. Пойманный в ловушку проклятой души бес не давал телу умереть, и благодаря этому чары, наложенные на пронзившие руки и ноги костяные костыли, продолжали и продолжали отравлять горожан.

Вот он — источник мора.

Я поставил бутылочку с глазным яблоком к фонарю и, проведя носком ботинка по земляному полу одну непрерывную черту, заключил в круг и себя, и бесноватого. Вполголоса прочитал короткую молитву, заставившую в судорогах забиться одержимого порождением Бездны человека, потом собрался с решимостью и как-то очень уж легко вырвал нечистого из отравленной отчаянием жертвы.

Стиснул своей волей пытавшуюся вырваться на свободу тварь и подивился, какую прорву силы несла в себе потусторонняя сущность. Это отродье не чета бледным теням былых повелителей Пустоты, заключенным в моей душе!

Ключ к подлинному могуществу — вот что это такое! И ведь всего-то лишь надо присовокупить беса к остальным нечистым! Просто выпить переполнявшую его скверну, просто…

Я мечтательно улыбнулся, потом поднял бутылочку с плававшим в растворе оком и, подмигнув ему, зашвырнул нечистого — прощай, искуситель! — по уходившей в Бездну нити скверны. Глазное яблоко вздрогнуло и бесформенным комком слизи осело на дно стекляшки, стоило двум сошедшимся в схватке бесам в клочья разорвать своей яростью душу слепого живописца.

Личное могущество — это хорошо, но иногда надо что-то и для других делать.

Например, прервать мучения бесноватого художника, по случайному стечению обстоятельств занятого сейчас написанием моего портрета.

Зачем, ну зачем кому-то в Тайной службе Драгарна лицезреть мою физиономию?

Ни к чему это. Я не тщеславный, мне еще пожить охота.

Работа такая, ничего не попишешь.

С моих слов записано верно,

Себастьян Март.

Материалы королевского трибунала

по обвинению Себастьяна Марта в предательстве интересов Короны.

Докладная записка

Себастьян Март, граф Сольгрев, кавалер орденов Святого Мартина второй степени и марнийского «Серебряного орла».

Родился в семье преуспевающего сапожника в Акрае в 948 году от Великого Собора. В семнадцать лет за убийство приговорен городским судом к десяти годам каторжных работ, вместо отбывания наказания завербовался в армию. Участвовал в войне с Драгарном (964–966 годов В. С.), за Лемскую битву пожалован памятный знак.

В 966 году В. С. принят в королевскую Тайную службу, зарекомендовал себя хорошо и вскоре был назначен командиром разъездной группы. В 971 году В. С., выполняя задание на территории Марны, подвергся воздействию потусторонней сущности, в силу чего приобрел способности заточать в своей душе бесов и скверну.

В течение следующего года выполнял обязанности консультанта при надзорной коллегии, впоследствии принял участие в экспедиции на остров Дивный, в результате которой были найдены так называемые «проклятые» наконечники.

За оборону Магрева по личной инициативе короля Марны Альберта Третьего награжден орденом «Серебряного орла». Кроме того, оперативная группа под руководством обвиняемого уничтожила четырех Высших, а также устранила духовного предводителя еретиков, что в немалой степени способствовало скорейшему заключению мирного договора и возвращению Ланса в лоно истинной веры.

После окончания боевых действий вышеуказанная группа ликвидировала заговор, целью которого была узурпация трона Довласа. Ставший возможным в результате этих действий брак Рауля Доминика Мора, графа Луринги, и великой герцогини Анны Кайраони-Грешлиан привел к существенному усилению влияния Стильга в данном регионе.

В рамках трибунала рассматриваются действия обвиняемого, совершенные им на государственной службе в период с 974 по 976 год от В. С.

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. — Признаете ли вы себя виновным в предъявленном обвинении?

Подсудимый. — Нет.

Обвинитель. — Признаете ли факт сотрудничества с разведкой Ланса?

Подсудимый. — Нет.

Обвинитель. — Однако, находясь в Леме, вы приняли помощь от агента иностранной разведки.

Подсудимый. — На тот момент я не располагал достоверной информацией о личности осведомителя.

Защитник. — Получается, это не вы инициировали сотрудничество с разведкой Ланса, а они, руководствуясь собственными интересами, на безвозмездной основе передали вам сведения?

Подсудимый. — Так и было.

Обвинитель. — Вам не показалось это подозрительным?

Подсудимый. — Показалось.

Обвинитель. — И, несмотря на это, вы воспользовались этой информацией?

Подсудимый. — Ситуация требовала принятия неотложных действий, и в ходе расследования полученные сведения полностью подтвердились.

Обвинитель. — Почему вы не потрудились захватить чернокнижника живым?

Подсудимый. — Это было неоправданно рискованно. Я не мог одновременно следить за пленным и устранять причину распространения заразы.

Обвинитель. — Предлагаю считать заявление обвиняемого о предотвращении им покушения на участников мирной конференции, проходившей в 974 году В. С. в Леме, бездоказательным. А учитывая факт сотрудничества с агентом тайной службы Ланса и хладнокровное убийство духовного лица, предлагаю приговорить Себастьяна Марта к казни через повешение.

Защитник. — Считаю обязанным напомнить, что обвиняемым была вскрыта разведывательная ячейка Святого сыска Норвейма, а вышеуказанное духовное лицо осуществляло на территории Стильга деятельность, не совместимую с монашеским статусом.

Особое мнение представителя ордена Изгоняющих. — Убийство обвиняемым брата-экзекутора относится исключительно к юрисдикции Церкви и не может быть рассмотрено в рамках настоящего процесса.

Председатель. — Заседание будет продолжено.

Допрос второй

Очаг скверны

Месяц Святого Артура Странника

год 975 от Великого Собора

1

Большую часть жизни разъездной сотрудник Тайной службы проводит в дороге. Приходится, конечно, менять личины, вынюхивать, выпытывать, резать глотки, в конце концов, но в промежутках меж этими сколь увлекательными, столь и неприятными занятиями ты попросту тащишься из одной забытой Святыми дыры в другую.

И хорошо, если путешествовать удается в скрипучей почтовой карете. Зачастую выпадает месить сапогами грязь или глотать пыль, попутно проклиная ливень, студеный ветер, нещадную жару и прочие погодные катаклизмы.

Была бы дорога — а что проклинать, найдется.

Но, даже когда удается странствовать с комфортом — например, удобно развалившись на мягком сиденье в экипаже с отличными рессорами, — расслабляться не стоит. Пусть тяготы пути и отступают на второй план, от попутчика в этом случае можно ждать куда больших неприятностей, нежели от ватаги лихих людишек, вознамерившихся всего-навсего обчистить кошель или позаимствовать почти новый плащ.

Расслабляться не стоило — да. Но отказаться от бокала «Вельмского пламени» я просто-напросто не смог. Не все же дешевой бурдой в придорожных тавернах накачиваться. К тому же Малькольм Паре терпеть не мог пить в одиночестве, а портить настроение главе королевской Тайной службы Стильга с моей стороны было бы весьма неосмотрительно.

Да и букет, букет просто восхитительный! И это чудесное… как там его… А! Послевкусие! Недурственное винцо, в общем.

— Примите мои поздравления, господин Март! Ваши зимние гастроли, — это слово Малькольм Паре произнес без всякой иронии, — были по достоинству оценены на самом высоком уровне. А за операцию в Леме его светлость лично передавал свою благодарность.

— Премного польщен, — ухмыльнулся я и отпил вина.

— Перестань, Себастьян, — досадливо поморщился развалившийся напротив меня глава Тайной службы, — расположение иных людей куда важнее очередной красивой висюльки на парадный мундир. Которого, к слову сказать, у тебя нет.

Я изобразил на лице смешанное с пониманием раскаяние и вслух выражать сомнения в долгой памяти канцлера на добрые дела не стал. Можно подумать, у герцога Гастре других дел нет, кроме как помнить о рядовом сотруднике Тайной службы.

Но Малькольм мигом раскусил эту нехитрую игру и пригрозил пальцем:

— Тебе ли жаловаться?! Помнится, не так давно монарх некоего сопредельного государства даровал кое-кому в собственность имение, дающее право на наследственное дворянство. Не так ли, ваше сиятельство?

— Себастьян Март, граф Сольгрев! — расплылся я в улыбке. — Звучит! Не напомните только, какой у имения годовой доход? Сорок шелегов? Или целых пятьдесят?

— Важен сам факт.

— С этим не поспоришь. — Я осушил бокал, убрал его на подставку и спросил: — Но вы ведь не из-за этого меня в попутчики затребовали?

Ничуть не походивший в своем дорожном одеянии на влиятельного вельможу Паре тяжело вздохнул, глянул на карманные часы и подтвердил:

— Не из-за этого.

— Проблемы? Есть нечто такое, о чем мне следует знать?

— Тирош, — с непонятным выражением лица произнес Малькольм. — Ты ведь наслышан, сколь непростая сейчас ситуация в Тироше?

— Наслышан.

Узурпировавший трон дядя законной наследницы весьма неосмотрительно принял сторону еретиков, и одним из условий мирного договора стало разделение великого герцогства на части. Полуночные земли отошли Довласу, рассветные — Марне, а оставшиеся стали провинцией Стильга. Под управлением герцогини, но тем не менее — провинцией. И это обстоятельство не давало покоя как местным реваншистам, так и щедро ссужавшим им деньги недоброжелателям Короны.

— Его величество всецело поддерживает политику примирения, проводимую ее светлостью Вероникой, но зачастую этих усилий оказывается недостаточно…

— Будем содействовать?

— К сожалению, не все так просто, — вздохнул Паре. — Есть мнение, что сейчас не время раскачивать лодку. Мне настоятельно рекомендовали не предпринимать никаких мер даже по отношению к самым одиозным личностям.

— А какова позиция Ланье? — спросил я, зная, что глава надзорной коллегии обладал куда большей свободой действий и отчитывался лишь перед канцлером. — Его тоже попросили не раскачивать лодку?

— Ланье будет действовать только при наличии неоспоримых доказательств и не напрямую, а через королевский суд.

— Все так серьезно?

— Серьезней некуда, — нахмурился Малькольм. — Все вдруг стали слишком уж щепетильно относиться к правам тирошского дворянства. Только и разговоров о том, что нельзя допустить волнений. А по мне, так лучше выжечь лопнувший гнойник, чем загонять болезнь вглубь! Крамола — не чирей, если не трогать, только хуже станет.

— И кого конкретно нам придется выжечь? — вздохнул я.

— Нам — никого, — покачал головой Паре и отдернул закрывавшую оконце кареты занавеску. — В начале следующей декады состоится празднество по поводу именин ее светлости Вероники, поэтому арест любого мало-мальски известного аристократа вызовет нешуточный скандал.

— Но кое-кому на празднестве в Кланице лучше бы не появиться?

— Граф Жиль Валич потерял в сражении под Роневом обоих сыновей. Сейчас он привечает в своем имении помилованных дезертиров и, по моему глубокому убеждению, намеревается устроить в Кланице беспорядки. А мученики, положившие свою жизнь на алтарь независимости Тироша, нужны нам меньше всего.

— Если он внезапно умрет, — поморщился я, — вам наверняка начнут задавать разные неприятные вопросы.

— Переживу как-нибудь, — расплылся в загадочной улыбке Малькольм и вдруг спросил: — Ты ведь слышал, какие ужасы творятся нынче в окрестностях Рживи? Кто-то, проводя ритуал изгнания бесов, загубил уже десяток человек.

— Разве это не дело рук экзекуторов?

— Не их почерк.

— Да? А разве в округе не участились случаи одержимости?

— Приходские священники хоть и сбились с ног, но к экзекуторам за помощью точно не обращались.

— Полагаете, Жиль Валич подходит на роль следующей жертвы?

— А почему, собственно, нет? — пожал плечами Паре. — Но учти: нам совершенно не нужны неожиданные осложнения. Поэтому для начала разыщи настоящих убийц и позаботься о том, чтобы они, будучи пойманными, не стали откровенничать с дознавателями.

— Ясно, — кивнул я. — Кто введет меня в курс дела?

— Все уже на месте. Валентин Дрозд собирает информацию в городе, а Гуго и Берта встретят тебя в «Жареном петухе» — это постоялый двор у переправы через Влану.

— Валентин — что делает?

Валентин Дрозд, шпагоглотатель и метатель ножей, приданный нам после безвременной кончины Альба, был конченым пройдохой, и доверять ему какое-либо расследование не стоило ни при каких обстоятельствах.

— Не беспокойся, патент дознавателя надзорной коллегии фальшивый. В случае провала бумаги просто растворятся в воздухе. Как и Дрозд. И ты вместе с ним, уж не обессудь.

— А Ланье в курсе, что мы в качестве прикрытия используем его ведомство?

— Кто знает, о чем господин Ланье в курсе, а о чем нет? — улыбнулся Малькольм и протянул мне замшевый мешочек. — Взгляни лучше на это.

Я развязал тесемку и вытряхнул на ладонь перстень с рельефным оттиском символа Изначального Света.

— Бесов праздник! — только и выдохнул я.

— Не сквернословь, — ничуть не удивился подобной реакции Малькольм. — Официалу ордена Изгоняющих не подобает вести себя столь непотребным образом.

— И за что мне такая честь?

Пусть официалы — светские лица, привлекавшиеся монахами для расследования преступлений против ордена и веры, — и не обладали властью самостоятельно вершить правосудие, но получить серебряный перстень простому шпику не светило ни при каких обстоятельствах.

— Из-за той истории с зеркалами Его Преосвященство проникся к тебе истинной симпатией, — улыбнулся Паре.

— Странное выражение благодарности, — пробурчал я и поежился, припомнив оборотней, воровавших чужие отражения.

Жуткие были типы. Неудивительно, что перепуганные вельможи все как один кинулись испрашивать у монашеской братии благословения для своих домашних зеркал, и доходы ордена в один миг подскочили едва ли не вдвое. А поскольку хрупкому стеклу свойственно биться, золотой поток хоть и обмелеет, но окончательно не иссякнет никогда.

— Не назвал бы это благодарностью, — возразил Малькольм и кинул мне на колени свиток, перевитый синей лентой с сургучной печатью на конце. — Приказ о твоем утверждении. Учти — должность проходит по всем церковным реестрам.

Вот радость-то! Вместо одного хозяина два стало! Но деваться некуда, от такой чести не отказываются.

Ладно, как изрек кто-то из проповедников, «кому больше дано, с тех больше и спрашивают». Прорвемся.

— От ордена в Рживи кто-нибудь будет? — уточнил я и вытащил из-под сиденья потрепанную дорожную сумку. Убрал в потайное отделение свиток и выглянул в окошко. Вдоль дороги уже протянулась серо-синяя лента реки. Подъезжаем.

— Разобраться в ситуации прислали брата-экзорциста. Недавний выпускник, ничего пока еще собой не представляет.

— Мне с ним сотрудничать?

— Не дай ему натворить глупостей.

— Хорошо.

— И учти — это не просьба, а приказ. У меня на этого паренька определенные виды.

— Ясно.

— Празднование состоится через пять дней. Я сейчас еду в Кланицу, там и буду ждать вестей. Не подведи.

— Уж постараюсь.

— И вот еще что… — Малькольм Паре вытащил из саквояжа несколько обгорелых листков и протянул мне. — Держи.

— Это еще что?

— Небольшая премия. Думаю, тебе будет интересно ознакомиться. Только после спалить не забудь.

— Непременно.

— Ну все, беги. Удачи.

Кучер придержал перед мостом лошадей, и я прямо на ходу выпрыгнул из кареты в дорожную грязь. Сунул хрупкие листочки во внутренний карман, закинул на плечо лямку сумки и зашагал вдоль берега по раскисшей после дождей тропинке.

Ознакомлюсь, почему не ознакомиться? И сжечь не забуду, уж будьте уверены. За некоторую писанину и самого на костер отправить могут, мне ли не знать…

2

Солнце припекало короткостриженый затылок, грязь жадно чавкала под сапогами, я размеренно шагал вдоль берега и поглядывал по сторонам.

Слева река, справа поле. С поля веет теплым ветерком, с реки тянет сыростью. Запахнешь плащ поплотнее — упреешь, распахнешь — тут же неуютная прохладца под одежду забирается.

И настроение на душе тоже непонятное. С одной стороны, задачу поставили яснее некуда, с другой — действовать придется на свой страх и риск. И пусть прикрытие Малькольм обеспечил по высшему разряду, всегда остается мизерный шанс быть схваченным за руку. И тогда Себастьян Март со товарищи просто растворится в воздухе, будто его никогда и не существовало вовсе.

Выругавшись в голос, я в очередной раз запахнул плащ, поправил соскользнувшую с плеча лямку дорожной сумки и зашагал к распахнутым настежь воротам постоялого двора. Покосившиеся створки давно вросли в землю, шерсть хрипло гавкавшего на цепи пса пятнали нездорового вида проплешины, а на потемневшей вывеске оказалась намалевана разноцветная пичуга, даже отдаленно не напоминавшая того самого «Жареного петуха». Но, как ни странно, сам трехэтажный домина выглядел на удивление ухоженным, да и надворные постройки не производили впечатления готовых развалиться от любого толчка.

Остановившись у крыльца, я кое-как сбил о деревянную решетку налипшие на сапоги комья грязи, затем поднялся по вышарканным ступенькам и толкнул нещадно заскрипевшую дверь. Прошел через пустую обеденную залу и со всей силы заколотил кулаком о дубовый прилавок:

— Хозяин! Где тебя бесы носят?! Хозяин!

— Чего шумишь? — возмутился выглянувший ко мне дородный мужик с нависавшим над широким ремнем пузом.

— До Рживи далеко отсюда?

— Час ходу. — Хозяин смерил внимательным взглядом заляпанные грязью сапоги и плащ, приметил валявшуюся на полу дорожную сумку и, вытирая руки замызганным полотенцем, предупредил: — Но это если напрямки, а паромщик ради одного человека и не почешется. Проще попутчиков до утра подождать.

— Вот как? — Я задумчиво потер заросший рыжей щетиной подбородок и оглядел пустую залу. — А у тебя, поди, как раз последняя свободная комната осталась?

— Хватает свободных комнат, — ничуть не смутился толстяк и кинул полотенце на стойку.

— А что за народ остановился? Мне бы в тихой гавани пришвартоваться. Чтоб без неожиданностей.

— Спокойные постояльцы подобрались, спокойные.

— Точно? Мне неприятности не нужны.

Когда человек моей наружности говорит, что «ему не нужны неприятности», люди обычно начинают чувствовать себя неловко, но хозяин и глазом не моргнул.

— Лучшего места для ночлега тебе в округе не найти, — прямо заявил он.

— И сколько за ночь просишь?

— Дорого не возьму — плати осьмушку и заселяйся.

— С ужином?

— И с завтраком, если до полудня съедешь, — подтвердил толстяк.

— Бес с тобой, — махнул я рукой и, достав из голенища сапога тощий кошель, брякнул им о прилавок. Распустил тесьму, выудил серебряную монетку и, с неприкрытым сожалением катнув ее хозяину, указал на выставленные к стене бочонки: — Налей-ка пивка тогда, а то горло пересохло. Всю дорогу только пыль хлебал.

Толстяк поймал осьмушку, вытер керамическую кружку с обколотыми краями и подставил ее под врезанный в бочку кран. Налил пива и спросил:

— Издалека?

— Пальцем в небо! — расхохотался я и пригубил хмельного напитка. Рукавом промокнул губы и тяжело вздохнул: — Из Кланицы я, просто помотало по свету изрядно. Десять лет дома не был.

— То-то смотрю — выговор странный, — кивнул толстяк и, отвернувшись, заорал: — Лука!

Тут же послышался топот, и к нам выскочил перепачканный мукой парнишка в накинутом поверх рубахи и слишком коротких штанов фартуке.

— Лука, проводи человека в комнату, — распорядился хозяин.

С кружкой в одной руке и сумкой в другой я поднялся по крутой лестнице, прошел в предупредительно открытую прислужником дверь и придирчиво оглядел небольшую комнатушку. Ну да ничего — переночевать сойдет.

— Ужин в семь, — предупредил парень и убежал.

Я задвинул расшатанный засов, отхлебнул выдаваемую за пиво кислую бурду и опустился на стоявший у распахнутого окна табурет. С некоторой долей опаски вытащил из потайного кармана куртки переданные Малькольмом Паре ветхие листочки и осторожно развернул хрупкую бумагу.

Не дело при себе всякую крамолу таскать. Мало ли какой любитель лазить по чужим карманам попадется. Придется потом… того… грех на душу брать.

Аккуратно расправив листки, я приметил оставленную почерком Паре пометку и немедленно схватился за кружку. Едва не облившись, сделал несколько судорожных глотков, вытер подбородок и растерянно перевел дух.

«Предположительно список с труда Раймонда Фуко „Овеществленная скверна“», — гласила пометка. Ни больше ни меньше.

Раймонд Фуко! «Овеществленная скверна»!

Считавшееся утерянным много веков назад сочинение опального генерала ордена Пламенной длани, сожженного за ересь собственными братьями!

Вот так дела! Ну да удивляться не приходится — в войну еретики разграбили немало монастырей, вполне возможно, какому-нибудь агенту тайной службы и посчастливилось выкупить записи у безграмотных солдат. Или перерезать ради них чью-то глотку…

Поборов нерешительность, я убрал в сторону верхний, наиболее сильно обгоревший листок и принялся читать.

«Принято считать, будто душу человека при рождении наполняет исключительно Свет, а последующая греховная жизнь создает червоточины, по которым и проникает Тьма. Но тогда получается, что Святые всего лишь сохранили дарованную им духовную чистоту, и не более того. Так ли это? Нет. В каждом из нас живут Изначальный Свет и Извечная Тьма. А Святые сумели очиститься и выйти за рамки, установленные миром смертных…»

Я вытер выступившую на лице испарину, жадно хлебнул пива и поднес уголок листка к трепетавшему из-за сквозняка огоньку свечи. Желтая бумага почернела, а потом вспыхнула и за несколько ударов тяжело колотившегося сердца обратилась в прах.

Да уж, неудивительно, что Раймонда Фуко собственные братья на костер потащили. Стань его еретические воззрения общеизвестны, и у экзекуторов возникли бы весьма и весьма серьезные проблемы.

«Тьме изначально открыта дорога в душу человека, но, покуда она не набрала силу, опасаться нечего. Надо лишь помнить, что потусторонняя сила — сиречь скверна — несет в себе много больше Тьмы, нежели Света. И под ее воздействием у любого неподготовленного человека, сколь бы праведным он ни был, проявляются такие черты характера, о которых ни он, ни окружающие не могли и подозревать. Скверна растворяет все хорошее, что есть в душе, и усиливает самые мерзкие и греховные побуждения…»

Неожиданно. Весьма. Гроссмейстер ордена Пламенной длани открыто признает пагубное воздействие скверны? Пожалуй, насчет истинных причин сожжения Фуко я погорячился.

И вновь лист исчез в жадно пожравшем бумагу огне, а я повертел головой из стороны в сторону и начал читать дальше.

«Нельзя идти на поводу у экзорцистов и прочих ханжей! Лишь самые сильные молитвы могут полностью уничтожить скверну, но одновременно они сжигают и душу грешника, оставляя от человека лишь телесную оболочку, которой больше незачем существовать.

Нельзя оставлять бесноватым жизнь! Души их связаны с Бездной! И, как проткнутый чирей приводит к заражению, сочащаяся через бесноватых скверна отравляет наш мир!»

Ага, это уже ближе к официальной доктрине экзекуторов. Горите, откровения, горите…

«Цель каждого верного сына ордена — уничтожение бесноватых. Но для этого требуется научиться противостоять тлетворному воздействию скверны. Наш долг заточать ее в собственных душах, дабы не дать потустороннему и дальше отравлять обывателей. Лишь так и только так…»

В середине листа зияла обгоревшая дыра, и о смысле написанного приходилось только догадываться.

«Но помните — заточенная в душу скверна сохраняет связь с Бездной. Проявите неосторожность и станете окном в Пустоту. Лишь молитвы и праведный образ жизни защитят душу и разрушат противоестественную связь. И ни в коем случае не давайте потустороннему вырываться из вас на свободу!

Чем сильнее воздействие скверны на обывателей, чем сильнее трачены грехом их души, тем быстрей проявится тлетворное воздействие. Не позволяйте…»

Не позволяйте? Ну ясно в общем-то — не разбрасывайтесь силой направо и налево, а то окружающим не поздоровится. Держите скверну в себе… как-то так.

«Иногда, особенно при массовой одержимости, скверна может размывать границы между реальностью и потусторонним. Опасайтесь этого, ибо больше всего бесы алчут обрести материальное воплощение. И даже если нечистым не удастся совладать с праведником, остается шанс провалиться…»

Ага, помню-помню. Жнец, чтоб ему пусто было, нечто подобное в своей резиденции провернул. Ух, и натерпелись мы тогда!

А вот куда провалиться — непонятно. В Бездну? Похоже на то.

«Скверне можно придать материальное воплощение. Превратить ее в инструмент, в смертоносное оружие, способное уничтожить любого врага. Но будьте осторожны…»

Материальное воплощение? Будьте осторожны?

Вот ведь! А дальше?

А дальше — ничего. Я сжег последний лист, стряхнул пепел с подоконника на улицу и допил пиво.

Есть о чем подумать, но не более того. Жаль, бесовски жаль, что не удалось наложить лапу на полный список «Овеществленной тьмы». Неужели Малькольм Паре намеренно отобрал самые вершки?

Да неважно уже в общем-то. По крайней мере теперь понятны устремления экзекуторов. Начинают они с уничтожения бесноватых и спасения мира от скверны, а потом потустороннее потихоньку разъедает их души, и остается лишь жажда личного могущества.

Неуютная мысль. Потому как возникает вопрос: сколько продержусь я сам?

Или все же есть способы противостоять скверне, помимо праведной жизни? Ох, поговорить бы по душам с каким-нибудь братом-экзекутором. По душам — да…

Закрыв окно, я повалился на кровать и в ожидании Гуго и Берты незаметно для себя прикорнул. А проснулся уже под вечер, но вовсе не из-за того, что выспался. Нет — разбудил гомон пьяной гулянки.

Затянувший незнакомую песню нестройный хор голосов, крики, топот, дурной смех и терявшаяся во всем этом бедламе музыка.

Вот ведь хозяин сволочь! Какая, к бесам, тихая гавань? Тут больше разбойничьим вертепом попахивает!

И Гуго с Бертой, как на грех, меня до сих пор не отыскали!

Бесов праздник! Только пьяных кабацких драк для полного счастья не хватало! Но деваться некуда, придется спускаться. Мало ли чем оно в итоге обернется?

Придирчиво оглядев одежду, я оставил запыленный плащ и куртку в номере, а поверх рубахи натянул традиционную в этих краях жилетку. Без особого усердия обил с сапог засохшую грязь, обулся и убрал за голенище кошель. Немного поколебался и туда же сунул нож, специально оставив на виду потемневшую от пота деревянную рукоять. Вот теперь точно готов.

Когда спустился в обеденную залу, дым там стоял коромыслом. Чадил растопленный сыроватыми дровами камин, тянуло с кухни подгоревшей едой, раскуривали набитые табачным зельем трубки гуляки.

И вот эти самые вольготно расположившиеся за столами парни на мирных поселян не походили совершенно. Тут и без мундиров со споротыми нашивками ясно, что за публика собралась. Солдат, со службы уволенных, а то и просто дезертиров нелегкая принесла. И много их, дюжины полторы — никак не меньше.

Решив не мозолить им глаза, я уселся за свободный стол неподалеку от лестницы и стал присматриваться к ситуации. Две разносчицы с ног сбились, подносы с харчами разнося, а вот кувшинов вина за столами немного. И хоть парни ведут себя пока прилично, вид у приглядывавшего за порядком хозяина не шибко счастливый. Будто знает, что ничем хорошим эта попойка не закончится.

Что ж ты, сволочь, мне насчет тихой гавани голову морочил? Бравые солдатушки — это не та публика, к которой может подойти определение «спокойная». Уж я в свое время на эту братию вдоволь нагляделся.

Еще и Гуго с Бертой куда-то запропали!

Тем временем зашедший с улицы здоровяк с продубленной физиономией видавшего виды сержанта пригладил ежик седых волос и, обняв за плечи хозяина постоялого двора, принялся что-то ему втолковывать. Толстяк какое-то время мялся, потом окончательно поник и велел служанке притащить пару кувшинов крепленого вина. Парни дармовой выпивке откровенно обрадовались, а сержант снисходительно похлопал хозяина по пухлой щеке и присоединился к своим приятелям.

Да уж — без офицерского пригляда солдатики совсем одичали. Вовсе не удивлюсь, если они уже и на большой дороге пошаливают.

Тут вновь распахнулась входная дверь, и в задымленную залу вошел сутулый старик, сгибавшийся под тяжестью дорожного мешка. Переступившая вслед за ним через порог девица — дочь, служанка? — откинула с головы капюшон и поморщилась из-за витавших в воздухе клубов едкого дыма.

А вот это она зря. Не стоило так опрометчиво свое симпатичное личико мужланам показывать. Глядишь, и обошлось бы. А вот так — вряд ли.

За столами послышался восхищенный свист, черноволосая девица сразу осознала свою ошибку, но было уже поздно — к новым постояльцам зашагал все тот же неугомонный сержант.

— Леди! — протянул он руку брюнетке. — Ваша красота сводит меня с ума! Буду счастлив, если вы составите мне компанию на этот вечер!

— Оставьте в покое мою дочь! — попытался оттеснить его старик, но к нему немедленно подскочили двое парней и силой усадили за стол.

— Так что скажешь, красавица? — расплылся в улыбке седоволосый здоровяк.

— Мы всего лишь хотели снять комнату, — пролепетала девица. — Прошу вас…

— Зачем тебе комната? — Сержант терять время попусту не собирался и облапил красотку за талию. — Переночуешь в моей!

Я поймал вопросительный взгляд девицы и едва заметно качнул головой. В зеленых глазах мелькнул злой огонек, и брюнетка заголосила, пытаясь оттолкнуть слишком уж навязчивого ухажера:

— Уберите руки!

Толстяк поспешно отвернулся, делая вид, будто не замечает творившегося у него на постоялом дворе беззакония; несчастный папаша бросился на выручку, но ему немедленно врезали под дых и усадили обратно. Какой-то шустрый паренек избавил старика от дорожного мешка и начал бесцеремонно рыться в поклаже, другой и вовсе попросту срезал тощий кошель.

— Помогите! Да помогите же! — продолжала надрываться девица, и не на шутку разозлившийся сержант взялся за нож.

— Вот что, дорогуша, — провел он широким клинком у лица обомлевшей от страха девушки, — будь лапочкой и останешься цела. А не то…

— Не надо, — пролепетала девушка.

— Заткнись! — рявкнул седой и прижал ее к стене. — Так будешь лапочкой?

— Не трогайте меня…

Потерявший терпение сержант выругался и, намотав на руку черную косу, поволок красотку к лестнице. Когда они проходили мимо, я опустил взгляд, молясь всем Святым, чтобы дезертиры не вспомнили о моем присутствии. Иначе закопают на заднем дворе, и вся недолга.

Но солдатикам было не до какого-то бродяги. Двое подперли с боков убитого горем старикана, остальные увлеченно копались в пущенном по кругу дорожном мешке.

— Эй, хозяин, живо вина нам! — развернулся на лестнице тащивший за собой девушку сержант.

— Но… — захлопал глазами толстяк, — но деньги…

— Держи, жирдяй! — Справившийся с тугими завязками срезанного кошеля парень высыпал на стойку весело зазвеневшие монеты. — Вина на все!

Хозяин бросился наполнять кувшины, и к нему немедленно выстроилась очередь горевших желанием промочить горло выпивох. Воспользовавшись суматохой, я взбежал по лестнице на второй этаж, прошелся по темному коридору и, уловив в одной из комнат девичьи крики, уверенно постучал.

— Чего еще?! — рыкнули в ответ.

— Ваше вино, — нервно оглянувшись, отозвался я.

— Давай сюда!

Сержант беспечно открыл дверь и сразу получил левой в горло. Изо рта громилы вырвался лишь неразборчивый сип, а миг спустя резкий удар основанием ладони сломал мерзко хлюпнувший нос и зашвырнул выпучившего глаза здоровяка обратно в комнату.

Спиной он врезался в стену и потому устоял на ногах, но никак отреагировать на внезапное нападение не сумел — я немедленно оказался рядом и с ходу врезал ему под дых. После ухватил согнувшегося в три погибели бугая за ворот и рывком направил головой в массивный шкаф. Толстенная дверца с глухим стуком раскололась; сержант без чувств рухнул на пол и потому вряд ли почувствовал, как носок моего сапога со всего маху врезался под ребра.

От души пропнув обмякшую тушу еще пару раз, я обернулся к соскочившей с кровати Берте и указал на дверь. Без слов понявшая меня девушка задвинула засов, и я уже без неуместной спешки начал превращать сержанта в отбивную. Ногами. Руки слишком легко повредить, а мне ими работать еще. Нет — руками только убивать.

Когда ребра здоровяка в очередной раз хрустнули под каблуком сапога, я вытер с лица пот и ухватил бугая за коротко стриженные волосы. Оторвал голову от пола, со всей силы впечатал ее обратно и только тогда отошел от начавшей растекаться по некрашеным доскам крови.

Сволочь! Сволочь! Сволочь!

Тяжело вздохнул и с разворота пнул валявшегося в забытьи сержанта по лицу.

Так тебе, тварь!

Вид брызнувших на стену алых капель привел в чувство; я уселся на кровать и выдохнул через судорожно стиснутые зубы.

— Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, — погладила меня по руке Берта. — Я бы и сама прекрасно с ним справилась. И кстати — он был ничего, симпатичный…

— Симпатичный? Сама? Да внизу к тебе уже очередь выстроилась!

— Ты беспокоишься обо мне, это так приятно… — заулыбалась девушка.

— Бесов праздник! — Я вскочил на ноги, схватил обломок дверцы и со всей силы шибанул им по затылку начавшего ворочаться бугая. — Ты совсем ничего не понимаешь?! Они бы не оставили тебя в живых! Ни тебя, ни Гуго. А мне еще работать с вами!

— Не обманывай себя, я тебе небезразлична! Иначе с чего ты так взбеленился?

— Да просто эта похотливая сволочь все планы спутал!

— И дело вовсе не в собственническом отношении ко мне?

Я уже открыл рот, но дать отповедь слишком много возомнившей о себе девице помешал стук в дверь. Берта без подсказок повалилась на кровать, начала подпрыгивать и под мерный скрип застонала:

— А! А! А-а-а…

— Вино! — послышалось из коридора. — Открывай!

Я опустился на колени рядом с сипло дышавшим из-за перебитого носа сержантом и слегка его придушил. Так, на всякий случай.

— Ох! Да! Да! — зачастила девушка. — Еще!

— Вино! — вновь заорал явно мучимый любопытством парень.

— Оставь! — задыхаясь, вскрикнула Берта и вновь принялась стонать и подпрыгивать.

Больше отвлекать весело проводящего время сержанта посыльный не рискнул, а потому отправился восвояси. Берта еще какое-то время поохала, потом уселась на кровати и тихонько рассмеялась.

— Продолжай, — потребовал я и, стараясь не перепачкаться в сочившейся из ноздрей сержанта крови, попытался нащупать пульс.

Живой. Крепкий, скотина. Приличный человек на его месте сразу бы дуба дал.

Отпустив безвольно мотнувшуюся голову, я заломил бугаю руки за спину и стянул толстенные запястья прочным шнуром. Потом запихал ему в рот край скомканного полотенца и уставился на Берту:

— Чего молчишь? Стони, давай!

— Мне необходимо вдохновение, — заявила девушка и приподняла ладонями и без того туго обтянутые лифом груди. — Не поможешь?

— В другой раз.

— Жаль. А могли бы неплохо провести время.

— О другом голова болит.

— Да уж, — согласилась со мной девушка, — твой лихой кавалерийский налет кажется несколько непродуманным…

— Прыгай и стони! — потребовал я, приоткрыл дверь и осторожно выглянул в щель. Убедился, что коридор пуст, забрал стоявший у порога кувшин и задвинул засов. — С остальным сам разберусь.

— А если вызвать стражников?

— Не вариант. Тут до ближайшего города час добираться. И то если паромщик повезет.

— И что делать?

— Прыгать и стонать.

— Подлец! — Девушка сделала вид, будто обиделась, но тут же протянула руку: — Вино давай, а то на сухую точно связки сорву.

Я сделал пару глотков кислого пойла, намеренно облил им рубаху и протянул кувшин девушке.

— Не увлекайся только, — предупредил и выскользнул за дверь.

Внизу мою недолгую отлучку никто не заметил. Парни хлестали вино, служанки таскали с кухни новые блюда и уносили объедки, а хозяин втихаря пересчитывал монеты. И лишь зажатый с двух сторон бугаями Гуго с нарочито горестным видом смотрел себе под ноги.

Хотя почему с нарочито? Седой фокусник не хуже меня понимать должен, чем все закончится. Никто ему шанса пообщаться со стражниками не оставит. В любой момент могут на задний двор вывести и зарезать. А то и вовсе в пьяном угаре забить.

Я оглядел весь этот бедлам и потянулся к скрученной в колючий клубок скверне. Запрятанная куда-то под самое сердце потусторонняя сила, вытянутая из убитого в Леме экзекутора, холодным огнем побежала по крови, ударила в голову, заставила встать дыбом волосы. Не позволяя призрачному пламени поглотить сознание, я заставил колючую тяжесть перетечь в ладони и беззаботно брякнул кошелем о прилавок.

— Эй, хозяин! — позвал толстяка и сыпанул на липкие из-за пролитого пива доски весело звякнувшие монеты.

И этот негромкий звук в один миг приковал ко мне всеобщее внимание.

— Чего изволите?

— Лучшую выпивку на все! Мне и этим славным парням!

Славные парни, у которых купленное на деньги Гуго вино неумолимо подходило к концу, радостно загомонили, а хозяин сгреб к себе полпригоршни меди и выставил на прилавок сразу четыре глиняных кувшина.

Я ухватил за горлышки пару драгоценных сосудов и, на ходу напитывая потусторонним ядом тихонько бултыхавшее в них пойло, направился к изрядно подвыпившей компании.

Как там почтенный Фуко писал?

«Чем сильнее воздействие скверны на обывателей, чем сильнее трачены грехом их души, тем быстрей проявится тлетворное воздействие».

Вот сейчас и проверим…

— Как насчет выпить за славную армию великого герцогства Тирош, да провалятся в Бездну эти стильгские ублюдки? — выставив кувшины на стол, заговорщицки подмигнул я дезертирам. — Только надо сразу все вино забрать. Не доверяю я этому жирдяю…

— Садись! — толкнул меня на скамью парень потрезвее, наряженный, в отличие от остальных, в обычную куртку, а не в мундир со споротыми нашивками. — Сам принесу.

— Ну-с, приступим! — Я азартно выдохнул и начал разливать вино по кружкам.

Вырывавшаяся на волю скверна немилосердно тянула жилы, но приходилось пьяно улыбаться и хохотать над пошлыми шутками. Нельзя было выпадать из образа ни на миг — очень уж остро поглядывал на наш стол о чем-то шушукавшийся с хозяином странный парнишка. Слишком трезвый, слишком подозрительный.

Но вроде обошлось. Собутыльники гоготали, что-то наперебой кричали и хлебали приправленное скверной вино. Потусторонняя сила продолжала сочиться из меня, отравляя сам воздух, и, даже возникни такое желание, я не смог бы уже повернуть этот процесс вспять. В дырявых мехах вина не удержать…

В глазах зарябило, голова закружилась, и захотелось бежать отсюда без оглядки. Почуявшие отголоски родной стихии бесы попытались вырваться на волю, и, поперхнувшись, я облился вином.

Э, нет! Так дело не пойдет!

Растекавшаяся по комнате скверна жалила роем ядовитых ос, и далеко не сразу мне удалось свести ее тлетворное воздействие на нет. А потом вернулся странный парнишка. Он уселся рядом и во всеуслышание поинтересовался:

— Сам-то откуда будешь?

— Из Кланицы, — ответил я и глянул поверх кружки на Гуго. — Давненько, правда, по миру мотаюсь. Теперь вот решил вернуться и посмотреть, чего тут и как. На родине-то…

— А по жизни чем занимаешься? — спросил придвинувшийся с другого боку крепыш и зло шикнул на фокусника: — Чё уставился, козел старый?

Гуго немедленно отвернулся, я сделал длинный глоток, вытер рукавом губы и усмехнулся:

— Да тоже вроде как по солдатской части буду. Еще на Лемском поле начинал.

— И на чьей стороне? — прищурился трезвый.

— На правильной, — многозначительно глянул я в ответ. Немного помолчал и тихонько рассмеялся: — Но драпали мы так, что только пятки сверкали!

Несколько человек постарше понимающе загоготали, и подозрительный тип слегка расслабился.

— Возвращаться в Тирош, сам понимаешь, тогда показалось не очень хорошей идеей, вот и решил мир посмотреть. Осел в итоге в Нильмаре, и только все начало налаживаться, как опять пришлось ноги уносить. Теперь вот на родине счастья попытаю…

— Чем заняться думаешь?

— Не знаю. Осмотрюсь, а там видно будет.

— Смотри — нам надежные люди нужны.

— Не, — отказался я, — и не предлагайте. Твердо решил — сначала домой.

— Ну домой так домой, — окончательно успокоился парнишка, вероятно поначалу подозревавший с моей стороны какой-то подвох. — Выпьем!

Ну мы и выпили. Посидели, поболтали о всякой ерунде и выпили еще. Дрянное винишко моментально ударило в голову; я старался не увлекаться, но все же едва не упустил момент, когда у собеседников начали стекленеть глаза.

Усилием воли сбросив с себя оцепенение, я постарался отгородиться от навалившейся ватным одеялом скверны и огляделся по сторонам. И рубаха на спине немедленно промокла от пота.

Слишком уж быстро потустороннее дало щедрые всходы в траченных грехом душах дезертиров. Разговоры стали громче, обсуждаемые темы — омерзительней. Да и вести себя парни стали заметно агрессивней. Они и поначалу паиньками не были, а сейчас и вовсе откровенно задирали друг друга, и от всеобщей драки спасало лишь подносимое перепуганным до смерти хозяином вино.

Взгляд сидевшего напротив меня Гуго подернула поволока, и хоть старый фокусник оказался не столь восприимчив к скверне, но долго сопротивляться тлетворному воздействию потустороннего в таких обстоятельствах не сумел бы и праведник. Что уж тогда говорить об убийце, перепачкавшем руки в крови едва ли не по локоть?

Действовать требовалось быстро, и, перегнувшись через стол, я открытой ладонью шибанул Гуго в лоб. Да так, что тот кувыркнулся через спину и растянулся на полу.

— Чего пялишься?! — предупреждая вопросы, рявкнул я. — Сидит, пялится! Вали отсюда, хрыч старый! Иди лучше, стоны дочурки слушай!

Со всех сторон послышался хохот, и Гуго, как был на четвереньках, так и юркнул под соседний стол. Кто-то поддал ему под зад ногой, седой фокусник даже не оглянулся, подскочил к лестнице и в один миг взлетел на второй этаж.

— А ты молодец! — обливаясь вином, заржал сидевший рядом со мной крепыш. — Его постная рожа так на пинок и напрашивалась!

Я кивнул, окончательно отгородился от витавшей в зале скверны и скрутил бесновавшихся в душе нечистых. Выдоил их до последней капли и начал выгадывать подходящий момент.

Долго ждать не пришлось — совсем молодой еще парнишка неосторожно грохнул полный кувшин о стол, и малая толика вырвавшейся из меня потусторонней силы заставила с громким хлопком отлететь глиняное донце. Вино хлынуло на стол, и забрызганный сосед растяпы без задней мысли врезал тому кулаком по уху.

И, будто этот удар высек искру, немедленно вспыхнула потасовка. В ход пошли руки, ноги, кувшины и даже скамьи. Отравленные скверной парни дрались не на жизнь, а на смерть и вскоре обеденная зала превратилась в поле боя.

Я отошел к лестнице, и, хоть совершенно не прятался, внимания на меня никто не обращал. Будто стал невидимкой. Да отчасти, наверное, так оно и было — дебоширам сейчас застила глаза скверна, а ее потоки разбивались об меня, как о волнорез. Подобно кукловоду, я оказался над сценой и, подобно кукловоду, получил возможность влиять на происходящее незаметно и для дравшихся, и для перепуганной до смерти прислуги.

Дикий рев и глухие удары, выбитые зубы и разлетающиеся от ударов табуреты — побоище в один миг достигло апогея, и хозяин сообразил, что еще немного и постоялый двор просто раскатают по бревнышку. Он суетливо подтолкнул слугу на выход, но досрочное окончание веселья вовсе не входило в мои планы, и поэтому под ноги бросившемуся к дверям парнишке немедленно вылетела перевернутая скамья. Рухнувшего бедолагу затоптали вошедшие в раж драчуны, а прижавший ко рту пухлую ладонь хозяин опрометью кинулся к кухне, но поймал затылком пустой кувшин и растянулся на полу.

Разминая невыносимо нывшие кисти, я подошел к толстяку и срезал с его пояса кольцо с ключами. Только выпрямился — и по лестнице скатился избитый сержант. Спустившийся следом Гуго сразу юркнул за стойку, я швырнул ему позаимствованную у хозяина связку и распорядился:

— Займись кубышкой толстяка!

— С превеликим удовольствием! — обрадовался седой прощелыга и поспешил убраться на хозяйскую половину.

А я подошел к замершему на полу сержанту, из приоткрытого рта которого с хрипом вырывалось дыхание, и задумчиво глянул на него сверху вниз. Потом примерился и подошвой ботинка раздробил беспомощному бугаю гортань.

Ничего личного, просто мне здесь еще работать.

Хотя почему это ничего личного?

Отправляйся к бесам, тварь! Заслужил…

3

Время — это то, чего всегда не хватает. Что — деньги? Деньги — тлен. Очень многие располагают состояниями, которые им при всем желании не промотать до конца жизни, но никто не имеет в своем распоряжении столько времени, сколько действительно необходимо.

Все мы постоянно куда-то опаздываем. И это не наша вина, просто так устроен мир. Так устроен мир — только вот попробуй объяснить это руководству.

Я заложил руки за голову и, пожевывая соломинку, уставился в безоблачное весеннее небо. Колеса телеги размеренно скрипели, то и дело подпрыгивая на колдобинах разбитой дороги; легкая тряска убаюкивала, но, несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось.

Да, ночка выдалась еще та. Стража на постоялый двор нагрянула только к рассвету, а до того отравленные скверной парни и не думали успокаиваться, и дом ходил ходуном. Просто удивительно даже, что во Тьму отправился один лишь сержант.

Как бы то ни было, стражники порядок навели, и немногочисленные постояльцы наконец получили возможность отправиться в путь. В нашем случае — с изрядным опозданием. И это не могло не раздражать. Как ни крути, сроки поджимали. Ладно, Гуго где-то умудрился раздобыть телегу, все не на своих двоих до города чапать. Хоть немного время наверстаем.

Я приподнялся на локтях, встретился взглядом с Бертой и досадливо отвернулся. С непонятным выражением лица смотревшая на меня девушка фыркнула, но говорить ничего не стала.

Оно и к лучшему — обсуждать произошедшее не хотелось.

Слишком уж тоскливо было на душе. Тоскливо и мерзко. И вовсе не из-за впустую потерянного времени или каких-то там моральных терзаний. Вовсе нет. Просто будто похмелье накатило. И капли потусторонней силы в душе не сыщется, да и бесы выжаты досуха — вот и ломает всего.

Проклятье! Слишком уж сильно к скверне пристрастился! Нехорошо это, совсем нехорошо. Стоит только дать слабину, и кто знает, куда заведет эта кривая тропинка?

Да нет, известно куда — прямиком в Бездну.

Представления не имею, как справляются с таким искушением экзекуторы. Мне это точно не по силам. Видел я, что опий с людьми делает, а скверна будет посильнее привозимого из Пахарты дурмана. Много-много сильнее.

Ведь, как ни крути, вчера я был всемогущ. Всемогущ — без дураков. Но сила просочилась сквозь пальцы и сгинула без следа. И я оказался пуст, как вычерпанный до дна сосуд.

И от такого сравнения даже мурашки по коже побежали. Сосуд! И подумать страшно, каково приходилось людям, чьи души еретики использовали для хранения собранной из прихожан храмов Единения скверны. Ощущать силу и раз за разом отдавать ее другим — как можно пережить подобное и не сойти с ума?

Я глубоко вздохнул и вновь уставился в небо. Разочарование и усталость жгли душу почище раскаленного железа, но поддаваться унынию было никак нельзя. Стоит только начать себя жалеть, и сам не заметишь, как станешь игрушкой в руках бесов. Жалеть себя — последнее дело. У нас и без того проблем хватает.

Окинув взглядом протянувшиеся вдоль дороги поля, я спросил у Гуго:

— Долго нам еще?

— С полчаса, не больше, — ответил седовласый фокусник и прикрикнул на впряженную в телегу клячу: — Давай, волчья сыть! Шевелись!

— Вот ведь!

— Всего ничего осталось. — Берта улеглась на живот, уперла подбородок в ладони и заглянула мне в лицо. — Стоит ли нервничать?

Телега в очередной раз подскочила на кочке; задорно качнувшиеся груди едва не выскочили из лифа, и я отвернулся от лукаво улыбнувшейся девушки, без всякого сомнения, намеренно принявшей столь соблазнительную позу.

— Отстань.

Но кроме рощицы да глубокого оврага, по дну которого струился мутный ручей, поблизости ничего интересного не оказалось, и я вновь уставился в небо.

— Странно, Себастьян, — промурлыкала Берта и облизнула губы, — вчера ты бросился защищать меня с яростью наседки, отбивающей цыпленка у коршуна, а сегодня не желаешь разговаривать.

— Не вижу в этом ничего странного, — возразил я и спросил у хохотнувшего Гуго: — А ты ничем не собираешься с нами поделиться?

— Сейчас, сейчас. — Фокусник враз подавился смешком и зазвенел монетами. — Сейчас все будет…

Берта зевнула и предприняла очередную попытку залезть мне под шкуру:

— Думаю, в глубине души ты считаешь меня своей собственностью, поэтому и рассвирепел вчера.

— Тот гад изрядно спутал нам планы, за это и поплатился.

— И только?

— Окажись на твоем месте Гуго, поступил бы точно так же.

— Хотела бы я на это посмотреть, — хихикнула Берта.

— Вот уж не надо! — возмутился едва не рассыпавший монеты фокусник. — Типун тебе на язык!

— Да кто на тебя польстится-то? — улыбнулась девушка. — Вот Себастьян у нас красавчик…

— Чего ты добиваешься? — обреченно вздохнул я и выплюнул изрядно пожеванную соломинку.

— Чего хочу я? Скажи лучше, чего ты хочешь. — В зеленых глазищах промелькнула хитринка, Берта неожиданно подалась вперед и навалилась сверху: — Скажи, Себастьян, я привлекаю тебя как женщина?

— Странный вопрос… — пробурчал я. В спину больно врезался сучок, но куда больше беспокоило явственно ощущавшееся через легкую ткань платьица тепло девичьего тела. Тепло — и не только…

— Хорошо, — прищурилась Берта и уточнила: — Я тебя возбуждаю?

Хоть Гуго и старался вести себя тише воды, ниже травы, но я прекрасно слышал, как его буквально распирает от смеха, и потому, тяжело вздохнув, ответил:

— Нет.

— Да ну? — Девушка приподнялась на одном локте и вдруг запустила свободную руку мне в штаны. — Разве?

— Убери, — сдавленно попросил я, к стыду своему на несколько мгновений позже, чем это следовало сделать.

— Лжец, лжец! — рассмеялась Берта и откатилась в сторону. — Я, конечно, знала, что все мужики лжецы, но вот так врать, глядя в глаза…

Я подтянул ремень и покачал головой:

— Берта, просто скажи, чего ты добиваешься?

— Гуго, закрой уши, — потребовала циркачка, очаровательно улыбнулась и проворковала: — Ну почему, почему мы не можем быть вместе?

— Ждешь предложения руки и сердца? Боюсь, в этом случае жить долго и счастливо у нас не получится, а вот умереть «в один день» — запросто.

— Я вовсе не горю желанием вот так сразу выскочить замуж, — насупилась девушка. — И потом, почему все должно закончиться столь печально?

— Работа у нас такая, вот почему, — вздохнул я, раздраженный необходимостью разжевывать элементарные вещи. — Иногда требуется пожертвовать кем-то одним, чтобы спасти остальных, а из-за личных привязанностей в Бездну отправляются все скопом. Поверь, я видел, как такое происходит.

— О, ты заговорил о высоких чувствах! Да ты, Себастьян, романтик! — рассмеялась Берта. — А почему мы просто не можем… м-м-м… помочь друг другу расслабиться? Ты ведь вовсе не сторонник воздержания? Так почему тогда не со мной?

— Одно дело — приударить за случайной красоткой, — мысленно кляня слишком уж неторопливую клячу, ответил я, — и совсем другое — выстраивать какие-то длительные отношения.

— Никаких отношений, просто будем спать вместе, и все. Как говорят святоши, потешим похоть…

— Ничего не выйдет, — отрезал я и уселся, подобрав ноги. — Ни к чему мне такие проблемы, ясно? Нельзя спать с теми, с кем работаешь.

— Ты разбиваешь мне сердце, — шмыгнула Берта и вдруг подмигнула. — Ты ведь понимаешь, что я все равно добьюсь своего?

— Забудь.

— Мне б твое терпение, Себастьян. Давно бы уже через колено перегнул и вожжами отходил, — покачал головой Гуго и кинул затянутый на узел платочек. — Твоя доля.

— А моя? — немедленно всполошилась девушка.

— Держи, — достал фокусник второй платок. — Хотя могу рассчитаться натурой…

— Отвали, старик! — фыркнула циркачка и занялась тугим узлом.

Я тяжело вздохнул и начал пересчитывать монеты. Внимательно оглядел четыре изрядно потертых и обрезанных по краям золотых флорина с изображением Иоанна Грамотея на аверсе и герцогской тирошской лилией на оборотной стороне, спрятал их в потайной карман куртки и взвесил в ладони серебряные четвертники и осьмушки.

Неплохо. Очень даже неплохо.

— Толстяк не из бедных оказался, — усмехнулся я, не испытывая ни малейшего раскаяния из-за разграбленной кубышки хозяина постоялого двора. Пусть еще спасибо скажет, что не спалили его халупу к бесам. Будет знать в следующий раз…

— Медяки на общие нужды оставил, — заявил безмерно довольный собой Гуго, явно зажавший на эти самые «общие» нужды немалую часть вчерашнего улова. — Теперь с оборотной монетой проблем не будет.

— Легенду отработали?

— А то! — усмехнулся фокусник. — Разъездной торговец скобяными товарами и его недалекая, зато грудастая служанка.

— Полегче, — возмутилась Берта.

— Так и есть, — отрезал Гуго. — Походишь, на жизнь свою нелегкую и приставучего хозяина пожалуешься. Бабы, они завистливые, но жалостливые. Иначе никак не примут.

— Хорошо, — согласилась с такой ролью циркачка и с интересом уставилась на меня: — Вот только для начала надо узнать, что именно придется вынюхивать.

— Узнаешь в свое время, — хмыкнул я и перебрался к Гуго. — Долго нам еще?

— Нет, уже подъезжаем.

И в самом деле — пустые поля сменились окруженными рощицами фруктовых деревьев усадьбами; дорога понемногу расширилась, и теперь время от времени нас обгоняли направлявшиеся в город повозки. На обочинах ютились крытые соломой мазанки, изредка на глаза попадались колодезные журавли. За плетеными заборами копошились вставшие спозаранку селяне, к небу от печных труб тянулись жиденькие струйки дыма, а легкий ветерок то и дело доносил аромат свежего хлеба.

Сельская, блин, идиллия.

— Кушать хочется, — печально протянула Берта, выразив таким образом наши общие чаяния.

— Ничего, тебе поголодать не вредно будет, — не смог промолчать Гуго.

— С чего бы это? — удивилась циркачка, демонстративно проведя рукой по талии. — С чего ты взял? Да и не всем худышки нравятся. Скажи, Себастьян!

— Хватит уже! — взорвался я, улегся на покрывавшую днище солому и предупредил: — И только попробуйте меня побеспокоить, пока до города не доберемся! Вовек не забудете!

— Да ладно, чего там, — вздохнул фокусник и начал насвистывать себе под нос незамысловатый мотивчик.

— Перестань!

— Это «Полет стрижа»! — возмутился Гуго. — Маэстро Антонио гениален! Его оперы ставят по всем Святым Землям! Как, вообще, можно не любить искусство?

— Искусство — люблю, но не в твоем исполнении, — хмыкнул я.

— Я, между прочим, с Лири-старшим знаком был, — пробурчал фокусник, — и он даже звал меня в свою труппу…

— А ты? — заинтересовалась Берта.

— Отказался, конечно! Папенька у маэстро Антонио тем еще жуликом был! — рассмеялся Гуго и предложил: — Сухарь будешь?

— Давай, — вздохнула девушка и достала из тюков фляжку с водой.

— Вот всем и говори, мол, хозяин на сухарях и воде держит…

— Тише вы там! — потребовал я, перевалился на другой бок и как-то совершенно незаметно для себя самого задремал. Оно и к лучшему…

4

Растолкали меня уже в Рживи. Хотя что значит растолкали? Всего-то Берта своим нежным голосочком «просыпайся, дорогой» прошептала, а такое впечатление — со всего маху под дых заехали.

Вскинувшись, я спросонья завертел головой по сторонам, потом выругался и соскочил с телеги в дорожную грязь.

— Испугался? — рассмеялась циркачка.

— Иди ты, — пробурчал я, разглядывая окруженные невысокими заборчиками дома. Добротные крыши, резные наличники, застекленные окна. Сразу видно, не деревня какая-нибудь, а окраина пусть и захудалого, но городка.

Вон и столб с герцогской лилией в землю вкопан. Коронный город, и никак иначе.

— Но ведь легче стало? — стрельнула глазками Берта. — С утра сам не свой был.

— Стало, стало. Спасибо большое.

Пусть на душе по-прежнему скребли кошки, но уже не хотелось затянуть на шее веревку с камнем и сигануть в омут. Вроде пустяк, да только и это дорогого стоит. Когда так и тянет утопиться, на работу сил уже просто не остается.

— Мы в «Яхонтовую жабу» заселимся, — предупредил Гуго. — Дыра жуткая, но сразу напротив питейное заведение имеется из приличных. Приезжие торговцы туда частенько после трудов праведных рюмашку-другую опрокинуть заходят, поэтому на чужаков никто пялиться не станет.

— Значит, там и встретимся. — Я стянул с телеги сумку, хлопнул фокусника по плечу и зашагал к карете, возница которой, не мудрствуя лукаво, завернулся в плащ и дремал на козлах. — Обживайтесь пока.

Гуго взмахнул вожжами, и телега, чавкая в грязи колесами, поехала вдоль улицы.

— До встречи, дорогой! — елейным голосочком попрощалась Берта.

Я только рукой махнул. Встрепенувшийся при моем приближении возница зябко передернул плечами, сладко зевнул и начал приглаживать торчавшие в разные стороны усищи.

— Добро пожаловать в город, ваша милость! — Он предупредительно распахнул дверцу кареты. — Куда изволите?

Загорелый до черноты мужичок средних лет с торчащими из слишком коротких рукавов форменной куртки жилистыми запястьями чем-то неуловимо походил на отставного моряка, списанного с корабля за беспробудное пьянство. В действительности же Валентин Дрозд был наглядным подтверждением тезиса об обманчивости внешности, поскольку не только не имел никакого отношения к флотской службе, но и не испытывал пагубного пристрастия к горячительным напиткам.

Этим, впрочем, его достоинства по большому счету и исчерпывались. И какого рожна вербовщику Тайной службы приглянулся усач, оставалось для меня загадкой.

— В гостиницу, Валентин. — Я закинул сумку на лавку, сам забрался следом и на всякий случай уточнил: — Ты ведь здесь Валентин?

— Так точно, командир, — блеснул золотым зубом подручный и захлопнул дверцу. Вскоре раздался звонкий шлепок, и покачнувшаяся карета тронулась с места.

Устроившись поудобней, я отодвинул в сторону занавеску и через пыльное стекло принялся глядеть на проплывавшие за окошком здания. Очень быстро частные владения не самых зажиточных горожан сменились неприглядными кузницами и мастерскими, и в горле запершило из-за едкого дыма. К счастью, не желавший дышать этой гадостью Валентин куда-то свернул, и дальше мы покатили меж купеческих складов и лабазов. За ними потянулись особняки с лавками на первых этажах, и вскоре карета выехала на мощенную брусчаткой набережную — не иначе как центральную улицу городишка.

Дрозд сразу направил лошадей в какой-то неприметный переулок и, загнав экипаж через распахнутые ворота на задний двор гостинцы, спрыгнул с козел.

— Сами понимаете, вам в таком виде на людях лучше не появляться, — ухмыльнулся он и протянул руку к сумке: — Позвольте…

— Отвали, — огрызнулся я и выбрался из кареты. — Надеюсь, сам в этой рванине не собираешься разгуливать?

— Обижаете! — возмутился Валентин и потер плохо заросший сабельный шрам на правой щеке, почти полностью скрытый бакенбардами. — Положение обязывает. Идемте уже, за лошадьми присмотрят.

Не встретив ни одной живой души, мы поднялись на второй этаж, и повозившийся какое-то время с замком усач распахнул скрипучую дверь:

— Прошу…

— Не пропадай надолго. — Я переступил через порог и оглядел комнату. Кровать, рукомойник, окно. Вот, собственно, и все. Небогато.

— Сильно мы в средствах, командир, ограничены, — вздохнул остававшийся к коридоре Валентин. — Вы уж не взыщите…

— Пшел вон, ехидна! — Я захлопнул дверь и подошел к кровати, на которой кто-то аккуратно разложил приготовленный для меня наряд.

Комната — ерунда, и не в таких гадюшниках останавливаться доводилось, а вот если на костюм денег пожалели, то даже и не знаю, что и делать. Я ж не голь перекатная, а официал самого могущественного в Стильге монашеского ордена. Мне по статусу лучше всех в этом городе выглядеть положено.

Но нет, с одеждой оказался полный порядок. И ткань богато выглядит, и покрой из модных. Да и мерка моя, не придется ничего подгонять.

Я достал из дорожной сумки зеркальце с бритвенными принадлежностями, отошел к рукомойнику и наскоро сбрил жесткую рыжеватую щетину. Потом влез в узкие брюки, натянул льняную сорочку, жакет и, застегнув двубортный сюртук, босиком прошелся по комнате.

Нормально. Внушает. Совсем другим человеком себя чувствую.

Усмехнувшись, я заправил штанины в начищенные до блеска сапоги, на всякий случай сунул в карман так и не распечатанный свиток с приказом о назначении официалом и вышел в коридор к уже успевшему сменить свою поношенную куртку на поношенный же камзол Валентину. Плешь на затылке усач прикрыл фетровой шляпой с высокой тульей, но респектабельней от такого переодевания выглядеть не стал.

— Держите, ваша милость. — Дрозд протянул мне трость с массивным бронзовым набалдашником. — Оружие вам, к сожалению, не полагается. Тут за этим следят строго…

— Не страшно. — Я взвесил в руке трость и с ног до головы оглядел подручного. — Поприличней ничего подобрать не мог?

Тот поправил топорщившийся ус и постучал согнутым пальцем себя по виску:

— Это ведь встречают только по одежке.

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Значит, рассчитываешь унести ноги прежде, чем тебя по уму оценят?

— Обижаете, командир! — протянул Валентин. — Я ж в бытность свою… — он замялся и махнул рукой, — да неважно кем, неважно! В общем, в свое время пообщался с господами из армейской жандармерии. Вот они где у меня сидели. — И усач черканул ребром ладони по горлу. — Ухватки их накрепко запомнил. Тут никто и не заподозрил ничего…

Обдумывая услышанное, я вышел на улицу, оглядел сонный городишко, зябко кутавшийся в наползавший с реки туман, и попросил:

— Рассказывай тогда, какая здесь обстановка.

— Обстановка — швах, — выдал Валентин, шмыгнул носом и пояснил свое утверждение: — Большинство горожан нас откровенно ненавидят, только и ждут, что Стильг прямиком в Бездну провалится. За главного у них граф Валич. Новую власть поддерживает маркиз Левич, но он не идейный, просто спит и видит, как бы земли соседа под себя подгрести. У того, если не знаете, оба наследника в войну сгинули…

— К делу переходи, — недовольно поморщился я. — Тебя сюда не крамолу выявлять направили.

— Это чтоб вы знали, в каких условиях работать придется, — ничуть не смутился Дрозд. — К тому же…

— К делу!

— Но Валич…

— Забудь про графа, — прямо заявил я. — Пока не найдем убийц, даже смотреть в его сторону не станем. Все ясно?

— Ясно, командир. Чего не ясного-то? — вздохнул Валентин. — К делу, так к делу. С чего начать?

— Пожалуй, лучше с начала.

— Как скажете, — криво усмехнулся Дрозд. — Убийства начались пару месяцев назад, и на сегодня зафиксировано девять случаев. Но, подозреваю, поначалу местные растяпы могли и не связать все воедино.

— А самому поднять архивы — не судьба?

— Вы бы видели эти архивы! — горестно вздохнул Валентин. — Смех один, а не архивы.

— Ладно, что с бесноватостью? С каких пор здесь это в порядке вещей?

— Говорят, с войны началось, — пожал плечами Дрозд.

— Говорят?

— Меня больше убийства интересовали, — признался Валентин и повернулся к уже давненько поглядывавшему в нашу сторону пареньку: — Подгони карету! — Усач махнул рукой, промокнул платком вспотевшее лицо и пояснил: — Присмотрел тут себе в помощь. Самому на козлах сидеть не солидно. Не поймут.

— Ну да, ну да, — покивал я, а когда забрались внутрь, тихонько поинтересовался: — Надеюсь, его потом не придется… того?

— Нет-нет! Он меня возит по городу, и только.

— Ладно, едем куда?

— Ночью еще одну семью вырезали. Я распорядился, чтоб до вашего приезда ничего не трогали. Взглянете сами. Только, по-моему, никакой этот ублюдок не экзорцист, а просто в голове у него не все дома.

— Посмотрим, — вздохнул я и глянул в оконце на сгоревшее здание с провалившейся крышей. Пристроенная к нему колокольня — закопченная, но ничуть не пострадавшая от огня, — маячила в полупрозрачной дымке утреннего тумана черным столбом, и по спине ни с того ни с сего побежали мурашки. — Это что же, молельный дом?

— Так и есть.

— И не отстраивают? — Судя по всему, пожар случился уже давненько, и, хоть находились мы в самом центре города, на пожарище никто не работал.

— Нет, — хмыкнул Валентин. — Местных в храмы Единения никто не загонял, они сами с радостью ересь приняли, еще и все до единого монастыри под шумок разграбили. Теперь на весь Рживи только пара молельных домов действует.

— Неудивительно, что у них столько бесноватых.

— И не говорите, командир. Темные людишки. До сих пор вспоминают, как им при старом герцоге жилось.

— Перетопчутся. — Я снял с цепочки перстень официала ордена Изгоняющих, надел его на указательный палец левой руки и поморщился — пусть кольцо и село как влитое, но с непривычки отвлекало, обхватывая фалангу массивной серебряной опухолью.

— А то ж! — согласился со мной усач и, на ходу распахнув дверцу, высунулся наружу: — А ну разойдись!

Перегородившие дорогу стражники — сонные, с капельками осевшего на усах и волосах тумана, совершенно одинаковые в своих коричневых мундирах, — послушно подались в разные стороны, и карета беспрепятственно проехала за оцепление. Там Валентин спрыгнул на мостовую, я последовал за ним и окинул взглядом толпившихся за редкой цепочкой стражей порядка молчаливых горожан. Скорее всего, новость об очередном убийственном экзорцизме широко распространиться не успела, и сейчас здесь ежились от утренней прохладцы лишь соседи погибших.

— Сюда, ваша милость. — Выпростав из-под камзола цепочку со служебным жетоном, Валентин распахнул калитку невысокого декоративного заборчика и потянул меня к крыльцу, на котором стояли двое местных чинов.

Первый — полноватый, в бесформенном сером плаще — при нашем появлении откинул с седой головы капюшон и принялся нервно теребить в руках янтарные четки. А вот его спутник даже бровью не повел. Высокий и широкоплечий, с надменным лицом потомственного аристократа, он вырядился в обтягивающий дублет, бриджи для верховой езды и высокие кожаные сапоги, а с ремня свисали ножны с длинной дуэльной саблей. И глядел на нас этот важный господин если и не волком, то с плохо скрываемой неприязнью уж точно.

— Себастьян Март, официал ордена Изгоняющих, прибыл в Рживи специально для расследования этих жутких преступлений, — представил меня Валентин Дрозд. — Думаю, преподобный Ян Горач, настоятель монастыря Святого Марека Удильщика, и господин Ульрич, возглавляющий городскую стражу, не откажутся ввести вас в курс дела.

— При всем уважении к ордену Изгоняющих, — нахмурился глава стражи, — не думаю, что это дело относится к юрисдикции экзорцистов.

— При всем уважении к вашему мнению, — решил я расплатиться той же монетой, — в моей, и только моей компетенции решать, относится данное дело к юрисдикции ордена или нет.

— Как скажете, — раздраженно уставился на носки своих сапог Ульрич, давно велевший бы гнать обычного шпика взашей.

— Что здесь произошло? — Перехватив трость за середину, я отошел от крыльца и вновь глянул на особняк со стороны.

На дворянские хоромы он не тянул, но явно принадлежал человеку зажиточному. Два этажа, крытая черепицей крыша, застекленные окна, небольшой ухоженный сад. Сбоку каретный сарай, позади какие-то постройки.

— Убийство, — сквозь зубы процедил глава стражи.

— В доме проживали господин Кальмич с супругой, — поспешил вмешаться настоятель. — Им принадлежал склад у реки, и, когда хозяин не явился утром на работу, управляющий забеспокоился и отправил посыльного. Тот не смог достучаться и побежал за стражниками. Ну а они уж дверь и взломали…

— Дверь была заперта?

— Да. Изнутри.

— Кто еще входил внутрь?

— Те стражники и мы, — ответил Ульрич и отвернулся в сторону.

— Господин Дрозд распорядился дождаться вас и ничего не трогать, — подтвердил Ян Горач.

— Ну что ж, давайте осмотримся, — вздохнул я, изучая вывороченный засов. — Как убийцы проникли в дом?

— Подломили дверь с задов, — пояснил Валентин.

— Ясно.

Я переступил через порог и сразу уловил неприятный запах смерти. Прошел через небольшую, скудно обставленную гостиную и, уверенно миновав ведущую на второй этаж лестницу, зашагал по темному коридору.

— Да, нам в кабинет, — засеменил следом настоятель.

— Ждите здесь.

Я заглянул в просторную комнату, но и там не учуял ничего особенного. Лишь бесы слегка шелохнулись, но они просто почуяли недавнюю смерть. Что, впрочем, и неудивительно — тут ведь не чернокнижник ритуал проводил, а экзорцист. Скверны здесь быть не должно.

Обогнув белевшее на полу тело покойника, я попросил Ульрича послать кого-нибудь снять ставни и вернулся к распятому на полу мертвецу. Именно — распятому. Имевших хождение в ордене Изгоняющих хитрых пут у побывавшего в доме убийцы не оказалось, и он без лишних затей прибил ладони и лодыжки жертвы гвоздями со странными квадратными шляпками. И прибивали хозяина дома к полу еще живым — вокруг ран на доски натекло достаточно много крови. Да и кляп опять же…

Я заглянул в мертвые глаза, присмотрелся к оставленному узким клинком треугольному отверстию на левом виске и поднялся с колен.

— Принесите фонари!

Сам отошел к письменному столу, заляпанному воском прогоревших свечей. В стоящем рядом канделябре тоже остались лишь огарки. Здесь же свернутый ковер и убранные к стене стулья.

Выходит, сначала освободили место, потом прибили хозяина к полу и провели ритуал. Но после убивать бедолагу зачем было? Смысл в этом какой?

Неужто инсценировка?

— Фонари, ваша милость, — пробасил из коридора не решившийся войти в комнату стражник.

Я забрал у него светильники, поставил один в угол, другой на стол. Глянул на исписанные едва различимыми письменами пол с потолком и обреченно вздохнул: похоже, мы тут надолго. Нет, инсценировкой и не пахнет. Какая инсценировка, право слово…

— Присаживайтесь, господа, — указал я на стулья, предварительно отставив в сторону один из них — с отпечатками подошв на сиденье. — Осмотр займет несколько больше времени, чем мне представлялось вначале.

Глава стражи и настоятель без лишних вопросов последовали моему совету; Валентин уселся на подоконник.

— Свет не загораживай! — потребовал я и вернулся к телу, вписанному в неровный пентакль.

Пятиконечная звезда оказалась обведена кругом, рядом с каждой из вершин в застывшей лужице воска чернел фитиль прогоревшей свечи. Ничего интересного — на такое художество любой школяр способен. Куда больше заинтересовали тянувшиеся вдоль окружности письмена, призванные запереть скверну внутри. И — что было совсем уж из ряда вон — по потолку протянулась еще одна цепочка аккуратно выведенных углем на побелке буквиц.

Для обычного ритуала изгнания — предосторожность совершенно излишняя. А тут впечатление такое, будто к прорыву из Бездны готовились. Или к столь мощному выбросу потусторонней силы, словно Высшего потрошить собирались.

Странно. Столько мороки и все ради чего? Ради обычного убийства?

Странно и непонятно.

Я подошел к столу, выдвинул верхний ящик и сразу наткнулся на чистый лист писчей бумаги. Бронзовая чернильница с откидной крышкой оказалась полна, да и перья хозяин держал острозаточенными. Вот и пригодятся.

Не обращая внимания на заинтересованные взгляды, опустился на корточки и, следя, чтобы перо не попало в щель меж досок, принялся переписывать нанесенные на пол письмена. Отдельные формулы были знакомы, но конкретно эту молитву встречать раньше не доводилось.

— Позже мы пришлем монастырского писаря зарисовать здесь все, — поерзав на стуле, сказал Ян Горач.

— Непременно пришлите. — Я макнул перо в чернильницу и продолжил переписывать молитву. Закончил с полом и запрокинул голову к потолку, но нет — там тянулись двойники уже скопированных письмен. — И мне потребуются все материалы по предыдущим убийствам.

— Как скажете, — легко согласился настоятель.

Я несколько раз помахал в воздухе листом, а когда чернила немного подсохли, отложил его на стол и, сцепив пальцы, хрустнул костяшками. Внимательно оглядел собравшихся и попросил:

— А теперь, господа, попрошу вас не вмешиваться, что бы ни происходило.

И, сняв серебряный перстень официала, вплотную подступил к защитному кругу, который до того старательно не пересекал. Задержал дыхание, попытался понять, что там, внутри, но ничего особенного не уловил и нервно поежился.

Ну, не могут все эти меры предосторожности быть напрасными! Двойная молитва — не шутка. Тем более на потолке ее выводить — та еще морока.

Вот ведь!

Поборов нерешительность, я переступил черту, уловил легкое подобие непонятного сопротивления и недоуменно уставился на распростертое у ног тело.

Ничего! Абсолютно ничего!

Что внутри круга, что вовне — никакой разницы. Никаких отголосков проведенного ритуала изгнания.

Так чего ради весь этот огород городили?

Едва удержавшись от крепкого словечка, я опустился на одно колено и осторожно дотронулся до шеи мертвеца. Ощутил слабые отголоски скверны и недоуменно нахмурился.

Ничего не понимаю. Если все было всерьез, то почему не развеяло скверну? А если это инсценировка, то к чему такие сложности с изрисованным священными письменами потолком? К тому же совершенно ясно, что бесноватым хозяин дома не был. Пропустил пару исповедей, не более того.

— Что-то не так? — забеспокоился позабывший про мое распоряжение настоятель.

— Не уверен.

Я вышел из пентакля и глянул в окно. Совсем рассвело уже. И туман как корова языком слизнула. Изрядно провозился.

— И что скажете? — поднялся со стула глава стражи. — Кому отойдет расследование?

— Ничего пока не скажу. — Я свернул листок с переписанной молитвой и потребовал: — Покажите черный ход.

— Извольте, — поспешил в коридор Ян Горач.

Ульрич с нехорошей ухмылкой глянул ему вслед, но больше никак выказывать свое презрение к монашеской братии не стал.

По темному коридору мы прошли через дом, и я обратил внимание на распахнутую дверь кладовки. Мимоходом заглянул туда, увидел поднятую крышку обитого железными полосами сундука, но акцентировать на этом внимание спутников не стал. Вышел на задний двор, перевел взгляд с цветочных клумб на тропинку, испещренную многочисленными отметинами ботинок, и спросил:

— Откуда грязь?

— У забора грядки вскопаны, — просветил меня Валентин.

— В дом никто не заходил, — зло глянул я в ответ, — а здесь, похоже, вся городская стража побывала?

— Мы собаку пускали, — невозмутимо заявил Ульрич.

— И?

— На соседней улице след потеряла.

— Ясно. — Я обошел цветочные клумбы и под одним из окон обнаружил свежий отпечаток сапога. — Здесь тоже ваши люди наследили?

— Нет, — уверенно заявил глава стражи. — Я за ними присматривал.

— Похоже, сначала собирались взломать ставню, — предположил я, разглядев на потемневшем от непогоды дереве светлую вмятину. — Но передумали и выбили дверь. Соседи шума не слышали?

— Нет, — тяжело отдуваясь, ответил настоятель. — Тут далеко. А так бы непременно стражников кликнули, вы не сомневайтесь даже.

Я еще раз окинул взглядом задний дворик, вернулся в дом и, внимательно посматривая под ноги, прошел в кладовку. Заглянул в сундук, забитый переворошенным тряпьем, посветил фонарем и сразу заметил грязный отпечаток узкого сапога. Все верно — в коридоре следы затоптали, а по комнатам стражники не бегали.

— Где жена?

— В спальне на втором этаже, — сообщил мне настоятель. — Только там зрелище неприглядное…

— Тогда снаружи останьтесь, — отрезал я и по лестнице поднялся на второй этаж. Заглянул в спальню и поморщился. Вот уж действительно неприглядное.

Взяли супругов прямо в постели. Вот только если хозяину сунули кляп в рот и уволокли на первый этаж, то женщину здесь и удавили. При жизни она была дамой пусть и в теле, но довольно привлекательной, и вид ее мертвого тела шокировал куда больше, нежели распятый внизу мужчина.

В разорванной ночной рубахе, со связанными руками и затянутым на шее обрывком грубой веревки…

У меня аж опустилось все внутри. Не люблю.

Я отвел взгляд и начал рассматривать учиненный в спальне разгром. Разбросанные подушки, сбитое одеяло, сдернутая на пол простыня, вся истоптанная вязавшими хозяев налетчиками…

Распахнув закрывавшие окна шторы, я присел на корточки и принялся разглядывать грязные отпечатки на льняном полотне. Обычные ботинки, точно такие же на сиденье стула отметились. А вот сапог с клумбы не хватает.

И что интересно — несколько следов оказались полусмазанными. Будто подошва сильно стоптана с внешней стороны. Странно, в остальном-то ботиночки совершенно не сношены.

— Вы не закончили еще? — поторопил меня прислонившийся к косяку Ульрич.

— Нет, — ответил я и, поборов совершенно неуместную сейчас брезгливость, опустился к мертвой женщине и пригляделся к затянутой у нее на шее веревке. Обычная пеньковая веревка, в любой лавке такой хоть пруд пруди.

А вот синяки… Одна багровая черта, вторая, третья. Отметины шли в несколько рядов, накладываясь друг на друга, будто убийца никак не мог удавить жертву и затягивал веревку снова и снова.

Не мог? Или не хотел?

Не хотел задушить сразу? Пытал?

С какой целью?

— Ну все, идемте. — Отряхнув колени, я вышел в коридор, спустился на первый этаж и уже там принялся охлопывать себя по карманам.

— Что-то потеряли? — забеспокоился настоятель.

— Одну минутку! — Сунув трость Валентину, я заскочил в кабинет с мертвым телом, выставил стул на середину и, ступив на него, попытался дотянуться до потолка.

Куда там!

Росту с пол-локтя не хватает, никак не меньше. А ведь меня к коротышкам не отнести. Кисть или палку использовали? Не уверен. Уж очень четко буковки выведены.

Вот и еще одна зарубочка. А их немало уже накопилось, вовсе немало.

Спрыгнув на пол, прежде чем меня успели застать стоящим на стуле, я вернулся в коридор и зашагал на выход.

— Преподобный, где я могу просмотреть монастырские записи?

— В ратуше, вероятно… — замялся Ян Горач и неуверенно глянул на главу стражи.

— Я переговорю насчет места, — кивнул Ульрич.

— Вот и замечательно, — улыбнулся я. — Если обойдемся без проволочек, думаю, уже к полудню смогу сформулировать мнение ордена по поводу этих убийств.

5

С бумагами в итоге пришлось провозиться до самого вечера — в тесной полутемной комнатушке, за низенькой конторкой, балансируя на шатком стуле. В итоге под конец дня глаза слезились, спину невыносимо ломило, а желание дать в морду Ульричу стало самой настоящей навязчивой идеей. Договорился насчет кабинета, гад…

Но иначе — никак. Пришлось просмотреть восемь папок, и если по первым убийствам записи ограничивались одним-двумя рапортами с места преступления, то со временем дела пухли и едва умещались в стопках в пару пальцев толщиной.

Вот только увеличение объема на пользу содержательности не пошло. Монастырские чинуши в ожидании неминуемых проверок просто-напросто пытались прикрыть свою задницу и лили воду, довольно неуклюже имитируя тщательное расследование.

И теперь я с головой увяз во всей этой писанине, с трудом вычленяя укладывающиеся в общую схему факты и отделяя от них домыслы, не имеющие никакого отношения к случившемуся.

Восемь случаев, семнадцать убитых. Жертвы большей частью люди зажиточные, но были среди них и скорняк, и плотник. Обычно совершалось два преступления кряду с разницей всего в несколько дней, а затем следовал перерыв в пару декад.

Способ убийства во всех случаях одинаков — женщин душили, мужчин закалывали, а жертвам ритуала пробивали висок узким трехгранным клинком.

Нанесенные на пол и потолок святые письмена оказались молитвой «О противлении скверне». Вот только круг подозреваемых это не сузило, поскольку составил ее один из духовных последователей особо почитаемого в местных краях Иоанна Грамотея.

И да — гвозди со столь приметными шляпками в Рживи не продавались. Стоит учесть на будущее, а то как бы чего не вышло.

Отложив в сторону последнюю папку, я потянулся, хрустнул позвонками и выбрался из-за конторки. Разрешил караулившему у дверей служке вернуть бумаги в монастырский архив и зашагал на выход. Поигрывая тростью, вышел на крыльцо ратуши и с наслаждением вдохнул свежего воздуха. После дня, проведенного в затхлом и пыльном помещении, — словно бальзам на душу.

— Что-то вы припозднились, господин Март, — немедленно оказался рядом Валентин Дрозд. — Все извелись уже…

— Список молитвы у тебя?

— Да.

— Не потеряй.

— Понадобится еще, что ли?

— Непременно.

Заранее открывать все карты не хотелось, к тому же из подъехавшей к ратуше кареты уже выбирался господин Ульрич. И не один, а в сопровождении того самого странного парнишки с разгромленного постоялого двора. Я немедленно повернулся к ним спиной, нахлобучил на голову шляпу и тихонько спросил Валентина:

— Видишь того хмыря? Если пойдет сюда — предупреди.

— Как скажешь. — Дрозд оглянулся и, не скрывая удивления, поинтересовался: — А что?

— Ты, главное, предупреди. — Мне оставалось лишь уповать на сгустившиеся сумерки да невнимательность парня после явно не самой лучшей ночи в его жизни. — Знаешь, кто такой?

— Племянник Ульрича. Чем по жизни занимается, не интересовался. Все, парень уходит, служивый к нам идет. А вон и преподобный ковыляет.

Я с облегчением перевел дух и уже совершенно спокойно обернулся к взбегавшему по ступеням главе стражи. Следом, тяжело отдуваясь, поднимался настоятель монастыря.

— Ну и каков будет вердикт? — Выражение породистого лица Ульрича не оставляло никаких сомнений в том, что ответ ему заранее неприятен.

— Вы были совершенно правы, — развел я руками, — это дело никоим образом не относится к юрисдикции ордена.

— Что? — подобно выброшенной на берег рыбине разинул рот Ян Горач. — Как же так? А ритуал изгнания?

— Не было никакого ритуала изгнания. Убийцы просто нарисовали пентакль вокруг тела убитого да использовали для отвода глаз текст молитвы. Любой экзорцист даст заключение, что перед смертью покойный не был очищен.

— И у вас есть такое заключение?

— Будет к утру, — уверенно заявил я и улыбнулся стражнику: — Так что вам, как говорится, и карты в руки.

— Что-то можете посоветовать? — поджал Ульрич губы.

— Пляшите от текста молитвы. Вряд ли простой человек помнит его наизусть и тем более способен написать, не допустив ни единой ошибки. Скорее всего, это кто-то с соответствующим образованием.

— Да всех уже по пять раз перепроверили! И ведь был на примете один семинарист недоучившийся, так этому прощелыге свезло к детям маркиза Левича репетитором устроиться! Не было его в городе, специально проверяли…

— Ищите дальше, — пожал я плечами и повернулся к обильно потевшему Яну Горачу: — А вы, преподобный, будьте любезны, предоставьте к завтрашнему утру ваши соображения о причинах столь частых случаев бесноватости. Боюсь, мне на какое-то время все же придется в городе задержаться.

— Разумеется, — пролепетал настоятель.

Я ободряюще похлопал его по плечу и окликнул заскучавшего Валентина:

— Господин Дрозд, а где поблизости можно перекусить? У меня, понимаете ли, за день маковой росинки во рту не было.

— Я вас провожу, — предложил усач, а, когда мы вышли за ограду ратуши, настороженно оглянулся и прошипел: — Вы что такое, командир, творите?

— А что?

— Вы не собираетесь расследовать убийства?!

— Нет. С какой стати?

— Но ведь…

— Официально расследовать убийства и отыскать убийц — это несколько разные вещи, — пояснил я свою позицию. — Тем более что поводов для расспросов у меня и без того хватает.

— А как же помощь местных властей?

— От такой помощи один вред. И довольно об этом. Я голоден как волк.

Валентин только горестно вздохнул и указал на здание с другой стороны улицы, на веранде которого помаргивали оранжевыми огонечками многочисленные фонари:

— Сядем на улице или пойдем внутрь?

Я поежился из-за вечерней прохладцы, потом припомнил тесную затхлую комнатушку и решил:

— На улице.

Нам удалось без труда отыскать свободный столик, благо почтенная публика предпочитала ужинать в обеденной зале, и Валентин отправился делать заказ. Я какое-то время прислушивался к доносившемуся из распахнутого окна стуку столовых приборов, гулу голосов и треньканью развлекавшего посетителей музыканта, потом глянул на вернувшегося Дрозда и поморщился. Усевшийся напротив усач скорчил столь недовольную гримасу, что немедленно захотелось со всего размаху засветить ему в лоб чем-нибудь тяжелым.

— Тебе и в самом деле все разжевывать надо? — обреченно вздохнул я.

— Было бы неплохо, — подтвердил Валентин.

— Вино заказал?

— Заказал.

— Хоть какая-то польза от тебя, — не сдержался я, потом махнул рукой и склонился над столом: — Ладно, слушай. Стражу посвящать в расследование нельзя?

— Нельзя, — кивнул усач.

— А не будем сотрудничать, они заподозрят неладное. Меньше всего, знаешь ли, мне хочется, чтобы в затылок дышал десяток топтунов.

— Но расследование…

— Ты же понимаешь, что расследование в любом случае не должно завершиться успехом? В этом весь смысл, разве нет? Так к чему ввязываться в изначально обреченное на неудачу дело? Нет, мы будем держаться от него в стороне, а потом найдем козла отпущения и смешаем его с грязью.

— Имеете в виду Ульрича?

Я жестом велел Валентину замолчать и радушно улыбнулся девушке в пышном цветастом платье, тащившей к нашему столу огромный поднос. Выставив два здоровенных блюда с тушеной капустой и жареными сосисками, тарелку с хлебом, пару пустых кружек и кувшин вина, разносчица удалилась, и тогда Дрозд повторил свой вопрос:

— Хотите утопить Ульрича?

— Его племянник водит знакомство с дурной компанией. Думаю, и дядя замаран в чем-нибудь нехорошем по самые уши. Стоит лишь копнуть…

Я откусил оказавшуюся невероятно острой сосиску, поспешно заел тушеной капустой и хлебнул водянистого вина. С голодухи сойдет, но завтра придется какое-нибудь более приличное заведение отыскать. Если тут столоваться, изжогу точно заработаю.

— Как у вас все просто получается, — попивая вино, глянул на меня поверх кружки Валентин. — А как на убийц тогда выйдем? У нас четыре дня осталось…

— Убийцами займутся Гуго и Берта. А ты слушай и запоминай, передашь им все слово в слово.

— Весь внимание, — съязвил усач.

— Ну-ну. — Я оглядел темную улицу и спешащих по делам горожан, изредка нырявших в гостеприимно распахнутые двери увеселительных заведений, вздохнул и начал инструктаж: — Убийц трое, двое приезжих, один местный. Жертв подбирает именно он.

— Подождите, подождите! — опешил сразу ухвативший мою мысль Дрозд. — Так вы действительно полагаете, что это простые ограбления? Бред! Убийц весь город ищет!

— И еще долго искать будет, потому как ищут их совсем не там.

— Но идти на такой риск…

— Они обчистили семь или восемь домов, а у стражи нет ни одной зацепки. А что до жертв… ну так люди убивают и за меньшее.

— Не знаю, не знаю, — засомневался Валентин. — Немногие пойдут на такие злодейства лишь ради золота. Это же на всю голову больным надо быть!

— Банда душевнобольных? — ухмыльнулся я. — Нет, это простудой все вместе болеют, а с ума поодиночке сходят.

— Ладно, оставим это пока. — Дрозд стряхнул налипшую на ус капусту и подался вперед. — Но ведь тогда получается, что сейчас убийц может в городе и не быть! И что будем делать?

— Они здесь. Два нападения следуют одно за другим, далее идет перерыв в пару декад.

— Тогда у нас нет даже четырех дней…

— Ты будешь меня слушать, нет? — Я начал понемногу терять терпение. — Или до ночи тут сидеть собираешься?

— Слушаю, слушаю…

— Насчет наводчика ничего не скажу, а вот приезжие — люди заметные. Один длинный — выше меня на голову, если не более; второй прихрамывает на правую ногу и любит душить женщин.

— Пытает так?

— Скорее с головой проблемы. Скажи Берте, пусть местных гулящих девок расспросит; о таких случаях в их среде слухи влет расходятся. И не обязательно сразу душителями интересоваться, просто людьми жестокими и склонными к насилию.

— По наводчику ничего?

Я припомнил распотрошенный сундук с одеждой и задумался.

— Он либо мот, либо жмот. Или сорит деньгами, или за грош удавится. Приезжие, те, скорее всего, покутить любят. Вина выпить да с девками покувыркаться, чтобы нервишки в порядок привести. Как-никак под петлей ходят.

— А мы чем займемся?

— А мы будем действовать всем на нервы. Заодно попробуем понять, почему в городе столько бесноватых.

— Понятно, — кивнул Валентин. — Насчет этого вам с экзорцистом переговорить надо.

— Как он, кстати?

— Мальчишка, — презрительно махнул рукой Дрозд. — Первое назначение. Зелен настолько, что, будь яблоком, и кусочка бы не откусили.

— И где это юное дарование сейчас?

— В имение маркиза Левича с утра умотал. У того со старшей дочерью несчастье приключилось.

— Одержима?

— Ну да. Вот наш юный экзорцист и решил этим случаем самолично заняться.

— Молодец.

— Молодец-то он молодец, — дернул себя за ус Валентин. — Но понять не могу, с какой стати к нам этого юнца приставили! Теперь возиться с ним…

Я только покачал головой и ничего на завуалированный вопрос отвечать не стал. Во-первых, сам терялся в догадках, а во-вторых, иной раз языком не трепать лучше. Всякий должен знать лишь то, что ему для работы знать нужно, и не более.

— Так я пойду? — приподнялся со стула Валентин.

— Расплатись и иди, — разрешил я.

— Хм… — поморщился усач, но за кошелем все же полез.

— Не обеднеешь, — усмехнулся я, и тут на веранду заскочил какой-то растрепанный парнишка.

— Господин Дрозд! — с ходу заголосил он. — Господин Дрозд!

Валентин от неожиданности едва не рассыпал монеты и зло шикнул на посыльного:

— Ну-ка, цыц! Что визжишь?

— Его сиятельство за вами послал. Велел срочно быть. Без промедлений.

Усач беззвучно выругался, на миг закрыл глаза и очень спокойно и даже ласково спросил:

— Случилось что?

— Ничего не знаю, ваша милость, — замотал головой щербатый мальчонка.

— Да брось, — добродушно улыбнулся Дрозд. — Ты и не знаешь? Да вовек не поверю!

— Всеми Святыми клянусь, просто за вами ехать велели.

— А ну отвечай! — Валентин ловко ухватил посыльного за ухо и, выкручивая, зашипел: — Ну-ка выкладывай все, быстро!

— Не надо! — взвизгнул приподнявшийся на цыпочки парнишка. — Это из-за Вероники!

— Старшей дочери? — сообразил я.

— Да! — шмыгнул носом пацан. — Экзорцист как утром с ней заперся, так и не выходит. И беспокоить запретил. А духовник тревогу поднял, мол, давно все закончиться должно было!

Дрозд вопросительно глянул на меня; я утвердительно кивнул. Целый день одной бесноватой заниматься? Ерунда какая-то. Не иначе что-то нехорошее приключилось. Ох, навязали юнца на мою голову!

— Возвращайся и передай — сейчас буду. И официала Изгоняющих с собой привезу. Так, ваша милость?

— В комнату пусть не суются только! — предупредил я, а когда парнишка убежал, в сердцах выругался: — Бесов праздник!

— И не говорите! — Валентин выложил несколько медяков и поднялся из-за стола. — Маркиз в дочурке души не чает, если с ней что-то случится, он с нами и разговаривать больше не станет.

— Погоди! — Я ухватил подручного за рукав и дернул обратно. — Ты куда?

— Велю карету заложить.

— Еще разыщи Берту, пусть монашкой оденется. — Ситуация представлялась безрадостной, и госпожа в рукаве точно не помешает. — И карету сам поведешь. Ясно?

— Как скажете.

Дрозд убежал; я допил вино и вышел на улицу. Ну почему никогда ничего не может пройти, как задумывалось, — без сучка, без задоринки? Почему вечно такая вот ерунда получается? То понос, то золотуха.

Матерно поминая втравившего нас в нехорошую историю экзорциста и попутно взывая к Святым, чтобы все обошлось, я дождался подогнавшего к харчевне карету Валентина, забрался внутрь и с ходу одернул вознамерившуюся пересесть ко мне Берту:

— Не надо!

— У нас разве не свидание? — изогнула бровь циркачка, остававшаяся привлекательной даже в строгом монашеском одеянии. — Ну признайся, что это твоя тайная фантазия…

С трудом сдержавшись, я досчитал до десяти и только после этого произнес:

— Мы едем работать, поэтому будь добра — веди себя прилично.

— И скучать всю дорогу?

— Мне надо подготовиться. Будешь отвлекать, высажу и отправлю в город пешком.

— А если в дороге на меня кто-нибудь нападет? Тебя это не беспокоит?

— С чего бы мне беспокоиться за какого-то совершенно незнакомого бедолагу? — Я отложил трость на сиденье, несколько раз дыхнул на перстень и потер его о рукав.

— Хам! — поджала губы девушка.

— Последнее предупреждение.

— Ничего не хочешь мне рассказать?

— У кого одежку стащила? — вздохнул я. — В смысле, кто небесный покровитель ордена?

— Юлина Затворница.

— Ну, может, хоть это на тебя повлияет.

— Ты считаешь меня распутной?

— Опять начинаешь?

— Я всего лишь хотела узнать, что придется делать!

— Ничего особенного. — Я выглянул в оконце, но на улице уже сгустилась темнота. По крыше зашуршал мелкий весенний дождик, а карета запрыгала на дорожных колдобинах. — Старшая дочь маркиза одержима, а с нашим экзорцистом приключилась какая-то беда. Пока буду приводить его в чувство, присмотришь за девицей. Просто не пускай к ней никого, и все.

— Никого?

— Никого. Ни родителей, ни духовника. Даже экзорциста, пока не разрешу.

В это время тряска пошла на убыль, и впереди на фоне ночного неба замаячил силуэт сторожки. Валентин придержал лошадей, перекинулся парой слов с охранником, и тот без промедления принялся отворять ворота.

На всякий случай я погрозил Берте пальцем, а стоило карете остановиться у терявшегося в темноте здания усадьбы, сразу выбрался на улицу. Подал руку девушке, дождался Дрозда и зашагал вслед за ним к дому.

Хозяева встретили нас в гостиной. Маркиз оказался дородным здоровяком с заметно поредевшей шевелюрой и веселым лицом записного балагура, выпивохи и бабника. На его фоне супруга — миниатюрная шатенка, чью идеальную фигуру не могло испортить даже строгое, с высоким, под горло, воротником платье, — смотрелась хрупкой девицей.

— Ну наконец-то! — воскликнул невысокий молодой человек с изъеденным мелкими оспинками лицом, которого мы поначалу просто не заметили. Судя по темному одеянию, четкам и отсутствию фамильного сходства, нервы не выдержали у духовника.

Валентин раздраженно глянул на него и поспешил взять ситуацию под контроль.

— Ваше сиятельство! — Он выступил вперед и указал на меня: — Позвольте представить Себастьяна Марта, официала ордена Изгоняющих. Он разберется в случившемся.

— Спасите мою девочку, — попросила маркиза и промокнула кружевным платочком выступившие на глазах слезинки.

— Успокойся, Изабелла! Все будет хорошо! — пробасил Левич и, скрестив руки на туго обтянутой камзолом груди, уставился на меня: — Ведь так?

— Без всякого сомнения, — подтвердил я.

— Вот видишь, дорогая? — повернулся маркиз к супруге. — Не переживай ты так, право слово…

— Тебе хорошо говорить! — всплеснула руками Изабелла и, шурша длинным платьем, выбежала из комнаты.

— Женщины! — только и вздохнул Левич.

— Не стоит терять время, — заторопился я.

— Ференц, проводи, — распорядился маркиз, но духовник и не подумал сдвинуться с места.

— Могу я увидеть ваши бумаги? — вместо этого спросил он.

— Нет. — Я поднес к лицу священника руку с серебряным перстнем. — Разве этого вам недостаточно?

Ференц сделал над собой усилие и, не став нарываться на скандал, указал на арку:

— Сюда.

Коридор привел нас в украшенный гобеленами холл. На висевшей под потолком люстре горело несколько свечей. На стенах в золоченых рамах темнели картины, за портьерами дожидались своего часа тени.

— Они там, — остановился духовник у одной из дверей. — Уже с утра.

— Разберемся.

Я начал расстегивать пуговицы камзола и присмотрелся к Ференцу, которого так и колотила нервная дрожь.

Беспокоится за подопечную или за свою карьеру? Как ни крути, скверну в девушке он проглядел. А для молодого честолюбивого священника оправиться после такого потрясения будет совсем непросто. Ему б расположение маркиза теперь сохранить…

— Себастьян, вам что-нибудь понадобится? — Вслед за нами в холл прошел маркиз, баюкавший в огромной лапище хрустальный бокал. — Может, глоток бренди?

— Не стоит.

— Не одобряете?

— «Это только вино, что в нем грех?» — ответил я высказыванием небезызвестного в Акрае преподобного Эдмунда. — Позже. А теперь велите зажечь все свечи. Чем светлее здесь будет, тем лучше.

И в самом деле — если одна из теней умудрится прошмыгнуть в комнату, мало не покажется. «Ритуалы изгнания младших бесов», том первый, глава «Тени как двери в потусторонний мир».

— Сейчас же распоряжусь. — Левич отпил бренди и во всю глотку заорал: — Миклош! Миклош, где тебя бесы носят?!

— Что угодно, ваше сиятельство? — заскочил в холл прибежавший на зов мажордом.

— Если через две минуты не будут гореть все свечи, велю тебя выпороть на конюшне! — заявил маркиз и с интересом уставился на скромно стоявшую в сторонке Берту: — Может быть, даме вина?

— Ей нельзя, — немедленно оказался рядом перехвативший мой взгляд Дрозд, — а вот я бы от бренди не отказался.

— И это правильно! — рассмеялся Левич и крикнул: — Миклош, бокал Валентину!

Разогнавший слуг мажордом самолично выполнил распоряжение, и вскоре мой помощник уже смочил усы в ароматном напитке. И пусть его — лишь бы хозяина дома отвлек.

Дождавшись, когда разожженные свечи заставили расползтись тени по совсем уж далеким закуткам, я оценивающе прошелся по холлу и велел выставить дополнительный канделябр. Затем толкнул дверь, но она оказалась заперта. Присел на корточки, глянул в щель и попросил усача:

— Валентин, нож.

Тот немедленно выудил из-за голенища сапога наваху, разложил ее и передал мне. Я просунул в щель клинок, откинул крючок и, переступив через порог, захлопнул дверь, прежде чем кто-либо успел заглянуть внутрь.

А захлопнув, подался назад и постарался лишний раз даже не дышать. Нет, на первый взгляд в комнате был полный порядок: на кровати лежала девица в длинной ночной сорочке, рядом стоял затянутый в черную кожу экзорцист. И никаких теней — комнату заливало ослепительное сияние заправленных специальным маслом лампад.

Одна лежит, другой стоит. И оба — не шевелятся. Вообще. Просто неподвижно замерли на месте, и никак на мое появление не отреагировали.

Дождавшись, когда сердце перестанет бешено колотиться, я шагнул к прочерченному мелом защитному кругу и пригляделся к прогоревшим более чем на три четверти толстенным свечам в изголовье кровати и на резных деревянных стойках.

Порядок. Скверны в комнате не чувствовалось тоже — не иначе экзорцист первым делом ее молитвами выжег.

Так что же тогда стряслось?

Оставаясь у защитной черты, я посмотрел на бесноватую, набухшие соски которой заметно оттопыривали легкую ткань ночнушки, и неожиданно почувствовал к ней нешуточное влечение. Захотелось запустить руки под сорочку и гладить, гладить нежное тело. Гладить — и не только…

Странное наваждение накатило с невиданной силой; попытался его сбросить — и не смог. Как не смог и отвести взгляд. Просто стоял и смотрел, смотрел, смотрел…

А в голове билась одна-единственная мысль: не смей, не смей, не смей переступать защитный круг! Нарушишь ритуал — и ты пропал.

Точно! Ритуал!

Сознание слегка прояснилось, и стала понятна причина произошедшего.

Это все похоть. Просто похоть.

А точнее — сделавший ее своим орудием нечистый. Классический случай «кельмской блудницы».

Любому опытному изгоняющему работы на пять минут, а вот не ожидавший подвоха мальчишка положенной в таких случаях защитой пренебрег и угодил в ловушку.

Сопляк!

Мне-то еще простительно, как ни крути, на одних лишь голых способностях далеко не уедешь, а вот дипломированному экзорцисту такая безалаберность не к лицу.

В глубине души заворочались бесы, и пришлось придавить их своей волей, ввергая обратно в темницу. Получилось. Пока — получилось. А вот когда переступлю защитный круг…

И ведь переступлю — факт.

Я постарался припомнить встречавшиеся в книгах описания подобных случаев, но, как на грех, ничего путного в голову не шло. Спасти в этой ситуации могла лишь духовная чистота. «Бесноватость как она есть», раздел «Старшие бесы», глава «Кельмская блудница и прочие порождения похоти».

А откуда взяться благочестию у состоящего на государственной службе убийцы, ведущего к тому же далеко не самый праведный образ жизни?

Я с досады скрипнул зубами, дернулся, но лишь покрылся с головы до ног испариной. Вновь попытался отвести взгляд, и вновь потерпел неудачу. Несколько раз глубоко вздохнул и как-то невзначай отметил, сколь похожа бесноватая девица на свою мать. Практически одно лицо. Еще б юношеские прыщи убрать…

Хотя, если уж на то пошло, фигура у маркизы поинтересней. И грудь, несмотря на возраст, выше, и талия уже. Выбирай я, с кем из них провести сегодняшнюю ночь, — у шестнадцатилетней девчонки не было бы ни единого шанса оказаться в моей постели.

Маркизе, той никаких чар не надо, чтобы мужика с ума свести. Как, впрочем, и Берте. Кстати, о Берте…

Заставить себя не думать о привязанной к кровати девице оказалось непросто, но в итоге мне все же удалось отвести взгляд в сторону. Немедленно накатила тошнота, колени подогнулись, и я уселся прямо на пол, едва не перевернув стоявшую рядышком лампаду.

Сил не осталось даже вытереть пот с лица, в голове звенело, а перед глазами все плыло, и прыгали мерзкие серые точки. Заточенные в душе бесы вознамерились взять реванш, но у меня вновь получилось загнать их обратно.

Вот ведь неугомонные!

Кое-как отдышавшись, я обхватил колени руками и шумно выдохнул. Дико хотелось напиться и заняться кое-чем, к делу не относящимся, вот только расслабляться было рано. Пусть сам я чары превозмог, но с этими-то страдальцами что теперь делать?

Экзорцист увяз накрепко; смогут ли ему помочь местные священники — большой вопрос. К тому же за это время свечи успеют прогореть, а без них выставленная монахом защита не удержит угнездившуюся в душе бесноватой тварь. Боюсь, тогда парнишка перед искушением не устоит и порождение Бездны выжмет из него все соки. А потом такое начнется…

В итоге братия из окрестных монастырей беса, конечно, обуздает, да только на карьере экзорциста в этом случае придется поставить большой жирный крест. Бьюсь об заклад, всю жизнь в архивах просидит. А раз Малькольм Паре имеет на него какие-то виды, мне тоже не поздоровится.

Нет, разумеется, я и сам мог провести ритуал изгнания. Но одно дело — с кровью и мясом вырвать беса из души человека, и совсем другое — сделать так, чтобы тот сам решил убраться в Бездну. Как бы после моего вмешательства девушка всю оставшуюся жизнь на кровати живым мертвецом не провалялась. К тому же сознания бесноватой и экзорциста сейчас связаны, поэтому достанется им обоим. Да и рискованно влезать в чужой ритуал. Рискованно в том числе и для меня самого.

Куда ни кинь, всюду клин.

В идеале надо каким-то образом привести этого лопуха в чувства, и пусть сам свою кашу расхлебывает. Вот только как это сделать?

Еле ведь выпутался. Повезло просто, что проблем с женским полом никогда не испытывал, а если парнишка ничего слаще морковки не ел, как ему помочь?

Как? Хм… должно выгореть…

Я с кряхтением поднялся на ноги, подошел к экзорцисту и помахал у него перед лицом ладонью — никакого эффекта. Осторожно запустил руку под полумаску, прикоснулся к сведенной судорогой шее и с трудом уловил редкий-редкий пульс.

Да уж, плохи дела. Совсем мальчик деревянный. Его сейчас на две табуретки опусти, так и останется скамейкой лежать. С другой стороны, мне же проще — хоть сопротивляться не будет.

Звякнув из чистого хулиганства нашитым на шляпу колокольчиком, я еще раз обошел комнату, убедился, что ничего не упустил, и выскользнул в холл, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

— Ну что?! — всполошилась маркиза. — Что с Вероникой?!

— Все в порядке, ваше сиятельство, — ответил я и отпихнул назад вознамерившегося прошмыгнуть в комнату духовника. — Берта, дверь.

Фальшивая монашка немедленно заступила на караул и так глянула на Ференца, что тот поспешил отойти.

— Могу я видеть дочь? — спросила Изабелла, перехватила мой взгляд и несколько даже покраснела. — Себастьян, вы так смотрите… Что стряслось?

— Извините, ради Святых! — охнул я. — Вы с дочерью буквально одно лицо, вот я и растерялся.

— Да-да, — расхохотался маркиз Левич и сунул мне в руку до краев наполненный бренди бокал, — я будто и не участвовал вовсе.

— Угомонись! — одернула его супруга. — Нашел время! Что с нашей доченькой, Себастьян?

— Ритуал почти завершен, но случай оказался более сложным, и брат-экзорцист не рассчитал своих сил. Ему понадобится небольшая помощь, и только. — Я одним глотком выдул едва ли не полбокала выдержанного напитка и блаженно перевел дух. Ну вот, одну потребность удовлетворил. — Дальше будет проще…

— Небольшая помощь? — понимающе глянул на мою промокшую насквозь рубаху маркиз. — Да с вас, дорогой друг, едва ли не семь потов сошло.

— Подожди! — вновь забеспокоилась Изабелла. — Что от нас требуется?

Я посмотрел в ее серые глаза и замялся:

— Ваше сиятельство, не сочтите на свой счет, но об этом хотелось бы переговорить с вашим супругом наедине…

— Хотите сказать, это не женского ума дело?! — моментально встала на дыбы маркиза. — Речь идет о моей дочери!

— И в мыслях ничего такого не было! — поспешил я успокоить хозяйку. — Просто воспитание не позволяет мне говорить о некоторых вещах при дамах.

— Дорогая, оставь нас, — пробасил Левич и окликнул присевшего на краешек дивана духовника: — Ференц, составь компанию Изабелле.

— Но…

— Идем, Ференц, — позвала его оскорбленная до глубины души маркиза, уже на выходе обернулась и со слезами на глазах спросила: — С Вероникой точно все будет в хорошо?

— Готов поклясться честью.

— Достаточно вашего слова.

— С Вероникой все будет хорошо. Уже скоро.

— Спасибо…

Маркиз Левич дождался, когда супруга покинет комнату, отпил бренди — который это уже бокал, интересно? — и с интересом уставился на меня:

— Ну и что у вас за просьба такая, Себастьян?

Я убедился, что, кроме Берты и Валентина, в холле никого не осталось, и неопределенно повертел в воздухе ладонью:

— Рискну предположить, что среди ваших служанок найдется распутная девица, не обремененная излишней моралью? Ее помощь была бы сейчас весьма кстати.

— Нужна помощь такого рода? — крякнул от неожиданности хозяин дома. — Вам?!

— Если бы! — вздохнул я. — Вы уж простите меня великодушно, но время не терпит…

— Отослать Изабеллу, это вы хорошо придумали, — рассмеялся маркиз и заговорщицки подмигнул: — Сейчас все будет. — И он во всю глотку заорал: — Миклош, где тебя бесы носят?! Ты мне нужен!

— И еще понадобится свободная комната, — попросил я и отставил бокал на низенький столик в углу.

— Соседняя как раз свободна.

Слегка покачиваясь на ходу, Левич зашагал навстречу выскочившему из арки мажордому, ухватил его под локоть и принялся что-то нашептывать на ухо. Я распахнул оказавшуюся незапертой дверь, заглянул внутрь и окончательно успокоился — подойдет.

Задрапированные простенькой однотонной тканью стены, туалетный столик, широкая кровать. Не иначе — гостевая.

Я махнул рукой развалившемуся на диванчике Валентину, и усач в один миг оказался рядом.

— Что нужно делать?

— Сейчас мальчишку вытащу, ты его за ноги примешь. И аккуратней, не сломай ему ничего!

— Все в лучшем виде сделаем! — фыркнул Дрозд.

— Ты напился уже, что ли? — пригляделась к нему Берта.

— Да все в порядке! Чего вы на меня наговариваете?

— Смотри у меня! — погрозил я усачу и предупредил: — Берта, как стукну, откроешь.

Сам заскочил в комнату, обошел экзорциста со спины и осторожно потянул на себя. Тот, как стоял — будто к доске примотали, — повалился назад, и мне с трудом удалось удержать его от падения, перехватив под мышки уже у самого пола. Тяжелый, зараза!

Попятился, стукнул пяткой в дверь и кое-как переступил через порог. На помощь сразу кинулся Валентин, и в четыре руки мы под звон нашитых на кожаное одеяние серебряных колокольцев занесли паренька в соседнюю комнату. Там Дрозд наступил на край плаща и едва не завалил нас всех на пол, но устоял и, тяжело отдуваясь, спросил:

— На кровать его?

— Нет, отпускай.

Кое-как мы установили уподобившегося изваянию монаха на ноги, убедились, что он не упадет, и отошли к двери.

— А чего не на кровать? — уже в коридоре удивился Валентин.

— Чтоб не расслаблялся.

С немым удивлением наблюдавший за нами маркиз шумно сглотнул и покачал головой:

— Вот это раскорячило его!

— Бывает, — махнул я рукой и вытер с лица пот.

— С Вероникой точно все в порядке? — с подозрением уставился на меня Левич.

— Все в порядке, — уверенно заявил я и с невозмутимым видом соврал: — Брат-экзорцист почти завершил ритуал, остались сущие пустяки.

— Поверю вам на слово, — успокоился хозяин дома и повернулся к неуверенно заглянувшей в холл служанке с грудью столь вызывающих размеров, что просто удивительно, как маркиза еще терпела ее в доме. — Марта, проходи!

— Да, ваше сиятельство…

— Себастьян?

— Смотри, красавица, — улыбнулся я и крутнул меж пальцев золотую монету, — есть полновесный флорин и непутевый девственник. Поможешь мне избавиться и от того, и от другого?

Марта вопросительно глянула на маркиза, тот кивнул, и тогда девица ловко перехватила золотой.

— Легко! — фыркнула она, но когда заглянула к экзорцисту, то неуверенно замерла на пороге. — Ой…

— Все в порядке, — ободрил я служанку. — Ты, главное, расшевели его.

Девица хихикнула и скрылась в комнате, а правильно истолковавший вырвавшийся у меня нервный смешок Левич отпил бренди и подмигнул:

— Не беспокойтесь, Марта и мертвого расшевелит.

Маркизу было видней, но все же я тихонько приоткрыл дверь и заглянул в щель. Впрочем, поводов для беспокойства и в самом деле не было: опустившаяся на колени перед братом-экзорцистом девица уже возилась с завязками кожаных штанов. Похоже — да, эта расшевелит.

— Берта! — окликнул я с трудом удерживавшуюся от смеха девушку и тихонько попросил: — Иди присмотри пока за Вероникой. — Но сразу придержал ее и шепотом уточнил: — Надеюсь, у тебя нет противоестественной тяги к молоденьким девицам?

— Моя единственная противоестественная тяга — это ты, — парировала девушка, зашла в комнату и уже через порог спросила: — На что обращать внимание?

— Если судороги начнутся или корчи, сразу меня зови. И за свечами следи, как прогорать начнут, предупреди.

— Знаешь, — улыбнулась вдруг Берта, — ты ведь вполне мог не тратить золотой, достаточно было просто попросить меня…

— Даже не смотри в его сторону, — украдкой погрозил я циркачке. — И не думай даже!

— Ты ревнуешь, дорогой?

— Нам с ним еще работать, поэтому не рой себе яму. Усекла?

— Как скажешь, любимый…

— Тьфу на тебя, — тихонько выругался я и захлопнул дверь. Взял оставленный на столе бокал и одним махом влил в себя бренди.

— Миклош, наполни бокал Себастьяна! — распорядился развалившийся на диванчике Левич.

— Не стоит, ваше сиятельство. Пока не стоит.

— Долго еще?

— Уже скоро.

Какое-то время я слонялся из одного угла в другой и посматривал на часы, потом не выдержал и заглянул к Берте.

— Все в порядке, — обернулась та на скрип двери. — Потеет только сильно, и все.

— А свечи?

— Горят.

Я с шумом перевел дух и, стараясь не выказывать беспокойства, перешел к соседней двери. Требовательно постучал, и уже через пару минут в холл выскочила растрепанная Марта.

— Ваш мальчик такой проказник, такой проказник! — прощебетала она, поправляя платье. — А уж какой выдумщик!

— Марта! — шикнул на служанку Левич, и хихикнувшая девица убежала из холла.

Следом показался нахлобучивший на голову широкополую шляпу брат-экзорцист.

— Ваше сиятельство… господа… — растерянно оглядел нас монах, и даже закрывавшая низ лица полумаска не помешала разглядеть, что похвалы девицы вогнали его в краску.

— Посмотрите мне в глаза, — потребовал я. Пригляделся и, не уловив ни малейших признаков бесноватости, уже со спокойной душой поторопил его: — Работайте. Время не терпит.

Звеня колокольчиками, экзорцист заскочил в комнату с бесноватой; мгновение спустя оттуда вышла Берта и вопросительно глянула на меня.

— Жди, — распорядился я, натянул камзол и плюхнулся рядом с маркизом. — А вот сейчас уже, пожалуй, можно выпить…

— Валентин, будь добр, — попросил хозяин дома.

Дрозд взял стоявший на придвинутом к дивану столике графин, наполнил нам бокалы, и мы выпили. Я перевел дух и глянул на часы. Четверть одиннадцатого. Нормально — теперь точно до полуночи уложимся.

Экзорцист завершил ритуал в половине одиннадцатого. Распахнув дверь, он замер на пороге, оттянул с лица полумаску и жадно глотнул воздуха.

— Что с моей доченькой? — немедленно кинулась к нему с расспросами вернувшаяся в холл Изабелла.

— Все хорошо, все хорошо, — принялся успокаивать ее монах и загородил дорогу подошедшему к комнате духовнику. А заодно и мне.

Я молча поднял руку, демонстрируя перстень с оттиском священного символа, спокойно отодвинул Изгоняющего в сторону и подошел к неподвижно замершей на кровати Веронике. Пригляделся и удовлетворенно кивнул, не уловив ни намека на скверну. Мальчишку можно поздравить — несмотря на осложнения, в итоге порчу выжег он просто ювелирно. А девушка спит, просто спит.

— Берта! — позвал я циркачку, а когда та прошла в комнату, попросил: — Развяжи, осмотри и переодень в чистое. Думаю, все обойдется, но возможен рецидив. И учти — некоторые бесноватые склонны к членовредительству.

— Хорошо.

Я вернулся в холл, где рыдала от счастья повисшая на супруге Изабелла, и еще не успел взять бокал с бренди, как ко мне подступил брат-экзорцист.

— Мне известно, кто вы… — начал было он, но я немедленно втолкнул его в пустую комнату и прикрыл за собой дверь.

— И что же вам известно?

— Вы Себастьян Март, агент Тайной службы, а вовсе не официал ордена Изгоняющих! Вы не имеете никакого права здесь распоряжаться!

— Серьезное заявление, — вздохнул я, разглядывая взбитую кровать со съехавшей на пол периной. — Но для начала, наверное, стоило бы представиться?

— Меня зовут Марк Бонифаций Тарнье, — парень попытался надменно выпятить подбородок, но в полумаске это оказалось пустой затеей, — младший экзорцист ордена Изгоняющих!

Так он из благородных! Час от часу не легче. Вот Малькольм Паре подгадил так подгадил! Наверняка кто-то из нужных людей о протекции попросил, а он и рад парня мне сбагрить.

— В честь Бонифация Ключника назвали?

— Э-э-э… — замялся Марк, — нет, в честь деда.

— Так вот, Марк Бонифаций Тарнье, младший экзорцист ордена Изгоняющих, — улыбнулся я и поднес к лицу собеседника руку с перстнем официала, — взгляни-ка на этот перстень еще раз. Что ты видишь?

— Но это трюк! Это все не по-настоящему!

— Что ты видишь? — повторил я вопрос.

— Символ Изначального Света…

— И что это означает?

— Что владелец перстня является официалом ордена, — заученно, будто на экзамене, ответил Марк и только потом встрепенулся, — но это неправда!

— Что неправда? То, что ты сказал? Или что?

— Вам передали перстень для виду!

— Ты, дружок, и в самом деле считаешь, что Его Преподобие имеет обыкновение шутить шутки с такими вещами? Или, по-твоему, это фальшивка?

— Не знаю…

Я стиснул кулак, легонько прижал оттиск священного символа к не закрытой полумаской скуле и недобро улыбнулся:

— Зато я знаю, что, если ты не начнешь вести себя подобающе своему положению, закончишь жизнь библиотекарем в какой-нибудь захудалой миссии. А то и до книг даже не допустят.

— Официалы не имеют права отдавать распоряжения братьям… — произнес экзорцист без особой, впрочем, уверенности.

— В рамках расследования — имеют. — Я убрал от лица парня кулак, выудил из кармана свиток с приказом и сунул его Марку. — Вот, ознакомься. Потом сожги его, что ли…

— Это… — задохнулся парень, разглядев печать секретариата гроссмейстера ордена Изгоняющих.

— Ну да, — усмехнулся я и спросил: — Слово «рецидив» тебе о чем-нибудь говорит?

— Разумеется!

— Так вот, если с дочкой маркиза случится рецидив, нам с тобой обоим открутят головы, чего мне по понятным причинам хотелось бы избежать.

— Мне присмотреть за ней до утра? — судорожно сглотнул Марк.

— Уж будь любезен.

И, оставив парню свиток, я вышел в холл. Маркиза к этому времени уже вся изнервничалась и тотчас кинулась ко мне:

— Себастьян! Позвольте мне просто взглянуть…

— Сейчас решим, — не стал отказывать я, заглянул в комнату и спросил у циркачки: — Что с девушкой?

— Спит, — ответила Берта.

— Заходите, только тихо, — разрешил я маркизе. — Если разбудите, девочке это на пользу не пойдет.

Изабелла с супругом устремились к Веронике, духовник поспешил следом, а оставившая их наедине Берта как-то странно глянула на меня и, прикрыв дверь, фыркнула:

— Вообще-то, девочка уже не девочка.

— Полагаешь?

— Знаю.

— В смысле?

— Ты же просил ее осмотреть? Это ведь просто…

— Стоп! Избавь меня от подробностей! — Я схватил свой бокал и хлебнул бренди. В голове зашумело, и впервые за весь вечер меня начал пробирать хмель. Нервы, это все нервы. — Извини, Берта, тебе не предлагаю.

— Можно подумать, я бы оказалась первой монашкой, имеющей пристрастие к вину!

— И не проси.

— Не буду. — Берта выхватила у меня бокал, быстро глотнула и сунула обратно. — Так-то лучше.

Я только махнул рукой, уселся на диван к подремывавшему Валентину и спросил:

— Что-нибудь еще необычное было? Следы самоистязания?

— Только засосы. И нет — сама она их себе поставить не могла. Не в таких местах.

— Не наши заботы.

Берта кивнула и задумчиво уставилась на графин с бренди, но ничего предосудительного натворить не успела, поскольку в холл вернулся маркиз.

— Оставайтесь ночевать! — с ходу предложил он. — Я велю приготовить гостевые комнаты.

— С удовольствием приму ваше предложение, — вспомнив о комнатушке в гостинице, легко согласился я, — а вот Валентин любезно вызвался отвезти сестру Берту обратно в город. В ее монастыре очень строгий устав.

— Дела духовные, понимаю, — с интересом глянул на девушку Левич. — Что ж, надо, значит, надо. А брат-экзорцист где? Надеюсь, он составит нам компанию за ужином?

— Сегодняшнюю ночь он посвятит бдению и молитвам, — разочаровал я маркиза.

— Ференц присмотрит за Вероникой, — решила успокоить меня присоединившаяся к нам Изабелла.

— Боюсь, этого может оказаться недостаточно, — покачал я головой, поскольку не испытывал к духовнику ровным счетом никакого доверия. — А сейчас, если не возражаете, мне надо проводить сестру Берту.

— Разумеется, разумеется, — закивал маркиз. — Миклош!

— Валентин! — окликнул я зло глянувшего в ответ усача, которому вовсе не улыбалось возвращаться в город ночной порой. — Поднимайтесь!

И не надо так фыркать, у вас еще работы непочатый край! А вот мне немного расслабиться не повредит. Все же у руководящей должности есть свои преимущества…

6

На следующий день проснулся только к полудню. Проснулся с пересохшей глоткой, головной болью и жуткой ломотой во всем теле. А еще — с запоздалым зароком никогда больше не пить бренди, пусть даже и столь замечательное, коим потчевал меня вчера маркиз. Впрочем, винить в плохом самочувствии одно лишь похмелье не приходилось — свою роль сыграли и переутомление, и нервотрепка. Денек вчера выдался еще тот.

Усевшись на кровати, я напился воды из кувшина, стоявшего на столике рядом, затем прополоскал рот и сплюнул в ночной горшок. Какое-то время прислушивался к собственным ощущениям, потом тяжело вздохнул и принялся одеваться. Только застегнул последнюю пуговицу камзола — и в комнату постучали.

— Входите! — разрешил я и откашлялся, прогоняя хрипотцу.

Дверь немедленно распахнулась, и остановившийся на пороге мажордом важно объявил:

— Его сиятельство предлагает вам присоединиться к нему за завтраком.

За завтраком? Не поздновато ли?

А впрочем, учитывая пристрастие маркиза к горячительным напиткам, думаю, здесь такое в порядке вещей.

— С превеликим удовольствием приму приглашение его сиятельства, — не стал отказываться я. — Куда идти?

— Позвольте мне вас проводить…

Я позволил и вскоре присоединился к хозяину дома и его милой супруге, завтракавшим в просторной угловой комнате с широкими окнами и обстановкой, выдержанной в светлых тонах. Маркиз был помят, но весел; маркиза свежа, но, в отличие от мужа, явно пребывала не в духе.

— Доброе утро! — поздоровался я, присаживаясь на предупредительно отодвинутый служанкой стул, и обратил внимание на то, что стол сервирован на три персоны. — Надеюсь, с Вероникой все в порядке?

— О да, с ней все в порядке, Себастьян, — улыбнулась Изабелла. — Она пока без сил, но ей уже лучше. Брат-экзорцист провел с ней всю ночь, а теперь его сменил Ференц.

— Выпьете вина? — предложил Левич.

— Нет, благодарю вас, лучше чаю, — отказался я, взял поджаренный хлебец и начал намазывать его маслом. — У меня сегодня ожидается насыщенный день.

— У меня тоже, — с довольным видом расхохотался маркиз. — Отбываю в Кланицу на именины ее светлости Вероники!

— Но позвольте, — забеспокоился я, — разве именины не через четыре дня?

— Ну Себастьян, вы рассуждаете с точки зрения обывателя! — фыркнул хлебнувший вина маркиз. — Я ведь не развлекаться туда еду, надо будет провести переговоры, повстречаться с нужными людьми. Дел невпроворот. Боюсь, как бы еще задержаться не пришлось. И, как на грех, моей дорогой супруге нет никакой возможности поехать. — Левич притворно вздохнул. — Такая вот ситуация…

Ага, все ясно: этот пройдоха решил воспользоваться подвернувшейся оказией и удариться в загул. Немудрено, что маркиза места себе не находит. Пусти, как говорится, козла в огород…

Я кивнул, отпил чаю и свои мысли по этому поводу благоразумно вслух высказывать не стал. Не маленькие, сами разберутся. Еще не хватало крайним оказаться.

— Так вот я тут и подумал, — как ни в чем не бывало продолжил Левич, — а не согласится ли господин Март задержаться у нас на несколько дней? У вас ведь все равно дела в городе, правильно понимаю?

— Не хотелось бы вас стеснять… — не зная, что сказать, промямлил я, искоса наблюдая за выражением лица Изабеллы. Но у той лишь морщинки в уголках губ залегли — и все. Как хочешь, так и понимай…

— Да полноте вам! — фыркнул маркиз. — Какое стеснение? Наоборот, у меня хоть душа болеть не будет. Честно говоря, на брата-экзорциста надежды мало — слишком молод. Да и случись что в городе, он сразу сорвется, и поминай, как звали. А вы человек серьезный, с пониманием…

— Оставайтесь, — попросила Изабелла. — И нам спокойней будет, и вам в гостинице ютиться не придется.

— Ну если вы настаиваете…

— Настаиваем, — подтвердил Левич. — Именно что — настаиваем.

— Беда в том, что у меня тоже могут возникнуть неотложные дела в городе…

— Маловероятно, что они возникнут одновременно и у вас, и у брата-экзорциста, — легкомысленно пожал плечами маркиз.

— Да нет, такого исключать как раз нельзя, — вздохнул я. — Но хорошо, остаюсь!

Левич сразу расплылся в довольной улыбке и подмигнул супруге:

— Ну вот, дорогая, теперь тебе точно не о чем волноваться!

— Кроме как за тебя.

— Чушь! — взмахнул руками маркиз. — Да что со мной может случиться?

— Ну дай-то Святые, — вздохнула Изабелла и отвернулась ко мне: — Себастьян, а что же вы ничего не едите?

Я оглядел многочисленные тарелки, баночки и чашки и лишь покачал головой:

— С утра аппетита нет.

— Эх, не умеет пить нынче молодежь, — не удержался от усмешки Левич, — совсем не умеет!

— Пить — дело нехитрое, — попыталась урезонить маркиза супруга.

— Не скажи, — не согласился тот и вздохнул: — Завидую я вам, Себастьян. Черной завистью завидую. Наверное, уже все Святые Земли объехали, а мы тут сидим на одном месте, как не знаю кто…

— Все, не все, но бывать много где доводилось. — Я с трудом прогнал жутковатые воспоминания об иных поездках и покачал головой: — Только это вовсе не так увлекательно, как со стороны видится. Очень уж постоянные разъезды утомляют.

— Я вас умоляю! — расхохотался Левич. — Вы молоды, а рассуждаете, как глубокий старик!

— Вовсе нет. Рассуждай я, как старик, послал бы всех к бесам и заперся в имении.

— О, вам до этого немного осталось, помяните мое слово! — Маркиз глянул на часы, поднялся из-за стола и поцеловал супругу в щечку: — Ну пора собираться в дорогу. — Потом повернулся к заглянувшему в комнату мажордому и поморщился: — Чего тебе, Миклош?

— Господин Дрозд желает видеть господина Марта.

— Так зови его сюда!

— Не стоит, — поднялся я со стула. — Скорее всего, дело срочное. Приношу свои извинения, но вынужден вас покинуть.

— Мы договорились? — протянул мне руку Левич. — Вы ведь вернетесь?

— Даю слово, — улыбнулся я, высвободил стиснутую лапищей маркиза ладонь и, поклонившись на прощание Изабелле, поспешил за мажордомом.

Вышел на крыльцо, отмахнулся от едва не пританцовывавшего на месте Валентина и окинул взглядом усадьбу Левичей. А то вчера ночью и не рассмотрел ничего толком.

Сложенный из серого песчаника особняк производил впечатление строения монументального. Этакая слегка облагороженная крепость. Три этажа, оконца снизу узенькие — не протиснуться. Островерхая крыша крыта красной черепицей. Сбоку приткнулся флигель слуг, чуть дальше из-за стены акаций проглядывали хозяйственные постройки: конюшни, амбары, мастерские.

Хорошо они тут устроились…

— Господин Март! — взвыл Валентин.

— Ну? — невозмутимо спросил я, подходя к усачу. — Стряслось чего? Только не говори, что очередное убийство.

— Нет, ты оказался прав! Мы их нашли!

— Ого! — Я забрался на козлы и скомандовал: — Едем, дорогой расскажешь.

Нет, ну надо же — покатило!

Валентин уселся рядом и взмахнул вожжами, а когда карета выехала за ворота и затряслась на лесной дороге, он шумно выдохнул и начал рассказ:

— Все как ты говорил. Наводчик — местный галантерейщик, он в последнее время начал деньгами почем зря сорить. Зовут его, дай Святые памяти…

— Да не важно это уже.

— И верно, командир, неважно. Парочка приезжих — якобы поставщики. Появляются в Рживи раз в две декады и дня три-четыре все вместе кутят по кабакам.

— Под описание подходят? — Придерживая рукой шляпу, я подставил лицо встречному ветру.

— А вот здесь начинается самое интересное, — подмигнул Валентин и потер шрам на правой щеке. — Один из приезжих дылда. Точного роста не назову, но человек он чрезвычайно высокий. А второй — хромает. И еще…

— Ну? — поторопил я усача.

— Месяц назад он чуть не задушил гулящую девку. Привел в номера, и что-то накатило на него, та еле вырвалась.

— Месяц назад? Месяц назад они убили ростовщика и братьев-часовщиков. Женщин среди жертв не было. А ему, видно, без этого никак.

— Больной ублюдок! — выругался Дрозд.

— Не без этого, — кивнул я. — Где они сейчас?

— Пьянствуют. Остановились у галантерейщика, но до ночи домой точно не вернутся. Можно наведаться.

— Так и сделаем.

Лесок кончился, дорога вышла в поля, и сразу стало ветрено. Хорошо, хоть дождь сегодня не зарядил. И так лужи едва ли не по колено. Еще б застряли, выталкивай карету тогда…

— Что с дочкой маркиза? — уточнил Валентин.

— Порядок. Не знаешь, у них другие дети есть?

— Мальчик и девочка, близнецы. Их к родне пока отослали.

— Ясно, — вздохнул я и попросил: — А вот теперь рассказывай все, что знаешь о Валиче. Похоже, нам его уже сегодня исполнять придется.

— Вдвоем?

— Да. Остальным об этом знать необязательно.

— Понял, — ухмыльнулся Дрозд.

— Не зазнавайся, — сразу срезал я его. — У всех нас свои секреты есть…

— Как скажешь, командир, — пожал плечами Валентин. — Что же до Валича… С войны он безвылазно живет в имении, порядки там армейские. Расписание караулов и план особняка имеются. Думаю, получится забраться в спальню графа через окно.

— Он не запирает ставни на ночь?

— После смерти сыновей граф терпеть не может находиться в закрытых помещениях. Внизу всю ночь караулит кто-нибудь из его людей, и, поскольку они меняются, в нашем распоряжении будет не больше двух часов.

— Уложимся, — подумав немного, решил я. — Что с лестницей?

— Возьмем на конюшне.

— На конюшне? Нет, Валентин, так дело не пойдет! Лестницу прихватим с собой. Привяжем на крышу кареты.

— Хорошо. Как действовать будем?

— Сначала разбираемся с убийцами, потом навестим Валича. Где сейчас Гуго и Берта?

— Ждут нас на въезде в город. Их придется с собой взять, чтоб на шухере постояли…

— Все правильно, — кивнул я. — Только надо заехать в гостиницу и забрать из номера мою сумку.

— А потом это нельзя сделать?

— Она мне понадобится. Да и переодеться не помешает. И да — внутрь пойду один. Еще не хватало наследить.

— Ладно, — не стал спорить с таким решением Валентин, — ты начальник, тебе видней.

— И не говори…

Жил так и оставшийся для меня безымянным галантерейщик на самой окраине Рживи, и его выглядывавшая из-за покосившегося забора двухэтажная хибара на обиталище преуспевающего торговца нисколько не походила. Крыша в прорехах, пыльные окна, отошедшие и рассохшиеся доски облицовки. Сад на задворках запущен, от соседних домов, столь же неухоженных, участок отгораживали густо разросшиеся вишневые деревья. Собаки нет. Слуг тоже.

На улице — никого. Лишь мимо ворот грузно прошествовала вырядившаяся в застиранные обноски Берта с плетеной корзиной на плече. Да еще старый пьянчуга прикорнул в сорняках на обочине. Это Гуго себе местечко у перекрестка присмотрел. Только бы за бродяжничество не забрали.

— Ну идем, командир? — поторопил меня Валентин.

— Слуг точно нет?

— Всех повыгонял. И живет один. Сведения точные, не сомневайся.

— Тогда идем.

Перемахнув через забор, мы настороженно оглядели заросший густой травой двор и обежали дом. Кусты, забор, выходящая на другую улицу калитка…

— Стой здесь. Заметишь что-нибудь подозрительное — сразу свисти, — приказал я и, поправив ремень болтавшейся за спиной сумки, заглянул в распахнутый сарай.

Пыль, плесень и запустение, только у входа сгрудилось несколько тюков и бочонков. Но шарить там слишком рискованно — внимательный человек сразу следы заметит.

Именно по этой причине я не стал пытаться отпереть входную дверь — а ну как где-нибудь неприметную ниточку протянули? — и, предварительно стянув с ног грязные сапоги, забрался в дом через оставленное на весь день открытым окно.

Внутри оказалось ничуть не лучше, чем снаружи. Такое впечатление — хозяин сюда лишь ночевать и приходит. Ночевать и пить: на усеянном хлебными крошками столе валялось сразу несколько пустых кувшинов.

И понятно, почему все нараспашку: запашок стоит еще тот. Будто что-то сдохло — аж комок к горлу подкатил. Но это больше из-за похмелья, наверное…

Я оставил сумку на подоконнике и прошелся по комнате, внимательно прислушиваясь к скрипу половиц. Запомнил наиболее опасные места, заглянул в шкаф и не сильно удивился, обнаружив там еще с десяток кувшинов, судя по весу — полных.

Не найдя больше ничего интересного, двинулся дальше и сразу наткнулся на спальню хозяина. Уже шагнул через порог и как вкопанный замер на месте: зеркало!

Мутное зеркало в пыльной, поцарапанной раме.

Дождавшись, пока успокоится нервно постукивавшее сердечко, я на карачках пробрался в комнату, без особой надежды заглянул под кровать, затем переворошил перину и, к немалому своему удивлению, выудил из-под нее увесистый кошель. Ну надо же…

Деньги сунул обратно и откинул крышку сундука. Наскоро перебрал сложенное в стопки чистое белье и старательно сложил его обратно в том же порядке. В шкафу тоже обнаружилась лишь пыльная одежда, и, здраво рассудив, что тайники здесь искать бесполезно, я поспешил дальше.

В соседней комнатушке, судя по всему, жили гости. Словно отражая разницу в характерах, одна кровать оказалась аккуратно заправлена, а на второй разве что верхом не скакали. Здесь же стоял запертый на висячий замок дорожный сундук, и побороть искушение заглянуть внутрь оказалось вовсе непросто.

Нет, не стоит на рожон лезть. Если убийцы заметят, что кто-то к ним наведывался, сразу в бега ударятся. Ни к чему это. Да и не столь они наивны, чтобы улики на самом видном месте оставлять.

Я внимательно осмотрел, все ли оставил на своих местах, и вышел в коридор. Потер зудевший из-за пыли нос и отправился дальше. Кухня, гостиная, кладовка — ничего. Ладно, идем на второй этаж.

Рассохшаяся лестница немилосердно скрипела, и даже пришлось спуститься вниз и подняться, ступая на этот раз у самой стены, чтобы понять, можно ли вообще бесшумно попасть наверх. Это днем звуки приглушены, а в ночной тиши каждый шорох слышен.

Получилось. Вот только, судя по пыльному полу, на второй этаж никто не заглядывал уже несколько месяцев. Выходит, и мне туда не надо. Да и наследить проще простого.

Но, с другой стороны, ступеньки-то вовсе не такие пыльные. С чего бы это, а? Зачем кому-то подниматься по лестнице, но не проходить при этом в комнаты? Непонятно.

Я еще раз огляделся, потом запрокинул голову и тихонько рассмеялся, увидев темный проем чердачного люка. Ага, вот и вмятины на полу, не иначе от лесенки остались.

Оценив высоту потолка, я привстал на цыпочки, ухватился за край люка и подпрыгнул. Подтянулся, перекинул правый локоть и, выполнив выход силой, оказался наверху. Пригибаясь, чтобы не набить шишек о стропила, прошел в глубь чердака и удивленно присвистнул, заметив натянутый гамак.

Ни за что не поверю, что убийцы сюда забираются отдохнуть.

И точно — стоило пройти немного дальше, как взгляд выхватил неплотно прилегающую и ко всему прочему почти не пыльную доску. Я осторожно потянул ее на себя, отложил в сторону и вытащил из тайника какой-то сверток. Аккуратно развернул грубую материю и тихонько рассмеялся.

Попались!

Меж страниц пухлого томика с плохо различимым клеймом монастырской библиотеки торчала закладка, и отмечала она именно ту самую молитву «О противлении скверне». Да и плохо очищенный трехгранный штык прекрасно подходил под описание орудия убийства.

В яблочко!

Напоследок я взвесил в руке обвернутую провощенной бумагой стопку монет, убрал все обратно в тайник и вернулся к люку. Спрыгнул вниз, сбежал по лестнице на первый этаж и поспешил к оставленной на подоконнике сумке. Достал из бокового кармана небольшую фляжку и задумчиво посмотрел на кувшины с вином.

Нет, никакого яда — мало ли как отреагируют остальные, если у них на глазах подельник помирать начнет? — просто снадобье для укрепления сна. Настойка боярышника, хмеля, валерианы и еще десятка целебных трав не столько навевали сонливость, сколько позволяли не просыпаться в холодном поту из-за ночных кошмаров.

Выпьют и проспят до утра как убитые.

Как убитые? Хм… надеюсь, так и будет.

Понемногу долив настойки во все кувшины с вином, я вернулся к окну и, считая шаги, направился к двери. Уперся в стол, вернулся обратно и начал передвигаться вдоль стен. Вышел в коридор и под чудовищный скрип половиц переступил через порог хозяйской комнаты. К кровати подходить не стал, вместо этого посетил гостевую спальню и вернулся к открытому окну.

Сунул фляжку в сумку, минут десять повозился с рамой — еще не хватало ночью скрипом весь дом перебудить! — и выбрался во двор. Там махнул рукой замершему у калитки Валентину и полез через забор.

— Ну как? — уже шагая по улице, поинтересовался усач.

— Порядок.

— Будем брать?

— Да, немного за полночь. Сейчас отвезешь меня в поместье Левичей, а ночью заберешь на выезде. С дома глаз не спускайте — если вернутся не все или, наоборот, притащат кого-то с собой, придется это учитывать.

Мы дошли до кареты, я скомандовал: «Езжай!» — и забрался внутрь. Там сменил свою запыленную одежку на одеяние официала Изгоняющих, сунул в карман фляжку с сонной настойкой и развалился на скамье.

Сейчас приеду и завалюсь спать. Завалюсь — если, конечно, за время моего отсутствия с Вероникой опять чего-нибудь не стряслось.

Но — нет; пусть девушка из кровати пока еще не вставала, но чувствовала себя гораздо лучше. За ней на всякий случай присматривал духовник, а вот брат-экзорцист маялся от безделья и занимался самокопанием. Все бы ничего, только, прознав о моем возвращении, Марк Бонифаций Тарнье воспылал желанием побеседовать с господином официалом о вчерашних событиях.

— Ну и что опять случилось? — заглянув в библиотеку, где парень корпел над листом писчей бумаги, поинтересовался я.

— Господин Март, — вскочил на ноги звякнувший колокольчиками экзорцист, — надеюсь, вы уделите мне малую толику своего времени…

— Ближе к делу.

— Для меня остается непонятным кое-что произошедшее во время вчерашнего ритуала, и если бы вы любезно согласились помочь восстановить ход событий…

— Спрашивай. — Я плюхнулся в кресло у окна и поморщился: — Не жарко тебе в этой коже? Упрел, поди…

— Да нет, нормально…

— Снимай шляпу, а то облысеешь раньше времени. И маску сними, не разобрать, что бубнишь…

Марк с тяжелым вздохом избавился от шляпы с полумаской и оказался совсем молодым пареньком. Остролицым, бледнокожим, со слипшимися от пота вихрами светлых волос. И только глаза выдавали в нем Изгоняющего. Были они для такого юнца слишком глубокими и темными. Тяжелыми. Смотреть в них не хотелось даже мне, что уж тогда говорить о простых бесноватых…

— Ну и что тебе непонятно?

— Ничего! — едва не сорвался на крик Марк, нервно оглянулся на дверь и понизил голос: — Я все сделал правильно, все! Никаких ошибок! Почему же так произошло?

— Давай тогда разбираться, — вздохнул я, изрядно раздраженный необходимостью возиться с протеже Малькольма Паре. — Что, вообще, по-твоему, вчера произошло?

Брат-экзорцист надолго замолчал, уставившись в одну точку, потом прошелся вдоль книжных стеллажей и неуверенно предположил:

— Бес сумел забраться ко мне в душу.

— Правильно. А что стало тому причиной?

— Неведомым образом нечистому удалось обойти защиту! Но младшему бесу такое не под силу!

— А ты уверен, что это был младший бес?

— А как иначе? — резко остановился звякнувший серебром колокольчиков Марк.

— И ничего не показалось тебе странным? — Я глянул на висевший меж заставленных книгами стеллажей портрет какого-то предка маркиза и подсказал: — Подумай, не читал ли ты о подобных случаях во время обучения?

Изгоняющий упрямо вздернул подбородок, но сразу как-то обмяк и неуверенно предположил:

— «Кельмская блудница» подходит. — И тут же яростно рубанул рукой воздух: — Нет, эта напасть никогда не касалась невинных девиц!

— Ну вот мы и начали подходить к сути твоего вопроса. С чего ты взял, что Вероника — невинная девица?

— Я разговаривал с ее духовником, и он заверил меня в этом. Не было никаких признаков…

— Какую обязательную процедуру в случаях, когда природа беса точно не известна, ты пропустил? — перебил я экзорциста, едва сдерживаясь от того, чтобы не заржать в голос.

Сюрреализм чистой воды: дилетант устраивает разнос дипломированному Изгоняющему! Ну не бред ли?

— Все было сделано правильно!

— Что ты упустил? Думай!

— Личный осмотр? — нахмурился Марк. — Но что бы он мне дал? Да и духовник…

— Ты поверил постороннему человеку на слово и смотри, чем оно в итоге обернулось. — Я поднялся из кресла, подошел к двери и уже на пороге обернулся: — А обнаружь ты при осмотре следы поцелуев там, куда девиц обычно не целуют, глядишь, и не ограничился бы стандартной защитой.

— И что теперь делать? Что писать в отчете?

— Мне без разницы. Что хочешь, то и пиши.

Я покинул библиотеку и захлопнул за собой дверь. Беззвучно выругался — вот Паре удружил так удружил! — и поплелся к себе в комнату. Там аккуратно развесил на спинку стула одежду и завалился в кровать. Надо выспаться, ночью точно не до этого будет…

Хоть и говорят, будто сон на закате — последнее дело, но проснулся я заметно посвежевшим и отдохнувшим. Еще и проголодавшимся.

Какое-то время повалялся, перебарывая дремоту, потом выбрался из кровати, оделся и задумался, не сходить ли на кухню Конечно, человеку в моем нынешнем положении не пристало у поварих еду выпрашивать, но уж больно кушать хочется.

От необходимости выбирать между подмоченным реноме и, муками голода избавил стук в дверь. Я выглянул в коридор и вопросительно глянул на мажордома:

— Да, Миклош?

— Ее сиятельство интересуется, не соизволите ли вы присоединиться к ней за ужином.

— Разумеется, присоединюсь! — обрадовался я. — Почему не присоединиться?

На этот раз мажордом проводил меня не в столовую, где мы завтракали утром, а в небольшой уютный салон, служивший хозяйке дома для приема гостей. Сама Изабелла с радушной улыбкой вышла мне навстречу и протянула руку:

— Надеюсь, Себастьян, я не очень вас стеснила приглашением разделить со мной трапезу? Вероника еще слаба, а мне жуть как не хочется ужинать в одиночестве. Тишина просто сводит меня с ума.

— Что вы, что вы! — Я поцеловал маркизе руку и, совершенно не кривя душой, признался: — Это честь для меня…

— Скажете тоже! — рассмеялась Изабелла.

— Вовсе нет. Признаюсь честно, было сильное желание прошмыгнуть на кухню и немного там похозяйничать.

— Так чего же мы стоим? — Маркиза опустилась за стол и указала на место напротив: — Присаживайтесь, прошу вас…

Я присоединился к ней и только тут обратил внимание, что нынешнее платье хозяйки дома отличается куда более откровенным декольте. В ушах поблескивали серьги, на шее белела нить жемчужного ожерелья, а собранные в сложную прическу волосы скрепляла украшенная рубинами заколка.

Ну да с женщинами так обычно и бывает — стоит только отступить тревогам, как они немедленно вспоминают о своей внешности.

— Что будете пить? — спросила Изабелла. — Бренди?

— Спасибо, лучше вина.

С кухни принесли сводящие с ума одними своими ароматами блюда, и мы приступили к ужину. В один миг расправившись с бульоном, я положил себе два рулетика из фарширован, ной грибами курятины и отпил вина. Великолепно. Просто великолепно.

Затем были пирожки с непонятной, но на диво нежной начинкой и еще какие-то разносолы, на которые меня, откровенно говоря, не хватило. И так возникло желание ослабить ремень, а это совсем уж никуда не годится. Еще работать сегодня.

Налив себе и маркизе вина, я откинулся на спинку стула и блаженно улыбнулся:

— У вас великолепные повара, маркиза. Просто великолепные.

— Вы им льстите, — не приняла Изабелла эту похвалу всерьез и потеребила украшавшую шею жемчужную нить. — Разве у вас в имении повара хуже?

— Моем имении? — Я отпил вина и покачал головой: — Честно говоря, никогда там не был.

— Как так? — опешила маркиза. — Вы же говорили…

— Нет, имение есть. Имение под Сарином и пара орденов — вот и все, чем обогатила меня война. Ни поместья, ни наград я пока так в глаза еще и не видел, но ничуть по этому поводу не переживаю.

— О, так вы герой? Расскажете?

Изабелла встала из-за стола и направилась к стоявшему у стены невысокому диванчику. Пока маркиза шла, я любовался ее точеной фигуркой, потом отвел взгляд и тоже поднялся на ноги.

— Боюсь, рассказчик из меня никудышный. Да и не о чем особо рассказывать. Еретики пытались нас убить, мы отвечали им взаимностью.

Я передал Изабелле оставленный ею на столе бокал и, не став присаживаться рядом, опустился в глубокое кресло в углу. Пока прислуга убирала со стола, хозяйка дома с задумчивым видом рассматривала на просвет рубиновое вино, а стоило нам вновь остаться наедине, неожиданно спросила:

— Страшно было?

— Не то слово.

— И вы так легко это признаете? — в удивлении выгнула маркиза тонкую бровь.

— Глупо сейчас строить из себя героя! — рассмеялся я. — Страшно. Конечно, было страшно…

— А Высших видели?

— Доводилось, — без особого воодушевления признал я.

Высшими называли людей, обладавших врожденной восприимчивостью к потустороннему, чьи души поработили бесы. Они были основной ударной силой еретиков и своей темной волшбой обеспечили армии Ланса немало побед. Нам лишь чудом повезло отыскать способ отправлять обратно в Бездну этих обретших небывалое могущество нечистых.

Повезло — да…

Я вспомнил жгучую тяжесть проклятого металла в руке и вздрогнул, когда сознание кольнул отголосок терзавшей когда-то душу боли. Жившее в зачарованных наконечниках призрачное пламя без труда пожирало саму сущность Высших, но с такой же легкостью оно сжигало души рискнувших прикоснуться к этому страшному оружию глупцов.

— Себастьян, — окликнула меня Изабелла. — Что с вами?

— Неприятные воспоминания. — Я через силу улыбнулся и махнул рукой. — Все в порядке, просто война — это не лучшая тема для разговора.

— И о чем бы тогда вы желали поговорить?

— Быть может, о новой герцогине? Что вы о ней думаете?

— А что вы думаете о его величестве? — звонко рассмеялась маркиза. — Я ведь ее сиятельство и в глаза не видела!

— Видеть и иметь собственное мнение — это разные вещи.

— Полагаю, ей придется нелегко, — задумалась Изабелла. — Слишком многие считают ее ставленницей Акраи. И вам ли не знать, что некоторые обиды не забываются никогда?

— С этим не поспоришь…

Какое-то время мы беседовали о политике, затем обсудили грешки знатных горожан и только перешли от мирской жизни к делам духовным, когда стоявшие у дверей часы пробили десять раз. Я с сожалением выбрался из бесовски удобного кресла и вздохнул:

— Как-то мы с вами засиделись.

— И не говорите.

Изабелла протянула мне руку, и я помог ей подняться с дивана.

— Знаете, Себастьян, вы были неправы. Вы очень интересный собеседник.

— А вот теперь вы мне льстите, — тихонько рассмеялся я.

По пустым коридорам мы прошли к опочивальне Изабеллы; та распахнула дверь, переступила через порог и вдруг с ненаигранной горечью поинтересовалась:

— И почему только мужики такие сволочи?

— Что вы имеете в виду? — опешил я.

— О, не волнуйтесь так, речь вовсе не о вас, дорогой Себастьян, — улыбнулась маркиза. — Или вы тоже не пропускаете ни одной юбки, как мой дражайший супруг?

— Вам не стоит так говорить.

— А почему нет? Думаете, я не знаю об этой рыжей корове с огромным выменем? Все я знаю и о ней, и о других…

— Вам просто ударило в голову вино, — начал увещевать я маркизу и, нервно оглядев по-прежнему пустой коридор, шагнул в спальню. — Успокойтесь, Святых ради. От таких разговоров никому лучше не станет.

— Думаете, я пьяна? Вовсе нет! — отмахнулась Изабелла. — Вот скажите, Себастьян, почему так получается? Почему обязательно тащить в постель каждую смазливую дурочку?

— Я бы расценил это как тягу к прекрасному. Женщины — квинтэссенция красоты, и мужчины просто не могут перед ними устоять.

— Тягу к прекрасному? А старухам вроде меня место уже на помойке?

— Ну что вы такое говорите? Какая помойка?! — возмутился я. — Вам ли волноваться? Вы прекрасны, маркиза!

— Вы полагаете, Себастьян? — заинтересовалась Изабелла, и в самом деле едва ли перешагнувшая середину четвертого десятка. — Неужто действительно находите меня привлекательной?

— Действительно нахожу, — подтвердил я, нисколько не покривив душой. — Даже не сомневайтесь…

Маркиза как-то очень уж неопределенно улыбнулась и вдруг развернулась ко мне спиной:

— Не буду, если поможете мне с платьем, — без тени смущения заявила она.

— Изабелла, вы совершенно напрасно рассчитываете на мою порядочность…

— В самом деле?

— Да.

— Тогда не забудьте запереть дверь.

Ну я и запер.

А что еще оставалось? Не убегать же…

7

После я лежал в постели, прислушивался к размеренному дыханию Изабеллы и ломал голову над тем, как умудрился очутиться в столь двусмысленном положении. Все же переспать с замужней дамой из высшего света — не самая лучшая затея. Слишком серьезными неприятностями это чревато. И чревато не столько для меня, сколько для маркизы. Я-то перекати-поле, а ей с супругом разбираться.

Но чем дольше припоминал наш разговор за ужином, тем больше убеждался, что вел себя безупречно, никаких намеков и, Святые упаси, поползновений не допускал. И дело вовсе не в какой-то особой привлекательности господина Марта, а исключительно в семейных проблемах четы Левичей.

Не причина, но следствие.

Подождав еще какое-то время, я убедился, что маркиза по-прежнему пребывает в глубоком сне, откинул простыню и начал торопливо одеваться. Если все сложится удачно, Изабелла проспит до утра и даже не заметит моего отсутствия. Ну а если сонная настойка все же подведет — тоже не беда, как-нибудь выкручусь.

Обувшись, я приоткрыл массивную раму, уселся на подоконник и осторожно вылез наружу. Ухватился за водосточную трубу, повис и, даже особо не перепачкавшись, спустился по ней на землю. Мог бы и просто спрыгнуть, но зачем? Ночью акробатические трюки ничем хорошим закончиться не могут, да и убедиться, что обратно забраться смогу, тоже не мешало.

Замерев на месте, я прислушался к ночной тиши, постоял так с минуту и побежал к забору. Отодвинул в сторону заранее подломанную Валентином доску и через дыру выбрался наружу. Дальше пришлось срезать через лес, и к дожидавшемуся меня на условленном месте усачу я прибежал заметно запыхавшимся.

— Опаздываешь, командир! — выказал неудовольствие нервно топтавшийся на обочине Дрозд.

— Так получилось.

Я забрался в карету и начал переодеваться в более уместное для ночного нападения одеяние. Штаны из плотной ткани, темная рубаха, легкая куртка, солдатские ботинки. Ножи — без ножей сегодня никуда. Шило тоже пригодится.

— Так получилось? — хмыкнул Дрозд и потянул носом воздух: — А от тебя, командир, часом, не духами маркизы попахивает?

— Гони давай! — потребовал я. — Нам, край, до рассвета обернуться надо!

— Толково, знатное алиби себе обеспечил, — хохотнул усач и забрался на козлы. — Н-но! Пошли!

Карета затряслась на кочках, и я поудобней развалился на сиденье, но сна не было ни в одном глазу. Понемногу начало накатывать беспокойство и, как обычно в таких ситуациях, захотелось, чтобы все побыстрее закончилось.

Беспрестанно поминая всех Святых, я с трудом дотерпел до города и, как только Дрозд остановил лошадей, поспешил выбраться на улицу. Соскочивший с козел Валентин распахнул покосившиеся ворота и махнул руками:

— Гуго, быстрее давай!

Дремавший на стоявшей во дворе телеге фокусник приподнялся с соломы, шумно зевнул и взялся за поводья.

— Пошла! — понукнул он лошаденку, и та, недовольно прядая ушами, выкатила повозку на улицу.

— Снял вот халупу, — махнул Гуго рукой в сторону темневшего в ночном мраке домишки. — Отсюда до места недалече…

— Берта где? — забеспокоился я.

— Здесь я, — выступила из кустов циркачка. — Телегу с собой брать обязательно? Как бы соседи не всполошились.

— Обязательно, — подтвердил Дрозд, успевший загнать карету во двор и вернуться к нам.

— Тебя не спрашивали, — огрызнулась Берта.

— После отвезете тела за город и сбросите в затопленные штольни. Валентин объяснит, как проехать.

— К чему такие сложности? — зевнул Гуго.

— Мертвецы должны раствориться в воздухе, ясно вам? Просто исчезнуть.

— Как скажешь, — пожал плечами фокусник и поторопил нас: — Забирайтесь уже быстрее! Скоро ночь кончится! — Он взмахнул поводьями, и лошаденка покатила телегу по улице. — Вот прихватят нас стражники с трупами, хлебнем лиха.

— Ты уж постарайся, чтоб не прихватили. — Я уселся рядом с Дроздом и свесил ноги. — Внутрь пойдем мы с Валентином. Сначала разберемся с хозяином, потом с его гостями. Берта, ты карауль на заднем дворе. Гуго, останешься на улице. Дождешься сигнала и сразу подгоняй телегу к дому. Заметите что-нибудь подозрительное — действуйте по обстоятельствам.

— Как забираться будем? — уточнил усач.

— Через окно. Днем немного повозился с рамой, проблем не будет.

— Ясно.

— Вот и хорошо. А теперь слушай и запоминай. — Я постарался припомнить все свои перемещения по дому и начал инструктаж: — Как залезем в окно, прямо не иди. Посреди комнаты стол, на нем куча кувшинов — толкнешь, нашумишь. Двигайся вдоль стен. Пять шагов вправо, потом одиннадцать и снова поворот. Через шесть шагов будет дверь. В коридоре осторожней — там половицы скрипучие, ступай только у самых стен. Идем налево, вход в хозяйскую комнату в семи шагах. Туда не ломись — сам справлюсь. Еще через пять шагов — гостевая. Один не лезь, дождись меня.

— Кровати там как стоят? — уточнил Валентин.

— У боковых стен напротив друг друга. Шесть шагов от двери, потом три в любую сторону и окажешься у изголовья.

— Вроде понятно все. Главное, чтобы соседские собаки не всполошились.

— Да нет там цепных псов поблизости. Через два дома только, — влез в разговор Гуго. — А теперь выметайтесь. — И он натянул поводья, остановив телегу на перекрестке.

— Идем! — поторопил я подельников, и мы зашагали к нужному дому.

За одним из заборов забрехала собака, и к ее лаю немедленно присоединились шавки на соседних улицах. Но впереди царила тишина, и мы поспешили дальше. А когда укрылись в густой тени вишневых деревьев и через щели в заборе стали изучать халупу галантерейщика, лай начал понемногу стихать.

— За мной! — не заметив ничего подозрительного, скомандовал я и поднырнул под ворота. Подбежал к дому, прижался спиной к стене и указал Берте на задворки: — Карауль у калитки! — Присел под окном и стянул сначала один сапог, потом другой. — Валентин, разувайся!

Девушка скрылась во мраке, тихонько выругавшийся усач избавился от обуви, и мы на пару приоткрыли раму и забрались внутрь. Постояли, напряженно вслушиваясь в ночные шорохи, а потом я шагнул вбок и едва не растянулся, наступив на кувшин. Не сними обувки, — точно бы нашумел.

— Осторожней! — предупредил я усача и двинулся дальше. На пятом шаге повернул и в обход стола прокрался к выходу. Высунулся в коридор, дождался Валентина и, бесшумно ступая босыми ногами вдоль стен, подобрался к хозяйской комнате. Расслышал сиплый храп и подтолкнул усача: — Проходи…

Сам проскользнул в дверь, обошел светлое пятно свалившейся на пол подушки и встал у кровати, на которой мерно посапывал растянувшийся во весь свой рост хозяин.

Подняв подушку, я накрыл ею лицо жертвы и уверенным движением вогнал узкий клинок меж третьим и четвертым ребром. Сразу навалился сверху, и судорожно дернувшийся человек захрипел и засучил ногами, сбрасывая с постели одеяло. Впрочем, силы скоро оставили его, и он обмяк.

Первый готов.

Удостоверившись в смерти галантерейщика, я вытер нож о перину и вышел к дожидавшемуся меня в коридоре Валентину. Указал ему направо, пропустил вперед и двинулся к кровати у противоположной стены. Поудобней перехватив рукоять ножа, подался вперед и ошарашенно захлопал глазами: постель оказалась пуста!

За спиной послышался шорох, плеск хлестанувшей крови сменился бульканьем вырывавшегося из распоротой глотки дыхания, и после короткого хрипа в комнате вновь воцарилась тишина.

— Ты чего? — миг спустя оказался рядом Валентин. — Чего стоишь?

— Где еще один? — ухватил я его за грудки. — Точно все трое домой вернулись?!

— Отпусти! — прошипел Дрозд. — Сам видел, как они возвращались!

Я оттолкнул его, задумчиво глянул на заправленную постель и, вспомнив об увиденном днем гамаке, не удержался от ругательства:

— Бесов праздник!

— Чего еще? — вздрогнул Валентин и перестал отирать простыней забрызганное кровью лицо. — Что случилось?!

— Он на чердаке! — Я бросился к двери и позвал усача за собой: — Идем! Живо!

Мы рванули в дальний конец коридора, и позабывший предупреждение о скрипучих ступенях Валентин с ходу взлетел на второй этаж. В сердцах выругавшись, я куда осторожней поднялся до середины лестницы и уже оттуда прошептал недоуменно озиравшемуся раззяве:

— Люк прямо над тобой.

Тот запрокинул голову и вдруг, нелепо дернувшись, взвился в воздух. В один миг очутившись рядом, я ухватил Валентина за ремень, подпрыгнул и вцепился в захлестнувшую шею усача веревку. Вцепился — и поджал ноги.

Не ожидавший подобного финта убийца под тяжестью двух тел рыбкой нырнул в люк и врезался в нас подобно выпущенной из осадного орудия глыбе. Валентина отшвырнуло на лестницу, и он с грохотом скатился на первый этаж, а меня любитель веревок сбил с ног и всей своей тяжестью придавил к полу. Охнув, я запустил пятерню в длинные засаленные волосы, но этот гад растопырился, как морская звезда, и вдруг впился зубами мне в бедро. Да так лихо, что лишь пола кожаной куртки помешала ему вырвать кусок плоти.

Не разжимая челюстей, душегуб выудил откуда-то стилет, вслепую замахнулся — и я едва сумел отвести удар в сторону. Свободной рукой вцепился убийце в ухо, и тут упершийся ногами в стену крепыш резко подался вперед, навалился сверху…

…и обмяк, когда Валентин одним жестким ударом кинжала перебил ему хребет. Я не без труда спихнул с себя уже безжизненное тело и зашипел от боли, ощупывая бедро.

— Командир, ты как? — просипел растиравший шею усач.

— Жить буду.

Я расстегнул пряжку ремня, приспустил штанину и с тревогой уставился на укус. Но нет — куртка уберегла от увечья. Синяк, правда, будет просто жуткий.

— А меня, кха, чуть не вздернули. — Дрозд опустился на верхнюю ступеньку и, оттянув ворот, прикоснулся к протянувшейся поперек горла багряной полосе содранной кожи. — Как висельник теперь…

— Беги за остальными, — распорядился я и, ухватившись за приставленную к стене лесенку, поднялся на ноги. — Нам еще графом заниматься.

Валентин отправился выполнять распоряжение; я уткнулся лбом в перекладину, какое-то время постоял так, затем стиснул зубы и принялся взбираться на чердак. Ногу пронзила острая боль, из глаз потекли слезы, но треклятый душитель не перекусил ни артерий, ни сухожилий, а значит, надо просто перетерпеть боль. Просто — ага…

Очутившись наверху, я пару мгновений жадно ловил воздух открытым ртом, дождался, пока хоть немного перестанет ломить бедро, и заковылял к тайнику.

Впереди замаячил тусклый огонечек горевшей у гамака свечи, я переставил ее к тайнику, отодрал доску и заглянул внутрь. Ух, как бальзам на душу — все на месте. И штык, и книга с молитвами. Деньги тоже пригодятся. Пусть на них и кровь, но золото есть золото.

Едва не сверзившись, я слез с чердака, рывком перекатил мертвого убийцу к лестнице и столкнул его вниз. Прихрамывая и морщась, спустился следом и сунул обмотанные провощенной бумагой стопки монет озадаченному Гуго, который осветил фонарем замершее у его ног тело.

— Вижу, вы тут славно повеселились.

— И не говори. — Я задумчиво взвесил в руке томик с молитвами и спросил выглянувшего в коридор Валентина: — Ты мои записи не потерял?

— Как можно? — ухмыльнулся тот и похлопал себя по карману: — Все тут.

— Сожгите, — передал я книгу фокуснику и указал на спальню хозяина: — Из-под перины кошель достань и сундук в гостиной проверь. Да и вообще, пошарь тут на предмет тайников.

— Сделаем.

— В сарае возьми дерюгу, тела замотаете. Дом подпалите. Но пожар ближе к утру начаться должен. Справишься?

— Легко, — кивнул Гуго, которому явно не терпелось приступить к обыску.

— Сначала покойников в телегу погрузи.

— А вы куда? — опешил фокусник. — Берта на шухере, а один я надорвусь их таскать!

— У нас еще дела, — с усмешкой заявил Валентин.

— Какие еще могут быть дела?! — возмутился оскорбленный до глубины души Гуго.

— Перестань. — Я стянул с правой ноги убийцы ботинок со стоптанным каблуком, забрал у фокусника фонарь и захромал к собственной обувке, оставленной под окном. — И не шуми здесь, а то начнешь еще стены ломать.

— Ну вы вообще…

Необходимости шастать по окнам больше не было, и мы с Валентином покинули дом, как нормальные люди, а не ночные тати, — через дверь. Стараясь особо не маячить во дворе, я быстренько обулся, заскочил в сарай и только тогда поднял шторку потайного фонаря.

Сваленные у стены тюки никакого интереса не представляли, и первым делом я принялся срывать крышки с бочонков. И уже в пятом или шестом обнаружил тронутые ржавчиной гвозди с квадратными шляпками, точь-в-точь как те, что убийцы использовали для распятия своих жертв.

— Долго еще? — поторопил меня Валентин.

— Нет. — Я завернул четыре гвоздя в тряпицу, сунул ее в карман и похлопал по бочонку. — Отнеси к дому, пусть вместе с телами утопят.

— А штык с ботинком тебе зачем?

— Штык, чтобы раны соответствовали. Ботинком следы нужные под окном оставим. Молоток взял?

— Да.

— Тогда ходу.

Пригибавшийся под тяжестью гвоздей Валентин отволок бочонок в телегу; я вернул Гуго светильник, вышел во двор и уже вместе с усачом зашагал к калитке.

— Куда это вы намылились? — поинтересовалась прятавшаяся в тени Берта.

— Командир спешит в усадьбу вернуться, — объяснил Валентин и ехидно добавил: — А то маркиза проснется, а его нет. Непорядок.

— Иди, трепло, — подтолкнул я его в спину и поморщился из-за бесовски нывшего бедра.

— Ты, Себастьян, смотрю, времени зря не теряешь, — только и покачала головой циркачка.

Я ничего не ответил и, откинув щеколду, приоткрыл калитку. Огляделся и под тихий девичий смех шагнул на улицу.

Не язык, а помело у некоторых…

С графом все прошло без сучка без задоринки. Даже сам не ожидал. Перебрались через забор, придушили дремавшего под окном караульного, влезли в спальню. И не оставили старику ни единого шанса, сразу запихнув в рот кляп и спеленав по рукам и ногам.

Ну да опытному человеку провернуть такое — раз плюнуть. Куда сложнее оказалось начертать на полу, а потом и потолке длиннющую молитву. Хорошо хоть у меня рука набита, иначе до утра бы провозились.

В общем, с графом разобрались без проблем. Настоящие сложности начались после возвращения в усадьбу Левичей.

Как ни крути, покидал я Изабеллу в добром здравии, а вернулся изрядно помятым и забраться на второй этаж по водосточной трубе сумел только со второго захода. Хорошо хоть, сорвавшись первый раз, не нашумел. А то верхнюю одежду заранее снял, чтобы не изгваздать, — и застань меня кто под окнами маркизы в одном исподнем, хлебнул бы лиха.

Но обошлось. Скрипя зубами, влез в спальню, привел в порядок камзол, жадно выхлебал остававшееся в бокале вино и забрался в постель с одним лишь желанием выспаться.

Но мечты о долгом и крепком сне так и остались несбывшимися мечтами — маркиза проснулась еще затемно и, пребывая в игривом настроении, буквально выжала из меня последние остатки сил. А там уже светать начало, и пришла пора возвращаться к себе в комнату.

Не хватало еще, чтобы меня в хозяйской постели застукали. И так сердце не на месте…

— Себастьян, тебя что-то беспокоит? — приподнялась с подушки Изабелла, заподозрив по моей осунувшейся физиономии неладное.

Я лишь тяжело вздохнул, уселся на кровати и потянул на себя простыню. Потянул, желая скрыть побагровевший след укуса на левом бедре, а вовсе не из-за неуместной сейчас стыдливости. Сама маркиза обнаженной груди, на удивление пышной для дамы столь хрупкого сложения, совершенно не стеснялась и потому тихонько рассмеялась, заметив мое смущение:

— Ну же, Себастьян! Что случилось?

Я недолго поколебался, но решил ответить правду:

— Просто не понимаю, как это у нас получилось. Не в моих правилах оказывать внимание замужним дамам.

— Жалеешь?

— Вот еще! — фыркнул я. — Но если об этом узнает твой супруг… Я-то уеду, а тебе с ним жить.

— Себастьян, ты просто чудо! — улыбнулась маркиза и откинула с себя и без того почти не скрывавшее наготу одеяло. — Не беспокойся, мой благоверный от всего этого только выиграет.

— Как так?

Ничего не ответив, Изабелла облачилась в тончайший пеньюар и отошла туалетному столику. Придирчиво оглядела себя в зеркало, разгладила пару морщинок и встала у открытого окна.

— Всю жизнь я закрывала глаза на его интрижки. Старалась не слышать сплетен, надеялась, что когда-нибудь все переменится. Куда там! С каждым годом становилось лишь хуже и хуже. А теперь, когда с нашей доченькой приключилось такое несчастье, когда мне так нужна его поддержка… — Раскрасневшаяся Изабелла осеклась, не справившись с нахлынувшими эмоциями, но сумела взять себя в руки и продолжила: — Когда я больше всего в нем нуждалась, этот гад укатил в столицу! Бросил нас на произвол судьбы! И знаешь, Себастьян, — захотелось его убить!

— Не стоит… — Неловкость ситуации не помешала мне просунуть ноги в узкие брючины и затянуть ремень.

— Захотелось схватить что-нибудь тяжелое и выбить из него всю дурь! И я поняла, что не смогу простить, как делала всегда. Что надо найти отдушину, иначе рано или поздно обида разъест меня изнутри и доведет до беды! А мне, знаешь ли, вовсе не хочется потерять детей, дом, положение в обществе… — Маркиза понемногу успокоилась, и теперь ее волнение выдавала лишь резко вздымавшаяся грудь. Хозяйка особняка отошла от распахнутого окна и присела на кровать. — Твое внимание, Себастьян, и стало той самой отдушиной. Оно перекрыло обиду, напомнило, что тридцать пять лет и три ребенка — это еще не старость. Ты помог мне вернуть уверенность, но теперь я постараюсь тебя забыть. Пообещай, что никогда не вернешься…

— Не вернусь, — подтвердил я, одну за другой застегнул пуговицы рубахи и подмигнул: — Но не забуду.

— Спасибо. — И озябшая Изабелла скользнула под одеяло. — Спасибо тебе, Себастьян, за все.

Я прикрыл окно, от которого в спальню тянуло утренней прохладой, снял наброшенный на спинку стула камзол и спросил:

— А если об этой ночи узнает маркиз? Что, если ему кто-то о нас расскажет?

— Не беспокойся, — покачала головой Изабелла и неожиданно жестко улыбнулась: — Если мой супруг решит вдруг прислушаться к беспочвенным слухам, я превращу его жизнь в один непрекращающийся кошмар. И он об этом знает.

— О, женщины! — только и пробормотал я и, не прощаясь, выскользнул в коридор.

Никого не встретив по пути, прокрался по только-только начавшему просыпаться особняку к себе и прямо в верхней одежде без сил повалился на кровать.

Ну что за жизнь? Полночи врагам Короны глотки режешь, полночи с маркизой в постели кувыркаешься. Никаких полутонов. Слишком много эмоций — так и загнуться недолго.

Я потер нестерпимо нывшее бедро и с некоторой даже грустью подумал о маркизе. Хороша, бесовка. И умна. Знает, когда вовремя остановиться. А проблемы с нервами… Ну а кто вообще может на полном серьезе утверждать, будто у него с этим делом полный порядок? Я — точно нет. Не с моей работой.

Понемногу начал подкрадываться сон, но стоило задремать, как в дверь нервно заколотили. В голос выругавшись, я поднялся с кровати и выглянул в коридор. Хмуро глянул на пританцовывавшего от нетерпения брата-экзорциста и спросил:

— Что стряслось опять?

— Графа Валича ночью убили! — выпалил Марк Бонифаций не-помню-как-его-там-дальше.

— Ну и?..

— Это дело рук того самого убийцы-экзекутора! Пентакль, священные письмена…

— Послушай меня, Марк. — Я страдальчески сморщился и прислонился к косяку. — Нет никакого убийцы-экзекутора. Есть шайка разбойников, грабящих и убивающих состоятельных горожан. И расследованием этих преступлений будет заниматься стража, а не орден. Все ясно?

— Вы уверены? — срывающимся голосом уточнил парень.

— Я лично проводил осмотр места последнего якобы неудачного ритуала. К экзорцизму произошедшее там не имело никакого отношения. И это официальное мнение ордена.

— Как скажете, — помрачнел Марк. — Но разве вас прислали не для розыска убийц?

— А разве тебя прислали не выяснить, почему в городе столько бесноватых? — задал я встречный вопрос.

— Конечно, конечно, — закивал брат-экзорцист, прекрасно понявший намек не лезть в чужие дела. — С вашего позволения я пойду…

— Иди.

Про себя обругав последними словами заявившегося в неурочный час парня, я захлопнул дверь и вернулся в постель. Поворочался, понял, что больше не засну, и выругался вновь — уже в голос.

Ну что за ерунда? Почему так всегда — только соберешься прикорнуть, и обязательно кто-нибудь сон перебьет?

Морщась из-за боли в бедре, я уселся на кровати и обреченно вздохнул. Что ж, придется смириться с тем, что выспаться сегодня уже не получится. И сонную настойку пить бесполезно — того и гляди, на завтрак позовут.

И в самом деле, вскоре постучавший в дверь мажордом объявил, что стол уже накрыт, и пригласил меня в обеденную залу.

В отличие от вчерашних трапез сегодня компанию маркизе составили дочь, брат-экзорцист и духовник, поэтому с учетом суетившейся прислуги в комнате оказалось многолюдно. И немного тревожно.

Вероника была бледна и явно еще не успела толком прийти в себя; Марк первый раз на моей памяти появился на людях не в кожаном одеянии и потому заметно нервничал. Осунувшийся же Ференц и вовсе выглядел так, будто на нем всю ночь бесы катались. Уж точно хуже меня — факт.

А вот Изабелла оказалась на удивление свежа и мила. Даже в закрытом платье с длинными рукавами она смотрелась куда привлекательней своей нескладной пока еще дочурки, и я нисколько не удивился, заметив, с каким интересом посматривает на хозяйку дома брат-экзорцист.

— Себастьян! — всплеснула руками Изабелла при моем появлении. — Вы уже слышали об этом ужасном преступлении? Убили графа Валича!

— Кошмар какой… — покачал я головой, опускаясь на стул.

— Я в ужасе! Какое счастье, что вы согласились у нас задержаться! — продолжила щебетать маркиза, серебряной ложечкой размешивая сахар в фарфоровой чашке с чаем. — Старого графа никто терпеть не мог, но ведь убийцы могли забраться и к нам! Возможно, только ваше присутствие их и отпугнуло!

— Очень сомневаюсь, — покачал я головой, перекладывая себе на тарелку поджаренные тосты. — В любом случае, нет никаких причин для беспокойства. Уверен, задержание душегубов — вопрос нескольких дней.

— Вы полагаете? — заморгал покрасневшими глазами духовник.

— Глава стражи показался мне человеком толковым.

— Столько времени прошло, а они так никого и не арестовали! — фыркнула Изабелла.

— Они просто не там искали. Теперь все изменится, — веско заявил я, отпил чаю и добавил: — К сожалению, больше ничего сказать не могу. Тайна следствия.

— Понимаю, все понимаю, — улыбнулась уголками губ маркиза. — Надеюсь, вы нас не оставите на произвол судьбы?

Я поперхнулся, прикрыв рот салфеткой, откашлялся и уставился на Изабеллу, в глазах которой так и плясали смешинки.

— К величайшему сожалению, дела требуют моего неотложного присутствия в другом месте. Да и брату Марку больше нет никакой необходимости здесь оставаться.

Теперь подавился экзорцист. Впрочем, мое решение он оспаривать не стал и со смиренным видом подтвердил:

— Думаю, с Вероникой теперь все будет хорошо. — Марк кивнул, словно пытался убедить в этом себя самого, и неожиданно добавил: — Единственное, Ференц, мне хотелось бы переговорить с вами до отъезда.

Надо отдать духовнику должное — он не подавился. Спокойно дожевал кусочек кренделька, тщательно вытер губы салфеткой и сказал:

— Я в полном вашем распоряжении.

Дальше разговор сам собой сошел на нет, и остаток завтрака мне показался несколько скомканным. Первой из-за стола встала Вероника, а там и маркиза последовала за дочерью. Я тоже засиживаться не стал, чему в немалой степени поспособствовали три кружки чая, но, стоило подняться, испытывая настоятельную потребность посетить уборную, как меня немедленно остановил брат-экзорцист:

— Прошу вас, господин Март, поприсутствовать при разговоре. Это не займет много времени.

— Как скажете, — не стал я отказывать, памятуя о просьбе Малькольма Паре присмотреть за пареньком.

Мы прошли в комнатку духовника, и Марк с места в карьер бросился в атаку.

— Вы солгали, когда я расспрашивал вас о Веронике! — шагнул он к Ференцу. — Вы солгали, и это чуть не погубило и ее жизнь, и мою!

— Не понимаю, о чем вы! — уверенно заявил в ответ духовник и спокойно скрестил на груди руки, но его левое веко начал дергать нервный тик. — Извольте выражаться понятнее!

— Вы заявили, что Вероника невинна, как слеза младенца! — прорычал экзорцист. — И только поэтому я пренебрег необходимыми процедурами, решив из уважения к маркизу не тревожить лишний раз его дочь! И чем это обернулось?! Нашими душами едва не завладели бесы!

— Вероника действительно невинна! — возразил Ференц дрогнувшим при упоминании девушки голосом. — Как только у вас хватает совести утверждать обратное?

Я сделал Марку предостерегающий жест, но того было уже не остановить. Будто нацелившийся на красную тряпку бык, он подступил вплотную к духовнику и прямо ему в лицо проорал:

— Да потому, что она не девица! — Брат-экзорцист сполна насладился ошеломлением Ференца, а потом и вовсе добил его жестоким вопросом: — Какой же вы духовник, если этого не знали?

Духовник недоуменно захлопал глазами и в один миг посерел, но все же сумел взять себя в руки и уточнить:

— Не девица? Как такое может быть? Вы уверены?

— Более чем! «Кельмская блудница», вот какой бес в нее вселился! К тому же на ее теле впоследствии были обнаружены отметины поцелуев, — разоткровенничался Марк и ехидно заметил: — А как такое могло произойти, лучше спросить у вас.

— Это все Петер, — севшим голосом пробормотал Ференц и, приложив руку к сердцу, повалился на стул. — Я подозревал, я предупреждал… Это все он…

— Какой еще Петер?

— Петер Ковач, он был репетитором у детей маркиза. — Духовник вытер со лба мелкие бисеринки пота и обреченно покачал головой: — Не так давно Вероника на исповеди покаялась, что испытывает к нему греховное влечение, и я… я настоял, чтобы Петеру дали расчет. Не объясняя причин, но Вероника с тех пор на меня даже не взглянула. Я желал ей лишь добра, хотел защитить ее от этого мерзавца, а она возненавидела меня… — Ференц спрятал лицо в ладонях и неожиданно заплакал.

Марк ошарашенно уставился на сотрясавшегося в рыданиях священника; я тронул его за плечо и указал на дверь.

— Ну и чего ты этим добился? — спросил я уже в коридоре.

— Я выяснил причину бесноватости! — подбоченясь, заявил брат-экзорцист. — Теперь ясно, что всему виной греховная связь!

— Ты выяснил лишь причину одного-единственного случая. И если уж на то пошло, что ты собираешься делать с этим дальше?

— Надо немедленно задержать совратителя! — Марк не обратил внимания на явственно прозвучавший в моем голосе скепсис и резко рубанул рукой воздух: — Возможно, именно он первопричина творящейся в городе бесовщины!

— Ну-ну, — хмыкнул я. — А на каком основании ты задержишь этого самого Петера Ковача?

— Но он же… — Брат-экзорцист осекся и обеспокоенно посмотрел на меня. — Он же…

— Обесчестил наследницу маркиза? И ты собираешься объявить об этом во всеуслышание? А какое до этого дело ордену?

— Он повинен в бесноватости Вероники. Должен быть повинен…

— Полной уверенности у нас в этом нет, — парировал я. — А еще у нас нет права на ошибку.

— И что делать?

— Сейчас ты отправишься в Рживи и уведомишь Яна Горача о нашем желании побеседовать с возможным свидетелем. А после мы отправимся к Ковачу и на абсолютно законных основаниях вытрясем из него все, что он знает.

— Так и поступим! — оживился Марк и бросился бежать по коридору. — Надо собрать вещи!

Я только покачал головой, не испытывая ни малейшего энтузиазма по поводу этой зацепки. Как ни крути, работа уже выполнена. Граф Валич отправился к праотцам, а с возросшей активностью бесов святые отцы сами как-нибудь разберутся. Без меня.

Да и какой резон горячку пороть? Так и так Дрозда дожидаться придется. Не пешком же в Рживи топать.

Валентин объявился уже после полудня. С покрасневшими от недосыпа глазами, усталый и злой, как бес. Если я хоть немного успел вздремнуть, то его выдернули из постели еще до рассвета.

Мне хорошо — я от этого дела заблаговременно отбрыкался, а вот Дрозд как представитель надзорной коллегии хлебнул лиха сполна. Весь город стоял на ушах, слухи множились и становились один невероятней другого, а стражников и вовсе перевели на казарменное положение. Нервотрепка вышла знатная. Когда на тебя наседают, требуя добиться успеха в расследовании совершенного самим тобой преступления, — это что-то с чем-то. В столь двусмысленном положении оказываться еще не доводилось.

— Ну едемте, господа хорошие! — сипло поторопил нас Валентин, когда слуги загрузили на крышу кареты пожитки экзорциста.

— Маркиза… — Я поцеловал руку вышедшей проводить нас хозяйки, незаметно для остальных пожал тонкие пальчики и отступил на шаг назад.

— Прощайте, Себастьян. Благодарю вас за все. — Изабелла скрыла улыбку, приложив к губам надушенный платочек, и повернулась к экзорцисту, уже не находившему себе места от нетерпения: — Брат Марк, вы всегда будете желанным гостем в нашем доме. Не спаси вы душу Вероники, я бы этого не пережила. Да хранят вас Святые.

— Вы слишком добры ко мне. — Парень шевельнулся, и нашитые на его одеяние колокольчики мелодично звякнули. — К сожалению, дела не ждут…

— Прощайте!

Мы погрузились в карету, Валентин велел сидевшему на козлах мальцу сильно не гнать, залез к нам и моментально заснул. Марк поглядел на него с неприкрытым удивлением; я только усмехнулся и тоже прикрыл глаза.

А что? Разве кто-то подряжался развлекать экзорциста в дороге разговорами? Не припомню ничего такого…

На въезде в город нас остановили стражники. Распахнули дверцу, глянули на нахохлившегося подобно ворону брата-экзорциста да продиравшего глаза Валентина Дрозда, заранее выпроставшего из-под камзола служебную бляху, и без вопросов разрешили ехать дальше.

— А куда ехать-то? — подошел бросивший поводья малец. — Господин Дрозд, куда вас везти?

— Ну? — глянул на меня Валентин покрасневшими глазами безумного кролика и сунул ладонь под ворот, где на шее багровела оставленная веревкой ссадина.

— Вы езжайте в ратушу и отыщите Яна Горача. Как переговорите с ним, встретимся в корчме, где мы с тобой ужинали. А я пешком пройдусь.

— Ясно, — просипел усач и легонько щелкнул паренька по носу: — Все слышал?

— Так точно! — звонко отрапортовал тот и вернулся на козлы.

На следующей улице я выбрался из кареты и захромал по пыльной дороге, внимательно поглядывая по сторонам. Немного покружил, высматривая возможных соглядатаев, не заметил никого подозрительного и юркнул во двор снятой циркачами лачуги.

Сидевший на завалинке Гуго сразу отставил стакан с вином и выглянул на улицу. После распахнул скрипучую дверь и запустил меня в скудно обставленную комнатушку. Всей мебели — рассохшийся стол, пара табуретов, печь в углу да узкая кровать. На кровати дрыхла Берта, и, значит, Гуго сегодня пришлось ночевать на полу. Впрочем, он мог и вовсе не ложиться — вино и золото, какой фигляр променяет их на сон?

— Ну как? — повернулся я к нему.

— Все в лучшем виде сделали, — заявил седой фокусник. — Вовек не найдут.

— Дом сгорел?

— Полыхнул, как стог сена.

— С деньгами что? Уже поделил?

— Тут есть две новости, — смутился Гуго. — Как водится, одна хорошая, другая плохая.

— Выкладывай уже, — поморщился я.

— Сейчас.

Фокусник опустился на колени и, насвистывая «Полет стрижа», начал шарить под печью, а проснувшаяся Берта откинула одеяло, в одной ночной рубахе прошлепала босыми ногами по полу и чмокнула меня в щеку.

— И как маркиза? — спросила она, наливая себе воды.

— Ты о чем-нибудь другом думать в состоянии? — нашелся я и поторопил Гуго: — Ну сколько можно возиться уже?!

— Сейчас, сейчас! — отозвался фокусник. Выложил на стол увесистый сверток и прикрикнул на девушку: — Брысь отсюда! Не видишь, дела у нас?

— Покричи еще на меня, — зевнула Берта и вернулась в постель. Там завела руки за голову и потянулась, да так, что на обтянувшей грудь сорочке проступили бугорки сосков. — Думать о другом? Кто бы говорил, Себастьян! Ты вот куда сейчас смотришь, охальник?

— Цыц! — погрозил ей пальцем Гуго и протянул мне монету: — Зацени!

Я взял блестящую крону, присмотрелся к одутловатой физиономии Грегора Четвертого, провел ногтем по ребристому гурту, взвесил золотой кругляш в руке. На первый взгляд — порядок. Не спилена, не сточена. Полновесная.

— И эту.

Вторая крона тоже оказалась без единой потертости, словно только-только покинувшей монетный двор, а когда фокусник выложил третий золотой, у меня зародилось нехорошее подозрение. Слишком уж они все новехонькие, будто и муха не сидела.

— И остальные. — Гуго распотрошил оберточную бумагу и рассыпал по столу стопку желтых кругляшей.

— Вот как?!

Кроны, конечно, не разменная монета, из рук в руки переходят не так часто, но какова вероятность раздобыть сразу кучу новеньких золотых? И не в столице или крупном городе, но в глухой провинции? Кто оказался здесь богат настолько, что сумел зараз отложить на черный день такую уйму денег? И не собирая из года в год, а вот так — сразу?

— И вдобавок черты лица смазанные, — присмотревшись к чеканному изображению Грегора Четвертого, решил я.

— Да вы не сомневайтесь даже. — Фокусник поставил одну из монет на ребро, взял нож и самым натуральным образом совершил оскорбление его величества действием. Проще говоря, со всего маху рубанул тяжелым клинком золотой кругляш. После с трудом выдернул глубоко засевший в столешнице нож и передвинул ко мне разрубленную на две части крону.

Я посмотрел разрез, где под слоем золота обнаружилась прослойка серого металла — серебро, олово, свинец? — и выругался:

— Бесов праздник!

— И что делать с ними? В оборот пустим али как?

— Сдадим, — не без колебаний решил я.

Сбагрить фальшивки простакам не проблема, вот только слишком уж качественно они изготовлены. На коленке такие не сварганишь, тут серьезное оборудование требуется. Таких вот умельцев ищут со всем старанием. Утаишь монеты, и однажды к тебе в дверь постучатся коллеги с приказом препроводить куда следует. На авось надеяться не стоит — обязательно или донесет кто-нибудь из подельников, или по пьяному делу проболтается. На этом все и засыпаются.

Ладно, передадим информацию дальше, пусть у надзорной коллегии голова болит. Если только, конечно, фальшивки не за пределами Стильга клепают. Тогда дело по нашему ведомству проходить будет.

— Так я и думал, — печально вздохнул Гуго и начал сгребать монеты в холщовый мешочек.

— Что там за вторая новость? Которая хорошая?

— А вот. — Фокусник окончательно разворошил выставленный на стол сверток, и моему взору предстала не столь уж маленькая горстка ювелирных украшений. — В тайнике нашел.

— Мать твою! — ошалело ахнул я. — Ты меня в гроб вогнать решил?!

— А что такое?

— Если кто-нибудь опознает награбленное теми уродами, нам всем конец. Это тебе не ясно?

— Мы ведь увезти можем…

— Нет! — рявкнул я, не желая рисковать. Жизнь того не стоит. — Серебро и золото переплавь, камни утопи в нужнике. А лучше — в речку выкинь. Все понял?

— Понял, — окончательно посмурнел имевший склонность к греху стяжательства Гуго. — Сделаю…

— Святого Филиппа Беспечного на тебя нет! — Я тяжело вздохнул и погрозил фокуснику пальцем: — И только попробуй хоть одну брошку, хоть одно колечко себе оставить…

— Не трави душу, Себастьян!

— Переплавишь — и начинайте собираться. Сегодня уезжаем.

— Хватит галдеть уже! — потребовала Берта, как видно, нисколько не впечатленная блеском золота. — Как сороки, право слово…

Я только махнул рукой и вышел во двор. С кряхтением перевалился через невысокий забор, огородами пробрался на соседнюю улицу и заковылял к центру города. Там кинул шустрому мальчишке мелкую монетку, и тот начисто оттер мои заляпанные грязью сапоги.

На улице к этому времени распогодилось, тучи разошлись, яркое весеннее солнце наверстывало упущенное время и усиленно дарило миру тепло. Стылый ветерок больше не беспокоил, от земли не тянуло холодом, и у меня даже мысли не возникло заглянуть в гостиницу за плащом. Сразу направился в харчевню. Уселся на веранде, сделал заказ и, вытянув нестерпимо нывшую ногу, начал лениво разглядывать центральную улицу Рживи.

Даже удивительно, насколько тут спокойно. Не кричат торговки, не нахлестывают лошадей извозчики, даже непременных мальчишек раз-два и обчелся. В Акрае жизнь просто кипит, а убей лиходеи столь важную шишку — и вовсе весь город стоял бы на ушах. Здесь — нет. Почтенная публика степенно обсуждает случившееся за бокалом вина, и только. Провинция-с.

Тут я вплотную занялся содержимым своей тарелки и так увлекся гуляшом, что пропустил момент, когда напротив меня за столом оказался какой-то незнакомец. Просто поднял взгляд — и вот он сидит.

Полноватый, но неприметный. Лицо круглое, какое-то одутловатое, пальцы как сосиски, редкие волосы непередаваемо мышиного цвета. И только взгляд светло-серых, водянистых глаз был неприятно колючим и цепким. Одежда под стать внешности — неброская и слегка поношенная, но явно пошитая на заказ.

Странный, очень странный господин. С ходу род его деятельности и не назовешь.

Внимательно изучив незнакомца и поняв, что первым он разговор начинать не намерен, я поморщился и не особо дружелюбно поинтересовался:

— Чем обязан?

Незваный гость — гробовщик, законник или просто шпик? — выдержал паузу и, когда мое терпение уже начало подходить к концу, произнес:

— Вы немного задолжали моему патрону.

— Да ну? — прищурился я, лихорадочно размышляя, о чем может идти речь.

— Он помог вам разобраться с одним делом… — Незнакомец сделал паузу и уточнил: — В Леме.

В Леме?!

Я напрягся и слегка подался вперед, а странный господин и бровью не повел. Он лишь ослабил шейный платок и продолжил:

— По нашему разумению, этого долга как раз хватит, чтобы вы не натворили сейчас глупостей. В конце концов, я не делаю ничего предосудительного, а вы вряд ли уведомили свое руководство о той небольшой сделке с совестью.

— Допустим, — кивнул я, не отводя взгляда от собеседника, с каждой фразой нравившегося мне все меньше и меньше.

Какого ляда забыл ланский соглядатай в Рживи? И почему рискнул себя раскрыть? Понимать ведь должен — в таких делах для ареста и допроса с пристрастием никаких особых доказательств и не требуется вовсе.

Что за игру ведет тот странный франт? Неужто о ликвидации нами Валича прознал? Если так — отпускать круглолицего никак нельзя. Придется брать в оборот и зачищать, зачищать, зачищать хвосты…

— Рад, что мы пришли к пониманию в этом вопросе, — совершенно бесстрастно произнес шпион и поспешил перейти к делу: — Мой патрон чрезвычайно высоко оценивает ваши способности и потому уверен, что вы первый сумеете отыскать источник всех здешних бед. Как человек разумный, он не собирается ставить вам палки в колеса, а предлагает сделку.

— Излагайте, — по-прежнему ничего не понимая, попросил я.

Источник всех здешних бед — это что еще такое, нечистый мне в душу? Неужто причина, по которой обыватели стали чаще обычного становиться бесноватыми?

Очень похоже на то. Знать бы только, что именно надо отыскать. И ведь напрямую не спросишь!

Бесов праздник!

— Все очень просто: отдайте его нам, и взамен мы предоставим сведения о готовящемся в Довласе перевороте. Смею вас уверить, в заговоре замешаны весьма высокопоставленные придворные. Их арест даст существенный толчок карьере оказавшегося в нужном месте человека.

— Очень интересно, — облизнул я губы, даже не пытаясь скрыть собственную заинтересованность.

Зачем скрывать очевидное? Такое предложение дорогого стоит. Отдай то, не знаю что, и получишь награду, о которой и мечтать не смел. Заговор в Довласе, шутка ли!

Я ведь знал, уверен был, что не всю крамолу после войны там выжгли! А тут предлагают возможность довести начатое до конца. К тому же папенька нынешнего герцога-консорта Довласа занимает пост советника его величества Грегора Четвертого по особым вопросам, и, значит, после раскрытия заговора моя карьера и в самом деле непременно пойдет в гору.

Надо соглашаться. Пусть все это может оказаться лишь хитрой игрой, но мы и сами не лыком шиты. Отделим зерна от плевел…

— Так вы согласны?

— Разумеется! — без колебаний подтвердил я, но решил потянуть время и вызнать хоть какие-нибудь подробности. — Не понимаю только, зачем вам понадобилась помощь со стороны. Разве ваше ведомство не более информировано в этом вопросе?

— Неважно, — поморщился ланский шпик, впервые за время разговора проявив какие-либо эмоции.

— Обычно, когда меня пытаются использовать втемную, я очень сильно нервничаю. А когда я нервничаю, люди вокруг имеют склонность отправляться в мир иной несколько раньше отведенного им Святыми срока. Мысль сформулирована доступно или стоит уточнить отдельные моменты?

— Не надо угроз, — совсем уж откровенно скривился круглолицый. — Никто не пытается вас использовать.

— В самом деле?

— Когда его величество Эдвард Второй для заключения мирного договора отрекся от церкви Единения, недальновидные исполнители поспешили предать огню большинство архивных документов. Тайной службе удалось спасти сущие крупицы, слишком сжатые стояли сроки. Понятно объяснил или требуется дальше разжевывать?

— Не требуется, — усмехнулся я и, заслышав знакомые голоса, посмотрел в окно. А когда развернулся обратно, шпиона уже и след простыл. Как сквозь землю провалился.

Я подскочил к выходу, слетел мимо Валентина и Марка по ступеням, оглядел улицу — пусто. Что за бесовщина?!

— Стряслось что-то, командир? — удивленно спросил Дрозд.

— Сейчас из корчмы никто не выходил?

— Нет, — ответил усач и посмотрел на экзорциста: — Не выходил ведь?

— Не выходил, — уверенно подтвердил Марк.

— И бес с ним, — махнул я рукой и вернулся к столу, но аппетит как рукой сняло.

Нет, ну что за сволочи?! Не могли подождать, пока отобедаю?

— Проблемы? — забеспокоился Валентин.

— Ерунда. Вы-то как? Сумели разузнать что-нибудь?

— Ковач снимает угол неподалеку отсюда, — просветил меня Марк.

— Давайте навестим его. — Я бросил на стол пару медяков, нахлобучил на голову шляпу и зашагал к выходу. — Ну чего вы?

— Может, перекусим сначала?

— Идемте уже.

Проще сходить, чем остаток дня нытье Марка слушать. Еще без нас допрашивать Петера отправится. А зарежут его, потом Малькольм Паре с меня шкуру спустит.

Хотя… зарежут — это вряд ли. Народ от экзорциста на улице самым натуральным образом шарахался. К Изгоняющим у простого люда и так отношение настороженное, а уж когда один из затянутых в черную кожу монахов со столь мрачной целеустремленностью по улице вышагивает, то и вовсе туши свет. Обыватели в разные стороны так и прыскали.

Цок-цок — клацают по брусчатке набойки остроносых сапог. Диги-дон, диги-дон — заливаются перезвоном серебряные колокольчики.

Цок-цок… Диги-дон, диги-дон…

Эй, вы, бесы босоногие, прочь с дороги, прочь с дороги!

И, поскольку никаких проблем предстоящий допрос не сулил, я вновь начал ломать голову над подоплекой происходящего.

По всему выходило, что бесов влекло в Рживи нечто материальное, и этот предмет представлял для Ланса немалую ценность. И не только для Ланса, раз мое появление в городе никакого удивления не вызвало. Дело, несомненно, имеет прямое отношение к разгромленному культу Единения, но что могли потерять здесь еретики? Связано ли это как-то с заброшенными молельными домами?

И я беззвучно выругался, сожалея об упущенной возможности выбить ответы из ланского шпиона.

Тут мы свернули с центральной улицы и зашагали мимо невысоких заборчиков и аккуратных палисадников, а уже через пару кварталов Валентин огляделся по сторонам и уверенно направился к дому, разделенному владельцем на отдельные квартиры.

— Нам сюда. — Дрозд распахнул калитку, прошел мимо черневшей голой землей клумбы и остановился у лестницы, ведущей к двери на втором этаже. — Мне с вами?

— Идите сами, — присел я на скамейку, полагая затею экзорциста не стоящей и выеденного яйца.

А вот Марк так не считал и потому заколотил в дверь что было сил.

— Откройте! — прервавшись лишь на миг, заорал он. — Немедленно откройте!

Я только головой покачал. Любой обыватель от таких воплей сначала впадет в ступор, а потом затаится, пережидая напасть Человек же с нечистой совестью и вовсе унесет ноги через черный ход. И придется нам его по всему городу гонять…

С тяжелым вздохом я поднялся со скамейки, подошел к узенькому проходу меж стенами теснившихся друг к другу домов и пробрался по нему на задний двор. Там оглядел завалы всякого хлама, прохромал вдоль заполненной нечистотами канавы — вонь жуткая, но мы не из брезгливых, — и, распахнув скрипучую калитку, выглянул на задворки. Нет, никто не улепетывает.

Пока.

Пожав плечами, развернулся и нос к носу столкнулся с выскочившим из-за штабеля гнилых досок парнем. У того — волосы дыбом, в глазах паника. Паника — и не только.

Ошарашенный неожиданной встречей, Петер Ковач замер на месте, и этой заминки как раз хватило мне, чтобы положить ему на лоб ладонь и коротко выдохнуть.

— Изыди!

Когда такой трюк проделывает балаганный фокусник, подставной бесноватый падает навзничь как подкошенный. Зрители в восторге, актеру ничего не грозит. Идеальное представление.

Но то — представление, а в жизни парня подкинуло в воздух он со всего маху врезался спиной в штабель досок, разметал его, перекувыркнулся через голову и лишь тогда, уткнувшись лицом в грязь, неподвижно распластался на земле.

Не обращая внимания на жуткую боль в руке, которая будто угодила между молотом и наковальней, я подскочил к беглецу, оттянул ворот рубахи и прикоснулся к шее. Не с целью нащупать пульс, вовсе нет — в первую очередь требовалось убедиться, что была выжжена вся наполнявшая Петера скверна.

К счастью, парень оказался чист. И радовало это просто несказанно — на повторный экзорцизм уже не оставалось сил, а пытаться принять в себя…

Да меня бы просто на месте разорвало! Даже Высшие не вмещали в себе такую прорву злобы, отчаяния и разъедающей душу скорби.

— Что случилось? — тяжело дыша, спросил примчавшийся на шум Валентин.

— Вяжи его, — баюкая невыносимо нывшую руку, приказал я и отошел в сторонку.

Такая уйма скверны, такая уйма силы! И все это псу под хвост!

— Готово, командир, — поднялся с колен Дрозд, стянувший тощие запястья бесноватого крепким шнуром. — Тащим?

— Давай.

И я на пару с Валентином поволок Ковача к дому, в распахнутом окне которого маячила черная фигура экзорциста. По узенькой лестнице мы подняли парня в квартиру, усадили на стул и обступили, не оставив никаких шансов на бегство.

— Что с ним? — встревоженно спросил Марк.

— Бесноватый, — вздохнул я. — Похоже, ты был прав — несчастье с Вероникой случилось по его вине.

Но, Святые, откуда в этом задохлике такая прорва скверны?

— Я ничего не чувствую. — Экзорцист расстегнул Петеру ворот рубахи и прикоснулся к его шее: — Он чист.

— Теперь да, — поморщился я и пошевелил онемевшими пальцами правой руки. — Пришлось принять меры…

— О?! — В возгласе брата-экзорциста послышалось откровенное недоверие. — В самом деле?

— Он пришел в себя, — оповестил нас Дрозд, заметив, как дрогнули ресницы бесноватого. — Хватит притворяться!

— Не убивайте! Прошу — не надо! Пощадите! — как полоумный взвыл парень, рванул назад и непременно бы перевернулся вместе со стулом, не придержи его усач за шиворот.

— Не надо! — заскулил Петер, и Валентин немедленно отвесил ему крепкую затрещину.

— Помолчи, будь добр, — попросил я, принес табурет и уселся напротив Ковача. — А теперь объясни, с какой стати мы должны тебя убивать…

— Вы — не они, — шумно выдохнул парень и рассмеялся: — Вы — не они, а я-то думал…

— Они — это кто?

— Неважно, — истерично рассмеялся Петер. — Неважно! Вы — не они!

Я ухватил парня за подбородок, посмотрел в его налитые кровью глаза и спросил:

— Полагаешь, тебе повезло?

— Не надо! — взвизгнул парень, рванулся прочь и в этот раз умудрился опрокинуться на спину. — Нет, только не это!

Выругавшийся Валентин поднял бившегося в судорогах Ковача, усадил его обратно на стул и от души врезал под ребра. Бесноватый моментально заткнулся и принялся ловить воздух судорожно распахнутым ртом.

— О чем это он? — удивился Марк.

— Подожди, — отмахнулся я от экзорциста и спросил покрывшегося испариной Ковача. — Что вас так напугало, друг мой?

— Я знаю этот взгляд, — облизнул губы парень. — Знаю, что будет дальше…

— Знаешь? — Тут в голове у меня будто щелкнуло, и все кусочки мозаики сложились в единое целое. — Валентин, подгони карету.

— Но…

— Быстро!

Недоуменно глянувший на меня усач пожал плечами и отправился выполнять распоряжение, а я подался к Ковачу и тихонько спросил:

— Ты сосуд?

— Будто не знаете.

— О чем это вы? — удивился Марк.

Я ничего не ответил, прошелся вокруг Петера и уточнил:

— Ты сосуд, но ведь это не все?

Сосудами еретики называли несчастных, чьи души вмещали в себя потустороннюю силу, вытягиваемую из прихожан во время церковных служб. Такие люди были при всех храмах Единения, но большинство из них погибли во время войны — отдавая скверну Высшим, они всякий раз теряли и часть собственных жизней.

Только вот сосуды наполнялись клириками еретического культа, а Ковач…

Не понимаю.

— Да пошли вы! — неожиданно выругался Петер и сплюнул себе под ноги. — Ничего не скажу!

Я жестом велел экзорцисту обойти парня со спины и положил ладонь на голову бесноватого. Положил — и едва успел осадить нечистых, устремившихся в него, будто в Бездну. Невероятно, но вычищенная моим прикосновением душа Петера уже успела подернуться невесть откуда взявшейся скверной. Словно Ковач неведомым образом оказался связан с потусторонним.

Словно? Да нет — так и есть!

Вот ведь!

Теперь ясно, зачем парень понадобился Лансу — если кто-то из Высших пережил войну и гонения, то неиссякаемый источник скверны придется ему весьма кстати.

Бесов праздник!

— Делайте со мной что хотите! — заорал Петер. — Да я такое пережил, что вам и не снилось!

— И ты больше не боишься смерти? Не ты ли пять минут назад плакал и молил о пощаде?

— Да что вы знаете о смерти? Ничего вы не знаете! — выкрикнул парень прямо мне в лицо.

Я совершенно спокойно вытер со щеки брызги слюны и печально улыбнулся:

— Видишь ли, Петер, мы для тебя страшнее простых убийц. Много, много страшнее. Смерть — это то, что случается один раз, а у нас ты станешь умирать, полагаю, каждую декаду. Да — ты станешь корчиться в агонии всякий раз, когда экзорцисты будут выжигать из тебя скверну.

— Вам меня не запугать, — уже не столь уверенно заявил Ковач.

— В самом деле? Меня бы такая перспектива напугала до жути.

— Ты не экзорцист! Мне известно, кто ты такой на самом деле!

— Я не экзорцист, это верно. Я всего лишь официал ордена. — Вид серебряного перстня вогнал бесноватого в ступор. — А брат-экзорцист стоит у тебя за спиной.

— Это все обман! Обман, обман, обман! — зажмурился Петер. — Вы просто чудовище!

— Сейчас я чудовище на службе Церкви, а это многое меняет. И, если ты не согласишься с нами сотрудничать, нам придется тебя арестовать. А это, поверь, не в твоих интересах.

— Арестовать — за что? — презрительно скривился Ковач.

— За что? Дай подумать… Быть может, за совращение благородной девицы, старшей дочери некоего маркиза…

— Нет! — Ковач рванулся ко мне, но экзорцист усадил его обратно на стул. — Не впутывайте ее в это! — взмолился Петер. — Не надо, прошу вас, пощадите…

— Тебе стоило подумать об этом раньше.

— Я люблю ее!

— И что нам с того?

— Я сделаю все, что нужно, только не впутывайте в это Веронику. Если вы действительно слуги Церкви, проявите милосердие!

— Милосердие не должно препятствовать исполнению долга, — пафосно заявил Марк. — А наш долг — выжигать скверну из душ людских.

— Расскажи, что именно с тобой стряслось, Петер, и мы посмотрим, что можно сделать, — обнадежил я убитого горем парня. — Ничего заранее не обещаю, но, возможно, получится избежать огласки.

— Расскажу! Конечно, расскажу! — тут же согласился Ковач и его словно прорвало: — Я действительно был сосудом. Но меня превратили в него против воли! Вы не представляете, какие мучения испытываешь, когда в тебя проникает эта мерзость! Но еще хуже, когда ее вырывает Высший. Чувствуешь себя мертвым. Многие и умирали. Я выжил чудом.

— А когда еретики ушли, вдруг оказалось, что ничего не изменилось? — задал я наводящий вопрос.

— Да, так и случилось! — взвыл парень. — Не знаю почему, но скверна продолжала наполнять мою душу! День за днем, капля за каплей!

— Он связан с потусторонним! — охнул Марк. — Это невероятно!

— Мне хотелось лишь избавиться от этого проклятия, — не обратив внимания на возглас экзорциста, продолжил Петер. — Я не хотел умирать!

— Но больше не было Высших, забиравших силу себе…

— Да! И мне пришлось… пришлось отдавать ее окружающим. Понемногу, по чуть-чуть. Когда сосед снизу вдруг стал бесноватым, я перепугался и стал уезжать для этого из города. Ездил даже в Кланицу, лишь бы не отдавать одному человеку слишком много мерзости за раз…

— А потом ты устроился репетитором к детям маркиза Левича, — догадался я, — и не смог так часто, как требовалось, покидать Рживи.

— Я думал просто немного подзаработать, но мы с Вероникой полюбили друг друга, — понурил голову Ковач. — Я не мог расстаться с ней даже на день! Просто не мог…

— И люди в городе стали становиться бесноватыми все чаще и чаще.

— Да. А потом начались убийства, — подтвердил парень. — Я сразу догадался, что кто-то пытается найти меня, но сбежать не решился. Каждый миг с Вероникой был дороже упущенного шанса спасти собственную шкуру…

Цель всех этих убийств — ликвидировать Петера? Но тогда получается, что уничтоженная нами шайка вовсе не доморощенные грабители, но чьи-то агенты. А мы их даже не допросили! Да уж, нехорошо получилось…

Но кому это выгодно? Ланс отпадает — они такого уникума, несомненно, хотят заполучить живым. Норвейм — аналогично; экзекуторы ордена Пламенной длани разрезали бы его душу на мелкие кусочки и пожрали, забрав всю силу себе.

Выходит, остается Драгарн? Им источник потусторонней силы без надобности, а вот усиление конкурентов — наоборот, как в сердце вострый нож.

— Среди убитых были другие сосуды? — поинтересовался я.

— Двое первых. Почему выбрали остальных, не знаю.

Тоже мне вопрос! Всему виной самая обыкновенная людская алчность. Галантерейщику неплохо платили за наводки, и он сразу сообразил, что нет никакого резона разыскивать настоящих бесноватых. Куда доходней выбирать состоятельных горожан, в домах которых можно неплохо поживиться. Тем более всю грязную работу делали пришлые агенты. Отработав цели, они уезжали, но ситуация в городе не улучшалась, и через пару декад головорезы возвращались вновь.

И теперь понятно назначение ограждающих от скверны письмен. Убей они без должной защиты бесноватого, связанного с Бездной, и неизвестно, каких бед натворила бы вырвавшаяся на свободу скверна. Уж головорезам бы точно не поздоровилось.

— Ладно, идем. — Я решил, что узнал достаточно, и, ухватив за плечо, поставил Петера на ноги. — Пошли!

— А вещи собрать? — попросил тот.

— Иди, — пихнул экзорцист парня в спину. — Все выдадут.

Петер обреченно вздохнул и заковылял на выход. Я выглянул на лестницу и неприятно поразился, увидев, что на улице уже толпятся встревоженные соседи. Парочка стражников с интересом наблюдала за происходящим со стороны и препятствовать нам явно не собиралась. Но и помогать — тоже. По крайней мере, разгонять зевак, чтобы Валентин смог подогнать карету к ограде, они не стали, и усачу пришлось остановиться у соседнего дома.

Я махнул ему рукой, обернулся к ухватившему Петера за плечо экзорцисту и скомандовал:

— За мной! — Первым спустился по лестнице и, скользя взглядом по зевакам, направился к карете. — Расступитесь! С дороги!

Но можно было не напрягаться — звон серебряных колокольцев подействовал лучше всяких угроз. При виде Изгоняющего самые суеверные бросились по домам, остальные попятились, стараясь лишний раз не смотреть на сопровождавшего арестанта экзорциста.

А я шел и напряженно высматривал полноватого господина в неброской одежде. Скоро, очень скоро агенты Ланса узнают о задержании Ковача, и времени для принятия решения оставалось все меньше.

Что важнее — переворот в Довласе или человек, связанный с Бездной? Если заговор, получится ли объяснить это Марку? И даже не столько ему, сколько иерархам ордена. Боюсь, обмен Петера расценят как государственную измену со всеми вытекающими последствиями. А значит, вопрос стоит донельзя просто: как заполучить нужные сведения и оставить бесноватого себе? Выйдет ли…

Напряженные раздумья прервал звук, с которым остро заточенная сталь вонзается в человеческую плоть. Вшух-вшух — и сразу крики со всех сторон!

Бесы!

Когда я крутнулся на месте, Петер уже оседал на землю, а Марк пытался прикрыть его от размахивавшего окровавленным клинком человека. Я в один миг оказался рядом и ухватил нападавшего за ворот. Отдернул прочь, и прыснувшие в разные стороны зеваки немедленно подались обратно, навалились на убийцу, вырвали нож.

Но Ференц и не думал сопротивляться. Духовник маркиза лишь извивался на земле и вопил:

— Это тебе за Веронику! За Веронику! За…

Позабыв про него, я подскочил к Петеру, на губах которого пузырилась кровь, откинул полу куртки, зажал ладонями колотые раны на левой стороне груди и… взмолился. К Святым, наверное.

Не дайте помереть бедному ублюдку столь бессмысленной смертью!

Прошу вас!

Святые не ответили. Может, не услышали, а скорее — брезгливо отвернулись, не желая пятнать себя скверной. И Петер умер. Просто судорожно дернулся и затих.

А я оттирал окровавленные ладони о собственные штаны и думал, что иной раз любовь творит с людьми жуткие вещи. А уж любовь безответная так и подавно. Одни проблемы из-за нее. Любого профессионала просчитать можно, а влюбленного безумца — попробуй останови.

Нет, ну что за бесов праздник?

Эх…

И с натугой подняв с земли тело бесноватого, я понес его к карете. Все же уныние — смертный грех, и не стоит в него впадать. А несбывшиеся планы… первый раз, что ли?

Главное, я несу, а не меня. Как-то так…

С моих слов записано верно,

Себастьян Март

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. В промежуток времени между операциями в Леме и Рживи вступали ли вы в какие-либо отношения с агентами иностранных разведок?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Связавшийся с вами в Рживи человек прямо и недвусмысленно заявил, что он работает на разведку Ланса?

Подсудимый. Он заявил, что работает на человека, в отношении которого у меня были такие подозрения.

Обвинитель. И вы, находясь на территории Стильга, не попытались его задержать?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Полагаю это достаточным доказательством измены.

Защитник. Почему вы не задержали шпиона?

Подсудимый. Спонтанные действия могли привести к осложнениям непредвиденного характера, поэтому я намеревался арестовать его при следующей встрече, будучи более подготовленным к задержанию.

Защитник. Позднее в Рживи встречались ли вы с этим человеком?

Подсудимый. Нет.

Защитник. И вы сразу уведомили вышестоящее руководство о возможном заговоре в Довласе?

Подсудимый. Да.

Защитник. Таким образом, если рассматривать произошедшее в рамках конфликта интересов, действия обвиняемого не содержат никаких признаков измены. Речь может идти лишь о халатности.

Обвинитель. Вы принимали участие в ликвидации графа Валича?

Подсудимый. Да.

Обвинитель. После смерти графа обнаружилась пропажа более чем трех тысяч флоринов. Вы или ваши подчиненные имели к этому отношение?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Изымались ли вами какие-либо денежные средства после убийства графа?

Подсудимый. Нами было реквизировано около тысячи золотых.

Обвинитель. И вы не упомянули об этом на этапе предварительного следствия?

Подсудимый. Упустил из виду.

Защитник. С какой целью вы забрали данные денежные средства?

Подсудимый. Во всех случаях пропадали ценности, принадлежавшие жертвам. Нам, в свою очередь, требовалось избежать отклонения от порядка действий преступников.

Обвинитель. После выполнения задания вы передали деньги руководству?

Подсудимый. Нет.

Защитник. Каким образом тратились данные средства?

Подсудимый. Деньги направлялись исключительно на финансирование служебных поручений.

Обвинитель. И только?

Подсудимый. Да.

Допрос третий

Отблески прошлого

Месяц Святой Августины Травницы

год 975 от Великого Собора

1

Разъездного работника Тайной службы обычно занимают ровно две вещи: как с наименьшими неудобствами добраться до места назначения и как потом оттуда убраться, прежде чем некие проницательные личности возьмут в оборот, начнут задавать неудобные вопросы, тянуть жилы и рвать ногти. Но, когда под ногами горит земля, уже не до досужих размышлений — тут бы шкуру спасти, а вот маета по дороге туда доставляет, как правило, кучу неудобств.

Не люблю. Пусть и привык давно, но — не люблю.

Впрочем, иногда случаются счастливые исключения. Бывает, что весь путь ты спокойно валяешься в гамаке, пока торговое судно идет из Акраи в Ораж-на-Рее, и всех забот — не выпустить из рук леер, справляя естественные надобности в беспокойное море. Да только, если где прибудет, в другом месте обязательно убудет, поэтому не приходилось удивляться тому, что от нынешнего поручения несло откровенно тошнотворным душком. Даже по моим меркам — тошнотворным, а это говорило о многом.

Но работа есть работа. Стиснул зубы и вперед. Какие варианты?

Я закрыл глаза и начал в очередной раз вспоминать подробности разговора с Малькольмом Паре. Скрипели доски, гулко разносились по трюму шлепки бивших в борта волн, качался гамак, а сам я будто вернулся в Акраю. В голове каждое слово, каждая интонация, каждый жест.

В тот раз Малькольм Паре пригласил меня в свой рабочий кабинет на верхнем этаже принадлежавшего королевской Тайной службе здания в самом центре Акраи. Несмотря на удачное расположение, большинство служебных помещений выходило окнами на задворки, и лишь высокое начальство имело возможность созерцать более-менее приличный вид.

Правда, думаю, они этой привилегией особо не злоупотребляли — бездельников Малькольм не терпел даже среди ближайшего окружения.

— Приветствую, Себастьян! — радушно улыбнулся Паре, пожал руку и указал на стоявшие наособицу в углу кабинета кресла. — Присаживайся.

Сам достал из буфета хрустальный графин и начал наполнять вином бокалы, а я окинул мимолетным взглядом обстановку и отошел к окну. Полюбовался на залитые солнечным светом крыши и уселся в кресло.

Зачем вызвали — непонятно. Никаких зацепок.

— Твое здоровье. — Малькольм передал мне бокал, легонько стукнулся своим и, пригубив рубинового цвета напиток, уселся в соседнее кресло. — Надеюсь, оно тебя не беспокоит?

— Уже лучше, благодарю. — Лето в Норвейме оставило на моей шкуре пару новых шрамов, но все могло обернуться куда хуже. Безымянной могилой на обочине, к примеру, или даже костром. — Отменное вино.

— Его Преосвященство распорядился выделить из монастырских погребов.

— Отменное вино, отменное, — повторил я.

— Думаю, ты не отказался бы сейчас от небольшого отдыха? — неожиданно спросил Малькольм.

— С удовольствием обменял бы отдых на пару минут общения со сволочью, сдавшей нас Святому сыску. Так и не выяснили, кто это был?

— Выясняем, — ответил Малькольм и усмехнулся. — Впрочем, если посудить, на обмен у тебя ничего нет.

— Куда опять? — обреченно вздохнул я, сразу сообразив, что отдыха не видать как собственных ушей.

— Что у тебя с кистью?

Я с трудом разжал вцепившиеся в резной под локотник пальцы левой руки и стиснул их в кулак. Мизинец повиновался с трудом, но раньше он и вовсе почти не сгибался. Впрочем, невелика плата за спасение из лап норвеймских коллег.

— Уже лучше. Гораздо лучше. — Я выудил из кошеля два увесистых медных шара и принялся катать их в кулаке. — Главное, не забывать о тренировках.

— Вот, не забывай, — кивнул Малькольм Паре и допил вино, но вновь наполнять бокал не стал. — А лежит нынче твоя дорога в Драгарн. — Паре глянул на мою кислую физиономию и спросил: — Не удивлен?

— В Лансе меня приговорили к четвертованию. В Норвейме — к сожжению на медленном огне. — Я вновь вздохнул и отставил бокал на столик. — Похоже, подошла очередь Драгарна. Слышал, у них там колесование в почете.

— Откуда такой пессимизм?

— Найдите того, кто сдал меня Святому сыску. Не хочу опять провалить задание, еще не успев толком к нему приступить!

— Найдем, — как-то очень уж легкомысленно отмахнулся Малькольм. — Да ты не переживай, нынешнее дело носит исключительно внутренний характер. Я бы скорее отнес его к урегулированию торговых споров.

— При чем тогда Драгарн?

— Мы ухватились за кончик нити, и она привела нас в Ораж-на-Рее. Туда ты и отправишься. Отыщешь кое-кого и убедишь в необходимости наладить с нами взаимовыгодное сотрудничество.

— Рассказывайте, — попросил я, впервые ощутив, что за недосказанностью главы Тайной службы скрывается нечто весьма и весьма неприятное.

Малькольм Паре загадочно улыбнулся и спросил:

— Тебе что-нибудь говорят такие названия, как «шорох», «желтая пыль» или «сладкий сон»?

— Похоже, за время моего отсутствия в Акрае появилась новая дурь?

— Так и есть. Зелье оказалось на удивление забористым, и на него перешли многие опиумные курильщики.

— Столь многие, что это стало проблемой?

— Все только начинается, — помрачнел Малькольм. — И, поскольку привыкание наступает после второго-третьего употребления, в самом скором времени процесс уподобится лавине. Этого необходимо избежать. Примерно каждый четвертый умирает в течение месяца, остальные спускают все свои сбережения на очередную дозу. Когда деньги кончаются, влезают в долги, начинают воровать и грабить. Некоторые, знаешь ли, пытаются продать собственных детей, и кое-кому это даже удается.

— А почему это волнует вас? Пусть у Ланье голова болит. Как ни крути, дурман — это забота надзорной коллегии.

— Ланье ничего предпринять не хочет, а стража ничего предпринять не может, — пожал плечами Паре. — Тебе нужно объяснять причины такого положения вещей или сам догадаешься?

— Кто-то из влиятельных людей греет на этом деле руки, — догадался я. — Иначе Ланье не стал бы закрывать глаза на происходящее, так?

— Не просто влиятельных, а очень влиятельных, — подтвердил мое предположение Малькольм. — На самом верху усиленно формируется мнение, будто преступники убивают себя сами и вмешиваться в ситуацию совершенно незачем. Все уверения о том, что отребье с городского дна — это лишь начало, игнорируются. И ладно, если просто игнорируются! В последнее время меня все активней начинают причислять к опиумному лобби. По сути, ставят перед выбором: либо помалкивать, либо попрощаться с должностью.

— Серьезно?

— Куда уж серьезней? Предыдущего главу дворцовой охранки законопатили комендантом захолустной пограничной крепости лишь за то, что он заинтересовался деятельностью «Червонного клуба». Этого совершенно безобидного сборища молодых бездельников, куда вхож внучатый племянник его величества.

— Вот как? Джек Пратт хоть в отставку не вылетел?

— Нет, твой рыжий приятель умеет держать нос по ветру. Но разговор сейчас не о нем. Пойми: у нас появилась серьезная проблема.

— Именно у нас?

— Из-за распространения нового дурмана стремительно снижается потребление опиума. А знаешь, в чьих карманах оседают основные прибыли от содержания курилен?

— У князей Пахарты начались тяжелые времена?

— Да. И это чревато серьезными потрясениями не только для князей, но и для наших тамошних представительств. Начнутся беспорядки — и о нормальной торговле можно будет забыть. А ты только представь, какие убытки это сулит! И подумай, кого назначат виноватым.

— Значит, будем давить одних торговцев смертью в угоду другим?

— От опиума умирало на два порядка меньше.

— Как скажете.

— Так и скажу.

— И какое будет задание? Выйти на поставщиков и устроить им небольшое кровопускание?

— Отрава идет из Драгарна. Формально это развязывает нам руки, но, если важные люди по моей вине лишатся своих доходов, долго я на этой должности не продержусь. Его величество слишком снисходителен к разным прохиндеям…

«Особенно из числа своих родственников», — без труда продолжил я мысль главы Тайной службы. Да уж ударь кого-нибудь из этой братии по кошелю, и наживешь себе врага, который при первом же удобном случае нашепчет венценосной особе о тебе всяких гадостей.

— Кроме того, с поставщиками тоже не все просто, — вздохнул Паре, — и это еще больше подталкивает к принятию неотложных мер…

— За всем этим стоит Лирана?

— Хуже. Что ты знаешь об одном островке, именуемом в официальных документах не иначе как Дивный?

— Вот как? — задумчиво протянул я и нервно забарабанил пальцами по подлокотнику.

Дивный — забытый всеми Святыми островок в Старом море. Островок, на котором удалось отыскать оружие против Высших — смертоносные наконечники, напитанные самой Тьмой. Обитателей тамошних гор всех до единого следовало бы отправить на костер, но помимо проклятого они добывали и другой металл — звонкий, желтый, благородный.

Золото.

Остров стал сокровищницей, истинной жемчужиной Короны, которую стерегли почище королевского дворца. И вот теперь какая-то «желтая пыль». Ничего не понимаю.

— Посмотри. — Паре поднялся из кресла, подошел к столу и вернулся обратно с небольшой деревянной шкатулкой в руках. — Что скажешь?

Я откинул плотно пригнанную крышку и задумчиво уставился на заполнившую ларец серую труху. Легонько поворошил ее пальцами, и по кабинету немедленно разошелся приторный до одурения аромат. Аромат, несомненно, знакомый.

Теплая ночь, глухой лес, небольшое озерцо. Едва светящиеся в темноте цветы на склонившихся к воде ветвях и легкий гул ночной мошкары. А еще — сладковатый запах, прогоняющий усталость и навевающий сонливость.

В центре Дивного рос лес, а в лесу жили ведьмы. И те ведьмы прекрасно знали о дурманящих свойствах плодов своих священных деревьев.

Я захлопнул шкатулку, перевел дух и вопросительно уставился на Паре:

— Это то, что я думаю?

— Именно. Молотые плоды, листья, кора. Всего помаленьку.

— Можно надавить на ведьм, и те перестанут продавать отраву на сторону…

— Это проще сказать, чем сделать, — покачал головой Малькольм. — Остров — вотчина казначейства. Попробуешь туда влезть — и мигом лишишься головы. К тому же если ведьмы пожалуются своим покровителям, мне придется несладко.

— У всей этой схемы есть одно слабое место, — задумчиво пробормотал я. — Каким образом порошок вывозят с острова? Стоит перекрыть этот канал, и можно будет диктовать любые условия.

— Зришь в корень! Так мы и поступим, но остров трогать не будем. Более уязвим следующий этап перевозки. На Дивном задействованы простые исполнители. Не так сложно, на самом деле, пронести на борт лишний бочонок якобы с питьевой водой.

— Но досмотр в порту Акраи…

— В порту все чисто. Товар сбрасывают где-то в море. И это, сказать по правде, меня пугает ничуть не меньше возможной отставки.

Вот уж действительно — пугает. Кто-то посторонний получил доступ к сведениям о маршруте и сроках движения набитых золотом кораблей — тут впору «караул» кричать! Пираты или какой-нибудь лихой капитан драгарнского военного флота за такую наводку правую руку отрубить позволят!

— Дальше дурман всплывает уже в Ораже-на-Рее. Там его фасуют и переправляют в Стильг.

— Почему бы не продавать дурь сразу на месте?

— В Драгарне торговцев опиумом вешают без всякой жалости. И не забывай про высоких покровителей: это в Стильге распространители чувствуют себя в полной безопасности, но не там.

— И какая роль отводится мне?

— Нашим жуликам появление конкурентов — как шило в известном месте. Думаю, никто не удивится, если они отправят своего представителя договориться о разделении сфер влияния. А точнее — о закупе на корню всего товара.

— Основные деньги делаются на уличной реализации, — засомневался я. — Вряд ли такое предложение кого-нибудь заинтересует.

— Тебе придется быть крайне убедительным, — с невозмутимым видом заявил Малькольм. — Можешь предложить на четверть больше, чем они имеют сейчас.

— И мы будем им платить?

— Разумеется. Если подойти к реализации «желтой пыли» творчески, можно увеличить выручку в разы. Надеюсь, тебе не претит мысль продавать дурман в Ланс или Норвейм?

— Не претит, но как-то это все дурно попахивает, — честно признался я. — На моей совести немало загубленных душ, но в таких масштабах работать еще не приходилось.

— Не беспокойся, Себастьян, все не так плохо, — рассмеялся Паре. — Если просушить «желтую пыль» на солнце, а потом смешать с двумя долями чистого опиума и семью долями самых обычных трав, на выходе получим зелье, сопоставимое по качеству с нормальным опиумом. И никаких побочных эффектов. Звонкое золото, и только. Что скажешь?

— Ничего. Решение ведь уже принято, какой смысл впустую сотрясать воздух?

— Мы не можем упустить такой возможности! — скорее больше для себя произнес Малькольм. — Надо восстанавливать агентурную сеть в Лансе, надо развивать деятельность в Норвейме. Наши люди под видом жуликов легко проникнут туда, куда им сейчас вход заказан. Не забывай — золото открывает любые двери.

— Золото и порок, — кивнул я. — А впрочем, неважно. Кто введет меня в курс дела?

— А чем, по-твоему, мы сейчас занимаемся? — Паре подошел к столу и вернулся обратно со стопкой листов, исписанных убористым почерком. — Ознакомься. И учти — кроме меня, об этом поручении не знает никто. Расценивай это как подработку на собственный страх и риск.

— Ясно, — кивнул я и начал просматривать записи изучавших вопрос агентов.

Вот только, к сожалению, большую часть докладов составляли непроверенные слухи, домыслы и предположения. Наибольший интерес представляло одно из первых донесений о появлении нового дурмана, тогда еще в Ораже-на-Рее. К сожалению, наше ведомство особого значения ему не придало, а позднее выйти на след «ослепительной красоты рыжеволосой женщины, говорившей с сильным акцентом» уже не удалось. Как в воду канула. А «желтая пыль» пошла прямиком в Стильг.

Красивая. Рыжеволосая. Неизвестный акцент. Неопределенный возраст.

Неужели одна из ведьм умудрилась выбраться с Дивного?

Но как она выжила без своих священных деревьев? И куда делась после?

Малькольм тем временем вновь наполнил наши бокалы и теперь с блаженным видом наслаждался тонким ароматом благородного напитка.

— Так как тебе вино? — поинтересовался глава Тайной службы, когда я вернул сложенные в стопку листы ему на стол.

— Отменное.

— И это все?

— У него чрезвычайно тонкий вкус с легкой примесью фруктовых тонов.

— Не понимаю, — рассмеялся Паре, — как можно любить вино и совершенно в нем не разбираться?

— А как можно любить деньги и совершенно не уметь их зарабатывать? — парировал я.

— Куда хуже, когда человек любит деньги, но не умеет их тратить, — покачал головой Малькольм, вздохнул и отставил бокал в сторону: — Что скажешь о деле?

— Скажу, что при желании мы сможем выяснить, кто именно контролирует поставки дурмана.

— Сможем, но делать этого не станем, — поморщился Паре. — Ибо, как только начнем копать в этом направлении, станем угрозой, а раскрывать карты слишком рано. Для начала стоит припрятать пару святых в рукаве. И вот для этого тебе придется отправиться в Ораж-на-Рее.

— Хорошо.

— За поставками стоят не профессиональные жулики, эти господа не привыкли пачкать собственные руки. Они кого-то наняли. Кто-то забирает бочонки в море, кто-то переправляет «желтую пыль» в Стильг, кто-то поддерживает связи с распространителями. Найди ключевую фигуру, склони ее к сотрудничеству, от остальных избавься. Лишние свидетели нам не нужны.

— Подготовка потребует времени.

— На месте тебя встретят.

— Кто?

— Циркачи. Они там без малого месяц, кое-что уже нарыли.

— Хорошо.

И в самом деле — хорошо. Работать с привычной группой куда комфортней, нежели в одиночку или с непроверенными людьми.

— Брат Марк тоже с ними.

— Он-то там на кой сдался?! — не сдержался я. — Что за ерунда?!

Малькольм Паре поднялся из кресла, отошел к висевшей на стене карте и, заложив руки за спину, начал разглядывать разноцветные головки булавок. Потом обернулся, и от меня не укрылось непонятное выражение, мельком проскользнувшее по его лицу.

Неуверенность, сожаление, растерянность?

Бесы! Похоже, в этом деле таится не один неприятный сюрприз!

— Наши агенты в Пахарте сообщили, что тамошние князьки решили принять меры и отправили урегулировать ситуацию своего человека. Вскоре убийца прибудет в Ораж-на-Рее; ты должен его опередить.

— И каким образом это оправдывает присутствие экзорциста?

— Посланец князей — не простой головорез, он посвященный Ямхани, пятирукого и двуликого. Это такой туземный божок смерти. Рассчитываешь справиться с чернокнижником не самого низкого ранга самостоятельно?

— Бес с экзорцистом, — выругался я. — Что нам с язычником делать?

— Сумеешь решить дело миром, пусть проваливает в Пахарту. Нет — уничтожь.

— Раз так, Марк и в самом деле может оказаться полезным…

При мысли о возможной схватке с чернокнижником неприятно засосало под ложечкой. Я видел, на что способны приютившие в себе Тьму люди, и трезво оценивал свои шансы на успех. Прямо скажу — их было немного. Как, впрочем, и у брата-экзорциста. Но с другой стороны, когда не ведающий сомнений юный монах кинется на врага, у меня появится возможность ударить убийце в спину. Ударить в спину — или унести ноги. Уж как получится.

— Вот видишь, — улыбнулся Малькольм, — во всем надо искать положительную сторону.

— Вашими бы устами…

— И учти — о сути поручения знаешь только ты. Остальные участвуют в ликвидации торговцев дурманом и не более того.

— Ясно. — Я выбрался из удобного кресла, допил вино и спросил: — Когда отправляться?

— «Гордость Антуана» выходит из порта на закате. Капитан тебя ждет, подорожная уже на корабле. Приказ о выплате отпускного пособия в канцелярии. И лучше зайди туда прямо сейчас.

— Хорошо.

— И, Себастьян! — окликнул меня Паре, стоило взяться за дверную ручку: — Какое у тебя было прозвище, когда выбивал долги для Мешка Костей?

— Их было несколько.

— А последнее?

— Шило, — ответил я, не понимая, к чему Малькольм затеял этот разговор. Господин Ош давно мертв, и какое значение имеет кличка одного из работавших на него костоломов?

— Очень подходит бандиту, который решил разворошить осиное гнездо. Не находишь?

— Похоже на то, — вздохнул я.

И открыл глаза.

Спертый воздух, качка, глухие удары волн. Над головой — темный потолок трюма.

Надоело.

Побыть какое-то время наедине с собой — это неплохо. Главное, только не переборщить. Иной раз скука может стать настоящим палачом. Изобретательным и безжалостным. Для деятельного человека оказаться в таком положении — все равно что угодить на допрос с пристрастием. А уж если душу ледяными осколками обжигают пойманные в ловушку бесы…

Впрочем, я особо не скучал. Сначала день и ночь напролет отсыпался, потом качался в гамаке и гонял меж пальцев медные шары, разрабатывая левую кисть. А еще прикидывал возможные варианты развития событий и старался не думать о собственной судьбе в случае провала.

Себастьян Март решил взяться за старое? Каков подлец! Немедленно отрубите ему голову, дабы остальным неповадно было!

И легкая смерть от топора палача — это лучшее, на что можно рассчитывать. Когда тебя втягивают в интриги высоких господ, наивно рассчитывать на милосердие. Уж проще с пахартским львом договориться…

2

В порт Оража-на-Рее «Гордость Антуана» вошла на рассвете, когда начал стихать береговой бриз. И все бы ничего, но потом до полудня мы болтались в акватории, дожидаясь своей очереди подойти к пирсам.

Стоило покинуть борт таможенной команде, и я сразу выбрался из опостылевшего за время пути трюма. На палубе нашел укромное местечко и начал разглядывать подсвеченные лучами восходящего солнца здания, выстроенные на склонах выраставших сразу за портом холмов.

Я разглядывал сверкающие крыши, а матросы разглядывали меня. Оно и неудивительно — клетчатый жакет и приплюснутая шляпа позволяли в любой точке Святых Земель безошибочно определить стильгского жулика среднего пошиба, а эта братия склонностью к путешествиям никогда не отличалась и обычно срывалась с насиженного места, лишь когда начинала гореть под ногами земля. Вот и пялятся.

Постепенно солнце вскарабкалось в зенит, и утренняя прохлада исчезла без следа, а здания на берегу подернуло легкое марево раскаленного воздуха. Матросы давно поскидывали фуфайки, и мне оставалось им только позавидовать.

О, бесы! Как же тут жарко!

Я подошел к борту и перегнулся через леер, но лучше не стало. Вяло плескавшиеся внизу волны напоминали хорошенько разогретый на огне бульон, и лишь в глубине колыхалось нечто сулившее прохладу. Там, на дне, хорошо. Можно ухватить балласт, плюхнуться в воду и уйти с концами.

Можно — да. Можно даже без камня…

Я поборол головокружение, вызванное противоестественным желанием прыгнуть за борт, и отправился искать тенек. Не особо в этом преуспел и, когда корабль наконец пришвартовался, напоминал вареный овощ, причем сваренный в собственном соку.

Но все только начиналось. Стоило спуститься по шаткому трапу на раскаленные солнечными лучами камни пирса, как стало много-много хуже. Обливаясь потом, я поспешил покинуть порт и укрылся от невыносимой жары на узеньких улочках Оража-на-Рее.

Там и в самом деле стало немного прохладней — сложенные из белого камня дома теснились друг к другу и не давали небесному светилу выжечь своим зноем весь воздух. Узенькие оконца в толстенных стенах выходили исключительно на закат и полночь, и мне невыносимо захотелось перевести дух в каком-нибудь питейном заведении.

Сказано — сделано: заметив выгоревшую вывеску в виде кружки пива, я нырнул в гостеприимно приоткрытую дверь и по винтовой лесенке спустился в подвал. Неоштукатуренные каменные стены хранили полутемное помещение от уличной жары, и с меня немедленно потекло ручьем. Вытирая платком лицо, я подошел к смуглому кабатчику, отрешенно вытиравшему грязным полотенцем стойку, и взгромоздился на высокий стул.

— Стаканчик чего-нибудь попрохладней, будьте любезны.

Хозяин задумчиво посмотрел на меня и уточнил:

— Пиво или вино?

— Вино, — ответил я и оглядел просторный подвал. Посетителей немного, заняты лишь несколько дальних столов. — Спокойно тут у вас…

— Спокойно, — подтвердил кабатчик, завернул кран бочонка и передал мне кружку.

Я хлебнул и едва удержался, чтобы не выплюнуть вино обратно. Нет, оно действительно было холодным. И это оказалось его единственным достоинством. А по вкусу — такое впечатление, будто благовоний глотнул.

И зачем только нормальный напиток испортили? Еще и крепкое на удивление: после единственного глотка в голове зашумело.

— И пива, будьте добры.

— Да всегда пожалуйста, — с невозмутимым видом пожал плечами хозяин и выполнил мою просьбу.

Смывая оставшееся после непонятного пойла послевкусие, я одним махом осушил полкружки и с облегчением перевел дух. Ну хоть пиво нормальное.

— И что, у вас все вино такое? — щелкнул я по кружке.

— Первый раз у нас? — вопросом на вопрос ответил хозяин.

— Да нет, бывал уже в Драгарне…

— В Драгарне… пф-ф-ф! — презрительно фыркнул кабатчик и гордо заявил: — Вы в Ораже-на-Рее, господин хороший, единственном и неповторимом! — Он подбоченился и махнул полотенцем куда-то на закат: — Драгарн там, дальше…

— Так понимаю, нормального вина мне не отыскать, — вздохнул я, выложил серебряную полумарку и соскользнул с шаткого стула.

— Настой трав дарит долголетие и мужскую силу! — напутствовал меня хозяин.

Я отмахнулся, допил пиво и направился к лестнице.

Долголетие и мужская сила?

Чушь! Меньше пейте — и все у вас будет хорошо.

После холодного подвала на улице показалось просто невыносимо, и я зашагал по узеньким улочкам, стремясь поскорее добраться до гостиницы и вылить на себя пару ведер воды. Но неожиданно переулок вывернул к базарной площади, и в лицо вновь повеяло поднимавшимся от камней зноем.

Не рискуя плутать в лабиринте переходов, я поспешил напрямик и сразу об этом пожалел. Слишком жарко, слишком людно. Непривычные ароматы специй и яств, привычная вонь давно не мытых тел.

Проталкиваясь через толпу, я не забывал поглядывать по сторонам и неожиданно отметил, что Ораж-на-Рее и в самом деле заметно отличается от других портовых городов, где мне доводилось побывать.

Никаких стражников, никаких мошенников. Никто не бегает за прохожими, никто не зазывает в свои лавки покупателей. Все очень чинно и размеренно. Будто вечная жара выжгла из местных обитателей все эмоции и страсти, оставив вместо них одну лишь лень.

Обычные для тащивших тяжеленные корзины служанок светлые платья оставляли открытыми загорелые щиколотки; легкая ткань липла к вспотевшим телам и просвечивала, зачастую создавая иллюзию обнаженности. Происходи дело в той же Акрае — это немедленно привлекло бы всеобщее внимание. А тут нет, тут такое в порядке вещей.

Соломенные шляпки прикрывали от жгучих лучей лица и шеи женщин; загорелые до черноты мужчины тоже не рисковали выходить на солнцепек без головных уборов, но у большинства из них куцые шапочки едва прикрывали макушки.

То и дело мелькали темные одеяния монашеской братии, и мне от одного их вида делалось дурно. А уж в кожаном одеянии экзорцистов сейчас и вовсе можно свариться заживо.

И еще — никакого оружия. Лишь разделочные ножи в мясных и рыбных рядах. Даже лакеи на задках кареты разъезжали без непременных дубинок, что для портового города — нечто из ряда вон. В той же спокойной Акрае знатные господа из дома без вооруженной охраны не выйдут.

Вот уж действительно — единственный и неповторимый.

Или это лишь видимость?

Я покачал головой и поспешил юркнуть в манивший тенью переулок. Дошел до соседней улочки и обернулся, заслышав быстро приближающий топот.

Нагоняли двое. Жилистые, смуглые, черноволосые. В рубахах навыпуск, легких штанах и сандалиях.

— Куда спешишь, добрый человек? — тяжело отдуваясь, улыбнулся парень повыше и покрепче.

— Как только меня не называли, но чтоб добрым… — покачал я головой, — не припомню даже…

— Кошель гони! — Второй выудил из-под рубахи нож с узким, сточенным клинком и ткнул им в мою сторону. — Живей, не то кровь пущу!

Вот тебе и неповторимый! На деле, все как везде, просто местный колорит поначалу глаза затмевает.

— Живей! — повторил парень с ножом. — Порежу!

Я только вздохнул и скинул с плеча ремень дорожной сумки. Грабители начали расходиться в разные стороны, вот только на узенькой улочке взять жертву в клещи оказалось невозможно, и они оставили эту затею.

— Все, тебе конец! — выругался вооруженный ножом жулик, но тут со стороны рынка появились двое.

Один — невысокий и крепкий, с золотой серьгой в ухе и замотанным красной косынкой лицом — поигрывал хищно сверкавшей навахой. Второй — повыше и стройней, с надвинутой на глаза шляпой и натянутым на нос шейным платком — перекидывал из руки в руку трость с массивным бронзовым набалдашником.

— Гуляйте отсюда, ребятушки, пока целы, — с ходу заявил крепыш, поперек шеи которого протянулся оставленный веревочной петлей шрам.

— Сам гуляй, морячок! — нервно огрызнулся вынужденный отвлечься от меня грабитель. — На лоскуты порежу!

— Этой игрушкой? — хмыкнул названный морячком коротышка. — Смотри, как бы ее тебе самому в известное место не засунули.

— Лучше туда трость засунуть, — подержал приятеля высокий. — Надежней будет.

— Идем! — Безоружный жулик потянул за собой подельника; они осторожно разминулись с конкурентами и сразу задали стрекача.

— Мы вас найдем, уроды! — на бегу пообещал один из грабителей, прежде чем скрыться за поворотом.

— Ищите, ребятушки, ищите, — усмехнулся Валентин Дрозд и, убрав закрывавшую лицо косынку, разгладил усы. — Ну ты, командир, даешь! Только прибыл — и сразу приключения.

— Добро пожаловать! — протянул руку расправивший шейный платок Гуго. — Как погода?

— Жарко, — ответил я на рукопожатие.

— Погодка что надо! — хохотнул Валентин и заторопил нас: — Идемте, пока эти шалунишки с подкреплением не вернулись.

Мы зашагали по лабиринту запутанных улочек, и вскоре я окончательно потерял всякое представление, где нахожусь. Дома с высоченными каменными заборами и огражденными этими заборами тенистыми двориками казались абсолютно одинаковыми, а беспрестанно встречавшиеся на пути лестницы, арки и переходы лишь сбивали с толку. Одно ясно — мы поднимались куда-то вверх.

— Бесы! — выругался я, выйдя на небольшую площадь, посреди которой разбрызгивал струйки небольшой фонтан. — Как вы здесь только ориентируетесь?

— Ерунда! — фыркнул выливший себе на косынку пригоршню воды Валентин Дрозд. — Смотри, командир. — Он указал в сторону крепости, выстроенной на примыкавшей к порту возвышенности. — Это гора Святого Фредерика, а мы, стал быть, поднимаемся на Полуденный холм. Всего холмов четыре, есть еще Полуночный, Закатный и Рассветный. А сам городок — между ними. Заблудиться невозможно.

— И зачем нам на самую кручу забираться? — умывшись, спросил я.

— В низине дышать совсем нечем, у кого деньги водятся, стараются на холмах поселиться, — откликнулся Гуго, в отличие от нас воздержавшийся от водных процедур. — Гостиница на той стороне.

— Ладно, идем.

Я глянул на чистое, без единого облачка небо и зашагал вслед за подручными.

Шел молча. Столько всего надо узнать, но сил на разговоры просто не осталось.

Жарко.

Бесов праздник! Так и о душном трюме пожалею скоро.

— Привыкнете, — обернулся Дрозд, по загорелой физиономии которого скатывались капельки пота. — Сам умирал поначалу. А чуточку пообвыкся — и нормально. Жить можно. Главное, в самую жару на улицу носа не казать.

— Местные так и делают, — подтвердил Гуго. — Да и мы тоже. Вас вот только встречать выбрались.

Когда наконец добрались до гостиницы, я сразу поднялся в номер, порадовавший толстенными каменными стенами и окном, выходившим в засаженный апельсиновыми деревьями двор. Незамедлительно разделся по пояс и, наклонившись над тазом, вылил на голову кувшин воды. Отфыркиваясь, вытерся чистым полотенцем, сменил жакет на обычную полотняную рубаху и направился к дожидавшимся меня в соседней таверне подельникам.

Все были уже в сборе.

Валентин Дрозд в цветастой рубахе с красной косынкой на голове выглядел настоящим морским волком, а обветренная физиономия и растопыренные усищи лишь добавляли сходства с бывалым моряком. Таких в любом приморском городе — пруд пруди. Идеальная маскировка. Еще и серьга в ухе внимание от лица отвлекает.

А вот Гуго, напротив, на фоне городских обывателей нисколько не выделялся. Одетый скромно, но опрятно, седовласый и представительный, он вполне мог сойти за служащего одной из многочисленных портовых контор или слугу не самого состоятельного дворянина. Таких обычно никто и не замечает сроду.

А вот не заметить Берту мог только слепой. Платьице столь любимого здешними служанками фасона нисколько не скрывало великолепной фигуры, и даже апатичные из-за жары местные кавалеры не сводили восхищенных взглядов с ее стройных ножек.

— Привет, дорогой! — Девушка избавилась от соломенной шляпки, обняла, прижалась всем телом, поцеловала. — Я по тебе скучала…

— Нисколько не сомневался, — отстранил я циркачку и оглядел скромно сидевшего в уголке Марка Бонифация Тарнье.

Без своего кожаного одеяния брат-экзорцист выглядел нескладным юнцом, чему немало способствовал выбранный им образ. Стрижка под горшок, гладко выбритые щеки, потертый сюртук с кожаными заплатами на локтях. Вышорканные брюки слишком коротки, обтрепавшиеся края штанин явно неоднократно подрезались и подшивались. На ладонях — чернильные пятна.

Писарь? Писарь.

— Присоединяйся, — позвал я Марка, старательно не смотревшего в сторону Берты, которая уселась на свободный стул и облокотилась на столешницу, намеренно выставляя напоказ оттянувшую легкую ткань платья грудь.

— Итак, предлагаю сразу перейти к делу. — Я и сам не без труда оторвал взгляд от глубокого выреза. — И главный вопрос на повестке дня: что вы тут пьете?

— Пиво, командир, — передвинул мне запотевшую глиняную кружку Валентин. — Местное винишко очень уж специфично на вкус…

— Это точно, — вздохнул я и отхлебнул отдававшего легкой горчинкой напитка. — Что ж, могло быть и хуже.

— Вы особо не налегайте, — предупредил Гуго. — На жаре хмель в голову моментально дает.

— А у тебя там что? — заинтересовался я содержимым стоявшего на столе кувшина.

— Родниковая вода, лед и пара выдавленных лимонов, — ответил седовласый фокусник, разливая странное пойло по стаканам себе, Берте и Марку.

— Не слушайте его, командир, — махнул рукой Дрозд. — Родниковая вода дороже пива выходит! А обычную пить нельзя — мигом пронесет.

— Да уж понятно, — фыркнул я, приложился к кружке и потребовал: — Ладно, рассказывайте!

— Нечего пока особо рассказывать, — пожал плечами Гуго. — Просто чудо, что вообще удалось хоть что-то разнюхать.

— Не прибедняйся.

— Он и не прибедняется, — сверкнул золотым зубом Валентин. — Зацепочку я отыскал.

— Ага, конечно! — сразу полез в бутылку фокусник. — А кто тебе про Трехпалого рассказал?

— Рассказал и забыл. Дальше копать не стал? Не стал.

— Да ты…

— Хватит! — хлопнул я ладонью по столу. — К делу!

— Вот-вот! Пиписьками в уборной мериться будете, — поддержала меня Берта и кинула воинственно топорщившему усы Дрозду апельсин: — Лучше почисти…

Тот по кругу надрезал оранжевый плод, подцепил пальцами толстую кожуру и ловко снял ее, не испачкав ладони сладким соком.

— Знаешь, Валентин, а ведь ты единственный тут с оружием, — заметил я.

— Ерунда! — отмахнулся усач. — Морячки без ножей не ходят. Сейчас отсыпаются просто. Вечером гулять начинают.

— И насколько это законно?

— За клинок длиннее ладони — за ушко и на солнышко, — ухмыльнулся Дрозд. — Но за меня не переживайте. С окружным бейлифом мы с недавних пор лепшие дружочки, а в городе нож на виду не ношу.

— Ясно. Так что там за Трехпалый? Кто таков?

Возникла небольшая заминка, Гуго бросил на Валентина быстрый взгляд и с недовольным видом пробурчал:

— Чего молчишь? Рассказывай…

Усач встал из-за стола и, опершись на ограждение веранды, принялся разглядывать открывавшийся с холма вид. Дома, дома, дома. Белые, выгоревшие на солнце стены, во дворах — зеленые пятна апельсиновых и оливковых деревьев, кое-где проглядывала пыльная дорога, серой змеей тянувшаяся вниз по склону. Дальше — город. Но там жарко, раскаленный воздух поднимается искажающим перспективу маревом, туда смотреть не хотелось.

— Ну? — поторопил я подручного и вытер выступивший на лице пот.

— Иоанн Ксис по прозвищу Трехпалый, — начал рассказ стряхнувший задумчивость Валентин, — в молодости завербовался в военный флот, где и лишился мизинца и безымянного пальца левой руки. Как поговаривают, случилось это вовсе не в бою, а из-за вороватого характера. Скопив денег, он купил шхуну и в силу все той же жуликоватости начал возить контрабанду. Этим и занимался ни шатко ни валко последние годы, а с весны резко пошел в гору. Завел знакомство с секретарем таможенной коллегии и бейлифом портового округа, купил дом на холме, начал поговаривать о покупке второго судна…

— И это все? — перебил я сделавшего паузу усача. — Нет ничего более конкретного?

— Есть, почему нет? — обернулся к нам Дрозд. — Все лето шхуна Ксиса выходила в море за два дня до отправления наших кораблей с Дивного.

— Это точная информация?

— Мы проверили портовые записи, — подтвердил Гуго. — Да и обратили на него внимание не просто так. Валентин…

— Декаду назад в кабаке зарезали работавшего на Ксиса парнишку, — кивнул усач. — Зарезали после того, как юнец перебрал и начал трепаться о том, как они теперь гребут золотишко. По слухам, и о бочонках в море сболтнул. Считаешь, командир, это простое совпадение?

— Нет, не считаю, — покачал я головой. — Надеюсь, вашего Трехпалого не зарезали?

— Живехонек, — рассмеялся Валентин. — Только пьет без просыха. Переживает.

— Из-за простого работника?

— Говорят, они были близки, — пояснил Гуго и многозначительно добавил: — Очень близки.

— Ладно, неважно, — хлопнул я ладонью по столу. — Жена, дети, любовница есть у Ксиса?

— Один аки перст.

— А найти его где можно?

— Каждый вечер Трехпалый заваливается в кабак и пьет до утра. Кабак всегда один и тот же — «Святое копье».

— Далеко отсюда?

— За четверть часа доберемся.

— Во сколько он обычно там появляется?

— Часа через два притащится, — задумался Гуго.

— Нормально, — успокоился я.

— Не хочешь дать ему время наклюкаться? — удивился Валентин.

— Спьяну мы все герои, а вот когда с похмелья колотит, жить куда как страшней. Да и не станет он откровенничать с первым встречным, иначе давно бы сам на корм рыбам отправился.

— Может, и так, — не стал спорить Дрозд и, помявшись, спросил: — А что насчет денежек? Мы, право слово, поиздержались чуток…

— По бабам меньше шляться надо, — фыркнула Берта.

— Меньше не меньше, а вспоможение в самый раз будет.

Я бухнул на стол звякнувший серебром кошель и передвинул его к Гуго:

— Половину раздели, остальное отложи.

— Отложу, как не отложить! — обрадовался фокусник и отработанным движением спрятал кошель под рубаху.

— Стой! — возмутился Дрозд. — А нашу долю?

— Не сейчас же!

— Именно что сейчас!

Переругиваясь, Валентин и Гуго отошли за соседний стол и занялись дележкой; Берта с интересом наблюдала за ними, но не вмешивалась, а брат-экзорцист откровенно маялся, не находя себе места.

— Марк! — обратился я нему. — Что насчет убийцы?

— Пока о нем ничего не слышно, — вздохнул парень. — В Ораже-на-Рее есть небольшая община выходцев из Пахарты, но никто из них не вызывает подозрений. К тому же они отринули язычество, избрав своим небесным покровителем Фредерика Копьеносца.

— Да они как были язычниками, так ими и остались! — фыркнул на миг оторвавшийся от монет Гуго. — А Святой Фредерик для них — это земное воплощение Вадры-Громовержца. Просто не хотят налог на чужеземцев платить.

— В любом случае, привечать посланца Ямхани они не станут! — упрямо заявил Марк.

— Да не волнуйтесь, командир, — улыбнулся Валентин и как бы невзначай смахнул в рукав монету, — нас предупреждают о приезжих из Пахарты. Всех сразу проверяем.

— Проверяем, — подтвердил экзорцист, — но пока безрезультатно.

— Эй! — возмутился вдруг Дрозд. — Гуго, ты чего меня пропустил?

— Ничего не пропустил, — хмыкнул фокусник, — сразу в рукав сунул.

— Да это я так, баловства ради. — Ничуть не смутившийся усач вытряхнул на ладонь серебряную крону. — От жары это…

— То-то же! — наставительно заявил Гуго, отложил по кроне себе и Берте, а следующую монетку катнул Валентину, но катнул неудачно, и та зазвенела на полу.

Ругнувшийся Дрозд полез под стол, и Гуго выразительно глянул на Берту. Девушка молча кивнула, и фокусник запустил руку в кошель.

Как дети малые, в самом деле.

— Слушай, Марк, — я заглянул в кружку, но она оказалась пуста, — а чего можно ждать от посвященного этому… как его…

— Ямхани пятирукого и двуликого?

— Вот, вот. Его самого.

— Это туземный божок смерти и справедливости. Князь Бездны, хранитель Полдня.

— Мне это ни о чем не говорит.

— У него две ипостаси: светлая и темная. В светлой — он помогает умершим пройти перерождение. В темной — обрывает жизни людей до срока. — Брат-экзорцист задумался, одернул слишком короткие рукава и продолжил: — Согласно труду «Языческие божки Пахарты и их последователи», посвященные Ямхани — искусные убийцы и чернокнижники. Но…

— Но это не говорит нам о том, насколько убийца силен, — вздохнул я.

— В любом случае, ему от нас не скрыться.

— Хотелось бы верить. — Я поднялся из-за стола и задумчиво постучал ногтем по кружке. — Сейчас иду в гостиницу, через час встречаемся на улице. И на будущее — пока сам к вам не подойду, не показывайте виду, что мы знакомы. Ясно?

Дождался утвердительных возгласов, вышел под палящие лучи солнца и побежал через дорогу.

Нет, определенно — так жить нельзя. Бесы бы побрали этих контрабандистов!

— Командир! — крикнул вдруг выскочивший следом Валентин. — На минуточку!

— Да?

— Тебе, конечно, видней, спорить не буду, — как-то очень уж издалека начал усач, — но почему деньги делятся поровну? Нет, Гуго свой хлеб отрабатывает, но Берта? Ей-то с каких щей наравне с остальными платить?

— Ну знаешь, — ухмыльнулся я. — Не думаю, что даже за двойную оплату ты согласишься выполнять ее работу.

— Так-то оно так, только не очень это честно, как ни крути.

— Не хватает денег?

— Нет, просто дело принципа.

— Если говорить о принципах, то жалованье у вас всех разное. И у тебя оно самое высокое. А дополнительные выплаты — это дополнительные выплаты. Они зависят исключительно от того, как мы сработали, поэтому делиться будут поровну. Даже я себе лишней монетки не возьму. Ясно?

— Ясно-то оно ясно…

— Понадобятся деньги, обращайся.

— Понял.

— Вот и замечательно.

И я отправился в гостиницу — дожидаться, пока спадет жара.

Но, как ни странно, особой прохлады вечер не принес. Да — солнце перестало палить, но вместо долгожданной свежести на город опустилась невыносимая духота. В низину меж холмов не проникало ни единого дуновения с моря, и дышать там было просто нечем. Еще и вонь от помойных канав…

Первым делом я заскочил на базар. Потолкался меж постепенно редеющей толпы, прошелся вдоль рядов с разделочными ножами, мясницкими топориками и прочим совсем уж замысловатым инструментом. К чему-то пригляделся, что-то повертел в руках. В итоге прикупил нож с хищным, но недлинным — чуть короче ладони — клинком и удобной рукоятью с упорами, не дающими при колющем ударе соскользнуть пальцам на лезвие.

И только потом, покружившись по соседним улочкам, зашагал к «Святому копью». Постоял у исцарапанных дверей кабака, над которыми висело самое настоящее копье, оглядел пустой переулок, прислушался к доносившимся изнутри голосам.

— «Из морского огня соткан клетчатый флаг…» — заунывно выводил неофициальный гимн драгарнского военного флота нестройный хор голосов.

И пусть это не поминальный «Зелено-черный», но появление человека в наряде стильгского жулика неминуемо привлечет внимание подвыпивших морячков. А там и до смертоубийства недалеко…

Я стянул жакет и помахал рукой наблюдавшему за мной Валентину. Убедился, что тот заметил условный знак, сложил одежду прямо на мостовую и, уверенно распахнув двери, ввалился в кабак.

И без того звучавшие вразнобой голоса при моем появлении на миг осеклись, но занимавшие несколько дальних столов крепкие парни тут же затянули песню с новой силой. Я спокойно прошествовал к стойке, оглядел полупустой зал — завсегдатаи явно позже собираются, а морячки точно залетные, — и с силой прихлопнул к липким доскам серебряный реал:

— Чего покрепче.

— Ракия?

Кабатчик наполнил рюмку прозрачным напитком и передвинул ее ко мне. Я выпил, будто жидкого огня заглотнул, и кивнул:

— Наливай!

Хозяин забрал серебряную монету, без спешки рассмотрел и выставил на стойку вытянутый графинчик мутного стекла. Прихватив ракию, я зашагал к столу, за которым в полном одиночестве заливал горе Трехпалый.

Был капитан, по словам моих подельников, невысоким, смуглым и лысоватым с узкой щеточкой седых волос над верхней губой. Таким он и оказался. Разве что лицо не смуглое, а скорее желтушно-нездоровое. Ну да попробуй целую декаду крепкое пойло глушить, еще не таким станешь.

— Не припомню, чтобы приглашал кого-то за стол! — с вызовом уставился на меня Иоанн Ксис, когда я плюхнулся на скамью рядом с ним.

— Разве нет? — хмыкнул я, отметив, что графин капитана едва-едва начат. Вовремя подошел.

— Да, бес тебя дери! — рявкнул капитан, но его возглас потерялся в шуме затянувших новую песню моряков.

— Господин Ксис, разве мы не договаривались с вами о встрече?

— О чем ты еще толкуешь?

Трехпалый попытался отодвинуться, но я левой рукой ухватил его за брючный ремень и легонько кольнул в бок ножом.

— Ты чего? — обмер капитан и по лицу его покатились крупные капли пота. — Нет денег, нет! В долг наливают…

— Мне не деньги нужны, мне поговорить надо.

— Поговорить? — Иоанн обвел мутным взглядом помещение кабака, облизнул пересохшие губы и неожиданно зло просипел: — Да стоит мне только крикнуть — и тебя на куски порвут!

— В самом деле? — Я ткнул ножом сильнее, и острие рассекло кожу. — И кто тебя здесь услышит? Только пикни — загоню перо в бок и спокойно уйду, а ты сдохнешь. И никто не подойдет даже, так и так решат, будто опять до полусмерти упился.

— Чего тебе надо? — побледнел капитан, сообразив, что компании морячков и в самом деле сейчас не до него.

— Поговорить.

— Говори. — Трехпалый замахнул рюмку ракии, скривился и дрожащей рукой налил по новой.

— Притормози. — Я отодвинул графин на другой край стола и спросил: — Кто тебя подрядил бочонки в море вылавливать?

— А тебе зачем? — Лицо капитана враз осунулось и явственно побледнело. Даже желтизна куда-то пропала. — И какие еще бочонки?

— Известно, какие. Сам нешто не знаешь?

— Пошел ты! — выругался Ксис и дохнул на меня застарелым перегаром: — Ничего не знаю!

— Раньше срока в Бездну собрался? Сейчас зарежу и уйду, а подумают не на меня, на твоих подельников подумают.

— А если собрался? Может, ты мне услугу окажешь?

— Ты выпить хочешь. А я тебе мешаю. Ответь, кто тебя нанял, и пей сколько влезет.

Капитан с тоской посмотрел на графинчик, тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ничего я тебе не скажу.

— Да ну?

— Ты не знаешь, с кем связываешься. Это страшные люди.

— Я в любом случае их найду. С твоей помощью или без — не имеет значения.

— Зачем тебе?

— Хочу войти в дело.

— Перережь сам себе глотку, меньше мучиться будешь! — хрипло рассмеялся Трехпалый, и его начала бить крупная дрожь.

— За меня не переживай, о себе побеспокойся лучше. Подумай, каково это — когда тебе в бок нож загоняют. Ты ведь не сразу помрешь, для начала помучаешься пару деньков. Глотку — это легко, а вот так, чтоб кишки загнили…

— Мне в любом случае конец…

— Не имею привычки выдавать своих осведомителей.

— Они выпытают…

Я перехватил жадный взгляд, брошенный капитаном на графинчик с ракией, и понял, что пора ставить вопрос ребром:

— Выбирай — помрешь прямо сейчас или получишь возможность выпить. А там, глядишь, и обойдется. Но сразу предупреждаю — обманешь, найду и на лоскуты порежу.

Встреться мы позже, успей Трехпалый как следует принять на грудь да прогнать похмельную маету, он бы полез в драку. Но сейчас — с больной головой, трясущимися руками и пересохшей глоткой Иоанн Ксис мог думать лишь о выпивке. Замахнуть рюмашку и ощутить, как вновь начинает оживать измученное многодневной пьянкой тело, — вот и все, чего он хотел.

Жить с похмелья страшно, но умирать с похмелья и вовсе невыносимо. Особенно когда на столе стоит почти не начатый графин…

И Трехпалый сдался, он как-то весь обмяк и будто против воли прохрипел:

— Поговори с Костасом Хидисом. Это законник с Устричного переулка, что на Полуночном холме. — И ухватив рюмку, капитан опрокинул в себя ракию.

Посидел с закрытыми глазами, блаженно перевел дух, и я тут же налил ему еще одну. А потом, не давая передышки, следующую.

Когда уходил, выкушавший без закуски оба графинчика Трехпалый мирно посапывал на столе, подложив под голову руки. До утра капитан в себя точно не придет, а к этому времени я успею проверить, не навешал ли он мне лапши на уши. Не получится законника в конторе застать, домой к нему заглянем, мы не гордые.

Спрятав нож, я убрался из «Святого копья», вдохнул полной грудью теплый воздух и почувствовал, как задергался левый мизинец.

Бесы, опять!

Раздраженно махнув рукой, я забрал у подскочившего Валентина жакет с кепкой и, свернув их, сунул под мышку.

— Ну? — выдохнул усач.

— Полуночный холм, Устричный переулок, некий законник Костас Хидис.

— Не слышал о таком. — Дрозд потер шрам на шее. — Что делать будем?

— Проводите меня туда.

— А дальше?

— Подстрахуете, пока беседовать буду.

— Хорошо, — кивнул Валентин. — Я иду первым, вы за мной. Гуго присмотрит, чтобы хвоста не было.

— Так и сделаем.

Я подождал, пока фигура Дрозда почти растворится в опустившихся на город сумерках, и зашагал следом. На ходу выудил из кошеля пару медных шаров и начал, превозмогая боль, перекатывать их меж пальцев.

Вот ведь! Вроде и ранение пустяковое было, а чуть что, и начинает руку дергать. На такой работе — хуже не придумаешь.

К ночи прохладней в городе так и не стало. Наоборот — будто пуховой периной обмотали. Промокшая от пота рубаха липла к спине, дышать было нечем, а только начинавший дуть с моря вечерний бриз ощущался разве что на холмах, но никак не в лабиринте скучившихся в низине домов.

Да и нес ли он свежесть, этот бриз? Очень сомневаюсь.

Вечерний Ораж-на-Рее произвел странное впечатление. Город словно очнулся, и теперь бульвары заполонили переставшие прятаться от дневного зноя обыватели. На верандах многочисленных харчевен горели фонари, оттуда доносились обрывки веселых мелодий, звонкий женский смех и гомон подвыпивших гуляк. Многие танцевали прямо посреди улицы; изредка такие хороводы рассыпались на отдельных людей, вновь бросавшихся друг на друга уже с кулаками.

Время от времени навстречу попадались стражники. Расползавшиеся от казарм дюжие парни с алебардами наперевес шагали в сторону портовых районов, их обремененные пивными животами коллеги постарше направлялись в более спокойные районы с одними лишь дубинками.

Но веселились не все: обитатели некоторых кварталов уже отправились спать, и там стояла кромешная темень — ни единого лучика света не выбивалось из щелей плотно сбитых ставен.

Где-то нас провожали равнодушными взглядами частные охранники, где-то настороженно глядела вслед прятавшаяся по подворотням шпана. Пару раз меня пытались затащить в хороводы, один — и это было удивительнее всего, — обратились с просьбой рассудить спор устроившие философский диспут монахи. Танцевать я наотрез отказывался, ссылаясь на врожденную хромоту; подвыпивших братьев вполне устроила мелкая монетка, и мы расстались вполне довольные друг другом.

Вообще, обитатели Оража-на-Рее оказались весьма милыми и добродушными людьми; вот уж чего от Драгарна не ожидал, того не ожидал.

Единственный и неповторимый, да?

Меж тем дорога начала подниматься в гору, и расспросивший случайного встречного Валентин вскоре указал на один из домов в тенистом переулке:

— Здесь!

Я кивнул и с тяжелым вздохом натянул жакет. Поколебавшись, надел и шляпу и поднялся по выщербленным ступеням конторы, на вывеске которой без затей вывели:

«Хидис и партнеры. Законники».

Заглянув в неплотно прикрытое ставней окно, я заметил отблеск горевшего внутри светильника и дал отмашку подельникам:

— Ждите!

Сам, все так же перекатывая медные шары, толкнул оказавшуюся незапертой дверь и шагнул через порог. Дремавший на табурете охранник-бугай, безрукавка которого оставляла открытыми мускулистые плечи, — немедленно встрепенулся, поднялся на ноги и нахмурился:

— Чего надо?

— Есть вопрос…

— Закрыто, приходи завтра, — безапелляционно заявил парень.

— Мне срочно.

— Закрыто! Не ясно тебе?

— Что там такое еще?! — послышался раздраженный крик из приоткрытой двери; охранник отвлекся, и, поднырнув под выставленную руку, я прошмыгнул в кабинет законника.

— Куда?! — рявкнул бугай. — Стоять!

— Господин Хидис? — зачастил я. — Меня зовут Шило, я прибыл из Акраи и хочу передать вам предложение своих деловых партнеров…

— Какого беса?! — выругался Костас и судорожно сгреб в верхний ящик стола составленные стопками монеты. — Убирайся немедленно отсюда!

— Это выгодное предложение.

— Вон!

Охранник бесцеремонно дернул меня на выход, и тогда я позволил выскользнуть одному из медных шаров. Остальное оказалось делом техники — опрометчиво глянувший себе под ноги бугай получил ребром сжатой в кулак ладони по переносице, покачнулся, уперся спиной в косяк и без чувств съехал на пол.

А вот Костас оказался непрост. Стремительно соскочив со стула, он отдернул закрывавшую черный ход портьеру, рванул на себя дверь и… бухнулся на колени, когда второй шар угодил ему точнехонько в основание затылка.

Убедившись, что не перестарался, я оттащил законника обратно к столу, связал и его, и телохранителя порезанной на ленты шторой и запер контору изнутри. После сунул охраннику в рот тряпку, прислонил уже очнувшегося Хидиса спиной к стене и уселся напротив. Вытащил нож и, поигрывая им, начал свою речь:

— Хоть разговор у нас с вами и не задался, я не в обиде. Растерялись, понимаю. Не каждый день из Акраи приезжают. Но давайте на будущее обойдемся без спонтанных порывов. Вот, к примеру, захочется вам вдруг позвать на помощь, так вы сначала подумайте — каково это, когда дробят коленную чашечку. Сначала подумайте, а потом промолчите. — Я вернул на стол тяжеленную каменную чернильницу и спросил: — Вы согласны, что так будет лучше для нас обоих?

— Что вам надо? — прохрипел Костас Хидис, выглядевший как ничем не приметный субтильный мужичонка лет сорока.

— Будьте любезны ответить на вопрос.

— На вопрос? А! Да! Да, так будет лучше. Никаких криков.

— Вот и замечательно. Сами понимаете, я проделал столь долгий путь вовсе не для того, чтобы ломать людям кости. В этом вполне мог практиковаться и в Акрае.

— И зачем же вы к нам приехали? — спросил на удивление быстро пришедший в себя законник, устраиваясь поудобней.

— Предложить взаимовыгодное сотрудничество.

— Ну пока наше сотрудничество взаимовыгодным не назовешь.

— Пока это вообще не сотрудничество.

— Так слушаю вас. Вы говорите, говорите! Разумные люди всегда могут прийти к устраивающему обе стороны соглашению…

— Сразу к делу? — хмыкнул я. — Мне это нравится. Я и мои компаньоны хотели бы стать единственными покупателями товара, который сейчас не без вашего участия поставляется в Стильг. Мы даже готовы на четверть увеличить закупочные цены.

— Какой еще товар? — поморщился Костас, глаза у которого так и забегали.

— Ну вы знаете, бочонки с ним еще вылавливают в море…

— Какие бочонки? Я простой законник, а не купец или контрабандист!

— Ну тогда я простой костолом.

Я ухватил Костаса за ногу и стиснул пальцы, оттягивая на себя коленную чашечку. Хидис заелозил на полу, тихонько заскулил и вскоре взмолился:

— Не надо! Мне ничего не известно ни о каких бочонках! Меня оклеветали!

— В самом деле? — Я не подал виду, что всерьез рассматриваю такую возможность.

Но, если посудить — мог капитан излишне настойчивого жулика на своего недруга натравить? Мог, разумеется. Вот только слишком поздно на попятную идти. Надо дожимать.

— Так и есть! — взвыл от боли законник. — Ксис! Это ведь был старый пьянчуга Ксис, да?

— Кто такой Ксис? — поинтересовался я, отпуская колено законника.

— Он должен мне денег! Он все выдумал.

— Ты не понял вопроса. Какая причина могла побудить меня о чем-либо расспрашивать этого самого Ксиса? Кто он? Какая у него роль?

— Это простой пьянчуга! Вечно выдумывает всякие небылицы!

— Я похож на человека, который слушает пьянчуг? — В руке появился нож. — Кто такой Ксис?

— Не понимаю…

— Слушай, — я ухватил Костаса за волосы и приставил ему к лицу остро заточенный клинок, — думаешь, почему мне дали кличку Шило?

— Не знаю… — пролепетал Хидис.

— Люблю шилом работать. Но не сапоги тачать, вовсе нет. Я на людях обычно практикуюсь. И хоть инструмент, сам видишь, не самый подходящий, но будь уверен — очень скоро ты запоешь не хуже соловья. Все раскалываются, пойми. Вопрос лишь в том, сколько усилий потребуется приложить. Ты ведь понимаешь, о чем я?

— Не надо, — проблеял Костас, но у меня создалось впечатление, что он не так уж и напуган. Просто просчитывает возможные варианты развития событий, вот и медлит.

Крепкий орешек. Такого надо к сделке подводить, будто щуку к берегу, — без спешки, обстоятельно. Иначе либо леску порвет, либо с крючка сорвется.

— Кто такой Ксис?

— Контрабандист.

— Это он привозит дурь?

— Не понимаю…

Лезвие скользнуло по щеке законника легко, лишь слегка надрезая кожу, но по шее, пятная ворот рубахи, немедленно заструилась кровь. Крепко удерживая голову Костаса за волосы — а то еще дернется и образуется вместо полезного источника информации совершенно ненужный жмур, — я повел руку вниз и опустил оставлявший за собой глубокую царапину клинок до ключицы. Там, в стороне от дергавшейся жилки слегка надавил, загоняя острие в тело, и расчетливый законник понял, что пришло время колоться.

— Стой! — взмолился он. — Не надо!

— Ну?

— Какая гарантия, что ты оставишь меня в живых? Что не всадишь нож в сердце, когда стану не нужен?

— Легкая смерть — это уже немало, — усмехнулся я и промокнул краем шторы неглубокий порез на щеке законника. — Да не дергайся! Какой нам прок в твоей смерти? Зачем начинать войну? Просто скажи, кто принимает решения, и больше никогда меня не увидишь.

— Мне нужны гарантии!

— Какие гарантии тебя устроят?

— Ну не знаю…

— Думай, ты же умный.

— Давай так, — решился Костас. — Завтра в десять утра подходи на площадь Святого Януария. Там тебя встретят и проводят к тому, кто принимает решения.

— Мне нужно имя.

— Как только получишь имя, отправишь меня в Бездну! Ну уж нет! Так не пойдет!

— В самом деле?

Я поднес острие ножа к переносице Костаса, но тот лишь скривился:

— Уверен, что сможешь выпытать правду?

— Смогу, не сомневайся. — Я похлопал Хидиса по здоровой щеке и поднялся на ноги. — Смогу, но не стану этого делать. Только учти, вздумаешь надуть — и умирать будешь долго и мучительно. За мной приедут другие. И они не будут столь… миролюбивы.

— Никакого обмана!

— Уважаемые люди из Акраи всегда получают то, чего хотят. Подумай об этом. Да и вам от сотрудничества с нами одна только выгода.

— Ты меня не развяжешь? — забеспокоился Костас.

— Нет. — Я поднял валявшиеся на полу медные шары и надрезал стянувшие мощные запястья охранника жгуты. — Очнется, освободит.

— Обязательно быть таким гадом?

— До завтра.

Покинув контору, я прикрыл за собой дверь и зашагал по переулку. Откуда-то из темного закутка вынырнул Валентин и деловито поинтересовался:

— Командир, о трупах позаботиться?

— А нет пока трупов.

— Как так? — не на шутку удивился усач.

Я пожал плечами:

— Так получилось.

Мы начали спускаться с холма, и вскоре к нам пристроились Гуго и Берта. Изображавший подвыпившего волокиту фокусник распускал руки; девушка наигранно хихикала и незамедлительно пресекала все поползновения мнимого ухажера.

— Как — так получилось? — дернул Дрозд себя за ус. — Как могло такое получиться?

— Законник еще понадобится. — Я стянул жакет, свернул его и сунул под мышку. — Договорились, что завтра меня встретят на площади Святого Януария и отведут к главарю.

— Командир, какого беса? — возмутился Валентин. — Надо было выпотрошить его и прирезать! — Он неожиданно осекся и спросил: — Или ты не все нам рассказал?

— Поверь, иной раз незнание — это благо, — вздохнул я.

Прирезать и капитана, и законника — идея отличная, но меня-то не войну устроить прислали! Договариваться надо! Это сложнее, гораздо сложнее. А с кровью на руках — так и вовсе невозможно.

Вот договоримся, тогда и придет черед ряды контрабандистов почистить…

— Как будем действовать, командир? — нахмурился Дрозд.

— С утра бери Гуго и проверь площадь. Попробуй разузнать, не обитают ли в округе какие жулики. Встреча назначена на десять, идите туда заранее, но только аккуратней.

— Это понятно.

— Берта за мной пойдет, проверит, чтобы хвоста не было. Марк пусть отдыхает.

— Ясно.

— Вот и замечательно. — Я сунул свернутый жакет Валентину, оттянул прилипшую к телу рубаху и вздохнул: — Ну теперь можно и червячка заморить.

— Составить компанию?

— Нет, отдыхайте. Только жакет в гостиницу закинь.

— Как скажешь, командир.

Усач растворился в ночи и увел за собой парочку мнимых влюбленных; я немного постоял на месте и побрел куда глаза глядят. Пошатался по начавшим пустеть улицам, заглянул в первую приглянувшуюся корчму и уселся за стол в дальнем углу. Окна заведения были распахнуты настежь, но все равно внутри оказалось невыносимо душно.

А куда деваться? Погода такая, ничего не попишешь. Здесь хоть немноголюдно и музыки нет.

Когда подошел хозяин, я заказал пиво, салат и, подивившись отсутствию морских гадов, жаренную на углях ягнятину. Осушил кружку хмельного напитка и расправился с крупно рубленными овощами, слегка приправленными оливковым маслом, а там уже и ягнятина подоспела. К нежнейшему жаркому подали сладкий пахартский картофель, пиалу острого соуса и стопку горячих лепешек. Ну и пиво, разумеется.

Понимаю — ужин! Не то что баланда на корабле.

Вот только насладиться трапезой не получилось. Стоило, лишь на миг утратив бдительность, приложить ко лбу запотевшую кружку, и за столом оказался смутно знакомый господин, одутловатое лицо которого только-только тронул оставленный жгучим солнцем загар.

— Приятного аппетита, Себастьян, — невозмутимо улыбнулся незваный гость и пригладил редкие волосы толстыми пальцами, больше напоминавшими пришитые к культе сосиски. — Надеюсь, не помешал?

— Опять вы! — горестно вздохнул я, узнав подручного слишком уж настырного ланского шпика. — Давненько не виделись.

Ну да — тогда, в Рживи, он как в воду канул. Не удалось мне его на своей территории отыскать. И вот теперь сам объявился.

— Не так чтобы очень, господин Март, — возразил круглолицый.

— Только не говорите, что у вашего патрона и тут свой интерес имеется.

— Мой патрон — личность крайне разносторонняя.

— Рад за него.

— Но не рады меня видеть?

— Вы чрезвычайно проницательны, — криво усмехнулся я и потыкал двузубой вилкой в кусок жареного мяса. — Но не принимайте это на свой счет, сейчас меня способна устроить лишь компания этого несчастного ягненка.

— Понимаю. — Шпик вытер вспотевшее лицо платком, спрятал его в карман и облокотился на стол: — И тем не менее прошу меня выслушать. Есть предложение…

— Ох уж эти ваши предложения!

— Наши интересы всегда совпадают, разве нет?

— В самом деле? — спросил я, прикидывая, как половчее ударить вилкой и удрать, прежде чем кто-нибудь успеет поднять крик.

А как иначе? Малькольм Паре вряд ли обрадуется вмешательству в его дела ланской разведки. И значит, придется воевать на два фронта…

— Заранее хочу предупредить, что меньше всего моего патрона интересует, что вам понадобилось в Ораже-на-Рее. Чужие дела, господин Март, нас не касаются. Никоим образом.

— Вот как? — удивился я.

— Вам известно, что в городе объявился чернокнижник из Пахарты?

Я какое-то время раздумывал над ответом, потом осторожно кивнул:

— Допустим.

— Не знаю точно, по чью душу прислали убийцу, но полагаю, ваше одновременное с ним появление в Ораже-на-Рее вряд ли является случайным. Так?

— Ближе к делу.

— Он нам нужен. Убийца. Живым или мертвым. Лучше — живым. В идеале просто сообщите, где его можно отыскать.

— А мне что с того?

— Наше предложение до сих пор в силе. Сдайте убийцу и узнаете кое-что небезынтересное о политической жизни Довласа. Вы ведь хотите оказать услугу Раулю Луринге?

— Не без этого.

— Так помогите нам, а мы поможем вам. Как появится информация, вывесьте из окна комнаты полотенце. В любое время дня и ночи. Главное — без промедлений.

— Один момент. — Я поудобней перехватил зажатый в опущенной под стол руке нож и улыбнулся: — Прежде чем мы расстанемся добрыми друзьями, объясните, как вам удалось меня отыскать?

— Господин Март! — развел руками шпик. — Ну кто же раскрывает свои профессиональные секреты?

— А вы отнеситесь к этому, как к вопросу жизни и смерти. Вашей жизни либо вашей смерти.

— Это угроза?

— И в мыслях не было, — солгал я. — Не ответите — и Святые с вами, скатертью дорога. Просто тогда я, вместо того чтобы искать чернокнижника, начну задавать разные неудобные вопросы. Оно вам надо?

— Полноте! Не стоит так волноваться. — Круглолицый тяжело вздохнул и поморщился. — Вы, господин Март, в некотором роде личность уникальная, понимающему человеку выследить вас не проблема. Чем увесистей камень, тем сильнее расходятся от него круги по воде, а вы и вовсе как маяк в ночи, не примите на счет волос.

— Зачем тогда понимающим людям понадобилась моя помощь? — подался я вперед. — Почему бы вам не отыскать чернокнижника собственными силами? А?

— Некоторые камни слишком давно не кидали в воду.

— Вздор! Найти уроженца Пахарты в Ораже-на-Рее — дело одного дня, расходятся от него круги по воде или нет!

— А кто сказал, что чернокнижник родился за пределами Святых Земель? Ищите высокого черноволосого бугая с загорелой, но бледной кожей. Наглого и самоуверенного. В его внешности не окажется ничего от выходца из Пахарты, и даже акцент будет самым обычным. Вы узнаете его, как только увидите, не ошибетесь. — Шпик медленно поднялся из-за стола и натянуто улыбнулся: — А теперь с вашего позволения…

— Проваливайте, — махнул я рукой и отодвинул от себя блюдо с жарким.

Есть расхотелось. Хотелось догнать круглолицего и вытрясти из него душу. Но — никак. Один донос в ночную гвардию — и болтаться мне на дыбе. А работа не сделана. Нехорошо.

Выходит, придется сотрудничать. Точнее, разменяться баш на баш. С меня ведь не убудет убийцу выдать, а достоверные сведения о заговоре очень даже пригодятся.

Через силу доев жаркое, я покинул харчевню и зашагал к вершине холма. Мелькнула мысль найти веселую девицу да завалиться с ней в койку, но нет — из головы никак не шел разговор.

И волновало даже не то, что разведке Ланса в очередной раз удалось меня разыскать. Не давали покоя последние слова разоткровенничавшегося шпика.

Уникальная личность. Понимающий человек. Круги на воде.

И — узнаешь его, как только увидишь.

Странно. Странно и непонятно.

Размышляя над услышанным, я впотьмах отыскал гостиницу и поднялся к себе в комнату. Разделся, завалился на кровать, но заснуть не смог и долго-долго лежал, бездумно уставившись в потолок. Враз накатили дурные предчувствия, заворочались заточенные в глубине души бесы, заломило поврежденную в Норвейме руку.

За окном тишина, сквозь щели в рассохшихся ставнях светит мертвенно-желтая луна, дневной зной понемногу начинает проигрывать ночной прохладе. Но бриз слишком слаб и до сих пор невыносимо душно. Простыня сразу промокла от пота, а из-за выпитого пива разболелась голова.

А еще сомнения… Слишком уж зыбко все, слишком ненадежно. Только оступись — и костей не соберешь. Алчные контрабандисты, бдительная ночная гвардия, коварные ланские шпионы — кругом одни враги. Одни враги…

Выругавшись в голос, я набулькал из спрятанной в сумке фляжки полстаканчика сонной настойки и одним махом опрокинул в себя пахучую жидкость. Какое-то время посидел, прислушиваясь к собственным ощущениям, потом улегся обратно на кровать и моментально уснул.

Давно бы так…

3

Проснулся, как ни удивительно, в отменном настроении — за ночь с моря нагнало туч и заметно похолодало. Одевшись, я постоял у окна, вдыхая прохладный воздух, потом глотнул полынной настойки, натянул шляпу и вышел на улицу.

Валентин и Гуго давным-давно отправились на площадь, Берты тоже нигде видно не было, а вот брат-экзорцист маялся без дела на веранде закусочной через дорогу. Я присоединился к нему и осушил пару стаканов рекомендованного фокусником пойла, столь холодного, что немедленно заломило зубы.

Ничего так — освежает.

— Доброе утро. — Марк дождался, когда я промочу горло и поинтересовался: — Понадобится сегодня моя помощь?

Я сделал вид, будто раздумываю над вопросом, потом отрицательно покачал головой:

— Нет. Пожалуй, нет. А что, какие-то планы?

— Думал, сходить на могилу Святого Фредерика, — ответил брат-экзорцист и, немного помявшись, спросил: — Себастьян, у вас есть пара минут?

— Разумеется. — Я подождал, пока уйдет с веранды хозяин, и уселся на стул. — Говори.

— Такое дело… — Марк облокотился на перила и тяжело вздохнул: — Помните, тогда, в Рживи… Я не забыл процедуру осмотра бесноватой, просто постеснялся. Решил, что проще избежать искушения, нежели бороться с ним. И не вмешайся вы — бес завладел бы моей душой.

— Ну и?.. Ты ведь справился в итоге, — хмыкнул я, не зная, как относиться к подобного рода откровенности.

— Справился, — кивнул парень, — но лишь благодаря посторонней помощи. И мне не стать настоящим экзорцистом, если не сумею справляться с искушением…

И тут меня осенило, к чему весь этот разговор.

— Отвести тебя к гулящим девкам? — предложил я.

— Был бы очень признателен, — развернулся Марк с покрасневшим, будто помидор, лицом. — Если найдется время. Мне, право слово, неловко, но…

— Не бери в голову, — отмахнулся я и поднялся на ноги. — Только объясни тогда, почему тебя отправили с нами. Почему именно тебя?

— Всему виной благородное происхождение, — с тяжелым вздохом признался парень и потеребил обтрепанный рукав. — Куратор решил, что, прежде чем двигаться дальше, мне требуется поучиться смирению.

— И вот ты в компании лицедеев и убийц выдаешь себя за человека низкого происхождения…

— Так и есть.

— Ладно, идем.

Размышляя над выражением «прежде чем двигаться дальше», я осведомился у хозяина о ближайшем веселом доме и в сопровождении брата-экзорциста отправился вниз по склону холма. Несмотря на раннее утро, на улице оказалось многолюдно. Обыватели спешили разобраться с делами, прежде чем разойдутся затянувшие небо облака, освежающие порывы бриза сменятся безветрием, и на город вновь навалится невыносимая духота.

Ораж-на-Рее, единственный и неповторимый, чтоб его…

Найти бордель труда не составило. Даже плутать не пришлось — сразу к нему и вышли. Неприметный особняк украшали выгнувшая спину черная кошка на вывеске и потушенные по светлому времени суток красные фонари на фасаде. А чтобы не осталось совсем уж никаких сомнений, облокотившаяся на подоконник дородная девица в распахнутом халатике призывно выставила на всеобщее обозрение свои изрядно обвисшие прелести.

— Нам сюда? — засомневался Марк.

— А куда еще!

Распахнув дверь, я толкнул парня внутрь, сам зашел следом и огляделся. Время для любителей плотских утех оказалось неурочное, и расставленные вдоль стен диванчики пустовали. Местных тружениц видно не было, лишь скучал в ожидании вечера шкафоподобный вышибала да перегнулась через балюстраду второго этажа мадам в длинном платье с пышными юбками и бесстыже-глубоким декольте.

— Чего изволите? — поинтересовалась она, когда смолкло звяканье висевшего над входной дверью колокольчика.

— Нам бы девочку для мальчика, — указал я на Марка. — Посимпатичней.

— У нас все симпатичные, — улыбнулась мадам. — Можете сами выбрать.

— Иди.

Я ободряюще подтолкнул брата-экзорциста в спину, тот поднялся по лестнице и, неуверенно заглядывая в смотровые щели, начал ходить от кабинета к кабинету. Вскоре он остановился и указал на дверь:

— Эту.

— На час? — уточнила мадам.

— До полудня сколько будет? — поинтересовался я.

— Шесть реалов.

— А не дорого? Не наблюдаю здесь толпу страждущих.

— Девочкам надо отдохнуть перед вечером.

— С полудня и отдохнет.

— Пять реалов.

— Договорились.

Мадам запустила Марка в кабинет и отправилась по своим делам; я начал отсчитывать вышибале монеты и тут раздался заполошный крик:

— Себастьян!

Кинув свернутый жакет на ближайший диванчик, я взлетел на второй этаж, и выскочивший навстречу брат-экзорцист взволнованно зашептал мне на ухо:

— В девице полно скверны! Нечистый в ее душе!

— А ты кого, монашку тут встретить рассчитывал? — прорычал я и, прежде чем успел вмешаться вышибала, прошел в комнату.

— Так вас двое? Меня не предупреждали… — хихикнула лежавшая на кровати девица, чью наготу прикрывала лишь полупрозрачная ночная сорочка.

Я молча ухватил шлюху за подбородок, повернул лицо к свету и заглянул в замутненные алкоголем глаза. Уловил плескавшуюся в их глубинах скверну, привычно вырвал ее из траченной пороком души и небрежным движением опрокинул девку обратно на пуховую подушку.

Скатывая потустороннюю силу в безумно колючий клубок, вышел в коридор и сразу наткнулся на разъяренную мадам.

— Да что это вы себе позволяете?! — с ходу завопила она. — Какая наглость!

— Видите ли, моего юного друга обеспокоило неадекватное, на его взгляд, состояние…

— Что за ерунда?!

— Вовсе не ерунда. Помяните мое слово — пристрастие к опиуму еще никого до добра не доводило.

— Да как вы смеете! Да никто из моих девочек…

— Никто так никто, — оборвал я гневную тираду на полуслове. — В любом случае, требовать назад деньги мы не станем. — Повернулся к Марку и раздраженно поморщился: — Заходи, с ней уже все в порядке.

— Но как…

— Зайди и проверь. Быстро!

Экзорцист переступил через порог, подошел к впавшей в ступор от произошедшего девице и, осторожно прикоснувшись к ее плечу, удивленно обернулся:

— Все в порядке! Только…

— Вот и замечательно! — Я со всего маху захлопнул дверь и отодвинул в сторону перегородившего проход вышибалу. — А теперь, если не возражаете, у меня дела.

Вышел из веселого дома, натянул жакет. Заметил приглядывавшую за мной Берту и направился к площади Святого Януария. Пока шел, времени зря не терял — дотянулся до вырванной из девки скверны и начал потихоньку разгонять ее по телу.

Поначалу ничего не происходило, а потом как-то незаметно перестало сводить левую кисть, выжженный палящими лучами солнца город заиграл красками, и жизнь вновь сделалась прекрасна и удивительна. Встречные превратились в раскрытые книги, сила переполняла и, будто раскрытые крылья, подталкивала в спину. Вчерашние переживания и опасения выветрились без следа, и стало невыносимо хорошо.

Все же сколь мало требуется человеку для полного счастья!

Обругав себя за излишнюю самоуверенность, я запрятал львиную долю скверны обратно под сердце и начал внимательно поглядывать по сторонам. Дома с лавками и магазинчиками на первых этажах теснились друг к другу, по брусчатке грохотали колеса загруженных товарами повозок, шедшие впереди люди понемногу замедляли ход и вливались в разраставшуюся перед въездом на мост толпу.

Где-то неподалеку часы пробили половину десятого, и я без особой спешки начал протискиваться меж спокойно дожидавшихся своей очереди обывателей. До площади недалеко, но надо бы пораньше прийти. А то мало ли…

И тут меня пихнули. В бок. Не шибко сильно, но уверенно. Будто так и надо.

Обычное вроде дело на запруженной народом улице, но только не в моем случае.

Никто в здравом уме не станет толкать головореза, в лице которого не сыщется и малейшей склонности к смирению и всепрощению…

Случайность? Не верю я в случайности…

И потому не отстранился, а напротив — резко подался обратно, отшвыривая грубияна в сторону. Собиравшийся принять меня в свои гостеприимные объятия напарник жулика растерянно захлопал глазами, не зная, вступиться ли ему за приятеля или сделать вид, будто ничего не произошло.

Чудак-человек! Бежать тебе надо было…

Я сгреб в горсть рубаху незадачливого карманника, замахнулся и вдруг ощутил резкий укол в поясницу. Кто-то шарахнулся в сторону и немедленно затерялся в толпе, а в следующий миг удар в челюсть сбил меня с ног.

Жулик поспешил добавить ногой, и хоть под каблук удалось подставить предплечье, в глазах так и вспыхнули искры. И сразу — пинок в спину. Остервеневшие карманники начали превращать меня в отбивную, а толпившиеся на улице обыватели бестолково галдели, не решаясь вмешаться в непонятную свару.

Спасла Берта. Выдернув из пышной прически длинную, больше напоминавшую стилет шпильку, циркачка уверенным движением загнала ее под лопатку ближнему парню. Тот без единого звука осел на мостовую, и второй жулик в ярости отшвырнул девушку к стене. Замахнулся вновь, но я обхватил его сапог и резанул ножом чуть выше короткого голенища.

Парень рухнул на одно колено, клинок тут же скользнул ему под ребра, а потом я кое-как приподнялся с земли и резанул по шее. Карманник засипел, заперхал, ртом его хлынула кровь, и он ткнулся лицом в пыльную брусчатку.

В Бездне тебе самое место, выродок!

И тут будто прорвало: перепуганные зеваки все как один заголосили, призывая вмешаться в разыгравшуюся поножовщину стражников! С трудом преодолев колючую боль в пояснице, я поднялся на ноги, доковылял до Берты и затащил ее в переулок. Там уже девушка закинула мою руку себе на плечо и поволокла прочь. Спина горела огнем, голову обнесло туманом и единственное, на что хватало сил, — это бездумно переставлять ноги.

Впрочем, даже на это сил хватило ненадолго…

Очнулся в каком-то темном закутке, сплошь завешанном пучками целебных трав. Духота там стояла жуткая, и густой запах сушащихся растений просто сводил с ума.

Но это не беда. Главное, жив. Более того — жив и не в кутузке.

А остальное не так уж и важно.

Я попытался сесть, и сразу поясницу пронзила острая боль. Попытался расслабиться, но жжение и не подумало утихать. Напротив — оно подобно торфяному пожару начало расходиться в разные стороны. А стоило зашипеть, и колыхнулась закрывавшая вход занавесь. Заглянувший в комнатушку лысоватый старик, осторожно ступая меж кучек разложенных на полу листьев, подошел и положил на лоб костлявую руку.

— Что со мной? — первым прервал я затянувшееся молчание.

— А это, дорогой мой, зависит исключительно от вашей состоятельности, — хихикнул странный дед. — Сумеете оплатить лечение — одно дело. Не сумеете — и к чему тогда глупые вопросы?

— Вы кто, медик?

— Травник, — покачал головой старик.

— Ну и на кой ляд меня к травнику приволокли? — горестно вздохнул я и стиснул зубы, когда внутренности огненным узлом стянул очередной приступ боли.

— Нужен нормальный медик? Вперед! Только учтите, что всякий медик в вашем случае сразу стражников кликнет. Да и я кликну, если о цене не столкуемся.

— К чему глупые угрозы?

— Так рассчитайтесь, дорогой мой, и разойдемся как в море корабли.

— В кошельке смотрел?

— Не имею обыкновения.

— Так посмотри! — прошипел я, гадая, куда подевалась Берта.

— Во избежание недоразумений, предпочитаю решать денежные вопросы при участии всех заинтересованных сторон, — заявил старик и, выудив из-под хламиды мой кошель, начал вытряхивать монеты на сморщенную ладонь.

— Ты не законник часом, дед?

— Бывший, дорогой мой, бывший. Ну да кем только за жизнь побывать не довелось…

— Лучше б в медицине практиковался.

— У нас на флоте как было, — хмыкнул травник, — сразу не помер, выходят. Практика у меня на зависть любому костоправу.

— То-то, смотрю, столько морячков одноруких да одноногих милостыней побираются. — Я слишком глубоко вздохнул и едва не охнул из-за раскаленным сверлом ввернувшейся во внутренности боли. — Ладно, со мной-то что?

— Ножом ткнули. Ткнули качественно, но жить будешь.

— И скоро на ноги встану?

— А я откуда знаю? — удивился старикан. — Кто похлипче, после такого ранения сразу бы Святым душу отдал, а ты вон трепыхаешься. Но декады две точно полежать придется.

— Бесов праздник! — выругался я, понимая, что не могу позволить себе потерять столько времени. — Заберут меня когда?

— Телегу раздобудут и увезут сразу. — Травник вернул изрядно полегчавший кошель, с кряхтением поднялся и зашагал на выход. — Отдыхай пока…

Как меня забирали — лучше и не вспоминать. Сначала чуть к Святым не отправился, пока в повозку затаскивали, потом из-за тряски на неровной мостовой и вовсе сознание потерял. Очнулся уже в просторной светлой комнате с единственным окном, выходившим на полночь.

Вся команда была в сборе. И лица у всех кислее некуда.

— Ну? — прохрипел я, разлепив веки. — Мы где?

Немедленно оказавшаяся рядом Берта смочила мне губы, поправила подушку, начала хлопотать, но ее тут же оттеснил в сторону Валентин Дрозд.

— Домик сняли, — пояснил он. — Так сказать, сменили место дислокации…

— И правильно…

— Вы уж простите нас великодушно, командир, — замялся усач. — Не доглядели.

— Вы-то тут при чем? Меня ж выследили, не вас.

— Не было слежки, ждали они, — покачал головой Гуго. — Мы сразу и не сообразили, что к площади Святого Януария только по двум мостам и можно пройти. А утром там завсегда толкотня. Вот и устроили засаду.

— Задним умом все крепки, — поморщился я. — Переиграли. Бывает. Что о тех парнях выяснить удалось?

— Простые уличные бузотеры, ни с какой бандой не связаны. — Фокусник почесал седой затылок и добавил: — Но был еще и третий, тот, который тебя в спину пырнул. Вот его толком никто не разглядел.

— Хитрый гад.

— И что дальше? — буркнул Валентин. — Трехпалый как в воду канул, а законника теперь вместо одного мордоворота пятеро сопровождают.

— Не трогайте Ксиса, — приказал я. — Проверяйте время от времени, но на рожон не лезьте. И главное — отслеживайте все слухи о необычных смертях. Жестоких убийствах с пытками, сожжениями, отрезанными головами или снятыми скальпами. Чем-то в этом роде.

— Зачем? — удивился Гуго.

— Полагаете, посвященный Ямхани станет не просто устранять причастных к торговле «желтой пылью», — сразу догадался брат-экзорцист, — а попытается запугать остальных? И должен будет предоставить хозяевам какие-либо трофеи?

— Это было бы логично.

— И все же стоило законника выпотрошить, — вздохнул Дрозд.

— Ты никогда не удил на живца? — Я вяло улыбнулся и почувствовал, как вновь начинает разгораться боль в пояснице. — Трехпалый — это наживка, Костас — поплавок. Не будем суетиться, позволим убийце сделать за нас грязную работу. После контрабандистов можно будет голыми руками брать.

— Вы так уверены в этом пахартском язычнике?

— Именно.

Раз уж ланские проныры за этим типом охотятся, значит, он действительно хорош.

«Ты узнаешь его, как только увидишь…»

Бесы, но почему?!

Я глубоко вздохнул и делиться полученной от шпика информацией ни с кем не стал. Вместо этого влил в себя кружку мерзкого на вкус настоя и провалился в беспокойный сон.

Сон — это все, что мне сейчас нужно.

Ну, почти…

4

Вопреки предчувствиям следующую декаду не происходило ровным счетом ничего. Никаких необычных убийств, никаких странных происшествий. Тишина.

Я валялся в кровати, пил лечебные отвары, хлебал куриные бульоны и понемногу приходил в себя. Берта и Марк делали вид, будто присматривают за мной, и беспрестанно ругались; Гуго на пару с Валентином шныряли по кабакам, ставили выпивку знакомым стражникам и держали ушки на макушке, но всякий раз возвращались пустыми и усталыми, подобно двум побитым жизнью солдатским барабанам.

Все по этому поводу нервничали, мне было плевать. Контрабандисты от нас никуда не денутся; куда больше беспокоило самочувствие. Пусть при резких движениях больше и не казалось, что вот-вот порвутся проткнутые заточкой потроха, но одно дело — в постели отлеживаться и совсем другое — на улице работать…

Бесы!

— Не стоит хмуриться, дорогой, — попросила Берта и улеглась на кровать. — Лучше улыбнись. Все будет хорошо, правда?

— Не дави на меня!! — потребовал я.

— Я давлю? — Девушка фыркнула, показала язык и, нехотя отстранившись, уселась рядом. — Почему ты такой злой? Разве я плохо о тебе забочусь?

— Нет.

— Вот именно! Из меня бы вышла идеальная жена!

— Вот и поищи себе идеального супруга, — буркнул я.

— Обязательно быть таким козлом? — Берта поднялась с кровати, собрала со стола пустые тарелки и вышла.

Я только вздохнул, с кряхтением поднялся на ноги и подошел к Марку, который склонился над толстенным томом и делал вид, будто его в комнате нет.

— Что читаешь?

— «Трактат о скверне» блаженного Патрика Дубрского, — ответил брат-экзорцист, заметил мою обеспокоенность и замотал головой: — Нет-нет! Книга не из закрытых хранилищ!

— Тогда ладно, — проворчал я и вернулся в постель.

— Нас этому не учили, но блаженный Патрик был убежден, что скверна может передаваться от человека к человеку.

— Так и есть, — кивнул я. — Ты ведь сам видел. Нет?

— Я не об этом, — поморщился Марк. — Тут говорится, что любой может помочь бесноватому, пожертвовав частицей собственной души. Просто принять его скверну в себя.

— Ну и?.. — Ход мыслей экзорциста мне категорически не понравился. — Что с того?

— Та девица в веселом доме… — поджал парень губы. — Ее поначалу переполняла скверна…

— В самом деле?

— Когда я только увидел ее — да. А когда второй раз зашел в комнату, она оказалась просто пьяна.

— Неужели?

— Вы ведь что-то с ней сделали, да? Приняли скверну в себя? — Марк поежился и продолжил: — Я чувствую в вас нечто непонятное. И тот несчастный в Рживи, он испугался вас до полусмерти, только лишь взглянув в глаза…

— К чему этот разговор? — нахмурился я.

— Вы не осознаете всей опасности! Скверна способна разъесть душу и превратить человека в чудовище!

— На мой счет не беспокойся.

— Но как?..

— Лучше подумай, какой шанс у простого головореза получить назначение официалом ордена Изгоняющих.

— Возможно, я чего-то не понимаю, — пробормотал сбитый с толку парень.

— Так и есть.

Я выпил целебного отвара, от которого невыносимо клонило в сон, откинулся на подушку и закрыл глаза. Вот ведь привязался! О своей душе лучше бы побеспокоился…

Когда проснулся, Берта и Марк увлеченно спорили, стоит ли расценивать греховные помыслы наравне с реальными поступками или мысли человека не заслуживают столь строгой оценки.

Какое-то время я крепился, потом не выдержал и очень спокойно произнес:

— Голубчики мои, а не пойти бы вам прогуляться?

— Вот еще! — фыркнула девушка. — Мы за тобой присматриваем!

— Вы и присматривайте, только не так громко! Марш отсюда! Быстро!

Выпроводив сиделок, я доковылял до подоконника, взял верхнюю книгу из громоздившейся там стопки и вместе с ней вернулся обратно.

Подложил под спину подушку, раскрыл на закладке и сразу обратил внимание на выделенный чертой текст.

«Есть Свет, есть Тьма и есть Бездна, что разделяет эти начала и не дает Тьме поглотить Свет, а Свету рассеять Тьму. И мир наш существует лишь до тех пор, пока сохраняется такое положение вещей. Как Свет гаснет в Пустоте, так и Тьма растворяется там.

Именно это обрекает жалкие потуги чернокнижников на неудачу, их извращенное сознание просто не способно вместить в себя столько потустороннего, чтобы преодолеть законы мироздания и открыть врата Тьме. Но родится однажды человек, способный не заблудиться в Бездне и не сгореть в безжалостном пламени Извечной Тьмы. И станет он проводником Смерти, и получит невероятное могущество, и послужит причиной гибели нашего мира.

И восстанут из могил мертвые, и станут ходить меж людей исторгнутые Пустотой бесы. И польется кровь, и будет литься она три декады и три дня, а после упадет с черных небес безжалостное пламя и сгорят города большие и малые, и смоют их прах нахлынувшие на землю волны морские. И не уцелеет никто».

«История Оража-на-Рее от основания и до наших дней» — прочитал я вытесненное на обложке название и недоуменно почесал затылок.

История Оража-на-Рее, как же! Да от нее только обложка осталась, а внутрь Марк «Пришествие Извечной Тьмы» преподобного Модеста Оражского запихнул. Ну дает!

Покачав головой, я вернул книгу на подоконник. Читать откровения о гибели мира не хотелось. Бред чистой воды.

Прорваться через Бездну и прикоснуться к Тьме?

Встречал я человека, чувствовавшего себя в Бездне как дома, и встречал человека, несшего в своей душе темный пламень. Первый был уязвим для Тьмы, а второго едва не сожрали бесы. И таких — единицы. Чтоб эти таланты соединились в ком-то одном? Чушь!

Взбив подушку, я развалился на кровати и только начал подремывать, как в комнату заскочил Валентин.

— Началось! — прямо с порога заорал он. — Трехпалый нашелся!

— Где? — немедленно откинул я одеяло.

— В припортовых складах, — сообщил Дрозд и присосался к кувшину с водой.

— Живой?

— Мертвее не бывает.

— Свои избавились?

— Нет, свои капитана как раз прятали. — Усач перевел дух и плюхнулся на стул. — Только не помогло. Двух охранников зарубили, Трехпалого живьем сожгли. Лицо не пострадало, а тело будто головешка. И скальп сняли.

— Похоже, действительно началось. Скальп — это показатель, — кивнул я. — Гуго где?

— За конторой Костаса присматривает, но тот сегодня не появлялся еще.

— Когда совершили нападение на склад?

— Ночью.

— Костас мертв, — поморщился я. — Намекни кому-нибудь из стражников его дом проверить. Только сам не светись.

— Ясно, командир.

— Теперь вы знаете, как действует убийца, — услышите о похожих смертях, немедленно сообщайте.

— Хорошо.

Костас и в самом деле оказался мертв. И он, и пятеро его телохранителей. Как поведали подмазанные Валентином стражники, убийца выломал дверь, перебил охранников и выпотрошил законника — выпотрошил в буквальном смысле этого слова, — но при этом никто из соседей ничего не слышал.

— Вот так и надо было действовать, беса в печень! — выругался Валентин, рассказав о случившемся.

— Не суетись, — поморщился я, застегивая рубаху. — Все только начинается. Будет и на нашей улице праздник.

А пока пусть убийца за нас всю грязную работу сделает. Правда, если промедлим, только и останется, что за ним трупы собирать.

— Себастьян, похоже, еще одна резня! — заскочил в комнату запыхавшийся Гуго и взъерошил слипшиеся от пота седые волосы. — Тут недалеко. На соседней улице практически.

— Кого?

— Каких-то бандитов. Как говорят, мутная компания была.

— Контрабандисты?

— Возможно. И тоже у всех скальпы того… отчекрыжены!

— Валентин, сможешь договориться с бейлифом, чтобы нам дали осмотреть место преступления?

— Зачем?

— За надо.

«Ты узнаешь его, как только увидишь…»

— Хм… — задумался Дрозд. — Придется наплести что-нибудь…

— Наплети. И заплати, не скупись. Деньги у Гуго возьми.

— Как скажешь, командир.

Усач убежал на поиски бейлифа, фокусник повел меня на место. Я едва успевал за циркачом и почем зря крыл невыносимую духоту. Днем моросил мелкий дождик, а к вечеру выглянуло солнце, начало парить, и дышать стало просто нечем. Да еще и в боку кололо.

Не выдержав, я уселся на лавочку, притаившуюся в тени развесистого апельсинового дерева. Перевел дух, зашагал дальше и вскоре увидел толпившихся на улице зевак. Гуго отправился разузнать последние новости; я опустился на каменную ступеньку дома напротив и несколько раз глубоко вдохнул, прогоняя дурноту.

Полегчало.

Вскоре к месту преступления прикатил какой-то важный дядька с усами еще длиннее, чем у сопровождавшего его Валентина. Стражники выстроились чуть ли не по стойке смирно, а толпа без понуканий подалась в разные стороны, освобождая проезд.

Дрозд что-то шепнул оцепившим дом стражникам, и те расступились, позволив мне подняться на крыльцо углового особняка.

— Так, значит, вас эти прохвосты ограбили? — уточнил бейлиф.

— Есть такое подозрение, да, — страдальчески поморщился я из-за боли в пояснице. — Надо бы глянуть.

— Много забрали?

Валентин сделал круглые глаза, я только рукой махнул:

— Деньги забрали и Святые с ними, они ж меня еще ножом в бок ткнули! Чуть не преставился, еле откачали.

— Лихие ребята были, — кивнул бейлиф и распахнул дверь. — Проходите. Посмотрите на них, и сразу жить легче станет. Только уговор — мутить начнет, на улицу бегите.

— Договорились.

Первый мертвец обнаружился прямо в прихожей. А крови-то, крови…

Открыл на стук и получил ножом в горло? Вероятно, так и было. И да — голова со снятым скальпом — зрелище и в самом деле не для слабонервных.

Двое следующих покойников валялись в узеньком коридорчике. Здесь, судя по характеру ранений, убийца орудовал уже чем-то вроде короткой абордажной сабли. И орудовал ловко. Всего-то парой ударов исход схватки решил.

Раскроенная височная кость у одного, до середины разрубленная грудина у другого. И у обоих — побуревшие оскальпованные макушки.

Бейлиф участливо заглянул мне в лицо, побледневшее вовсе не из-за увиденного, а из-за невыносимой духоты, и провел нас в столовую, посреди которой стоял накрытый стол. Тарелки, ложки, бокалы, несколько кувшинов. И тут же рядом — три изрубленных тела. Их не пытали, просто перебили, сочтя досадной помехой.

Зажав нос надушенным платочком, бейлиф приложился к одному из кувшинов и передал его мне. Я хлебнул, протянул сосуд Валентину и задумчиво уставился на стол.

Приборов девять, мертвецов — шестеро.

Вопрос: куда подевались остальные?

— Узнали кого-нибудь? — промокнув платочком губы, спросил бейлиф.

— Нет, — качнул я головой. — Это все?

— Еще один в задней комнате, но его, положа руку на сердце, лучше и не видеть вовсе.

— Ничего, ничего.

Я прошел в указанную дверь и присвистнул. На простенке меж двух окон отпечатался обгорелый силуэт человека. На полу — обугленный до костей труп. Жуткое зрелище.

— Ума не приложу, как его так запалили. Чудом пожар не начался… — продолжил бубнить бейлиф и, усадив меня в кресло, сунул в руки забранный у Валентина кувшин. — Ну вот! Говорил же!

Я сделал несколько глотков и шумно выдохнул, понемногу приходя в себя.

Из колеи выбил вовсе не вид изуродованной плоти. Напугали исходившие от мертвого тела остаточные эманации Тьмы. Сразу вспомнились проклятые наконечники с острова Дивный и призрачное пламя, легко уничтожавшее саму сущность Высших.

Но тут поработали не клинком, нет — пытавшегося удрать жулика приложили боевым заклинанием.

Вот вам и посвященный Ямхани! Вероотступник, принявший язычество; человек, в душе которого угнездилась Тьма…

«Ты узнаешь его, как только увидишь…»

И кто-то полагал, будто с этим чудовищем справится Марк Бонифаций как-его-там-дальше?

Вот уж не думаю.

— Вы в порядке? — потрепал меня по плечу бейлиф и зло глянул на Валентина: — Говорил же…

— Нет, нет! Нормально. Это все духота. — Я неуверенно поднялся из кресла и вышел в столовую. — Больше никого нет?

— Нет.

— Получается, двоим удалось сбежать?

— Посчитали приборы? — рассмеялся бейлиф и погрозил Дрозду пальцем: — А у вашего друга глаз-алмаз!

— Не без этого, — усмехнулся я. — Вам ведь известна эта банда?

— Известна. Только никак на горячем прихватить не получалось.

— Был среди них кто-нибудь шустрый, любивший работать ножом?

— Теперь, когда вы сказали… — пожевал пухлые губы чиновник. — Крутился с ними некий Демис Мышонок. Его среди убитых нет. Думаю — он.

— А последний?

— Кир Ниос. Верховодил в шайке. Этот наверняка уже из города сбежал. Осторожный подонок.

— А Мышонок?

— Попробую разузнать. Но никакого самосуда. Найдете — нам сдадите. Договорились?

— Разумеется! — всплеснул руками Дрозд. — Мы просто объясним, что нельзя резать людей, и сразу сдадим стражникам.

— То-то же! — Бейлиф грозно нацелил на него указательный палец и сказал: — Ладно, ждите на улице.

Мы с Валентином покинули особняк и отошли к скучавшему неподалеку Гуго. Постояли, отходя от мерзкого запаха смерти и горелой плоти, а потом усач задумчиво спросил:

— Все не возьму в толк, как язычник умудрился того парня сжечь?

— Не знаю, — не стал я ничего объяснять. — Не подведет нас твой приятель?

— Да он за деньги мать родную продаст! А уж этого Мышонка… не сомневайся даже. Но раскошелиться придется, не без этого.

Так оно и вышло. Минут через десять бейлиф вышел на крыльцо, что-то сказал подбежавшему к нему Валентину и вновь скрылся в доме.

Дрозд с довольной улыбкой вернулся к нам и прищелкнул пальцами:

— Гуго, организуй коляску!

— Разбежался! — пробурчал фокусник.

— Командир, скажи ему! — возмутился усач. — Неужто вам с вашей больной спиной придется на другой конец города ножками топать?

— Гуго, поймай извозчика, — приказал я и спросил: — Что удалось узнать?

— Этот человечек, Демис Мышонок, пользуется успехом у женщин и, когда припекает, прячется у очередной подружки. Совмещает, так сказать, приятное с полезным. В последнее время его видели с уличной девкой, промышляющей за Рассветным холмом.

— Адрес?

— Есть.

— Едем.

В трущобы у Рассветного холма извозчик нас везти отказался. Да мы особо и не настаивали. К чему привлекать к себе совершенно излишнее внимание? У Мышонка сейчас нервы на пределе, почует неладное — сразу стрекача задаст. Ищи его потом по всему городу. Скользкий тип.

Поэтому, отпустив карету за пару кварталов до нужного дома, мы прогулялись по улице и ввалились в сомнительное питейное заведение прямо напротив развалюхи, в которой снимала угол подружка жулика. Уселись у окна, отшили престарелую потаскуху и успокоили начавшего возмущаться по этому поводу хозяина, заказав пару кувшинов пива.

Валентин не стал дожидаться выпивки и убежал на разведку, а когда вернулся, с довольным видом влил в себя кружку хмельного напитка и заговорщицки подмигнул.

— Девка дома, с ней хмыря какого-то пришлого видели, — доложил он. — По описанию вроде на Мышонка похож. Будем брать?

— Вечереет, — задумчиво глянул Гуго в распахнутое настежь окно, — девке скоро на работу. Может, подождем?

— Как она выглядит, выяснил? — спросил я усача.

— Длинная, светловолосая, хромает. На работу в красном платьице ходит. Черный ход в доме забит, не прокараулим.

— Тогда подождем.

Как ни крути, лучше при хозяйке в квартиру не ломиться. Очень уж пронзительно уличные девки визжат. Не успеем Мышонка спеленать, как на шум уже соседи сбегутся. А сразу наглухо валить — тоже не вариант. Мы ж не душегубы какие. Только если припрет…

Так что посидели, выпили. На улице начало смеркаться, и отставивший кружку Гуго забарабанил пальцами по столу:

— Вот не могу понять, Валентин, как ты все это выяснить умудрился?

— С квартальным пообщался, — пожал плечами Дрозд. — Делов-то.

— И он так тебе это все взял и выложил?

— А почему нет? Рыбак рыбака видит издалека. А я в свое время с сыскарями через день да каждый день общался, вот и сам чуток легавым стал…

— Заметно, — скривился фокусник и обернулся, заслышав азартные шлепки карт. Присмотрелся к троице за дальним столом и улыбнулся: — Я отлучусь, пожалуй…

— Сиди, — потребовал я, держа в уме склонность Гуго к жульничеству. — Нам еще только драки не хватало.

— Я никогда не передергиваю карты в незнакомых компаниях, — с чувством оскорбленного достоинства заявил циркач. — К тому же тогда никто не станет ломать голову над тем, что такие представительные господа позабыли в этой дыре.

— Ладно, иди.

— И Валентин, — склонился Гуго к усачу, — как повышу голос, засади нож в столешницу. Лады?

— Хорошо, — усмехнулся Дрозд и покачал головой: — Горбатого только могила исправит.

— И не говори, — вздохнул я.

— И как вам городок? — неожиданно спросил хлебнувший пива Валентин.

— Душевный. Только жарко тут.

— Душевный? — задумался усач. — Ну может. Самых матерых волкодавов ночной гвардии на новую границу перекинули, а оставшиеся в делах о контрабанде погрязли. Вот и спокойно. А раньше они лютовали…

— Бывал здесь уже?

— Доводилось, — кивнул Дрозд и уставился в кружку, не желая откровенничать. Воспоминания явно оказались не из приятных. Он вздохнул и вдруг произнес: — Я вот все Рживи вспоминаю. Вот там здорово было. В кои-то веки не бродягой себя чувствовал, а человеком. Все на цырлах так и ходили. Ненавидеть ненавидели, конечно, но втихую. Потому как за нами сила была. А тут…

— Всей силы — один патент, — усмехнулся я.

— А хоть бы и так! Бумажки, они поважней золота будут.

— Смотря какие.

— Это точно, — кивнул усач. — Командир, насчет этого дела ничего сказать не хотите? Я ведь нутром чувствую — нечисто здесь что-то. Неправильно.

— Каждый из нас знает ровно столько, сколько ему знать положено.

— Знай я больше, мог бы помочь. Только дайте возможность проявить себя, не подведу.

— У тебя будет такая возможность, — пообещал я и перевел разговор на другую тему: — Как Марк себя проявил, пока меня не было?

— Под ногами не путался, если вы об этом. Нет, проблем от него не было. Вечно какими-то своими делишками занимался да с Бертой собачился. Но это больше она его подначивала.

— Вот и хорошо.

Тут за дальним столом началась перебранка на повышенных тонах, и Валентин немедленно загнал острие навахи в столешницу, да так и оставил торчать нож в потемневшей и липкой от пролитого пива доске. Картежники немедленно притихли, а через пару минут к нам вернулся бренчавшей в руке мелочью фокусник.

Высыпав на стол горсть мараведи, он с довольным видом начал пересчитывать медные монетки; Дрозд с одного взгляда оценил скромный выигрыш и презрительно скривился:

— Ну и стоила ли игра свеч?

— Да что ты понимаешь! — возмутился Гуго.

— Стяжательство — грех, — подлил я масла в огонь.

— Мне просто нравится пересчитывать деньги! — принялся оправдываться фокусник. — Кто-то не пропускает ни одной юбки, кто-то не может обойтись без стаканчика крепленого вина, а я просто люблю пересчитывать монеты! Что в этом плохого?

— Ага, как же! Просто пересчитывать! — не поверил ни единому слову Валентин. — А без жульничества в карты никак обойтись нельзя было? Смотри, продолжишь в том же духе, точно канделябрами побьют.

— Я не шулер, я артист! — хлебнув пива, гордо выдал Гуго. — И не жульничаю, а устраиваю представления! Престидижитации, если вам известно значение этого слова! Поймать за руку можно жулика, художника — никогда! А что деньги? Деньги — тлен, просто плата за выступление.

— Да прям!

— Точно! Хотите знать, почему никогда не устраиваю представлений для незнакомых людей? Я вначале изучаю, прикидываю, подбираю варианты. Необходимо знать, с кем имеешь дело. Один забудет обо всем на свете при виде случайно вывалившейся из лифа груди подавальщицы, а другой даже глазом не поведет, хоть танцуй она голышом на столе. Надо вникнуть в ситуацию, выяснить слабости. Игроки опасаются облавы? Падение кувшина на пол или стук в дверь сработают просто идеально! А если почувствовал напряженность, злость, старые обиды, остается только стравить картежников меж собой. Это искусство, господа! Настоящее искусство!

— Твой бы способности да в нужное русло, — усмехнулся я.

— А что? Разве не справляюсь?

— Есть! — встрепенулся вдруг Дрозд и поспешно выдернул из стола наваху. — Пошла.

— Точно она? — уточнил я, глянув в окно.

— Описание совпадает.

— Ладно, ходу.

Валентин рассчитался за пиво, мы вышли из пивной и перебежали через дорогу. Заскочили в парадное и, морщась из-за целого сонма отвратительных запахов, поднялись по скрипучей лестнице на третий этаж.

— Тут, — указал Дрозд на дверь с бурым пятном, оставшимся от выплеснутого вина.

Я кивнул, и усач пару раз несильно стукнул по хлипким доскам кулаком.

— Кто там еще? — послышалось недовольное бурчание. — Зои, ты? Вали работать, тупая корова!

Дверь только начала приоткрываться, когда Валентин, поднажав плечом, распахнул ее настежь, и с ходу врезал заспанному жулику в челюсть. Пока тот оседал, добавил с ноги, и вылетевший из руки Мышонка длинный узкий нож зазвенел на полу.

— Вяжите его! — Я последним шагнул через порог и прислушался.

Порядок. Не тишина, разумеется, но все как обычно: где-то плачет ребенок, где-то разгорается пьяная свара. Непонятный стук наверху, размеренный скрип кровати в соседней квартире.

Перегородки в доме тонкие — каждый шорох слышно; с допросом особо не развернешься. Заблажит жулик, когда шкуру сдирать начнем, и пиши пропало.

Я убедился, что Мышонок спеленут по рукам и ногам, а в рот ему уже сунули грязную тряпку, брезгливо оглядел тесную комнатушку и, сдернув простыню на пол, уселся на кровать.

— Господа, требуется творческий подход.

— Сейчас прикинем, — задумался Гуго и с отрешенным видом принялся мурлыкать себе под нос какой-то незнакомый мотивчик.

— Да чего тут думать-то? — фыркнул Валентин, закинул оглушенному жулику на шею удавку и слегка ее затянул. Потом ослабил давление и ухмыльнулся: — Вот он, творческий подход, а свои престидижитации можешь засунуть глубоко…

— Да что ты понимаешь в искусстве?! — всплеснул руками фокусник.

— Тихо, — остановил я подельников и присел рядом с Мышонком. — Ты меня слышишь? — Жулик на вопрос никак не отреагировал, и пришлось кольнуть его ножом.

Выпучивший от боли глаза Демис что-то неразборчиво промычал, и я легонько похлопал его по щеке:

— Не волнуйся так. Все хорошо. Сейчас я вытащу кляп, и мы с тобой побеседуем. Вздумаешь поднять крик, пожалеешь. Все понял?

Мышонок кивнул. Я выдернул из его рта обслюнявленную тряпку, жулик пару раз судорожно вздохнул и заголосил. Точнее — попытался. Валентин рывком затянул удавку, и Демис сумел выдавить из себя лишь невнятный сип. В следующий миг Гуго врезал парню под ребра, повалил на пол и добавил еще, но, лишь когда лицо прохиндея налилось кровью, а выпученные глаза стали вываливаться из орбит, Дрозд ослабил петлю.

Я вернул кляп на место и уселся на кровать в ожидании, когда Мышонок окончательно придет в себя. А пока коротышкой занялся Валентин. Ухватив пленника за волосы, он заставил посмотреть на себя и оттянул ворот рубахи.

— Видишь? — указал усач на перечертивший шею шрам. — Я виселицу на собственной шкуре прочувствовал. Уж поверь, тебе это не понравится.

— Думаю, нам требуется еще более творческий подход, — вздохнул я и опустился на корточки. — Помнишь меня?

Мышонок отрицательно помотал головой.

— Не помнишь? А если добавить клетчатый жакет и кепку?

От лица жулика враз отхлынула кровь, он побледнел как полотно и даже попытался отползти.

— На твое счастье, мы пришли не сводить счеты. Нам просто нужна информация. А в качестве подтверждения серьезности намерений… — Я ухватил Мышонка за левую руку, взялся на мизинец и одним резким движением сломал его, выгнув в обратную сторону.

Демис забился в судорогах, и Гуго навалился на него сверху, удерживая на месте. Я плюхнулся на кровать и дал знак Валентину выдернуть изо рта жулика кляп.

— Пикнешь — придушу, — предупредил тот пленника и вытащил тряпку.

— Какого беса вам надо? — прохрипел Мышонок.

— Что случилось сегодня ночью у вас на хазе?

— Не знаю. Кто-то вломился в дверь, я подумал, что облава, и сразу удрал. А что?

— Это была не облава. Кто-то покрошил твоих подельников на куски.

— Да ну?

— Точно.

— Ничего об этом не знаю. Сразу убежал. Сразу.

— Ладно, поверю, — кивнул я. — Тогда у меня к тебе вопрос: кто стоит за поставками «желтой пыли»?

— Какой еще пыли?! — Мышонок повысил голос, и Валентин немедленно затянул петлю.

— Кляп, — потребовал я, а когда Гуго выполнил распоряжение, без колебаний сломал жулику безымянный палец. Дождался, пока тот придет в себя, и пояснил: — Продолжишь запираться, и мы тебя натурально выпотрошим. Ясно?

Гуго выдернул кляп, и подвывавший от боли Демис выплюнул из себя:

— Ясно.

— Кто стоит за поставками «желтой пыли»?

— Не знаю.

— Да ну?

— Стойте! Это правда! Об этом знают только Костас и Кир! Не такая мелкая сошка, как я! Поговорите с Костасом!

Я усмехнулся и покачал головой:

— Скажи лучше, где нам найти Кира.

— Его же убили? — вывернув голову, глянул на меня Мышонок.

— Допустим, нет. Где его логово?

— Я не знаю!

— И почему мне кажется, что ты лжешь?

— Нет! — завопил Мышонок, но Валентин уже затянул на его горле удавку. Гуго запихал кляп и надавил жулику коленом меж лопаток; я взялся за средний палец и резко отогнул назад. Сустав с мерзким хрустом сломался, но пройдоха лишь продолжал бестолково мотать головой.

Тогда я не стал тратить время попусту и присовокупил к трем братцам еще и указательный палец. Теперь кисть жулика напоминала жутковатое деревце, с торчащими в разные стороны надломленными ветками.

Жестоко? Не без этого. Но иногда цель оправдывает средства. К тому же не так давно эта сволочь пырнул меня ножом. До сих пор в поясницу так и стреляет.

— Думаешь, полному калеке больше подавать начнут? — ухватил я жулика за правую руку. — Ошибаешься, когда мы закончим, от тебя мало что останется.

И тут Мышонок сдался. Он принялся биться лбом об пол, а стоило Гуго выдернуть кляп, прохрипел:

— У Кира виноградник за городом. Он точно там.

— Как туда добраться?

Жулик принялся что-то путано объяснить, но Валентин внимательно слушал его и не перебивал.

— Ага, ясно, — наконец кивнул он и велел фокуснику вернуть кляп на место. — Понял, где это. Понадобится повозка.

— Гуго, останешься здесь. А ты, — я легонько пнул пленника под ребра, — если надул нас, готовься подыхать долго и мучительно.

— Идем, командир, — поторопил меня азартно потиравший руки Дрозд. — Надо поторапливаться.

— Идем.

Коляску мы в итоге раздобыли через какого-то знакомого Валентина. Заплатили пиастр, клятвенно заверили подвыпившего дядьку, обрадовавшегося тяжелой восьмигранной монете, будто ребенок сахарному петушку, что вернем повозку утром, и покатили за город.

Вскоре окраины остались позади, коляску начало нещадно раскачивать на кочках, а откуда-то с моря повеяло влажным теплым воздухом. Валентин то и дело подгонял лошаденку, но лишь до тех пор, пока впереди не замаячил темный силуэт горы и дорога не превратилась в узкий извилистый серпантин. Справа — обрыв, слева — почти отвесная каменная стена. Стоит сорваться — и костей не соберешь.

Обошлось. Какое-то время спустя усач остановил конягу и указал на едва различимую в потемках ограду:

— Нам туда.

— Жди здесь, — распорядился я.

— Командир?!

— Жди! Для начала осмотрюсь просто.

— Хоть нож возьмите!

Я только отмахнулся и поспешил к забору, сложенному из крупных необработанных камней. Подобрался к калитке, заметил выломанный засов и едва удержался от ругательства. И здесь опоздали!

Глубоко вдохнув, я заставил себя успокоиться и бесшумно скользнул за ограду. Скользнул и замер, прислушиваясь к ночным шорохам. Но было тихо. Странно тихо, неестественно. Будто все ночные обитатели затаились, боясь малейшим звуком выдать свое присутствие.

Осторожно пошел вперед, заметил силуэт маячившего неподалеку домика и невольно сбился с шага — распахнутые окна сторожки налились непроглядной чернотой. И ночной мрак был тут совершенно ни при чем. Нет, он словно побитая собака поджал хвост и попрятался в глухие закоулки, а дом наполняла самая настоящая Тьма.

Жгучая, страшная, смертоносная.

Способная дотла сжечь душу неосторожного человека.

И что делать? Не отступать ведь…

«Скверну можно заставить принять материальное воплощение. Превратить ее в инструмент, в смертоносное оружие, способное уничтожить любого врага».

Утверждение Раймонда Фуко само собой всплыло в памяти в самый подходящий момент, и я потянул запрятанный под сердцем колючий клубок потусторонней силы. Перегнал его в правую кисть, собрался с духом и рывком вытолкнул скверну вовне. Вытолкнул — но рассеяться не дал, и пространство потекло, искривляемое чуждой ему сущностью. А у меня в руке оказалось зажато нечто, не принадлежащее этому миру.

Увесистое, холодное и… непонятное. Беспрестанно меняющее форму. То растекающееся до размеров копья, то превращающееся в уродливое подобие меча. Угловатого, неровного, проминающегося под напором пальцев. Мерзкого.

Будто сунул руку в распоротую брюшину и стиснул собственные кишки.

Правая кисть начала понемногу утрачивать чувствительность, и стало ясно, что медлить нельзя. Я поднял с земли камушек и швырнул его в распахнутое окно сторожки. В доме негромко звякнуло, и сразу распахнулась дверь. Убийца ступил на крыльцо и преспокойно помахал мне свежеснятым скальпом.

Тьма как-то незаметно рассеялась, и я вскинул в ответном приветствии левую руку:

— Ну здравствуй, Густав. Давненько не виделись.

Густав Сирлин — командир штрафного отряда армии Ланса. Бунтовщик, переметнувшийся на сторону поборников истинной веры. Один из тех, кто приложил руку к исчезновению Жнеца. Чернокнижник, как я всегда небезосновательно подозревал. А теперь еще и посвященный туземного божка смерти.

— Не так чтобы слишком давно, — поморщился Густав. — Вот уж не ожидал тебя тут встретить, Себастьян.

— Жизнь вообще штука непредсказуемая, — пожал я плечами, ни на миг не отводя взгляда от собеседника. — Значит, ты все же перебрался в Пахарту?

После уничтожения Жнеца Густав Сирлин как в воду канул. Учитывая его послужной список, в Тайной службе небезосновательно полагали, что темный сотник в Святых Землях никогда больше не объявится, но нет — вот он стоит передо мной собственной персоной.

Высокий, широкоплечий, мощный. Прямо как в старые недобрые времена.

— Перебрался, — промолвил Густав. — Зачем ты здесь, Себастьян?

— За тем же, зачем и ты.

— Не лезь в мои дела. Не надо.

— Боюсь, это ты влез в мои.

— И что с того?

— Придется договариваться.

— Да ну?

Густав не сдвинулся с места, но внезапно слепленное из скверны оружие показалось мне вовсе не такой уж надежной штукой.

— Давай обрисую ситуацию, как она видится нам, — улыбнулся я. — А ты поправь, если ошибусь.

— Начинай.

— Князья недовольны появлением нового дурмана и послали тебя провести акцию устрашения. Все, что они хотят, — это перекрыть канал поставки «желтой пыли» в Стильг.

— Возможно. А возможно, и нет.

— Брось! Наши интересы в этом деле совпадают. Мне приказано перенаправить поток «желтой пыли» из Стильга… куда-нибудь еще. Полагаю, этот вариант устроит все заинтересованные стороны.

— Плевать на заинтересованные стороны, — усмехнулся Густав. — Мне просто надо довести до конца свою работу.

— В таком случае ты перейдешь дорогу не только Тайной службе, но и лично Малькольму Паре. И будь уверен, счет он твоим нанимателям выставит такой, что им небо с овчинку покажется. Согласись, для всех будет лучше разрешить ситуацию миром.

— Согласись, люди часто пропадают… бесследно. — В голосе темного сотника не чувствовалось угрозы, одна лишь усмешка. — Кому тогда будет предъявлять претензии твой хозяин?

— Люди пропадают — это ты верно заметил, — оскалился я в ответ. — Но их ищут. Некоторых ищут годами. И находят. Одного вот уже почти нашли…

— Кто? — хрипло выдохнул Густав.

— Один очень серьезный господин с полуночи. Признаюсь, на меня он впечатление произвел.

Сирлин закрыл глаза и о чем-то глубоко задумался. У меня даже возникло искушение ударить прямо сейчас. Но нет — так нельзя. Нельзя.

— Чего ты хочешь? — спросил темный сотник какое-то время спустя.

— Имя.

— И поставки «желтой пыли» прекратятся?

— Да.

— Если нет, мне придется вернуться. И подумай сам, хочешь ли ты оказаться в новом списке.

— Имя. Назови мне имя.

— Граф Лантис. Тебе нужен граф Лантис.

— Благодарю. — Я перевел дух и отступил с тропинки, освобождая проход. — На улице человек, будь добр, не трогай его. А лучше вообще не попадайся на глаза.

— Прощай, Себастьян. Не подведи меня.

— Ты сделал правильный выбор.

— Правильным было бы отправить всех в Бездну, — покачал головой Густав и зашагал к воротам. — Береги себя.

— Да уж постараюсь…

Я судорожно стиснул бившуюся в ладони потустороннюю сущность, примерился швырнуть ее в широкую спину темного сотника, но лишь хмыкнул и одним рывком втянул овеществленную скверну обратно в себя. Едва не вскрикнул от пронзительной боли и помахал рукой, дожидаясь, когда пройдет жжение.

Почему не ударил? Не из врожденной порядочности — точно.

Просто минутная слабость и не более того. Да и не ослик, чтобы послушно за подвешенной перед носом морковкой идти. Не подписывался на Ланс работать.

А потом мне пришло в голову, что Густав мог соврать, и благодушное настроение как рукой сняло.

— Валентин! — заорал я, выбегая за ограду. — Валентин!

— Что стряслось? — выскочил Дрозд из темноты.

— Граф Лантис, знаешь такого?

— Нет, — покачал головой усач, — но узнаю.

— Гони в город!

Не свалял ли я дурака, отпустив Густава?

Неужели начал размякать? Или все сделал правильно?

А, беса в душу!

Гони, Валентин! Гони!

5

Пока добирались до города, меня всего колотила нервная дрожь. Правую руку ломило, в пояснице пульсировало невыносимое жжение, а что творилось в душе, словами и не передать.

Плохо было. Очень.

И когда переговоривший с кем-то из своих осведомителей Валентин разузнал адрес фамильного особняка Лантисов, легче не стало. Вполне можем уже на пепелище приехать.

Но нет — резиденция графской семьи оказалась погружена во тьму. Никто не кричал, никто не звал на помощь.

Тишина. Спокойствие. Ночь.

Спят! Просто спят…

Дождавшись, когда успокоится глухо бившееся сердце, я выбрался из коляски, запалил фонарь и спросил у вытиравшего пот с лица Валентина:

— Перо с чернилами не забыл?

— Нет. — И усач протянул мне лист писчей бумаги, плотно закупоренный флакон и гусиное перо.

Я склонился над козлами и в тусклом, неровном свете фонаря принялся писать послание. Меня к его сиятельству точно не пустят, а срочное письмо передать должны.

Ломиться силой — зачем? Поступим, как поступают воспитанные люди. Бумага иной раз передает угрозы ничуть не хуже приставленного к горлу клинка. Благо, грамоте обучены…

Закончив послание и умудрившись при этом не наставить клякс, я присыпал чернила обычной пылью, затем свернул лист и зашагал к особняку. Как оказалось, особняку изрядно запущенному. Признаки упадка не могла сокрыть даже ночная темень.

Заросшие газоны с давно не стриженной травой, разросшиеся кусты, прорехи на замощенной каменной плиткой тропинке. Местами обвалившаяся черепица, потушенные фонари, потрескавшаяся штукатурка. Просто ощущение запустения.

Похоже, славные деньки рода Лантисов остались позади. Неудивительно, что важные господа из Акраи остановили свой выбор на графе. С одной стороны, он человек их круга, с другой — настолько стеснен в средствах, что с радостью ухватится за любую, пусть даже и сомнительную, возможность улучшить семейное благосостояние.

Поднявшись на крыльцо, я несколько раз ударил о дверь медным кольцом, подождал какое-то время и постучал еще. Открыл заспанный лакей в изрядно поношенной ливрее. Впрочем, наличие заплат ничуть не уменьшило свойственной их брату надменности, и на меня слуга посмотрел как на пустое место.

— Какого беса посреди ночи колотишь?! — прорычал он.

— Срочное послание для его сиятельства, — протянул я свернутый листок.

— Давай сюда!

— Ответ нужен безотлагательно, я подожду.

— Жди, жди, — только и усмехнулся лакей.

— Решишь не беспокоить хозяина, утром переломаю тебе все кости.

Слуга с перекошенной физиономией заскочил в дом и сразу лязгнул засовом. Пожав плечами, я уселся на верхнюю ступеньку крыльца и приготовился к долгому ожиданию.

Но ждать не пришлось. Сначала через щели в закрывавших окна первого этажа ставнях начали выбиваться лучи неровного света, затем послышались взволнованные голоса, и вскоре опять наступила тишина. Какое-то время ничего не происходило, а потом донельзя удивленный лакей распахнул дверь и пригласил меня войти. Проводил в рабочий кабинет графа и оставил нас наедине.

Хозяин особняка уже сидел за столом и в очередной раз перечитывал составленное мной послание.

— Что это? — Бледный как мел человечек в домашнем халате прихлопнул ладонью записку и повысил голос: — И кто вы такой?

— Меня зовут Шило, а перед вами лежит предложение о сотрудничестве от деловых людей Акраи.

— Плевать, как вас зовут! Кто позволил вам среди ночи врываться в мой дом?! — сорвался граф на визг. — Что вы себе позволяете?!

Я промолчал.

— Убирайтесь немедленно и никогда больше не возвращайтесь!

— Вам известно, что случилось с законником Хидисом? А с капитаном Ксисом? Нет? Ну уж о судьбе банды Ниоса вы не слышать не могли, полагаю.

— Вы мне угрожаете?! — опешил Лантис. — Да вы знаете, кто мои друзья? Да вас на каторге сгноят!

— Это был вопрос. Просто вопрос. Не угроза. — Я подошел к столу и опустился в кресло. — Знаете, кто сотворил это с ними?

— Кто? — против собственной воли спросил граф.

— Убийца, подосланный пахартскими князьями. Они, видите ли, крайне недовольны тем обстоятельством, что из-за вашей «желтой пыли» падает спрос на их опиум.

— Не понимаю, о чем вы!

— Не стоит. Шила в мешке не утаишь.

— Я вызываю стражу!

— Мне удалось перехватить убийцу и убедить его дать вам шанс. Не договоримся — и он заберет вашу жизнь. И не только вашу. Подумайте о семье! — И я обвел рукой развешенные по стенам фамильные портреты. — Подумайте о них.

— Мои партнеры… — граф судорожно стиснул пальцами краешек стола, — мои партнеры этого так не оставят!

— А вам-то что с того? В итоге ваши партнеры договорятся с князьями, но мертвых это не воскресит. Все вернется на круги своя, только уже без вас. Лично меня такой бы вариант точно не устроил.

— Чего вы хотите? — откинулся хозяин особняка на спинку кресла.

— Ничего особенного. Мы просто будем выкупать всю «желтую пыль» оптом. И даже готовы предложить цену на четверть выше нынешней. Разумеется, вашим партнерам знать об этом вовсе не обязательно.

— Ничего не выйдет, — вяло отмахнулся граф. — Собираетесь торговать дурманом в Драгарне? Ночная гвардия этого так не оставит.

— Вы слишком плохо о нас думаете, — улыбнулся я. — Бочонки с «желтой пылью» пойдут прямиком в Нильмару, а оттуда — на полночь. В Ланс, в Норвейм. Перед ночной гвардией вы останетесь чисты.

— В самом деле? — Безнадегу в глазах собеседника начала сменять зарождающаяся надежда. — Вы гарантируете?

— Мы деловые люди, зачем нам рисковать? — Мне даже не по себе стало оттого, сколь легко сломался граф. — Вскоре придет человек и согласует с вами финансовые вопросы. Где забирать бочонки, будете сообщать уже напрямую ему. Больше вам не понадобятся услуги контрабандистов.

— Хорошо. Непременно. Буду ждать.

— Ждите. И не волнуйтесь — все уже позади.

Я заколебался, не надавить ли еще, чтобы выяснить имена его стильгских партнеров, но решил, что Малькольму Паре такое самоуправство вряд ли придется по душе. А потому просто встал и, не прощаясь, покинул притихший, будто затаившийся в страхе, особняк. Вышел через предупредительно распахнутую лакеем дверь, спустился с крыльца и поспешил прочь по садовой дорожке.

Враз отступили все горести и заботы, и даже вконец онемевшая правая кисть не могла омрачить нахлынувшей радости. Так всегда — чем сомнительней поручение, тем легче становится, когда удается с ним покончить. Главное теперь побыстрее выкинуть все из головы…

Но выкинуть не удалось — внезапно я уловил краем глаза какую-то неправильность и замер на месте.

— Отрадно видеть вас, господин Март, пребывающим в столь замечательном настроении.

Темный силуэт куста — куста?! — ступил на тропинку и превратился в фигуру высокого худощавого мужчины весьма представительного облика. Качавшаяся в левом ухе серьга поймала вырвавшийся из рассохшейся ставни лучик света и неожиданно вспыхнула рубиновым огнем.

Бесы!

— Полагаю, наша встреча не простое совпадение? — нахмурился я. От дурных предчувствий по спине заметались колючие мурашки, и немудрено — если уж франт заявился собственной персоной, дела плохи.

Но как, бес его забери, он меня выследил? Как?!

— Меня не интересуют ваши делишки, — с презрительной гримасой промолвил ланский шпик. — Вы встречались с интересующей меня личностью и должны были либо убить его, либо задержать.

— Должен? Сильно сказано! — беспечно фыркнул я, хоть от одного вида собеседника и начинали подгибаться колени.

Так посмотришь — обычный аристократ или состоятельный буржуа. Холеный, с аккуратной бородкой, острым носом и растрепанной шевелюрой. В голосе чувствовался акцент, свойственный выходцам из континентальной части Ланса, но уловить его могло лишь натренированное ухо.

Наверное, все дело было в глазах, столь поразивших меня еще при первой встрече в Леме. Темные, бездонные, пугающие. Словно через них взирал не человек, а потусторонняя сущность.

Но — чушь, конечно. Присутствия скверны не ощущалось. Это человек, просто человек.

— Ах, Себастьян, дорогой мой Себастьян, — опечаленно покачал головой франт, и от прозвучавшей в его голосе грусти сделалось не по себе. — Я, право, начинаю в вас разочаровываться. Вы так прекрасно проявили себя во время войны, отменно сработали в Леме… Что же с вами случилось потом? Сначала провал элементарного поручения в Рживи, теперь здесь…

— Есть один момент — я не работаю на вас.

— Разве наше сотрудничество строилось не на взаимовыгодной основе? Другой бы зубами ухватился за такое предложение. Мне казалось, у нас большое будущее, но все эти ваши ошибки…

— Не ошибается только тот, кто ничего не делает, — возразил я, мысленно кляня невесть куда запропастившегося Валентина.

— Вы даже не попытались его остановить!

— И только поэтому еще жив! — рявкнул я в ответ. — Вы знаете, кто этот язычник? Встречались когда-нибудь с ним лицом к лицу?

— Встречался ли я с ним? А зачем иначе мне его голова? — прошипел враз растерявший всю свою респектабельность господин. — Есть какие-либо предположения?

Мне с трудом удалось не отшатнуться от разъяренного собеседника. И с еще большим трудом невозмутимо спросить:

— Вы искали меня, чтобы поведать о своем разочаровании?

— Не за этим. — Франт взял себя в руки и требовательно спросил: — Где он? Куда отправился? Кто его следующая цель?

— Представления не имею. Какой мне прок забивать голову подобной ерундой?

— Если информация окажется полезной, наш договор останется в силе.

— Вряд ли она окажется полезной. Густав решил вернуться в Пахарту…

— Тьма! — выругался шпик, развернулся и, раздраженно помахивая тростью, зашагал прочь.

Я шагнул следом.

— Постойте! — окликнул странного господина. — Информация о заговоре! Готов предложить за нее хорошие деньги!

Франт резко остановился, обернулся и покачал головой.

— Ты так ничего и не понял, Себастьян, — скривился он. — Информация — это власть. А деньги — ничто.

И ланский шпик растворился в ночной темени, будто сквозь землю провалился.

Лихо! Ловок, шельмец!

Я оттянул прилипшую к телу рубаху, перевел дух и вдруг вспомнил о Валентине.

Да где же он, в конце концов?

И полный дурных предчувствия я побежал к повозке. Подскочил к развалившемуся на козлах усачу, дернул за руку и выругался в голос, когда тот с трудом разлепил веки и уставился на меня мутными со сна глазами.

— Виноват, командир. Задремал, — растерянно пробормотал Валентин.

Я выругался вновь. На этот раз — от облегчения.

Могли ведь и перо в бок загнать. Не со зла, а в порядке порицания моих ошибок.

Но обошлось.

Сейчас — обошлось. А в следующий раз?

Слишком уж легко нас ланские ищейки выслеживают. Сначала в Леме, потом в Рживи, теперь здесь. Так дальше продолжаться не может. Если пустить ситуацию на самотек, рано или поздно огребу по первое число. И сам сгину, и других под монастырь подведу. Надо разобраться с этим странным господином. Надо. Иначе никак.

— Едем, командир? — предложил Валентин Дрозд.

— Пройдусь, пожалуй, — махнул я рукой и зашагал в ночь, а растерянный усач так и остался стоять, провожая меня озадаченным взглядом.

Не понимает? Да и Святые с ним.

Просто захотелось развеяться, вот и все…

С моих слов записано верно,

Себастьян Март

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. Вы признаете, что в 975 году В. С. организовали преступную группу, целью которой является распространение дурмана, известного как «желтая пыль»?

Подсудимый. Нет, целью операции было полное прекращение его распространения.

Обвинитель. Разве нанятые вами люди до сих не получают «желтую пыль» с острова Дивный и не реализуют ее на территории Ланса и Норвейма?

Подсудимый. Перед продажей «желтая пыль» смешивается с опиумом и другими примесями, получаемая таким образом смесь менее пагубно сказывается на…

Обвинитель. Вопрос не о пагубности! Вопрос о факте распространения! Распространением занимаются ваши люди?

Подсудимый. Этим занимаются люди, работающие на королевскую Тайную службу Стильга.

Защитник. Кто отдал приказ на осуществление данной операции?

Подсудимый. Малькольм Паре, глава королевской Тайной службы.

Защитник. Куда в конечном итоге поступают средства от реализации?

Подсудимый. В неофициальный фонд королевской Тайной службы.

Защитник. Получаете ли вы лично от этого какой-либо доход?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Кто именно контролировал реализацию «желтой пыли» до вашего вмешательства?

Подсудимый. Достоверно мне об этом ничего не известно.

Обвинитель. На чем же тогда основаны ваши домыслы о том, что за этим стоял ряд высокопоставленных вельмож?

Подсудимый. Это лишь рабочая гипотеза.

Обвинитель. Проводились ли какие-либо расследования на этот счет?

Подсудимый. Насколько мне известно — нет.

Обвинитель. По какой причине?

Подсудимый. Остров Дивный не подпадает под юрисдикцию королевской Тайной службы.

Обвинитель. Разве граф Лантис в ходе беседы не раскрыл вам личности своих покровителей?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. А вы его спрашивали об этом?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. По какой причине?

Подсудимый. Граф Лантис и без того был слишком напуган, а мне требовалось заключить с ним сделку. Любые расспросы подобного характера были на тот момент неуместны.

Обвинитель. И разговор проходил именно так, как вы рассказали на предварительном дознании?

Подсудимый. Да.

Обвинитель. Как вы тогда объясните тот факт, что вызванный на рассвете в дом графа лекарь наложил на лицо и голову хозяина более пятидесяти швов?

Подсудимый. Мне об этом ничего не известно.

Обвинитель. Вы не прибегали к насилию?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Не пытали его?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Так что же тогда произошло?

Подсудимый. Рискну предположить, что его сиятельство разнервничался, выпил лишнего и упал. В его доме были очень крутые лестницы.

Обвинитель. По данному эпизоду вопросов более не имею.

Защитник. Мог ли после вашего ухода кто-либо другой посетить графа и нанести ему вышеуказанные повреждения?

Подсудимый. Мне об этом ничего не известно, но такую возможность исключать нельзя.

Защитник. Вопросов больше нет.

Допрос четвертый

Меж двух огней

Месяц Святого Иоанна Грамотея

год 976 от Великого Собора

1

Люди везде одинаковы. Какую страну ни возьми — хоть Ланс, хоть далекую Пахарту, — обывателя интересуют лишь две вещи: как набить брюхо и как позабыть о бренности собственного существования. Одни ищут забвение на дне стакана, другие выпивке предпочитают опиум, но и дурман, и даже тяга к противоположному полу уступают подспудному стремлению пощекотать себе нервы.

Посетите любую публичную казнь, приглядитесь к толпе. Сколько в глазах зевак азарта, сколько в их душах яростного желания не пропустить ни малейшего мига чужой агонии! И в самом деле — когда еще выпадет возможность понаблюдать за чужим падением в Бездну?

Это ведь так завораживает. Позволяет хоть ненадолго позабыть про изматывающий страх перед смертью, помогает поверить в браваду «все там будем».

Все — да. Но кто-то раньше, а ты позже. И значит, беспокоиться не о чем. Можно пить, спать, есть, любить, желать. Главное — не думать.

Не думать — да.

Но не получается.

Первым на грубо сколоченный помост вышел Изгоняющий. Страшная фигура в бесформенной черной хламиде подняла руку и сразу наступила тишина. Умолкли даже подвыпившие матросики, невесть как забредшие сюда по дороге из кабака в бордель. Обычная тряпичная маска сразу приковала к себе всеобщее внимание, а когда затянутая в кожаную перчатку ладонь резким движением указала на подогнанный к помосту фургон, по толпе прокатился многоголосый вздох.

Беспокойство, предвкушение, нетерпение — один неосознанный возглас прекрасно выразил все обуревавшие зрителей эмоции, а стоило двум мускулистым бугаям выволочь на всеобщее обозрение закованного в цепи бесноватого, публику словно прорвало, и меж людей забегали шепотки, шепотки, шепотки…

Натянутые смешки и тщательно скрываемый за бахвальством ужас.

У всех на уме лишь одно: сейчас мы увидим, как это происходит на самом деле. Сейчас мы увидим…

Ха! Одержимый рванулся, и от спокойствия зевак не осталось и следа!

Первые ряды в испуге отшатнулись, кто-то не удержался на ногах, свалился сам и повалил соседа, кто-то и вовсе стал прорываться на выход. Ругань мужчин, истеричный визг женщин.

Но путы выдержали, а здоровяки, прятавшие лица под островерхими колпаками с прорезями для глаз, уперлись ногами в доски и остановили нечленораздельно рычавшего бесноватого, прежде чем тот смог дотянуться до разбегавшихся зрителей. По обнаженным торсам ассистентов Изгоняющего заструился пот, и они начали медленно расходиться в стороны, ни на миг не давая ослабнуть до скрипа натянутым цепям.

Изо рта несчастного пошла пена, он задергался, снова рванулся — раз, другой, да только железные оковы крепко-накрепко притянули руки к туловищу, и невзрачному на вид мужичонке оставалось лишь следовать за своими мучителями.

И чем ближе его подводили к неподвижно замершему Изгоняющему, тем спокойней становились зеваки. Предвкушение невиданного зрелища вновь подавило страх, и по толпе волнами расходилось ожидание чего-то невыразимо таинственного.

Изгоняющий очень точно уловил изменения в настроении людей и без промедления затянул молитву. Громкий, хорошо поставленный голос легко перекрыл шепотки и начал гулко разноситься под куполом, да так, что разобрать не удавалось ни единого словечка. Но никто особо и не прислушивался — собравшиеся со священным трепетом внимали разворачивающемуся действу.

И немудрено: бесноватого затрясло, потом несчастный дико взвыл, и притихшие было зрители вновь заволновались. Впрочем — напрасно. Глаза мужичонки закатились, он обмяк и удержался от падения исключительно благодаря цепям. Выгадав момент, Изгоняющий подступил к нему и хлопнул ладонью по вспотевшему лбу.

Кранк!

Лопнувшие стальные звенья разлетелись в разные стороны; ассистенты попадали с помоста, а бесноватого и вовсе отбросило обратно к фургону. Покачиваясь, он с трудом поднялся на ноги, и зрители просто обезумели.

Крики, вопли, паника. Несколько дамочек упали в обморок, кавалеры бросились приводить их в чувство, а самые слабонервные пустились наутек по специально оставленным проходам. Но большинство зевак не сдвинулись с места и, затаив дыхание, наблюдали за неуверенно взбиравшимся по лестнице одержимым.

Точнее, бывшим одержимым. Избавившийся от поработившего душу беса несчастный повалился в ноги Изгоняющему и принялся со слезами на глазах целовать полу его хламиды.

Все, занавес.

Нисколько больше не интересуясь происходящим, я жестом велел Марку Тарнье продолжить наблюдение за набившимися в шатер зрителями, а сам стал проталкиваться к выходу, где пара городских стражников теснила на улицу циркового старшину. Тот возмущался, махал руками и кричал, но силы были неравны, и вскоре старого пройдоху без лишних церемоний выпихнули за полог.

Я выскочил следом и с безопасного расстояния начал наблюдать за окружившими циркача парнями в кирасах, морионах и мундирах сине-зеленой расцветки. Точнее даже не за вооруженными алебардами и кошкодерами бугаями, а за внешне ничем не примечательным мужичонкой, от которого на деле исходила основная опасность.

— Ну и что же тут у нас происходит? — лениво спросил чиновник. — Что вы тут устроили, а?

— Дак как же ж! Дак разве ж? — Циркач моментально успокоился и вытащил из-за пазухи свернутый несколько раз лист бумаги. — Вот же ж, написано черным по белому: разрешаем показ представления «Святой Николас изгоняет бесов». Вот же ж и отметки о согласовании! От магистрата, от канцелярии монастыря Всех Святых, от…

— Ну-ка дай. — Проверяющий выдернул потертую на сгибах бумагу, пробежался по ней взглядом и ухмыльнулся: — А зрителям вы сообщали, что это всего лишь представление? Где на афишах такое указано?

— Дак это ж такой же ж творческий замысел! — начал было старшина, но глянул в равнодушные глаза чиновника и вздохнул: — Не пройдет?

— Не-а, — мотнул тот головой.

— Простите нас на первый раз! — взмолился циркач. — Простите неразумных! Мы же ж не со зла, а исключительно по скудоумию!

Чиновник с брезгливой гримасой взвесил в руке сунутый ему кошель и сменил гнев на милость:

— Выношу на первый раз предупреждение! И зарубите на носу — теперь я с вас глаз не спущу!

И он в сопровождении гоготавших стражников отправился по своим делам. Цирковой старшина подошел ко мне и поморщился:

— Вот же ж кровопийца!

— Много дал?

— Да нет, мастер Глум, отобьется. Чего там…

Мастер Глум — это я. Сержио Глум — разорившийся антрепренер, вместе с остатками труппы примкнувший к вольной цирковой артели.

Конспирация…

Я хлопнул старого пройдоху по плечу и нырнул в шатер, где собрались участники представления. Не успевший еще избавиться от хламиды Гуго помахал мне маской, а игравший роль бесноватого артист прополоскал рот, сплюнул под ноги и поморщился:

— Все, баста! Дальше без меня! Эта ваша пена — чисто кошачья моча!

Цирковые борцы — те самые ассистенты, — весело расхохотались; я тоже улыбнулся и покачал головой:

— Не беспокойся, теперь найдем кого-нибудь другого.

— Вот и замечательно! — обрадовался парень и зло глянул на борцов: — А вы чего ржете? Чуть ребра цепью не переломали, гады!

— Зато никто фальши не заподозрил, — пожал плечами один из бугаев.

— Слышал, сколько визгу было? — усмехнулся второй.

— Гуго, ты за выступление уже рассчитался? — спросил я фокусника.

— Сейчас, сейчас, — засуетился тот. — Сейчас все будет.

— Марка не видел?

— Нет, он пока не заходил.

Я кивнул и отправился на поиски брата-экзорциста. Вечер обещал быть долгим.

Жизнь сотрудника Тайной службы можно назвать какой угодно, но только не скучной. Скучать нашему брату просто некогда. Сегодня ты здесь, а завтра уже на другом краю Святых Земель. И никогда не угадаешь, куда в следующий раз закинет судьба…

Вот так и со мной вышло. Остаток года девятьсот семьдесят пятого от Великого Собора безвылазно проторчал в Нильмаре, подбирая людей для переправки «желтой пыли» на полночь, а стоило только сбить команду, как руководство в срочном порядке выдернуло обратно в Акраю. И всю весну — Марна, Алезия, Крайданг. Марна, Алезия, Крайданг. Марна, Алезия…

А куда деваться? Норвейм всерьез обеспокоился безопасностью своей полуденной границы и начал мутить воду в этих союзных Стильгу королевствах. Еле совладали.

И вот теперь я здесь — в самом сердце Драгарна, в Лиране.

Да еще и с заданием из разряда «пойди туда, не знаю куда; отыщи то, не знаю что».

Поручение и в самом деле оказалось не из банальных. Убить — что? Убить — просто. Устранить можно любого, была бы поставлена задача. Куда сложнее, по крупинкам собирая обрывки слухов и кусочки сплетен, выявить слабое место противника и не засветиться при этом самому. Это и есть наш хлеб.

Но что делать, когда противника нет? Как отыскать уязвимость того, что официально никогда не существовало?

Когда формальное следствие окончательно зашло в тупик, наверху всполошились и потребовали в срочном порядке выяснить, кто именно использовал бесноватых для распространения заразы в Леме. А Малькольм Паре, недолго думая, поручил расследование нам.

Подумаешь, ерунда какая — проникнуть в одну из наиболее охраняемых тайн нашего закатного соседа! Тайну, о которой и слыхом не слыхивал ни один из завербованных Тайной службой вельмож.

Самоубийство чистой воды, скажете вы? Вполне может статься, что и так…

Остановившись перед шатром, я в раздражении пнул вбитый в землю колышек и беззвучно выругался. За неполный месяц расследование не продвинулось ни на шаг. Никаких догадок, никаких перспектив. Одно лишь смутное подозрение, что не принимаю в расчет какое-то чрезвычайно важное обстоятельство. Только вот никак его сформулировать не получается. Словно в темноте прямо над ухом зудит комар, а попробуешь прихлопнуть — пустота.

В отличие от Ланса, местные власти не ограничивали в правах ни экзорцистов, ни экзекуторов. Предельно жестко регламентировали деятельность, но из страны не выдворяли и частенько прибегали к их помощи. Спасением душ аристократов занимались братья ордена Изгоняющих; преступников же и прочих недостойных жизни отбросов прилюдно отправляли в Бездну палачи Пламенной длани.

А вот обывателями занимались приходские священники и монахи ордена Фредерика Копьеносца. Многих бесноватых святые отцы возвращали к нормальной жизни, но некоторые буквально растворялись в воздухе. Был человек и не стало. Куда подевался — непонятно. Кто стоит за исчезновением — тоже. Просто ночью к дому подъезжала карета, а дальше — неизвестность.

Никто ничего не помнил, не видел, не знал. И даже не слышал, ибо вопросы на эту тему категорически не приветствовались. Все в руках Святых. Пропал человек, значит, так надо.

Сомневаешься? А какое тебе дело до грешника? Уж не еретик ли ты, добрый человек? Может, стоит монахов ордена Фредерика Копьеносца кликнуть? Они дурные мысли из твоей головы быстро выбьют. Или выжгут. Раскаленным железом.

И неважно, кто ты — безродный фигляр или цельный граф. Нельзя сомневаться в воле Их.

Отдернув полог, я прошел в шатер и с тяжелым вздохом оглядел дожидавшихся меня подельников.

Откинувшаяся на спинку шаткого стула Берта тяжело дышала, сложив руки на заметно округлившемся животе. И, хоть под просторным платьем небогатой горожанки скрывалась набитая пером подушка, не знай я об этом, ни за что бы не заподозрил подвоха.

Приставленный к нам Марк Бонифаций Тарнье к столь изощренному маскараду прибегать не стал и снова вырядился в потертый костюм небогатого писаря. Времени зря он не терял и, заняв место под висевшим на крюке фонарем, читал какую-то книгу.

Валентин Дрозд пил воду. Морщился, кривился и вновь пил. Неудивительно — вчерашний его поход по кабакам завершился лишь на рассвете, а непьющий морячок бросался бы там в глаза еще почище неподкупного стражника. Претензий к усачу не было: как-никак в питейных заведениях он не развлекался, а работал. Ну — почти не развлекался.

— Марк, — обратился я к брату-экзорцисту, — заметил что-нибудь интересное?

— Нет, в этот раз ничего, — не отрываясь от книги, мотнул тот головой.

— А вы?

— Тоже пусто, — тяжело отдуваясь, произнес Валентин.

— Плохо.

Представления с изгнанием бесов устраивались вовсе не с целью как-то на этом заработать. В первую очередь нас интересовала реакция публики и возможность, не вызывая никаких подозрений, разговорить тех, кто хоть что-то видел или слышал.

Попробуй подойти с подобными расспросами к кому-нибудь на улице — и тебе не скажут ничего. Еще и стражников кликнут. А вот впечатленные представлением зрители делились друг с другом такими вещами, о которых бы и заикнуться в обычной обстановке побоялись.

— И какие планы на сегодня? — спросил Дрозд. Задумчиво глянул на кувшин с водой, но наполнять себе кружку пока не стал.

— Давайте Гуго дождемся, — поморщился я.

— А где он, кстати?

— Здесь он, здесь. — Прошмыгнувший в шатер Гуго задернул полог и с невозмутимым видом поинтересовался: — Я не сильно опоздал?

— Не сильно. — Устраивать разнос не хотелось. — Берта, рассказывай.

— Опять? — горестно вздохнула девушка. — Ладно, слушайте. На вчерашнем представлении один расчувствовавшийся простак болтал о пропавшем в прошлом году племяннике и брате, который на днях случайно заметил сына в проезжавшей мимо карете с зарешеченными окнами. Отец бросился вдогонку, но получил плетью и отстал. Заметил лишь, что карета свернула в какой-то переулок, а когда выехала обратно, сына в ней уже не было.

— А чего молчала? — встрепенулся Валентин.

— Проверяла, — огрызнулась циркачка. — Самого отца застать не получилось, но об этом случае все соседи втихаря судачат. И след от плети многие видели.

— Тот переулок нашла? — уточнил я.

— Да! — Берта состроила недовольную гримасу и продолжила рассказ: — Переулок глухой, застроен доходными домами. Возможно, бесноватый до сих пор в одном из них.

— А ведь похоже на зацепочку! — оживился Гуго.

— Беса давно изгнать могли, — не разделил его воодушевления Марк.

— Зачем тогда парня в зарешеченной карете возить?

— А! — смутился экзорцист. — Тогда да. Стоит проверить.

— Вот этим мы сегодня и займемся, — объявил я. — Собирайтесь.

— И что, мы вот так — без плана, без подготовки? — возмутился Валентин. — Командир, мы на пикник собираемся или людям глотки резать?

— Идем на разведку. — Я вытащил из кучи тюков увесистую сумку и поставил ее на колени Берте: — Здесь инструменты.

— Опять за вас тяжести таскать! — ожгла меня недовольным взглядом девушка. — А я в положении, если ты не заметил!

— Именно поэтому сумку нести тебе. Беременную стражники точно останавливать не станут. Или хочешь, чтобы нас с оружием замели?

— А может, я понесу? — предложил вдруг Марк. — Мы пойдем будто вместе. Ну вы понимаете…

— Идет! — обрадовалась циркачка.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. Пусть Марк за последний год окреп и возмужал, но внимание стражников вряд ли привлечет. Тем более в компании с беременной подружкой.

— Все, выходим! — скомандовал я. — Берта и Марк, идете первыми, мы за вами. И не суетитесь, сейчас осмотримся просто.

— А инструменты зачем тогда? — удивился Дрозд и пригладил торчащие в стороны усы.

— Лучше иметь инструменты, когда они не нужны, нежели не иметь их, когда они понадобятся, — с важным видом выдал Гуго. — Съел?

— Прикуси язык! — шикнул на него Валентин, поправил шейный платок, закрывавший след веревочной петли, и поморщился. — Авантюра какая-то…

— Не стони, — отшил его фокусник.

— Сам не стони! — Усач сунул за голенище сапога наваху, заметил мой удивленный взгляд и развел руками: — А что такого, командир? Здесь если ты без ножика, то и не мужик! Все так ходят!

— Ладно, — махнул я рукой и погладил отпущенную перед отправкой в Драгарн короткую бородку. — Оставляй.

В полосатой хлопковой фуфайке, просторных штанах и с серьгой в ухе Валентин выглядел как только-только сошедший с корабля морячок, и стражи порядка скорей бы удивились, не обнаружив у него при обыске ножа.

Мы вышли из шатра, и Дрозд махнул рукой одному из прикормленных им головорезов:

— Присмотри!

— Лады.

Пятерка перебивавшихся случайными — столь же случайными, сколь и незаконными, — заработками парней считала главным в нашей компании именно усача, и я не спешил их в этом разубеждать. Как, впрочем, и привлекать к серьезным делам. А вот если понадобится делать ноги, вечно поддатые бузотеры легко отвлекут на себя внимание стражников.

Перешагивая через тут и там натянутые распорки, мы покинули заставленный шатрами пустырь и очутились на узенькой улочке с теснившимися друг к другу обветшалыми домишками. О былом благополучии района теперь напоминали лишь наглухо перекрытые арки, ведущие во внутренние дворики, да обколовшаяся лепнина на стенах. Немного поплутав по лабиринту замусоренных проездов, тесных проходов и каменных лестниц, наша компания вышла к поражавшему своей шириной проспекту Святой Майи.

Впрочем, на окраину не приходилось и малой части архитектурного великолепия центральной улицы Лираны. Ни золоченых крыш, высоченных шпилей и облицованных разноцветным мрамором стен дворцов, ни скверов, фонтанов и памятников давным-давно почившим в бозе королям. Лишь изредка попадались выстроенные наособицу молельные дома с примыкавшими к ним колокольнями — вот, считай, и все.

Куда чаще встречались вывески питейных заведений, борделей и винных лавок. Ну и публика по проспекту гуляла соответствующая. Подвыпившие моряки, дебоширы с городского дна, уличные девки. Случайные прохожие брезгливо переступали через конские яблоки и торопились поскорее отсюда убраться, а студиозусы и невысокого ранга чинуши ходили от кабака к кабаку исключительно шумными компаниями. Облюбовавшие подворотни сомнительные личности провожали гуляк нарочито безразличными взглядами; извозчики, высадив клиентов, никого к себе не брали и лишь нахлестывали лошадей. И неспроста: с важным видом прохаживавшиеся тут и там стражники реагировали только на самые возмутительные случаи нарушения общественного порядка да гоняли выпивох, решавших справить на всеобщем обозрении малую нужду.

Время от времени к Марку и Берте подваливали какие-то проходимцы, но девушка с милой улыбкой указывала на нас, и жулики всякий раз ретировались, не решаясь искушать судьбу.

Вскоре проспект сузился, и циркачка остановилась у нужного переулка. Мы свернули и сразу наткнулись на компанию, заглянувшую сюда отлить. И судя по непередаваемому запаху и потекам на стенах домов и заборах, укрывались здесь от взоров бдительных — и алчных! — стражей порядка не они одни.

— Однако… — пробормотал Гуго. — Искать здесь бесноватого — все равно что иголку в стоге стена…

И действительно, в глухом переулке оказалось не два доходных дома и даже не три, а целых пять. Попробуй угадай, какой именно нужен. А ведь они, ко всему прочему, на сущие клетушки разделены, и люди тут живут, будто в муравейниках…

— И это если бесноватого в самом деле из кареты высадили, — почесал затылок Валентин. — Похоже, опять пустышка.

— Первый раз, что ли? — пожал я плечами.

— Не первый, — ухмыльнулся Дрозд и дернул себя за ус. — Поди, уж второй десяток пошел.

— Эх, лучше б заново тот дом с прикованными к стенам милашками проверить, — вздохнул Гуго, и по его лицу расплылась мечтательная улыбка.

А я лишь досадливо поморщился. Вместо бесноватых там содержались девицы легкого поведения, и был это, как легко догадаться, всего-навсего дорогой бордель. Настолько дорогой, что поход туда Гуго пробил в наших фондах изрядную брешь.

И тут ко мне подошел бестолково озиравшийся до того по сторонам Марк.

— Я могу попробовать отыскать бесноватого, — предложил он.

— Каким образом?

— Нас учат чувствовать скверну на расстоянии, а душа бесноватого — вместилище ее, — пояснил брат-экзорцист. — Но придется обойти все дворы.

— Значит, так! Вы двое, — указал я на Берту и Марка, — приехали к родственникам и никак не можете найти их дом. Мы ждем вас здесь. Если что — кричите.

— Вечно все самой делать приходится, — покачала головой Берта и взяла экзорциста под руку: — Идем, кавалер…

Тот улыбнулся, несколько раз глубоко вздохнул и неуверенно, будто слепой, зашагал вместе с девушкой через дорогу. Я обогнал его, заглянул в лицо и выругался: Марк и в самом деле шел с закрытыми глазами. И при этом — вертел головой по сторонам, принюхивался и прислушивался.

— Говори всем, что он перебрал, — предупредил я оторопевшую девушку.

— Пьянь, — вздохнула Берта.

— Я не… — всполошился брат-экзорцист. — Это лишь…

— Не отвлекайся, просто репетирую, — успокоила его циркачка.

Парочка прошла в распахнутые ворота, а я вернулся к Валентину и Гуго, которые прислушивались к доносившимся из-за ограды пьяным крикам. Постояли, помолчали. В переулок заглянули очередные страдальцы, нисколько не смущаясь нашим присутствием, они облегчились и потопали обратно к проспекту.

— Никакой культуры, — вздохнул Гуго. — И для этих людей мы устраиваем представления!

— Никто другой к нам и не придет, — фыркнул Валентин. — Какие представления, такие и зрители.

— За себя говори! — немедленно полез в бутылку фокусник. — Престидижитация — высокое искусство…

— Идут! — встрепенулся я, но Берта лишь отрицательно покачала головой и повела экзорциста к следующему дому.

— Нет у меня на него надежды, командир, — неожиданно произнес Дрозд и потер прятавшийся под бакенбардами шрам. — Балаганные фокусы, да и только.

— Но-но! — возмутился Гуго и ткнул усача пальцем в бок: — Фокусы не трогай! — А потом печально вздохнул: — Хотя насчет Марка, увы, вынужден согласиться.

Валентин в кои-то веки только кивнул. Я смерил их задумчивым взглядом, вздохнул и выудил из кошеля увесистую серебряную монету:

— Ставлю пиастр, что он справится.

— Принимаю! — немедленно согласился Дрозд.

А вот Гуго засомневался, оценивая шансы на выигрыш.

— Вообще, бесноватого тут может и не быть, — задумчиво пробормотал он, а когда увидел, что Марк и Берта шагают уже к третьему дому, махнул рукой: — Идет!

Я щелчком отправил восьмигранную монету в воздух, перехватил и ухмыльнулся:

— Готовьте ваши денежки!

— Вот еще! — покрутил ус Валентин. — Подождем.

— А чего ждать? — хохотнул Гуго. — Вон, снова впустую сходили.

— Придется, командир, тебе раскошеливаться…

Следующий дом тоже оказался пустышкой, и мои подручные уже начали с довольным видом потирать руки, да только с последнего двора сладкая парочка выскочила едва ли не бегом.

— Похоже, у нас проблемы, — буркнул Валентин, закатывая рукава, но за Бертой и Марком никто не гнался. И подбежали они к нам вовсе не напуганными, а воодушевленными.

— Там! — с ходу ткнул экзорцист куда-то на верхние этажи. — Он там!

— Тише ты, не маячь! — одернул я парня, с которого просто текло ручьем. — Успокойся и говори.

— Бесноватый в этом доме! С ним двое, но это простые люди.

— Откуда узнал?

— В каждом из нас в той или иной степени присутствует скверна, — заявил Марк. — Если человек ведет праведный образ жизни, мне его душу не почувствовать, но те, кто якшается с бесноватыми, — совсем другое дело.

— С кем поведешься, от того и наберешься, да? — усмехнулся Валентин. — Ну и что делать будем, командир?

— Для начала вам придется раскошелиться. — Я забрал у подельников выигрыш, звякнул монетами и задумался. — Вот не знаю, что делать будем, не знаю…

— Сейчас туда соваться нельзя, — предупредила Берта. — Там местные во дворе гуляют. Если втихую не скрутите, ой что начнется…

— А если станем непонятно чего дожидаться, то бесноватого отсюда перевезти успеют.

— Может, и к лучшему? — задумался Валентин. — Проследим. Не надо горячку пороть!

— Не вариант, — отмахнулся фокусник. — Нет у нас возможностей нормальную слежку организовать. Только упустим.

— И что ты предлагаешь? — вздохнул я.

— Предлагаю поработать головой. — Гуго постучал себя по виску полусогнутым пальцем. — Надо подойти к делу творчески! Почему бы не устроить отвлекающий маневр?

— И как вы думаете отвлечь от выпивки и карт тех… господ? — не стал скрывать своих сомнений Марк.

— Хлеба и зрелищ! Все, что надо людям, — это хлеба и зрелищ! Хлеб у них уже есть, осталось обеспечить зрелище!

— Надеюсь, ты не предлагаешь нам тут выступить? — фыркнула Берта.

— Вовсе нет! — отмахнулся Гуго. — Давайте устроим поджог! Одни начнут тушить пожар, другие станут на него глазеть.

— Дом сгорит, бесноватый останется? — хмыкнул Валентин. — Так, что ли? Бред! Командир, скажи!

— Можно поджечь соседний дом.

— Не стоит, — поморщился я.

— Ну тогда… — Гуго глянул вслед очередным парням, которые помочились на стену и отправились восвояси, и прищелкнул пальцами: — Есть!

— Что такое?

— Сейчас, сейчас мысль оформлю. Решайте пока, кто пойдет внутрь.

— Марк покажет нам с Валентином нужную квартиру, вы с Бертой останетесь на шухере, — решил я. — Ну давай, колись!

— Отойдите, — потребовал фокусник, — подальше. Вот туда, да. Сейчас все будет.

Я вместе с остальными перешел на другую сторону улицы, а Гуго прислонился к забору и стал внимательно поглядывать на выход из переулка.

— Он начинает меня пугать, — пожаловался Валентин и сунул за пояс пару тяжелых метательных ножей с обмотанными веревкой рукоятями. — Одни представления на уме. Того и гляди, ум за разум зайдет.

— Дом не подожжет, уже хорошо, — вздохнул я и спрятал под рубаху кинжал. Потом убрал в карман связку отмычек и уставился на обветшалое здание, силуэт которого понемногу растворялся в заполонивших переулок сумерках.

В потемках работать даже лучше, но, если закроют на ночь ворота, придется убираться отсюда несолоно хлебавши.

— Ну и воняет, — сморщила носик Берта. — Женщине в моем положении не стоит посещать подобные места…

— Тсс, — прошипел я, заметив, как встрепенулся Гуго при виде завернувшей в переулок шумной компании морячков.

Когда подвыпившие мужички рядком выстроились у стены, фокусник воровато оглянулся и что-то поднял с земли. Вытер перепачканную руку о жакет, а затем вдруг ловко швырнул в спину ближайшему гуляке пригоршню грязи. Все вышло даже лучше: комок угодил в бритый затылок и мерзкой жижей стек за ворот. Морячок будто ужаленный подскочил на месте, резко развернулся, и сразу взвыл Гуго.

— Что за дела?! — в изумлении уставился он на свой изгаженный жакет, а когда донельзя разозленные парни подбежали к нему, начал пьяно размахивать руками: — Хотел отлить, а тут на тебе — в лицо, грязью!

— Кто?! — рявкнул моряк в перепачканной рубахе.

— Из-за забора! Как зашвырнут из-за забора… — указал фокусник на нужные нам ворота, и горевшие жаждой мести парни немедленно рванули за ограду.

Там сразу разгорелась пьяная свара, и я помчался через двор. Следом — Валентин и Марк. Вошедшие в раж моряки уже вовсю гоняли вокруг стола местных забулдыг, и, хоть тем на помощь повыскакивали приятели, преимущество пока оставалось на стороне чужаков.

Выгадав момент, я взлетел на крыльцо и заскочил в дом. Пропустил вперед Валентина, дождался Марка и бросился на третий этаж. Каким-то чудом никого не повстречав на лестнице, мы вывалились в темный коридор, и Марк без колебаний остановился у одной из дверей.

— Выламываем? — предложил Дрозд. — Один бес, все к окнам прилипли.

И в самом деле шум разгоревшейся драки доносился даже сюда.

— Нет, — мотнул я головой, вытащил кинжал и, опустившись на одно колено, принялся подцеплять клинком щеколду. — Готовься, попробуем врасплох застать.

— Валим наглухо? — спросил усач, взял в каждую руку по метательному ножу и отодвинул в сторону побледневшего экзорциста: — Не мешай пока.

— Наглухо, — подтвердил я, справившись с немудреным запором. Оно и верно, откуда хитрые замки в этом-то клоповнике? — Только бесноватого не трогай.

От охранников толку никакого — сюда явно мелких сошек законопатили. Да и слишком рискованно пытаться их живыми брать. Проще из одержимого нужную информацию выбить. Наверное… Ну да, надеюсь, на этот раз не пустышку тянем!

— Готово. — Я поднялся с колен и тихонько толкнул дверь.

Та скрипнула и приоткрылась; Валентин бесшумно ступил через порог, взмахнул руками и сорвавшиеся с его ладоней ножи угодили в прильнувших к раскрытому окну людей. Правый безмолвно завалился на подоконник и сполз на пол; левый — лишь подраненный — взвыл дурным голосом, но я тут же оказался рядом и ткнул его кинжалом в горло.

Клинок с хрустом перебил хрящи; охранник отшатнулся, врезался в стену и завалился на пол. Голова с глухим стуком ударилась о грязные доски, и вокруг тела начало растекаться кровавое пятно.

— Помогай! — позвал я прикрывшего дверь Дрозда, и вдвоем мы перетащили на кровать сначала одного мертвеца, а потом другого.

— Запускай экзорциста, — попросил я и кинул одеяло на уже начавшую просачиваться в щели кровь. Драка дракой, но, если в квартире под нами с потолка красным закаплет, соседи сразу неладное заподозрят.

После заглянул в соседнюю комнатушку и с интересом уставился на примотанного к добротному стулу бесноватого. Спеленали его будь здоров: лодыжки привязаны к ножкам, руки прикручены к спинке, да еще и стянуты за спиной. Во рту кляп, на глазах повязка, уши заткнуты ватой.

Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

Насчет последнего, правда, сомневаюсь…

— А там самая веселуха начинается, — заметил стоявший у окна Валентин. — К морячкам подкрепление прибыло. Того и гляди, стражники пожалуют.

— Да и Святые с ними, — буркнул я и спросил Марка: — Ну что скажешь?

Брат-экзорцист отвел взгляд от мертвецов, сваленных на пропитавшийся кровью соломенный тюфяк, и подошел к бесноватому. Хотел было прикоснуться, но не стал и лишь провел рукой над головой.

— Безнадежный случай, — вынес он вердикт. — Душа его полностью изъедена, ему не помочь.

— Да мы и не собирались, — фыркнул я. — Сможешь на время усыпить беса, чтобы пообщаться с человеком?

— Нет, — без колебаний ответил Марк. — А если изгоню нечистого, он сразу умрет.

— Ясно.

— Как бы бунт не начался, — хохотнул Дрозд и озабоченно почесал затылок: — Право слово, лучше бы дом подожгли…

— Да закрой ты окно! — рявкнул я, заметил стоявший в углу бочонок с водой и перетащил его к бесноватому. — Помогай!

— Что надо делать? — моментально позабыл Валентин про драку.

— Берись за спинку и наклоняй стул. И смотри, не прикасайся к нему.

— Это варварство! — засуетился Марк, сразу разгадавший мою задумку. — Так давно уже не изгоняют бесов, вы только утопите его!

— Говорю же — не надо нам беса изгонять. — Я взялся за спинку и скомандовал усачу: — На счет три. Раз, два, три!

Мы накренили стул и макнули одержимого головой в бочонок. Вода моментально промочила кляп и полилась в нос; бедолага судорожно задергался, пытаясь освободиться, но тщетно.

— Давай!

Выдернутый на воздух парень глухо закашлялся, и я сразу велел макнуть его обратно. Вода запузырилась, бесноватый рванул так, что едва не разломал стул, но вскоре обмяк и на этот раз приходил в себя куда дольше.

— Это бессмыслица какая-то! — всплеснул руками брат-экзорцист. — Вы ничего этим не добьетесь!

Я пропустил высказывание Марка мимо ушей и продолжил пытку.

Вдох — выдох. Воздух — вода. Вдох — выдох…

И с каждым разом, предчувствуя неминуемую гибель ставшего темницей тела, бес все яростней и яростней рвался на волю, пытаясь покинуть чуждый ему мир и вернуться в Бездну. Пустоту, в которой никогда ничего не происходило и никогда ничего происходить не будет.

Почувствовав, как сжался в комок готовящийся к побегу нечистый, я избавил одержимого от кляпа и вновь макнул головой в воду. Бес рванулся прочь, и мы с Валентином тотчас выдернули голову парня из бочонка.

— Говори! — заорал я. — Рассказывай, что с тобой произошло!

А тот в ответ лишь невнятно захрипел.

— Убить Ласкеса, убить Ласкеса, убить Ласкеса, — как заведенный все повторял и повторял бесноватый, а потом на его тощих руках вдруг забугрились мускулы, и стул хрустнул, разваливаясь на части. — Убить!

Валентин врезал парню ребром ладони по шее, и потерявший сознание бедолага растянулся на полу. Миг спустя его телом снова завладел нечистый, но ненадолго — я опустился на колени и, положив руку на мокрую макушку, вцепился в саму сущность беса.

Потусторонняя тварь дергалась и пыталась освободиться, но я смял его волю, будто сжатую в кулаке краюху свежего хлеба. А потом вырвал порождение Бездны из дергавшегося тела и зашвырнул на самое дно своей души.

Ах! Сразу будто ледяной водой окатили. Заломило зубы, в ушах зашумело, а перед глазами замелькали невнятные видения.

Люди, люди, люди. Сменяющиеся один за другим дома и снова — люди. Лица, имена, должности. А потом все затмил собой нарисованный чьей-то мастерской рукой портрет.

Одно лицо, один человек, один враг, которого следовало уничтожить любой ценой.

Всего аж от бешенства заколотило, так хотелось вытрясти из него душу.

Граф Мигель Луис ди Ласкес, начальник ночной гвардии Драгарна…

И тут меня второй раз окатили холодной водой. Точнее — окатил Валентин.

Я помотал головой, понемногу приходя в себя, кивнул опустившему на пол пустой бочонок усачу и прошелся по комнате.

Вот, значит, как. Вот, значит…

— Себастьян! — всполошился Марк. — С вами все в порядке?

— Уже да, — отмахнулся я и встал у окна.

В порядке? Как бы не так! Бес оказался по-настоящему силен. Его переполняла не только потусторонняя сила, но и тщательно взлелеянная злоба. И, даже будучи заточенным в самый глухой закуток души, нечистый пытался повлиять на чувства взявшего его в плен человека.

Создание Бездны было нацелено на убийство, и теперь у меня просто чесались руки свернуть кому-нибудь шею. Пусть даже это будет и не Мигель Луис ди Ласкес, пусть даже не он…

Мотнув головой, я сбросил наваждение и облокотился на подоконник. Невесть с чего накатил приступ меланхолии, и захотелось просто взять и сигануть головой вниз. Чтобы уж наверняка…

— А вот хрен вам! — В голос выругавшись, я отступил в глубь комнаты и уставился на перепуганных подельников: — Чего встали? Уходим.

— Командир, с тобой все в порядке? — поспешил за мной обеспокоенный Валентин.

— Да! — рявкнул я, чувствуя странную пустоту в душе.

Будто зуб откололся: ты проводишь языком и ничего не ощущаешь там, где еще недавно что-то было. Непривычное ощущение. Непривычное и пугающее. Неприятное.

Казалось бы, если принимаешь что-то в себя, тебя должно стать больше. Но нет — ведь бесы не просто создания Пустоты, они сами и есть пустота. Ничто, полное злобы и ненависти. И с каждым заточенным в душе нечистым тебя становится все меньше и меньше.

Появляются все новые прорехи, умирают чувства и воспоминания. Желания… желания пропадают тоже. Хочется лишь одного — перехватить себе горло и прекратить опостылевшую маету.

И боюсь, когда-нибудь так и поступлю. Лучше умереть собой, чем просто перестать существовать.

Наверное, лучше.

И я тихонько рассмеялся себе под нос.

Исчезнуть или исчезнуть? Какой замечательный выбор!

Каждый новый бес — это как порция кислоты. Неудивительно, что Жнец в итоге окончательно спятил. Нет, уж лучше в монастырь уйти…

Судя по реакции спутников, последнюю фразу я произнес вслух. И Валентина это откровенно напугало.

— Командир, ты как?

— Решил вот в монастырь уйти, — сознался я и выглянул во двор, где подоспевшие стражники без разбору вязали и правых, и виноватых. Собравшаяся толпа взирала за действиями стражей порядка с недовольным ропотом. — Обходим слева.

Мы сбежали с крыльца и поспешили к воротам. Повстречавшиеся на пути стражники смерили нас настороженными взглядами, но цепляться не стали и лишь покрепче перехватили древки алебард. Ну да — им бы драчунов задержать, не до случайных прохожих.

Ох, лучше б мы и в самом деле соседний дом подожгли.

Прошмыгнув в ворота, я протолкался через толпу зевак, махнул рукой Гуго и поспешил к выходу из переулка. Валентин поотстал, прикрывая нас сзади, а Марк зашагал рядом и неожиданно произнес:

— Я знаю, что вы сделали.

— В самом деле?

— Да. Вы заточили беса в себе, — кивнул брат-экзорцист. — Не понимаю как, но вам это удалось. Нам говорили, что лишь святые подвижники были способны на подобное. Только чистые душой люди могли побороть волю нечистого.

— Очень интересно.

Чистые душой? Ну-ну. По собственному опыту знаю — чистые вещи пачкаются гораздо быстрее слегка замызганных.

— Неудивительно, что Его Преосвященство даровал вам перстень официала.

— Неудивительно, да.

— Вам следует исповедаться и посетить службу.

— Непременно. — Я дождался, когда нас нагонят Гуго с Бертой, и незаметно для окружающих сунул в сумку девушки кинжал. — Но сначала как следует промочу горло.

Слишком уж муторно на душе. Гадко, несмотря на полученную зацепку. А значит, надо выпить. Пусть завтра все и навалится с новой силой, но иногда стоит просто отодвинуть дела в сторону.

— Оно того стоило? — спросил никак не желавший оставить меня в покое экзорцист.

— На вопрос, удалось ли добиться поставленной цели, ответил бы положительно.

— Ух ты! — обрадовался Гуго. — В яблочко?

— Не без этого. — И я указал на питейное заведение, из открытых окон которого тянуло ароматом свежей стряпни: — А посему предлагаю это дело отпраздновать.

— Без меня. — Берта делано приложила ладонь к накладному животу. — Проводишь, Марк?

— Разумеется! — тут же согласился парень, поглядевший в сторону кабака с нескрываемым неодобрением. — Разумеется, провожу!

— Смотрите, только ни в какую историю не влипните, — предупредил я, испытав облегчение оттого, что удалось наконец отделаться от брата-экзорциста. Достал он уже своими расспросами.

— Ну что, идем? — заторопился Гуго и оживленно потер руки. — Весь день ни капли во рту не было!

— Полегче давай, — предупредил я фокусника. — Тебе выступать завтра.

Тот лишь фыркнул и важно прошествовал в пивную, как ни странно, оказавшуюся почти пустой.

А в остальном кабак как кабак. Массивные деревянные столы, вместо табуретов неподъемные лавки. И те, и другие испещрены как свежими, так и уже потемневшими зарубками, оставленными ножами посетителей. На местах завсегдатаев и вовсе чуть ли не целые картины вырезаны. В общем, заведение не слишком презентабельное, но нам и такое сойдет.

Гуго сразу убежал делать заказ; мы с Валентином уселись за липкий от пролитого пива стол у окна, и усач усмехнулся:

— Подбил-таки клинья к девчонке, стервец!

— В смысле? — удивился я.

— Не видишь, что ли, как умник этот вокруг Берты вьется? Совсем голову девчонке задурил.

— А, ты об этом! Ерунда, забудь.

Валентин на полном серьезе считал циркачку недалекой девицей и никак не мог взять в толк, почему мы с Гуго стараемся держаться от нее подальше. Впрочем, в последнее время Берта угомонилась и своих коронных номеров давненько уже не откалывала.

Давненько — да. Аккурат после Рживи образумилась. Вот и возникал резонный вопрос, кто к кому клинья подбивал.

Я только вздохнул.

— Неужели не волнует, что они вместе?

— Меня нисколько не волнует, что с ней он, — признался я. — Меня больше беспокоит, что с ним она.

— Серьезно? — озадачился Дрозд.

— Именно. — Я завертел головой в поисках Гуго, но тот по-прежнему толковал с хозяином. — Ну и как, Валентин, тебе Лирана?

— Неплохо, — ответил усач. — Все не так жарко, как в Ораже-на-Рее.

— Да, в том году чуть не спеклись.

— Это все потому, что сюда с полуночи холодное течение подходит. Летом не так жарко, зато зимой погода премерзкая.

— Нет, хорошо здесь…

— Бывало и лучше, — усмехнулся Дрозд. — Как ни крути, под петлей ходим. Да и кто мы здесь? Жалкие фигляры. Хуже чем бродяги. Даже обыватель как на пустое место смотрит, про благородных и вовсе молчу. А ведь бывало, что и мы на них жути нагоняли…

— Ты о Рживи опять?

— Да я так, в общем, — пожал плечами Валентин. — Просто рядом совсем другая жизнь, а мы что-то делаем не так. Никак не можем использовать выпавший шанс…

— Смотрю, на тебя меланхолия в полный рост накатила. Надо выпить.

— Надо, — согласился усач.

— А вот и я! — Гуго выставил на стол кружки, кувшин вина и жбан пива, уселся напротив меня и спросил: — О чем беседуете?

— О погоде.

— Других тем не нашлось? — фыркнул фокусник.

— Тебя дожидались, — буркнул Дрозд. — Смысл командиру два раза одно и то же растолковывать? — Он налил себе пива, сдул с кружки пену, отпил и одобрительно крякнул: — Забористая штука!

— Повезло, — хлебнув, согласился с ним Гуго. — Обычно ихнее пойло в рот брать противно.

— Ха! Противно ему! — фыркнул усач. — Вот мы в вольных баронствах из-за полного отсутствия денег и враждебности якобы мирного населения как-то раз сами пиво сварили. Вот это была дрянь так дрянь, я вам доложу! Весь ближайший ельник загадили!

Я усмехнулся и налил себе красного вина. Посидел, баюкая в руках кружку, выпил. Хорошо. Вообще, вино в Лиране отменное. Вкусное, легкое, недорогое. Крепленого тоже в достатке, но его лишь загулявшие моряки да совсем уж безденежная голытьба заказывают.

— Ну и какие наши дела? — поторопил меня Гуго.

— Дела наши не ахти. Хоть ноги уноси, — вздохнул я.

— Все так серьезно? — помрачнел Валентин.

— Знаете, кто такой граф Мигель Луис ди Ласкес?

Дрозд недоуменно помотал головой, а вот фокусник поморщился и спросил:

— Так это его ведомство за всей этой бесовщиной стоит?

— Какое еще ведомство?! — жахнул выведенный из себя усач кулаком по столу. Сразу втянул голову в плечи и уже куда тише спросил: — Кто он такой? Чего молчите-то?

— Это глава ночной гвардии, — пояснил Гуго. — Тебе ведь не надо объяснять, что такое ночная гвардия?

Что такое ночная гвардия, Валентин знал. И потому сразу поинтересовался:

— И при чем тут этот Ласкес?

— Бесноватого нацелили на его убийство, а те двое парней были из третьего стола военной коллегии. По-нашему — из армейской разведки.

— Бесов день! — потрясенно протянул Дрозд, и лицо его заметно вытянулось. Гуго тоже проняло до самой печенки.

Еще бы не проняло! Пусть Тайная служба с надзорной коллегией и живет как кошка с собакой, но немыслимо, чтобы Малькольм Паре решил физически устранить Якоба Ланье. А тут — пожалуйста! И такое уж наше везение, что мы вляпались в это дело, будто пастушок в коровью лепешку.

— Армейские просто на стену полезут, когда узнают, что кто-то их людей грохнул, — пробормотал фокусник и одним махом выдул полкружки пива. — Одна надежда, подумают на ночную гвардию.

— Вот это мы дали! — покачал головой Валентин. — Но задание-то хоть выполнили?

— Почти. — Я вздохнул и глотнул вина. — Бесноватого отдельно от других держали, поэтому, кто именно использует одержимых в своих целях, непонятно.

— По крайней мере теперь известно, в каком направлении рыть, — пожал плечами Гуго. — Да и мор в Леме играл на руку скорее армейскому руководству.

— Есть такое мнение, — кивнул я. — Ладно, сообщим в Акраю и посмотрим, что руководство ответит. Да и сами на свежую голову обмозгуем.

— И когда сообщите, командир? — встрепенулся Валентин.

— А что?

— Может, нас от греха подальше в Стильг отзовут? Раз такое дело…

— Особо на это не рассчитывай. Да и не быстро это все.

— Ясно, — вздохнул усач.

А задумчиво уставившийся в потолок Гуго вдруг произнес:

— Поговаривают, Ласкес имеет обыкновение инкогнито шляться по борделям. С охраной из верных людей, но тем не менее у бесноватого был бы шанс…

— Хватит! — хлопнул я ладонью по столу. — Мы пьем сегодня или не пьем?

— Пьем! — подтвердил Гуго и махнул хозяину рукой: — Неси!

И тут же стол оказался заставлен блюдами и жбанами. Прямо на сковороде притащили посыпанных какими-то специями огромных креветок, к ним плошки с соусом и доску с хлебом. И тарелки, тарелки, тарелки…

— Ничего, что морских гадов заказал? — уточнил фокусник. — Нам самое то с пивом.

— Нормально, — кивнул я и, подхватив горячую креветку, макнул ее в соус. — Они с вином тоже хорошо идут.

Когда мы молча опустошили сковороду, Гуго сразу окликнул хозяина:

— Еще! — и добавил уже нам: — Угощаю.

— С чего это? — насторожился Валентин.

— А думаю, мне сегодня повезет, — подмигнул ему фокусник и достал колоду. — Как насчет пары партеек?

— Не откажусь, — согласился сыграть Дрозд. — А то командир просто как детей с этим спором сделал.

— Ну давайте, — усмехнулся я. — По реалу ставим?

— Идет. — Гуго отпил пива и начал тасовать колоду. — Я насчет везения сразу предупредил, потом не кричите, что жульничал.

— Пф-ф-ф! — приложился к кружке Валентин. — Смотри, как бы сам без штанов не остался. Дом поджечь, ну надо же…

Фокусник досадливо поморщился:

— Поджог — это просто отправная точка. Не стоит цепляться к словам, лучше в следующий раз сами попробуйте подходить к делу творчески.

— Непременно попробую. — Я выложил на стол выигрышный расклад и сгреб банк.

Дабы не пачкать пальцы, подцепил креветку с новой сковороды двузубой вилкой и запил нежное мясо глотком вина. В голове зашумело, сердце перестало пропускать удары и даже на душе слегка полегчало. Пусть затаившаяся там ледяная глыба и продолжала жечь потусторонним холодом, но это ерунда. Надо просто еще немного накатить.

Какое-то время игра шла ни шатко ни валко, и мне удавалось оставаться при своих. А потом мои захмелевшие подельники не на шутку сцепились, желая во что бы то ни стало утереть друг другу нос.

Все случилось, когда усачу пришла хорошая карта. У него явственно дрогнуло веко, а уже нацелившаяся на кружку с пивом рука ухватила двойной реал.

— Поднимаю. — И Дрозд кинул монету в банк.

— Опять блефуешь, — фыркнул Гуго, принял ставку и демонстративно отвернулся к окну. — Смотри, без штанов останешься.

— Посмотрим еще, кто без штанов отсюда уйдет, — фыркнул в ответ Дрозд. — Командир?

Я задумчиво изучил доставшиеся при раздаче карты — пара бесноватых, алебарда, удавка и палач ни в какой путный расклад вылиться не могли, — скинул их на стол и покачал головой:

— Пас.

И, попивая вино, начал наблюдать за тем, как Валентин и Гуго все повышают и повышают ставки. Они совсем уже собрались вскрывать карты, когда в кабак ввалилась парочка стражников. Битые жизнью дядьки внимательно оглядели посетителей и, клацая набойками сапог, подошли к стойке.

— Слушай, ты! — ткнув кабатчика в грудь заскорузлым пальцем, прорычал один из них. — Мы разыскиваем опасного преступника!

— Что вы, что вы… — запричитал хозяин. — У меня сплошь приличная публика собирается! Не сомневайтесь даже!

— Росту невысокого, сложения крепкого, — по памяти начал перечислять стражник приметы, — усы, будто у кошака, и бакенбарды. На щеке, не помню какой, шрам. Еще серьгу в ухе носит и зуб золотой…

По мере того как описание в голове кабатчика складывалось в цельную картинку, глаза у него становились все больше и больше. Беззвучно разевая рот, он уставился на сидевшего к нему спиной Валентина, а почуявший неладное усач побледнел как мел и опустил руку, чтобы вытащить из-за голенища сапога наваху. Я пнул его по щиколотке и прошипел:

— Не дергайся!

— Чего ты лопочешь-то? — Стражник только тут обратил внимание на перекошенную физиономию хозяина. — Ну?

— Там! — указал на Валентина кабатчик.

Развернувшийся к нам дядька положил ладонь на рукоять кошкодера, его напарник поправил косо сидевший на голове морион и отступил к двери.

— Ты, ну-ка глянь сюды!

Дрозд с тяжким вздохом обернулся, и дядька вдруг громогласно расхохотался.

— Ну ты дал! — ткнул он локтем хозяина в живот и покачал головой. — Это ж господин шпагоглотатель! Я сам на его представление ходил! Нет, ну надо же! — Стражник хекнул, одним махом засадил стоявшую на стойке кружку с пивом и зашагал к выходу: — Чего только люди от безделья не придумают…

Валентин какое-то время молча хлопал глазами, потом нервно поежился и дрожащей рукой открыл свой расклад.

— Ну что — съел?! — заулыбался он.

Четыре воина и алебарда — комбинация просто убойная. Но Гуго лишь хмыкнул. Одну за другой он начал переворачивать карты, и при виде каждой последующей картинки лицо усача все больше и больше наливалось дурной кровью.

Пентакль. Палач. Девка. Жулик. Бес.

Ну надо же! Побил.

— Ах ты шулер! — вскочил Дрозд со стула. — Да я ж тебя!..

— Но-но! — погрозил ему пальцем фокусник. — Предупреждал, что мне повезет, не так ли? Уговор дороже денег!

— Знаешь, Гуго, — очень спокойно произнес я, — ты мне как отец. Но, если еще раз выкинешь что-нибудь подобное, придется тебя покритиковать. Возможно, что и до смерти.

— Так это ты стражников подговорил! — охнул Валентин. — Совсем из ума, старый, выжил?

— Да ладно вам, — фыркнул сгребший выигрыш фокусник. — Я полностью контролировал ситуацию.

— Иди ты! — выругался усач. — Командир, ну он, вообще…

— Чтобы это был первый и последний раз. — Я наполнил кружку остатками вина, в несколько глотков влил его в себя, смывая мерзкий привкус страха, и поднялся из-за стола. — Хорошо посидели, но пора и честь знать. Гуго, расплатись.

— Хорошо посидели? — поспешил за мной Дрозд. — Да меня чуть кондрашка не хватила! Меня так со времен битвы при Роневе не трясло!

— Ты не был при Роневе! — нагнал нас безмерно довольный собой фокусник. — Не заливай!

— Разве я сказал, что был? — огрызнулся Валентин. — Я сказал, с тех самых времен, тупица!

— Тупица не тупица, а тебя обобрать ума хватило.

— Ах ты, сволота!

— Хватит! — рявкнул я. — Достали! Можно хоть немного помолчать?

— Чего-то командир сильно не в духе, — пихнул Валентин фокусника. Тот кивнул, и дальше мы шли в полной тишине.

Но один бес — настроение не улучшилось.

Да и с чего бы?

2

На следующий день я проснулся уже после полудня. Какое-то время провалялся в полудреме, потом выскочил из фургона, умылся, вытерся висевшим тут же полотенцем и вернулся за одеждой. Натянул штаны, рубаху, зашнуровал ботинки и первым делом отправился к костюмеру, подрабатывавшему для своих еще и цирюльником.

Пока подравнивали и подкрашивали в черный цвет бороду и отросшие волосы, перекинулся парой слов с цирковым старшиной, затем получил свою порцию булькавшей на костре похлебки и понял, что больше до вечера заняться-то и нечем.

Решил, пока есть время, составить донесение. Помучившись с шифровальной таблицей, накропал послание Малькольму Паре, дал подсохнуть чернилам и сунул его в потайной карман.

На душе было неспокойно. Нет, не из-за дурных предчувствий, просто никак бес не успокаивался. Ворочался, тянул, отравлял. Цельную ночь всякая муть снилась. Кровь, смерть, выдавленные глаза, выбитые зубы…

Чтоб его!

Вот иду по мосту — и подальше от ограждения держаться стараюсь! А то нечистый под руку толкнет, и сигану головой вниз. И хорошо, если камень на шею не привяжу заранее.

Прогнав дурные мысли, я внимательным взглядом окинул пустую улочку и нырнул в подворотню. Отсчитал нужное количество шагов, нашарил расшатанный кирпич и, вынув его из стены, сунул листок с донесением в тайник.

Все, теперь пусть у руководства голова болит…

На облюбованный циркачами пустырь я вернулся незадолго до вечернего представления. Побродил меж шатров, проверил труппу. Все оказались на месте, все оказались при деле.

Берта уже заперлась в фургоне и накладывала грим; Валентин жонглировал увесистыми гирьками и бросал недобрые взгляды на задумчиво тасовавшего колоду Гуго. Фокусник сейчас не развлекался — манипуляции с картами были его коронным номером. Марк обнаружился здесь же: молодой экзорцист клевал носом над лежавшим на коленях томом.

Я глянул на заглавие, осторожно пролистнул несколько страниц и успокоился: парень читал жизнеописание Артура Странника, примечательное в основном красочным описанием путешествий Святого в языческую Пахарту.

— Посмотри только на него, командир, — пробурчал Валентин. — Сразу видно: ночь не спал!

— Ты мне зубы не заговаривай, — покачал я головой. — Какую каверзу задумал?

— Я?! — оскорбился усач. — Да никогда!

— Сорвешь представление, вычту из жалованья.

— Ну прям сорву! Токмо веселья ради, — заюлил Дрозд. — Ничего серьезного, командир!

— Ты меня знаешь.

Отвернувшись от усача, я развалился на козлах фургона и уставился в синее небо, где кружилась едва заметная точка какой-то хищной птицы. На солнце набегали перистые облачка, временами налетал прохладный ветерок, и совершенно не верилось, что уже лето. Даже в Акрае сейчас куда жарче. А тут — благодать. Хорошо…

— Себастьян, — окликнул меня вдруг Гуго, — отвлеку на минутку?

— Давай, — приподнялся я на локте. — Валентин чего начудил?

— Да не, — поморщился фокусник. — Просто узнать хочу, какие у нас планы на завтрашний вечер.

— А с какой целью интересуешься?

— Завтра в «Театре Театров» будут давать «Падение дома Лаэр», когда еще шанс выпадет к высокому искусству приобщиться?

Я прищурился. Чтоб Гуго и на билет раскошелился? Быть такого не может!

— Один пойдешь? — кинул пробный камень.

— Вот как раз об этом и речь. Марк Берту в свет вывести хочет, а я пригляжу за ними.

— А сам он почему ко мне не подошел?

— А мне бы тогда с какой стати билет обломился? — хитро прищурился Гуго.

— Валите.

— Так ты не против?

— Нет.

Я улегся обратно и сразу как-то незаметно для себя задремал. Долго ли спал, не скажу, но очнулся с головной болью, затекшей шеей и страстным желанием кого-нибудь убить.

Поморщился, хрустнул позвонками, не без труда выкинул из головы мысли о смертоубийстве. Дошел до бочонка с водой, напился и не успел решить, чем бы заняться дальше, как взревели трубы.

О! Уже представление начинается. Пора идти.

Пусть сам я во всем этом лицедействе участия и не принимал, но надо же кому-то и за порядком приглядывать. Вот и вспомню молодость, раз такая оказия вышла.

Когда прошел в шатер, рыжий клоун облил своего белого собрата водой. Грим потек, зрители расхохотались, и фигляры распоясались окончательно. Из приличного общества за такие шуточки могли и вперед ногами вынести. Здесь же — нормально.

Следом шел номер с дрессированными собаками, которые находили спрятанные предметы, складывали числа и угадывали мысли, а попутно прыгали через горящие обручи, ходили на задних лапах и подвывали вернувшимся на арену со скрипкой и гармошкой клоунам.

Акробаты выступили ожидаемо увлекательно, потом штатный силач тягал, подкидывал и ловил неподъемные, по крайней мере, для меня, гири. Сменившие же его борцы больше выделывались, сбивая друг друга с ног совсем уж невероятными ударами и бросками, но публика проглотила и это. А затем весело гоготала над издевательски точно повторившими парочку наиболее эффектных приемов клоунами.

После ведущий объявил, что сейчас произойдет нечто невероятное, и на арену вышел Валентин Дрозд. Ради затравки он запрокинул голову и принялся медленно и осторожно засовывать в глотку самую настоящую шпагу. Жуткое зрелище, даже если точно знаешь, что наконечник затуплен. Зеваки сразу умолкли. А когда усач начал игры с огнем — то изрыгая из себя длинные языки пламени, то засовывая в рот и гася факелы, — все загомонили, затопали и завопили как угорелые:

— Бис! Бис! Бис!

Раскланявшийся Валентин пообещал, что сегодня еще непременно вернется на сцену, и, опередив ведущего, представил зрителям выступавшего следующим фокусника:

— Гуго Невероятный, Великолепный и Ошеломительный! — проорал он и выскочил за кулисы.

Я вздохнул и подобрался. Дрозд точно какую-то пакость задумал, и как бы мне ее последствия расхлебывать не пришлось. Но нет — представление началось без неожиданностей.

Поначалу Гуго разогревал публику, вытаскивая из просторных рукавов своего одеяния голубей и белых мышей. После перешел к более сложным фокусам и принялся наугад выискивать в колоде загаданные зрителями карты. Вскоре он уже ходил меж рядов и его ловкие пальцы доставали цветастые картонки из карманов ошеломленных простаков, пышных причесок модниц и кошелей их кавалеров.

Колода в руках циркача порхала будто живая, и какое-то время спустя я поймал себя на мысли, что совершенно не представляю, каким именно образом Гуго удается столь ловко морочить головы собравшимся.

Тут расшевеливший толпу фокусник выудил из пустой шляпы поочередно голубя, кролика и длиннющую разноцветную ленту, и шатер взорвался аплодисментами. А на арену уже тащили волшебный ящик — обычную дощатую коробку в рост человека с дырками в стенах.

Гуго запустил внутрь миловидную ассистентку, несколько раз согнул и разогнул упруго пружинившую шпагу — одну из многих приготовленных специально для этого трюка, — а потом легко пронзил ею подброшенное в воздух яблоко. После подошел к ящику, вставил клинок в отверстие, надавил на рукоять, и острие тотчас вышло из противоположной стенки. Следующая шпага засела в досках уже под другим углом, и публика затаила дыхание. Спустя пару минут дощатая коробка напоминала утыканную иголками подушечку, а места внутри не оставалось даже для карлика, не говоря уже о фигуристой девице.

Тут Гуго взял последнюю шпагу, уверенным движением воткнул… и по доскам заструилась ярко-алая жидкость!

С секундным запозданием по ушам ударил пронзительный визг, и сразу несколько барышень попадали в обморок. Остальные зрители тоже не на шутку разволновались, а кто-то неравнодушный даже бросился на арену, и пришлось выталкивать его обратно.

Надо отдать должное Гуго — в его лице не дрогнул ни единый мускул. Он совершенно спокойно одну за другой выдернул все шпаги, потом распахнул дверцу и подал руку шагнувшей на песок ассистентке. Целой и невредимой.

По шатру прокатился вздох облегчения. Невозмутимый фокусник мельком глянул в забрызганное чем-то красным нутро ящика и велел помощникам его уносить. Сам раскланялся со зрителями, ушел за кулисы и уже там потер левую сторону груди.

— И ведь знаю, что ничего такого быть не может, а сердечко так и екнуло, — пожаловался он мне.

— Отличное представление, — хлопнул его по плечу направлявшийся на сцену Валентин. — Хвалю.

С собой усач тащил десяток метательных ножей, и лишь это помешало фокуснику вцепиться ему в глотку.

— Он внутрь пузырь прицепить умудрился, — пояснил распустивший шейный платок Гуго. — Не знаю, какой гадостью наполнил, но теперь ящик только перекрашивать…

— Ладно, выпей чего-нибудь и успокойся, — посоветовал я и пошел смотреть представление.

Выступала Берта, но на девушку в непонятной хламиде с закрытым вуалью лицом внимания никто не обратил. Ну встала к щиту ассистентка и встала. Ни кожи, ни рожи, вся с головы до ног закутана. Чего смотреть-то?

А вот при появлении из-за кулис Валентина зрители радостно загомонили, и усач их не разочаровал — сегодня он явно был в ударе. Для начала Дрозд подбросил в воздух пятерку ножей и, ловя по одному, без каких-либо заминок зашвырнул их в деревянный щит. Да так ловко, что прибил просторное одеяние ассистентки к доскам, засадив клинки вплотную к девичьему телу.

Не в силах отвести взгляда от замершей со вскинутыми руками циркачки, я вытер выступившую на лбу испарину и до боли стиснул кулаки. Подстрекаемые безумной жаждой промаха бесы бились в безудержном припадке, и сдерживать их яростный натиск с каждой минутой становилось все сложнее и сложнее.

А Валентин тем временем свернул отрез плотной материи, наложил его себе на глаза и узлом затянул на затылке. Усач вслепую нашарил заранее очередную пятерку ножей, и гул зрителей окончательно смолк.

Дрозд крутнулся на пятке, замахнулся и в следующий миг раздался глухой стук воткнувшегося в доску клинка. Глухой стук — и негромкий гомон голосов.

С каждым попаданием зрители шумели все громче, а когда Валентин засадил в щит последний нож, шатер просто взорвался аплодисментами. Зрители кричали, вопили, свистели, топали ногами и колотили в ладоши. Они были в восторге и имели на это полное право.

Усач сорвал с глаз повязку, небрежно помахал всем рукой и убежал за кулисы. Ведущий набрал в грудь побольше воздуха и на одном дыхании проорал:

— Дамы и господа! Только сейчас и только для вас с зажигательным танцем выступит знаменитая пахартская танцовщица, еще недавно услаждавшая своими выступлениями взгляды туземных князей!

И Берта шагнула от щита. Пришпиленная к доскам хламида сползла с нее, подобно змеиной шкуре, и девушка осталась в шароварах и ниспадавшей до колен полупрозрачной накидке. Просвечивавшее через невесомую ткань тело сразу приковало к себе взгляды зрителей, а когда циркачка начала грациозно изгибаться в такт медленной мелодии, притихли даже клоуны.

Замерли все — и мужчины, и женщины. Очень уж непривычным и волнующим оказалось действо. Непривычная, почти незаметно убыстряющаяся музыка, плавные движения гибкого тела…

Я стряхнул с себя оцепенение и ушел за кулисы. Ну его, не стоит лишний раз бесов доводить. И так, болезные, никак успокоиться не могут.

А что лучше всего способно отвлечь от всяческих соблазнов? Правильно — дележка денег. И я отправился на розыски циркового старшины.

Заявился к нему как раз вовремя — прохиндей только-только сел пересчитывать дневную кассу и, не ожидая моего визита, львиную долю выручки припрятать не успел. О чем сожалел столь откровенно, что сразу полегчало на душе.

Выбив причитающуюся труппе долю, я решил обрадовать подельников нежданной прибавкой к жалованью, но, когда вывернул из-за соседнего шатра к фургону, приподнятое настроение как рукой сняло.

На миг я просто опешил от изумления — к импровизированной гримерке Берты ломился какой-то разряженный франт, а бестолково брыкавшегося Марка уже оттаскивали в сторону двое не столь богато одетых горожан.

— Стесняюсь спросить, но что тут происходит? — выйдя из тени, поинтересовался я.

— Проваливай, бродяга, — фыркнул щеголь, оправляя помятый экзорцистом жакет.

— Он к Берте рвется! — крикнул Марк, под глазом которого наливался синевой знатный синяк.

— Можно поинтересоваться, с какой целью?

— А ты кто таков будешь? — Франт дыхнул свежим перегаром и прищелкнул пальцами. — Проваливай, не то велю палками отходить!

— Очень невежливо.

Я шагнул к наглецу, и наперерез мне тотчас бросился один из слуг. Он с ходу неудачно наткнулся на выставленную руку и скорчился на земле, прижав руки к животу.

— Но-но! — поспешил отступить франт. — Сейчас стражников кликну!

— И что им скажешь?

— Ладно, послушай! — зазвенел кошелем прощелыга. — Я просто хочу побыть с девушкой наедине. Сколько это будет стоить?

— Вы понимаете, что подталкиваете меня к совершению наказуемого законом деяния, именуемого сутенерством? Или просто не заметили отсутствия на фургоне красного фонаря?

— Нет, нет… — залепетал франт, тут только обративший внимание, что со всех сторон подтягиваются хмурые парни с откровенно бандитскими физиономиями.

Явившийся вместе с ними Дрозд начал демонстративно подрезать ногти устрашающих размеров навахой, и хлыщу окончательно стало не по себе.

— Так я пойду? — срывающимся голосом спросил он.

— Проваливай, — разрешил я, подошел к Валентину и усмехнулся: — Ты ус опалил.

— Ерунда, — усмехнулся тот и кивнул вслед франту: — Проводить?

— Лучше Марку что-нибудь холодное к синяку приложи.

— Да нормально все со мной, — начал отмахиваться парень.

— Идем, идем, — потянул Валентин брата-экзорциста. — А то глаз к утру заплывет и не откроется.

Они ушли; я забрался в фургон к вертевшейся перед зеркалом Берте, так и не сменившей свою сценическую накидку на приличную одежду.

— Твои штучки?

— Вот еще! — возмутилась девушка. — За кого ты меня принимаешь?

— Просто спросил.

— Ты ничего не спрашиваешь просто так, — возразила циркачка и, позволив соскользнуть с плеч невесомой материи, осталась лишь в полупрозрачных шароварах. — Скажи, почему ты вечно ко мне придираешься?

— Никто к тебе не придирается.

— Придираешься! — Берта подалась через туалетный столик к зеркалу, соблазнительно прогнув при этом спину, и с лукавым видом оглянулась: — Неужели я тебе ни капельки не нравлюсь?

— Какая разница? — Я отвернулся и пожал плечами: — У тебя и так от ухажеров отбоя нет.

Циркачка в ответ лишь раздраженно фыркнула и протянула руку.

— Дай халат, — потребовала она.

Я снял с вешалки шелковое одеяние, скомкал и швырнул им в девушку. Не из вредности — просто к зеркалу подходить не хотел. Очень уж беспокойно ворочались в глубине души бесы. Ни к чему это.

— Как погляжу, ты не в духе, — накинув халат и затянув пояс, развернулась ко мне Берта. В ее зеленых глазищах мелькали злые огонечки, но голос просто-таки сочился медом: — И почему я впала в немилость на сей раз, о мой господин?

— А сама как думаешь?

— Ты мне скажи.

— Я просил тебя держаться подальше от Марка. Просил или нет?

— Вот так номер! — рассмеялась Берта. — Неужто Себастьян Март ревнует?

— Себастьян Март беспокоится о том, как бы паренек на себя руки не наложил, после того как тебе надоест. Кое-кому он нужен живым и в здравом уме. И этот кое-кто оторвет за пацана головы и тебе, и мне.

— Фи, — поморщилась девушка, — как это меркантильно!

— В первую очередь это здраво.

— Да не волнуйся ты, все с ним будет хорошо.

— Позволю себе в этом усомниться, — покачал я головой. — Оставь парня в покое.

— Скажи, у тебя был дом? — Берта подступила почти вплотную, и до меня донесся легкий запах ее тела. — Нормальный дом, куда ты возвращался по вечерам?

— Был, — кивнул я.

И в самом деле был. Хоть я и старался о нем не вспоминать. Не вспоминать, чтобы не сожалеть о поступках, последствий которых уже, увы, не исправить.

— А у меня не было, — заявила Берта. — Никогда. С самого детства в дороге, с самого детства одни переезды, фургоны и шатры. И почему ты не можешь поверить, что мне просто хочется пожить, как живут нормальные люди? Неужели так плохо — этого хотеть?

— И при чем здесь Марк?

— Он хороший и добрый. С ним легко, очень легко.

— И поэтому ты решила вскружить голову мальчишке? Не вижу логики.

— Мальчишке? — рассмеялась циркачка. — Где твои глаза? Да он на пять лет старше меня! Мне девятнадцать, а ему двадцать четыре!

Двадцать четыре? В двадцать четыре мои руки были уже по локоть в крови. В двадцать четыре я впервые совладал с бесом и заточил его в своей душе. В двадцать четыре года от роду Себастьян Март стал другим человеком. Да и человеком ли он стал?

Надеюсь, с Марком судьба обойдется мягче.

— О чем задумался? — прищурилась девушка.

— Чего ты добиваешься?

— Марк не такой, как мы. Он не проведет всю жизнь по пути из одной дыры в другую. У него есть цель. Цель, понимаешь? И когда он добьется успеха, я хочу оказаться рядом.

— Смотри, не окажись ненужным балластом.

— Осуждаешь?

— Вовсе нет, — пожал я плечами. — С чего бы? Просто, когда у человека есть цель в жизни, ему обычно не до чувств окружающих.

И прежде чем девушка нашлась с ответом, я выскользнул из фургона. Тихонько рассмеялся себе под нос и зашагал прочь.

Оказаться рядом, когда золотой мальчик добьется успеха, ну надо же!

Горькая истина заключается в том, что мальчики из хороших семей не приводят в дом невест с улицы.

А впрочем, рассчитывает ли Берта на замужество? Вовсе не уверен. И, поскольку хватка у нее просто железная, быть может, из этой ее авантюры и выйдет толк.

Двадцать четыре, ну надо же! Сроду бы не подумал…

— Дядь! А, дядь! Вам передали! — заверещал вдруг дернувший меня за рукав рубахи мальчонка.

Я разгладил смятый листок бумаги с тремя начертанными ровным почерком словами и схватил сорванца за плечо.

— Стой! Кто передал?

— Не знаю, чужак какой-то. Дядь, отпустите, а?

— Выглядел он как?

— Да обычно выглядел. Только пальцы толстенные. Разбухли, будто утопленник. Я раз видел…

— Беги.

Я отпустил мальчонку и уселся на первый попавшийся чурбак. Сердце глухо бухало и пропускало удары; в груди ныло, а по спине бегали колючие мурашки.

«Себастьян Март. „Кошки“»

И все. Больше в записке не было ни слова, но и этого хватило, чтобы меня до костей пробрало могильным ознобом.

Себастьян Март!

Лишь пятеро знали, что я нахожусь в Лиране. Трое циркачей, брат-экзорцист и Малькольм Паре. Только они.

И между тем — «Себастьян Март»!

И господин с толстыми, распухшими, будто у лежалого покойника, пальцами!

Как они меня нашли? Как? Неужто и в самом деле кто-то из труппы работает на разведку Ланса?

Скрипнув зубами, я поднялся с чурбака и заглянул в шатер. Там махнул рукой Валентину и, вызвав его на улицу, тихонько прошептал:

— Будь настороже, возможны осложнения.

— Из-за вчерашнего? Точная информация?

— Нет, просто одна птичка напела, — не стал я откровенничать. — Предупреди своих головорезов.

— Сделаю.

— Мне придется отлучиться, остаешься за старшего.

— Ясно. — Усач помялся, но все же спросил: — Командир, если заварушка начнется…

— Сразу уходите. Пусть твои парни прикроют, а вы уматывайте. А еще лучше — прямо сейчас идите в какой-нибудь кабак от греха подальше.

— «Старый рыцарь» подойдет? Мы туда с самого приезда не заглядывали.

— Смотри только — без фокусов там. Ну все, беги.

Публичный дом «Кошки» располагался неподалеку, но в этот раз дорога до него заняла едва ли не четверть часа. Опасаясь слежки, я изрядно попетлял по переулкам, но никого не заметил и к борделю вышел слегка успокоившимся. Заправлявшая в «Кошках» мадам, едва лишь глянув на меня, кликнула вышибалу, и тот со всем возможным в этой ситуации почтением проводил посетителя на второй этаж. И даже предупредительно распахнул дверь в конце коридора.

Я прошел в полутемную комнатушку, чуть ли не половину которой занимала широкая кровать, и нахмурился. Смазливая девица в длинном платье нарочито скромного покроя — и все, больше в номере никого не оказалось.

— Где? — спросил я, и слово это вырвалось из меня скомканным, резким, неприятным.

Но девка даже не моргнула.

— Я здесь, — улыбнулась она и прикоснулась к воротнику. — Как вам больше нравится: в платье или…

— Где они?

— Нам никто больше не нужен…

И на какой-то миг мне вдруг почудилось, что это — Берта. Или ее двойник. Черты скраденного полумраком лица, поворот головы, манера держаться…

Бесы взвыли, разлитая по телу скверна обожгла ледяным огнем. Невыносимо захотелось опрокинуть девицу в постель, навалиться сверху и позволить себе сбросить напряжение, но я лишь судорожно стиснул кулаки и заставил себя отрешиться от плотских страстей. Бесов — в темницу, потустороннюю силу — в сочащийся жгучим ядом клубок.

У вас нет власти надо мной!

Удивленная девица шагнула от кровати; я поднял стоявший на столике подсвечник и осветил ее лицо. Похожа — да. Но не Берта. Далеко не Берта.

Даже не пытаясь скрыть раздражения, я вышел в коридор, с грохотом захлопнул за собой дверь и зашагал на выход. Оттолкнул с дороги замешкавшегося вышибалу, выскочил на улицу и опрометью бросился к «Старому рыцарю».

Зачем меня выдернули в бордель? Зачем подобрали девицу, внешне походившую на Берту? К чему такие сложности?!

К чему?

Ответ мне не понравился. Более того — от него самым натуральным образом бросало в дрожь. И потому, когда в переулке, ведущем к задворкам кабака, навстречу шагнули две темные фигуры, вовремя среагировать уже не успел. Да и сбитое быстрым бегом дыхание не самый лучший союзник, когда получаешь кулаком под дых.

Сильнейший удар согнул в три погибели; едва устояв на ногах, я краем глаза заметил резкое движение и подался в сторону. Острая боль обожгла ухо, и в голове вспыхнули звезды, но это лишь добавило мне прыти. Не распрямляясь, я рванул вперед, врезался плечом в живот вновь замахнувшегося дубинкой мордоворота и повалил его на кучу мусора. Сразу врезал под ребра, потянулся за ножом и немедленно поплатился за столь опрометчивый поступок.

Хрясь!

Вынырнувший из темноты сапог опрокинул в грязь, и теперь уже громила навалился сверху и мозолистой ручищей стиснул горло. В глазах потемнело, в висках молотом застучала кровь, и, как ни сучил я ногами, пытаясь отыскать точку опоры и выскользнуть из-под придавившей к земле туши, ничего не получалось. Почти теряя сознание, потянулся к лицу душителя и нашарил глазницы. Под нажимом пальцев что-то подалось, лопнуло, липкой теплой жижей заструилось по запястью.

Громила взвыл благим матом, откатился в сторону и зажал руками лицо.

— Хосе-е-е! — завыл он. — Глаза-а-а!

Закашлявшись, я начал подниматься на четвереньки, но сразу получил под ребра острым носком сапога. От дикой боли всего скрючило, и лишь опыт уличных драк помог не сжаться в клубок, а вцепиться в голенище, не давая нападавшему отвести ногу для следующего пинка.

Хрена! Хосе не растерялся и тотчас обрушил мне на голову каблук свободного сапога. В глазах вспыхнули искры, но подошва соскользнула с макушки, и ругнувшийся парень примерился для нового удара.

Воспользовавшись моментом, я дернул его за ногу, и поскользнувшийся в грязи Хосе рухнул рядом. Выругавшись, он придавил меня к земле и принялся охаживать пудовым кулачищем.

Раз! Два! Три!

Во рту появился металлический привкус, я поплыл и едва не упустил момент, когда парень выхватил нож.

— Любишь такие шутки, сучонок? — прорычал Хосе, опуская к моей переносице острие. — Какой выколоть, а? Выбирай, сволочь!

Лишь харкнув в ответ кровью, я двумя руками ухватил жилистое запястье и попытался хоть немного отодвинуть маячивший перед глазами нож. Парень поднажал, лезвие задрожало у самого носа и лишь слегка приподнялось, когда страх на краткий миг придал мне новых сил.

И тогда, не дожидаясь скорой развязки, я рванул руку с ножом вниз. Вниз, но не на себя, а немного в сторону!

Клинок рассек кожу от уголка глаза до уха и уткнулся в грязь, и, прежде чем Хосе успел отреагировать на случившееся, я вцепился зубами в его запястье. И не просто укусил — нет! — а разрывая сухожилия и вены, отхватил целый кусок мяса. Буквально — сколько поместилось во рту.

Головорез заверещал и попытался зажать страшную рану, но меж его пальцев вовсю хлестала кровь. Не теряя времени, я дотянулся до рукояти засевшего в земле ножа и загнал клинок в шею. Выдернул и тут же засадил вновь. И так, пока обмякший Хосе не сполз с меня и не уткнулся лицом в грязь.

Кое-как поднявшись на ноги, я вытер залившую глаза чужую кровь, доковылял до второго парня и перехватил ему глотку. От уха до уха. Чтоб наверняка.

А потом без сил повалился в кучу мусора и задергался в приступе разрывавшего внутренности кашля.

Из рассеченного уха, свернутого носа и рассаженных губ сочилась кровь; потроха завязало узлом; левая рука толком не шевелилась, и двигаться — да что там, двигаться?! — просто находиться в сознании было безумно больно. Хотелось одного: лечь и умереть.

И я уже даже лежал. Лежал, но подыхать в этой помойке не собирался.

«Дыши! — приказал я самому себе. — Дыши, бес тебя забери! Не раскисай!

Тебя не прикончил засаженный в печень нож! Ты остался жив после пробитого шпагой сердца! Ты отправил в Бездну самого Жнеца, в конце концов!

Так дыши и не вздумай подыхать! Только не здесь, только не на помойке!»

И возможно, именно малая толика гордости — или брезгливости? — и заставила меня раз за разом вдыхать воздух. А потом запрятанная под сердце скверна начала понемногу расходиться по избитому телу, и подобно убойной дозе макового молока она приглушила боль.

И я наконец смог подняться на ноги.

Не сразу, конечно. Далеко не сразу.

Была поначалу и кровавая рвота, и звенящая пустота в голове. Были подгибающиеся ноги и падения в грязь. Много чего было. Но справился. Всегда справлялся, справился и на этот раз.

Постепенно, понемногу начали возвращаться силы, и по стеночке, мелкими шажочками я заковылял к выходу из проулка. Где-то за спиной слышались крики, пронзительные трели свистков и звон колоколов пожарной гвардии, но меня это уже нисколько не волновало. Подождет. Все подождет.

Сначала забьюсь в какую-нибудь нору. В нору, да…

3

В нору и забился. Дохромал до заброшенного дома по соседству, сгоревшего и полуобвалившегося, забрался в подвал, куда даже бродяги заглядывали лишь в холода, и развалился на холодном полу. Развалился — и моментально провалился в забытье.

Очнулся в полночь. Собственно, долетевший с улицы далекий бой часов и разбудил. Какое-то время пытался прийти в себя, потом пошевелился и замычал от боли. Пусть разогнанная по телу скверна и сделала свое дело, но ребра при каждом вздохе обжигало огнем. Лицо тоже не радовало. Переносица опухла, губы разбиты, щека прикушена изнутри. Левое ухо разбарабанило, правое — рассечено. Порезы… порезы уже даже не беспокоили. Они просто были.

Понемногу сознание окончательно прояснилось, и я задумался о произошедшем. Не с уличными ведь грабителями схлестнулся, нет — те ребята именно меня дожидались. Да и у «Старого рыцаря» шумели…

Выходит, за нападением стоит некое ведомство. Какое — не суть важно. Главное, суровые дядьки не преминут наведаться к циркачам и навести там шороху. А всем известно, как творческие личности снимают нервное напряжение. Непременно гонца в винную лавку погонят.

Где располагалась ближайшая лавка, я знал. Кого пошлют — тоже. А потому с кряхтением выбрался из подвала и, пошатываясь, заковылял по пустынным улочкам. Забрел в какой-то сквер, перевалился через край чаши давно заброшенного фонтана и принялся отмывать с одежды кровь и помои.

Немного оклемавшись, вылез из затхлой воды и, оставляя за собой мокрые следы, отправился в путь. Прокрался по спящему городу к винной лавке, и не успела еще толком обсохнуть одежда, как послышались торопливые шаги. Прибившийся к циркачам мальчишка заскочил в магазинчик, а пару минут спустя появился уже изрядно нагруженный бутылями с крепким пойлом.

Когда он проходил мимо моего убежища, я шагнул из тени и выхватил один из них.

— Эй! — взвизгнул малец, слишком напуганный, чтобы пуститься наутек.

— Не ори, — прохрипел я, выдернул пробку и приложился к горлышку. Теплое бренди хлынуло в рот, обожгло прикушенную щеку, огненной волной прокатилось по пищеводу. Заставило закашляться и едва не вышибло дух, когда судорогой свело ребра.

— Ой, дяденька, — узнал тут меня посыльный. — А все думали, вас того… заарестовали…

— Рассказывай, — оторвавшись от бутылки, потребовал я.

— Да не знаю я ничегошеньки… — добавив в голос жалостливую нотку, протянул мальчишка. — Отпустите! Ну дя-а-аде-нька…

— Говори, — я сунул ему монету в два реала, — или ноги сломаю.

Мальчонка немедленно спрятал деньгу, вытер сопли и начал без умолку трещать, пересказывая услышанные за вечер сплетни.

Если отбросить совсем уж невероятные вымыслы, рожденные подогретой алкоголем фантазией циркачей, выходило, что неизвестные шпики вломились в «Старого рыцаря», кого-то зарубили, кого-то захватили живьем. Ко всему прочему, в заведении вспыхнул пожар, и это дало фиглярам богатейшую почву для фантазий.

Уже после налета злые, словно бесы, громилы пронеслись по шатрам и перевернули все вверх дном, не скупясь на затрещины и тумаки. Некоторых даже заковали в кандалы, и старшине пришлось раскошелиться, чтобы выкупить арестантов обратно.

Сумел ли кто-нибудь удрать? Кто убит, а кого захватили?

Ответов на эти вопросы у мальца не было.

— Проваливай, — вытолкнул я мальчишку из подворотни, когда тот закончил рассказ. — Сболтнешь кому-нибудь про меня… Ну ты же помнишь про ноги, да?

— А бутылку? — пискнул наглец.

— А монету?

Малец разочарованно сплюнул и затопал вдаль по улице. Я плеснул бренди в ладонь и приложил руку к лицу.

А-а-ах! Порезы и ссадины обожгло огнем. Но лучше уж так, чем с воспалением мучиться.

Протерев раны, я сделал еще пару глотков жутко крепкого пойла, и меня немедленно вывернуло наизнанку. Вновь — с кровью.

Выждав, пока отпустит сведенные судорогой ребра, хлебнул еще и на этот раз сумел удержать выпивку в себе. И хоть бы чуток в голову дало! Так нет — чистая-чистая, будто из хрусталя выточили. Все осознаю, все понимаю, все помню. И от этого только хуже.

Сунув бутылку под мышку, я дворами вышел на соседнюю улочку и зашагал к одному из запасных убежищ — каморке в доходном доме, втайне от остальных снятой сразу после приезда в город. На вторую, более респектабельную квартиру, заявляться в таком виде не стоило.

Пока шел, ломал голову, кто мог стоять за нападением.

Ночная гвардия? Решившие отомстить армейские разведчики? Или преследующие какие-то свои цели ланские шпики?

Вопросы. Сплошные вопросы. И ни одного ответа.

Хотя…

Помяни беса — и он тут как тут.

Именно эта поговорка всплыла в голове, когда, свернув за угол, я нос к носу столкнулся с господином, запомнившимся по предыдущим встречам одутловатой физиономией и толстыми пальцами утопленника.

— Вас нелегко найти, Себастьян Март, — улыбнулся он и, отлипнув от стены, резко подался назад. — Но-но! Не надо глупостей, мы хотим просто поговорить.

— Просто поговорить? — оскалился я, и немедленно по подбородку заструилась кровь из лопнувшей губы. — Просто поговорить, значит?

— Именно так. Не стоило вам пренебрегать нашим гостеприимством.

— Где мои люди? — напрягся я.

— Не знаю, — пожал плечами шпик. — Но мой патрон как раз собирался обсудить с вами этот вопрос. Так мы идем?

— Беса в душу!

— Следуйте за мной.

Я пару мгновений постоял, уставившись в удаляющуюся спину провожатого — а не наброситься ли на него прямо сейчас? — потом стряхнул наваждение и зашагал следом. Не в моем положении такие игры устраивать. Сейчас только дунь — упаду.

Бесы разочарованно взвыли, попытались вырваться на волю, и пришлось еще сильнее затянуть петлю поработившей их воли.

Не рыпайтесь! Лучше не рыпайтесь даже!

— Как вы меня нашли? — спросил я, прибавив шаг.

— Все вопросы моему патрону, — ответил переваливавшийся при ходьбе с бока на бок круглолицый и больше за все время пути не произнес ни единого слова.

Шли недолго. Минут через десять шпик толкнул дверь закрытой на ночь таверны и первым шагнул через порог.

— Чувствуйте себя как дома!

Я какой-то миг поколебался, потом зашел следом. Заведение оказалось выдержано в рыбацком стиле: на стенах развешаны сети, штурвалы, гарпуны и судовые колокола, на полках пылились чучела здоровенных рыбин, непонятные склянки и завязанные замысловатыми узлами обрывки веревок.

Пока я настороженно озирался, круглолицый накинул поверх одежды замызганный фартук, встал за стойку и принялся протирать посуду. И пивная кружка с тряпкой в его толстых пальцах смотрелись столь чужеродно, что нестерпимо захотелось надавать по рукам. Сдержался, конечно.

Вместо этого направился к столу, за которым в одиночестве расположился худощавый господин представительной наружности с рубиновой серьгой в левом ухе. На драгоценный камень падали отблески от стоявшего сбоку канделябра, и он то и дело вспыхивал в полумраке багряным угольком.

— Присаживайся, — предложил франт и радушно улыбнулся, но в его темных глазах не отразилось ни тени веселья.

— Возможно, позже. — Я встал так, чтобы одновременно видеть и собеседника, и стойку. Сяду — могу и не встать больше.

— Вина?

— Со своим пришел. — Глоток бренди огнем скользнул в желудок и вновь разжег начавший было затухать пожар. — Чем обязан?

Ланский разведчик поморщился и принялся обмахиваться шляпой с пышным белым пером.

— Сразу к делу, да? — скривил он в улыбке бескровные губы. — Что ж, твое право…

— Именно. — Показное спокойствие давалось нелегко, но пока удавалось сдерживать себя. — Так и есть.

— К сегодняшнему инциденту я не имею ровным счетом никакого отношения, — предупредил франт. — И не надо на меня так смотреть.

— Так это простое совпадение, что ли? — навис я над столом.

— Совпадений не бывает, все в этой жизни взаимосвязано, — покачал головой выходец с полуночи. — До меня дошел слух, что господа из третьего стола заинтересовались твоей персоной. Вот и все. Отнесись к предупреждению как к дружеской услуге.

— А мои люди? Что насчет них?

— А какое мне до них дело? — удивился франт. — Это твои люди, тебе о них и заботиться. Учитывая, как развивается наше сотрудничество, я вообще мог остаться в стороне. Вот будь мы партнерами, все вышло бы совсем иначе. Уж поверь…

— Чего вы хотите? — напрямую спросил я, заставив умолкнуть уязвленную гордость.

Как ни крути, собеседник был в своем праве. Он и так сделал одолжение, выведя из-под удара меня. А остальные… о своих людях надо заботиться самому, с этим не поспоришь. Хотя надо еще разобраться, не эти ли хитрованы меня и вломили. Запросто ведь могли в третий стол донос накатать. Потом записка, бордель, чувство раскаяния — и берите Себастьяна Марта голыми руками, вешайте любую лапшу на уши.

— Деловой подход? Никаких эмоций? Что ж, это мне импонирует. — Шпик взболтал налитое в бокал вино и глянул через него на пламя свечей. — У меня проблема, Себастьян. Серьезная проблема, и решить ее можешь только ты.

— Вот как?

— Поверь, не было никакой необходимости на тебя доносить, — прочитал мои мысли развалившийся в кресле человек. — Сгодился бы и шантаж. Ты ведь не стал бы ставить под удар свое задание, так? Ну а теперь все значительно упростилось. Ты — мне, я — тебе.

— Не думаю, что все так просто.

— А все вовсе не просто. Раз уж понадобилась твоя помощь, все далеко не просто.

— И что же во мне такого особенного? — Я хлебнул бренди и сморщился. — Почему вам не справиться с этим делом своими силами?

— Мы простые клерки. Наша сила — умение мыслить и планировать. А у тебя есть иные способности. Мы можем нанять хоть целую банду головорезов, но они вернутся ни с чем. Если вернутся. А человек с твоим даром легко добьется успеха.

— Ваша цель — бесноватый?

— Чернокнижник. Точнее, даже не он сам, а принадлежащая ему вещь. Серебряная шкатулка с вывернутым наизнанку символом Изначального Света на крышке. Принеси ее, а мы пока разузнаем, где держат твоих людей.

— Не очень-то заманчивое предложение, — хмыкнул я.

— Так уж вышло, что чернокнижник занимает пост заместителя статс-секретаря третьего стола военной коллегии и, соответственно, является вторым человеком в разведке Драгарна. А еще он питает слабость к молодым красивым девушкам. Поэтому рискну предположить, что к утру твоя циркачка окажется в подвале его особняка. — Шпик сделал паузу и жестко произнес: — Теперь, надеюсь, все значительно упростилось?

— Упростилось. — Меня бросило в жар.

Удовлетворенный достигнутым эффектом франт передвинул через стол запечатанный сургучом пакет и постучал по нему длинным худым пальцем:

— Здесь вся информация. Охраны в доме почти нет, ты справишься. Только не торопись, подожди до утра. Есть где отлежаться?

— Найду. — Я сгреб конверт и предупредил: — Но, когда принесу шкатулку, вы объясните, каким образом все это время за мной следили.

— Предпочтешь это не столь уж важное знание возможности спасти своих людей? — Шпик в притворном удивлении изогнул бровь, потом нахлобучил на голову шляпу и махнул рукой: — А, Святые с тобой! Пусть это станет залогом нашего дальнейшего плодотворного сотрудничества. А теперь, извини, меня ждут неотложные дела…

Я кивнул и пошел к двери, физически ощущая жегший спину взгляд, а как только отодвинул засов, франт небрежно произнес:

— Надеюсь, ты понимаешь, что, если шкатулка окажется взломана, о сделке можешь забыть? В этом случае ты и людей своих не спасешь, и себя под удар поставишь. Мы этого так не оставим, не сомневайся.

— Хорошо, — обернулся я. — Но если узнаю, что это вы меня подставили, расплачусь той же монетой. — И, понимая, что никого этим заявлением не напугал, вышел на улицу.

И пусть на руках и ногах не звенели кандалы, а шею не стягивал железный ошейник, вдруг ощутил себя самым натуральным каторжником. Вот именно так нас и ловят — на наших слабостях. Привязанность к кому-либо — слабость и есть. Настоящий профессионал рванул бы из города прямо сейчас. А я, пока остается хоть какая-то надежда вытащить подельников, так поступить не смогу.

Глупо — понимаю. Эх, и почему конченым мерзавцем не родился…

Но терзания терзаниями, а, ковыляя по ночным улицам, поглядывать по сторонам я не забывал. Убедившись в отсутствии слежки, юркнул в одну из подворотен, порылся в заваленной всяким мусором нише и выудил сумку с длинным плащом и мятой шляпой. Надел их, нацепил на лицо лохматую седую бороду и превратился в Гильермо Корсу — опустившегося моряка из Нильмары, зарабатывавшего на жизнь невесть какими непонятными делишками. К моему теперешнему состоянию новое обличье подходило просто идеально — чувствую себя ровно такой же старой развалиной.

Кое-как дохромав до темной махины доходного дома, я перевел дух и принялся колотить в запертую дверь.

— Открывайте, якорь вам в зад! Долго мне тут торчать еще?! Эй вы там, между палубами!

Через пару минут лязгнул засов, и выглянувший на улицу ночной сторож осуждающе покачал головой:

— Явился! А разукрасили-то как! Как разукрасили! Еще и бутыль приволок, пьянь старая!

— Не твое собачье дело, крыса сухопутная! — выругался я и прошмыгнул внутрь.

Обычно в таких случаях всегда низко шляпу на лицо опускал, но сегодня смысла в особых предосторожностях не было. По сравнению с моей нынешней физиономией последний бродяга раскрасавчиком покажется.

— Последняя декада оплачена! — крикнул сторож вслед. — Просрочишь, пожитки на улице ищи!

— При деньгах, не гоноши! — отмахнулся я, с трудом поднимаясь по крутой лестнице. Раньше приходилось изображать немощь, а теперь как бы вниз не сверзиться.

— Монету гони!

— На рассвете разбудишь, будет тебе монета. А нет — ни хрена не обломится, дармоед!

— От дармоеда слышу!

Я в ответ выругался, через дыру в кармане выудил провалившийся в подкладку ключ, отпер немудреный замок и без сил повалился на кровать.

Но сразу заставил себя подняться и запалил свечу. В неровном мерцании трепетавшего огонечка распечатал конверт, вытащил из него исписанный аккуратным почерком листок и углубился в чтение.

Маркиз Гаспар ди Абалья. Адрес, поэтажный план особняка и территории, расположение вывороченного прута в ограде, распорядок дня хозяев, список слуг, предупреждение о собаках.

Кто-то потратил уйму времени, чтобы собрать эти сведения, и все ради какой-то шкатулки? Что ж в ней такое?

Морщась от боли, я стянул с себя грязную одежду, кинул ее на пол и осторожно улегся на кровать. Какое-то время пытался устроиться поудобней, но вскоре усталость взяла свое, и меня сморил сон.

Разбудил дробный стук в дверь.

— Просыпайся, старый выродок! Вставай, рассвет уже!

— Проваливай, якорь тебе в зад!

— Сам поднять просил!

— А, беса в душу! Да встаю я, встаю!

— Монету гони!

— Все будет! А сейчас проваливай, попрошайка!

Обругав меня последними словами, сторож отправился восвояси; я осторожно поднялся на ноги и прислушался к своим ощущениям.

Голова просто раскалывалась, и это, похоже, надолго. А вот ребра ломило уже не очень сильно. Передние зубы слегка шатались, но не кровили. И левую кисть до сих пор сжимать больно.

Лицо… с таким лицом на людях точно лучше не появляться.

Я опустился на колени, поднял уходившую под кровать доску и с кряхтением вытащил из тайника дорожную сумку. Расшнуровал, достал замотанное в тряпку зеркало и глянул на собственное отражение.

Как ни странно, думал, будет хуже.

Под глазами иссиня-черные синяки, нос распух. Губы всмятку, на скуле багровеет оставленная сапогом отметина. Кожа в неглубоких ссадинах, от глаза к виску протянулся воспаленный росчерк пореза. Одно ухо слегка припухло, у другого рассечена верхушка.

Тот еще красавчик, короче. Но — двигаюсь. Руки-ноги шевелятся, голова на месте. Жив, и это несказанно радует. Мог бы и пластом после вчерашнего валяться. Пару раз серьезно зацепили.

Я хлебнул полынной настойки, плеснул на руку и промокнул царапины. Потом выволок из тайника сверток с чистой одеждой, принарядился, кое-как замазал гримом синяки и с тоской посмотрел в окно.

Светает уже. Пора.

Рассовал ножи, убрал за пояс шило, приладил бороду. На плечо сумку, под мышку бутыль.

И вновь на лестнице не пришлось изображать немощь. Ноги так и подгибались, а голову будто ватой набили. И не простой, но вперемешку с иголками. Жуть…

Распахнув приоткрытую дверь каморки сторожа, я с размаху швырнул ему на одеяло несколько монет и скривился в ухмылке:

— Подавись!

— Ну ты и сволочь! — бросился собирать деньги разбудивший меня мужик.

— На абордаж! — расхохотался я, вышел на улицу и моментально заткнулся.

Ребра больно, мать их. Да и нечего людей пугать — город начал просыпаться после короткой летней ночи, и на улице уже попадались заспанные прохожие.

Выкинув плащ и бутылку с бренди на ближайшей помойке, я поправил перекинутый через плечо ремень сумки, сгорбился и, опустив пониже обтрепанную шляпу, зашагал на окраину.

Маркиз изволил обитать в уединенном районе, где дома не теснились друг к другу и не стояли окна в окна. Там был простор, тенистые улочки с каштанами и дубами, чистота, уют и порядок. А еще частная охрана, что для бродяги вроде меня — хуже не придумаешь. Ночью любого оборвыша погнали бы оттуда пинками, но сейчас отправляются за продуктами служанки и возвращаются на службу подсобные работники — всякие садовники, дворники и конюхи. Проскочу.

Так оно и вышло. На общем фоне мой не столь уж и затрапезный наряд в глаза не бросался, а добравшись до нужного особняка, я сразу свернул на задворки. Вынул помеченный двумя свежими царапинами прут, до боли выдохнув, протиснулся за ограду и спрятался в кустах.

Собак не опасался — их выпускали лишь на ночь. Большинство слуг подходили позже, а маркиза в сопровождении служанки, если неведомый соглядатай ничего не напутал, каждое утро отправлялась навестить больную мать.

И в самом деле, вскоре к дому подогнали закрытый экипаж, и соскочивший с козел кучер в цветастой ливрее распахнул дверцу перед стройной дамой с породистым, но по-лошадиному вытянутым лицом. Следом забралась нескладная служанка.

А стоило экипажу укатить, как в ворота въехала неприметная карета без гербов, но зато с решетками на окошках. Дюжие парни выдернули из нее девушку со связанными за спиной руками и повели в дом. И пусть на голове пленницы был матерчатый мешок, я без труда узнал Берту.

Ах вы ж, сволочи!

Сторож и слонявшийся поодаль конюх отвернулись, сделав вид, будто ничего необычного не происходит, и у меня немного даже отлегло от сердца. Не люблю случайных людей убивать, но какие ж вы случайные после этого, голубчики?

Конвоиры вскоре погрузились в карету и уехали, а я дождался, когда закрывший ворота сторож скроется в будке, и в обход конюшни прокрался к черному ходу. Уже потянулся к дверной ручке и вдруг уловил некую неправильность.

Будто странной затхлостью повеяло. Невнятным отголоском сплавленных воедино страхов, злобы и запредельной боли.

Тьмой.

Слабой, едва уловимой, но самой настоящей Тьмой.

Ах ты, сволочь!

Маркиз вовсе не столь наплевательски относился к собственной безопасности, как следовало из отчета наблюдателя. Теперь-то стало ясно, почему ланским шпикам понадобилась моя помощь — стоит переступить через порог, и хозяин особняка немедленно почует появление чужака.

Но это если вломится обычный человек. А если немного схитрить?

Я потянулся к запрятанной под сердце скверне и размазал ее вокруг себя, превратив в призрачный полог. Остатки потусторонней силы перекинул в левую кисть, достал нож и прошел в дом. Прошел — и ядовитые эманации Тьмы немедленно въелись в защитный покров.

Припомнив набросанный на листке план особняка, я бросился к каморке мажордома, который, на свою беду и мое счастье, оказался у себя. Седовласый дедок лишь обернулся глянуть на незваного гостя и сразу повалился с рассеченной глоткой на пол.

Отскочив от плеснувшей на стену крови, я по привычке вытер нож и поспешил к лестнице в подвал. Скатился по каменным ступеням, приоткрыл обитую железными полосами дверь и заглянул в полутемный коридор, освещенный лишь двумя сильно чадившими фонарями.

Никого.

Уже куда осторожней подобрался к перегородившей проход решетке и едва не выругался с досады, обнаружив на ней замок. Прижался лицом к холодным прутьям, краем глаза заглянул в подвал и скрипнул зубами от собственного бессилия — там, на покрытом белой простыней столе лежала Берта. Лицо девушки было отрешенно-спокойным, руки и ноги фиксировали широкие кожаные петли.

А потом послышался голос. Невозмутимый, с явственными нотками самодовольства. Так обычно разговаривают с детьми те, кто их на дух не переносит, но считает необходимым соблюдать правила приличия.

— Не стоит волноваться, красавица, — произнес остававшийся для меня невидимым хозяин особняка, — ничего страшного не происходит. Тебе не будет больно, тебе больше никогда не будет больно. И не пытайся хмурить свое прекрасное личико, только не сейчас, прошу тебя. Потерпи еще немного.

Вытащив из болтавшейся на плече сумки матерчатый чехол с воровским инструментом, я принялся ковырять в замочной скважине отмычками. Но опухшая левая кисть толком не слушалась, и потому никак не получалось подцепить собачку.

Ну же!

— Не волнуйся, дорогая моя, — занимаясь какими-то приготовлениями, продолжил увещевать девушку чернокнижник. — Я вовсе не собираюсь покушаться на твою добродетель. Это просто недруги распускают обо мне всякие нелепые слухи. Глупцы! Никто не сможет заставить меня изменить моей ненаглядной супруге! Я ее люблю, понимаешь?

Отмычка в очередной раз соскользнула, и рубаха на спине взмокла от пота. Еще немного, и защите конец. А когда маркиз почувствует чужое присутствие…

— Я очень люблю свою дорогую женушку, — после небольшой заминки продолжил монолог хозяин особняка, — но видят Святые, как же сложно порой не поддаться искушению! Сохранять верность на протяжении двух десятилетий вовсе не просто, дорогая моя. Это тяжкий труд, когда вокруг столько распутных прелестниц. А я должен жить в мире с самим собой. Все эти терзания, греховные помыслы и душевные томления мне совершенно ни к чему.

Замок наконец поддался, я достал шило и осторожно надавил на решетку. Та не шелохнулась.

Бесов праздник!

— С такой работой я просто не могу позволить себе отвлекаться на всякие глупости. Это чревато самыми неприятными последствиями, знаешь ли. А расслабляться как-то надо. — Маркиз на миг умолк, и послышались звонкие металлические щелчки. — Не переживай, больно не будет. Я просто собираюсь подарить твое прекрасное личико супруге…

Попрощавшись с надеждой застать чернокнижника врасплох, я уперся плечом в ржавые прутья, решетка с жутким скрипом подалась и… вдруг распахнулась настежь! Да так резко, что я просто вывалился в подвал к маркизу.

Тот на чернокнижника нисколько не походил; скорее уж хозяин особняка напоминал шеф-повара дорогого ресторана. Белоснежная хламида до пят, длинные перчатки, убранные под шелковую шапочку волосы. Да и подземелье оказалось на удивление чистым и светлым для потайного логова чернокнижника. Будто хирургическая палата королевского госпиталя.

Но все это — краем глаза. Все это — на бегу.

А уже в следующий миг маркиз хрипло выкрикнул проклятие, и ко мне устремился сгусток противоестественной черноты.

Увернуться не получалось; от безысходности я закрылся левой рукой, и заклинание кузнечным прессом шибануло по пальцам. Остатки скверны не дали темному волшебству отравить душу, но от рывка меня развернуло на месте, а перехваченные чары раскаленным волчком забились в кулаке. Я взвыл и поспешил отшвырнуть их прочь.

Громыхнуло — будь здоров!

Смертоносное заклинание прочертило в каменной стене подвала глубокую борозду и вдребезги разнесло стоявший в углу шкаф.

Втянув голову в плечи, я метнулся к заоравшему непонятную тарабарщину чернокнижнику и резким выпадом вбил ему в рот шило, прежде чем маркиз успел сотворить новую волшбу. Угодившее в зев острие пронзило затылочную кость и окровавленной сталью вышло наружу, а Гаспар ди Абалья лишь покачнулся и попытался вцепиться в мою рубаху.

Я отшатнулся, схватил один из разложенных на чистой тряпице скальпелей и со всего маху ударил им маркиза. Остро заточенный клинок по самую рукоять засел в ухе, но хозяин особняка и сейчас устоял на ногах. Запаниковав, я схватил новый скальпель и перерезал чернокнижнику горло. Из раны не выступило ни капли крови и пришлось вогнать узкий клинок меж ребер. Прямо в сердце.

Сработало! Маркиз обмяк и сполз на пол, попутно перевернув на себя поднос с хирургическими инструментами.

Не спуская глаз с мертвого тела, я принялся шарить по ящикам и вскоре отыскал в одном из них мясницкий топорик, а в другом стопку аккуратно сложенных балахонов. Закутался в слишком длинную хламиду и несколькими уверенными ударами перерубил мертвецу шею. После уперся подошвой в лоб и рывком выдернул шило.

Отрубленная голова, клацая об пол торчавшим из уха скальпелем, откатилась в угол; я стянул пестревший красными пятнами балахон, вытер им с лица брызги крови и выкинул на пол. После склонился над Бертой, нащупал пульс и с облегчением перевел дух.

Жива!

Лицо мертвенно-серое, губы холодные, кожа помертвевшая, а сама девушка — живехонька! Просто опоена чем-то.

Я оглядел заставленные многочисленными склянками полки и сразу сообразил, что найти одурманившее циркачку зелье нечего даже и пытаться. У маркиза тут настоящая аптека, даром, что чернокнижником был, а не алхимиком.

В голос выругавшись, начал разрезать кожаные петли и вдруг обратил внимание на задернутый портьерой вход в альков. С шилом в руке подскочил к плотному занавесу, отдернул его и остолбенел от удивления. За ширмой оказался не альков, а богато обставленная комната с задрапированными дорогими тканями стенами, хрустальной люстрой и пахартским ковром на полу. И что потрясло больше всего — большую ее часть занимала роскошная постель с перинами и балдахином.

Повинуясь наитию, я подошел к украшенному сложной резьбой шкафу красного дерева и заглянул внутрь.

Святые угодники!

С полок пустыми провалами глаз смотрели натянутые на болванки женские лица. Просто красивые и невероятно прекрасные. Со сложными прическами и заплетенными в косы волосами. Курносые и со строгими аристократическими профилями. Бледнокожие, смуглые и конопатые.

И все как одно — живые. Сомнений в этом не возникло ни малейших. Живые — да.

И для чего они предназначались, тоже тайной не стало. Подсказали кровать и тянувшиеся сзади до середины затылка разрезы.

Это — не лица, это — маски! Живые маски!

Я представил, как маркиза спускается в подвал, чтобы примерить новое лицо, и меня замутило. Уж лучше б супруг ей изменял. Лучше б так…

Захотелось устроить пожар и спалить это змеиное гнездо, но я лишь выругался и опрометью бросился обратно в лабораторию. Убедился, что Берта так и не пришла в себя, подскочил к столику с серебряной шкатулкой и тщательно оглядел ее со всех сторон, не желая пропустить какой-нибудь смертоносный сюрприз.

Ничего опасного не углядел, лишь отметил, что вместо скважины для ключа на лицевой панели смонтировали десять вращающихся пластинок с секторами, пронумерованными от единицы и до девяти.

Такой замок снятым с тела ключом не отпереть, вот франт за сохранность содержимого нисколько и не волновался.

Разочарованно поморщившись, я поднял ларец, намереваясь убрать его в сумку, и вдруг почувствовал, как слегка шевельнулась крышка. Не веря собственной удаче, откинул ее и сразу захлопнул обратно.

Вот ведь! Это просто невозможно!

Заглянул вновь и выругался. Никакой ошибки — на бархатной подложке лежало именно то, что оказаться там не могло ни при каких обстоятельствах. И это объясняло решительно все. Объясняло и меняло.

Теперь-то ясно, с какой стати разведка Ланса потратила столько усилий, чтобы заполучить ларец. Другой вопрос — стоит ли идти у них на поводу?

Да только вопрос ли это? Ведь ответ мне прекрасно известен. И ответ этот отдавал нестерпимой горечью, разочарованием и смертью.

Чтоб вас всех разорвало! За что со мной так? За что?!

Я со всего маху шибанул кулаком по шкатулке, и перепуганные бесы моментально схоронились в самый темный уголок моей души.

Приступ ярости схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь мерзкий привкус бессилия. Я повернул все пластинки на два деления влево, сунул шкатулку в дорожную сумку и подошел к Берте. Подхватил девушку на руки, шагнул от стола и сипло охнул из-за боли в ребрах.

Ничего, выдюжу!

И в самом деле — то ли из-за разошедшейся по телу скверны, то ли из-за бурлившего в крови азарта до черного входа добрался без особых проблем. Но вот дальше… дальше с бесчувственной девушкой на руках далеко не уйти.

А потому, оставив Берту в кустах, подобрался к конюшне и бесшумно проскользнул внутрь. Подметавший пол конюх ничего не почувствовал. Просто неожиданно оказался на полу с перерезанной шеей, несколько раз дернулся и умер.

Я оттащил тело к стене и перенес Берту в уже заложенную для маркиза карету. Потом кустами прокрался к воротам, распахнул дверь будки и заколол подремывавшего у крохотного окошка сторожа.

Вот так буднично — аж самому противно стало.

Хотя, в Бездну им и дорога. Не могли ведь о грешках хозяина не догадываться.

Бегом вернулся на конюшню, вывел лошадей во двор и, разведя створки ворот, с невозмутимым видом уселся на козлы.

Н-но, пошли, родимые!

Они и пошли. А потом побежали. И мы покатили, покатили, покатили по улицам города. Но спокойней на душе от этого не стало. Вроде радоваться должен, что живым ноги унес, а самого от ужаса колотит. Еще и промеж лопаток так и зудит, будто чужой взгляд спину колет.

Я даже несколько раз оглянулся, но никого подозрительного не заметил. Оно и немудрено: ушлого топтуна так просто не срисовать. А если их целая команда работает, и вовсе дело швах.

Отогнав карету в не самый респектабельный район, где не имеют обыкновения лезть в чужие дела, если сам нарываться не станешь, я перебрался к Берте и принялся тормошить ее за плечо. Никакого эффекта.

Перекрыл ладонью рот, сдавил пальцами ноздри и, поражаясь, сколь холодной и неживой кажется на ощупь кожа, принялся ждать. Раз, два, три…

При счете «девятнадцать» глаза циркачки распахнулись, она задергалась, пытаясь вырваться из моей хватки, и я перестал сжимать девичий нос. А вот руку ото рта не убрал и правильно сделал — слишком уж безумный оказался у Берты взгляд. Как пить дать всю улицу бы своим визгом переполошила! А нам еще только внимания стражников не хватало. И так сильно рискуем, в ворованной карете разъезжая.

Едва не схлопотав по лицу ногтями, я прижал циркачку к сиденью и отвесил крепкую затрещину.

— Берта, очнись!

— Себастьян? — охнула девушка, у которой наконец прояснилось в глазах. — Где мы?!

— В заднице, — лаконично ответил я. — Идти сможешь?

— Не знаю. Ноги будто ватные. И лица совсем не чувствую.

— Сможешь или нет?!

— Не знаю! Что происходит?!

— Потом, — отмахнулся я и выбрался из кареты. Чужой взгляд не отпускал, и ощущение слежки просто сводило с ума.

Оглядев улицу, я взмахом руки подозвал с интересом пялившегося на карету местного обитателя, одетого хоть и скромно, но опрятно.

— Эй ты, ходь сюды!

— Чего угодно, вашей милости? — не без колебания подошел мужичок и легонько поклонился, не зная, с кем имеет дело. С кучером? Слугой? Жуликом каким?

— Монету сшибить хочешь?

— Завсегда, завсегда, — обрадовался прохожий. — А что делать надобно?

— Мне тут с дамой уединиться надо, пока хозяин по делам отбыл. А на месте стоять нельзя, — я указал на синяки под глазами, — не прибуду вовремя на место, опять вздует. Отвезешь нас, отвалю пару реалов.

— Идет! — Мужичок поспешно взобрался на козлы и протянул руку. — Только половину, чур, вперед.

— С лошадьми-то управишься? — засомневался я, доставая из кошеля монету.

— Еще спрашиваете! Конечно, справлюсь!

Я швырнул ему реал и распорядился:

— Езжай к скверу Святой Майи, что по дороге в порт. И стучи, как приедем, понял?

— Чего не понять? — ухмыльнулся мужичок и взмахнул вожжами.

Лошади тронулись с места, я захлопнул дверцу и уселся рядом с Бертой.

— Что с тобой? — только тут разглядела она мои синяки.

— Неважно, — поморщился я. — Рассказывай, что в «Старом рыцаре» случилось.

— Но…

— У нас мало времени. Не тяни!

Растиравшая лицо девушка ожгла меня раздраженным взглядом и отвернулась.

— Я плохо помню, — призналась она. — Туда вломились какие-то головорезы и схлестнулись с громилами Валентина. Мы с Марком бросились к черному ходу, там нас и скрутили.

— Гуго? Дрозд?

— Не знаю. Нас сразу в карету затолкали и увезли. Там еще пожар был, знаешь?

— Бесов праздник! — выругался я.

И как в таких условиях планы строить? Никакой определенности!

Захватили Гуго и Валентина или нет? Живы ли они вообще?

Реально их вытащить?

Сплошные вопросы.

Ясно лишь одно — Марк крепко влип.

— Куда вас отвезли? — выбросив из головы посторонние мысли, спросил я.

— Не знаю, — помотала головой Берта. — Повязку с глаз уже в каком-то подвале сняли. Но слишком там обветшало все для тюрьмы. Какой-то заброшенный дом, не иначе.

Потайной отстойник для задержанных? Очень интересно. Еще б теперь выйти на него…

— Дальше что?

— Сразу на допрос потащили. О тебе спрашивали. Где скрываться можешь, с кем связь поддерживал.

— А о том бесноватом в доходном доме? Спрашивали, кто о нем проболтался?

— Нет, только о тебе.

— Кто допрашивал? — Я выглянул в окошко и вернул занавеску на место. Рано.

— Думаешь, они представились? Но дядьки серьезные были. — Берта поежилась. — Очень серьезные.

— Ну и что ты?

— Я дурочкой прикинулась, а они даже бить не стали. Просто вдруг как отрезало, и только утром уже в тот дом отвезли…

Просто отрезало? Да нет — не просто. Выходит, кто-то сломался. Кто-то все рассказал. Но почему не спрашивали о бесноватом? Вот в чем вопрос. Неужели свои языком трепанули? Или донесение перехватили?

— А с тобой-то что приключилось?

— Нарвался, когда в кабак возвращался.

Я откинулся на спинку и неожиданно ощутил жуткую усталость. Избитое тело налилось свинцом, и незамедлительно заныли полученные вчерашней ночью побои.

Но нельзя расслабляться, нельзя.

— А как узнал, где меня найти? — нахмурилась Берта.

— Птичка на хвосте принесла, — хмыкнул я и, не желая продолжать разговор, приоткрыл дверь и высунулся наружу. Постучал по крыше кареты, привлекая внимание мужичонки на козлах, и распорядился: — Тут напрямки, через арку езжай, а то встанем!

И в самом деле — дорога впереди пошла в горку и тащившиеся в попутном направлении тяжело груженные телеги начали сбавлять ход. Кучер только кивнул и направил лошадей в проулок.

— Сейчас иди в Старый Жемчужный переулок, найдешь там таверну «Перченая устрица». Я над ней комнату снял, скажешь, что пришла к Гильермо Лидо, тебя проведут. Жди меня там.

— А ты?! — всполошилась девушка.

— Попробую разузнать, где остальных держат, — отделался я полуправдой.

— Ты ведь не кинешься их спасать в одиночку? — насторожилась циркачка, уловив в ответе какую-то недосказанность.

— Разумеется, нет!

Обогнав тащивших к реке корзины с бельем прачек, карета въехала под арку, и я распахнул дверцу.

— Идем! — Выпрыгнул на ходу, выдернул за собой девушку и предупредил: — Все, дальше порознь! Ты меня не знаешь!

Берта послушно отстала и смешалась с толпой измотанных тяжелой работой теток, а я поспешил прочь. Пробежал двор, заскочил в парадное соседнего дома и юркнул под лестницу. Отпер своим ключом дверь давным-давно пустовавшей каморки, сунул в тайник серебряную шкатулку и без промедлений бросился к черному ходу. Уже совершенно спокойно вышел в переулок и без какой-либо спешки зашагал на встречу с франтом.

Ощущение нацеленного в спину взгляда так и не отпускало, и успокаивало лишь то, что удалось избавиться от ларца. В доме не пробыл и минуты, никто неладного не заподозрит.

Да и откуда слежке взяться? Откуда, я вас спрашиваю?!

Ланская разведка не всемогуща, тем более на чужом поле. Вот разговор — да, разговор не из легких предстоит. Чует мое сердце, дело кровью кончится.

Да ну и пусть! Они всего лишь люди, всего лишь люди…

Уже не совсем понимая, где мои мысли, а где шепотки отравлявших душу своими мерзкими сущностями нечистых, я потянулся к остаткам скверны и ощутил непрошибаемую уверенность в удачном исходе дела. А еще — злую радость.

Никто не сможет меня остановить. Надо будет — голыми руками на куски порву. На ремни пластать буду, пока все без утайки не выложат. Решили поиграть со мной? Не на того напали!

Подойдя к таверне, я сунул в рукав нож и постоял, стараясь хоть немного успокоиться. Не стоит прямо с порога в драку кидаться. Ни к чему это. Для начала надо попробовать миром дело решить, а дальше уж как кривая вывезет…

И, глубоко вздохнув, я шагнул внутрь. Задвинул за собой засов и огляделся.

Никого. Одна лишь темень.

Но темень — не помеха. Сейчас я и в кромешном мраке видеть способен, сейчас я уже не совсем обычный человек. Да и человек ли?

Хе-хе…

Едва сдерживая нервную дрожь, я прошелся вдоль стойки, вышел на середину зала и тихонько произнес:

— Э-ге-эй!

— Принес? — выступил из темноты ланский шпик. Не тот, что с пальцами-сосисками, а франт собственной персоной. Просто замечательно…

Ничего не ответив, я покачал в воздухе снятой с плеча сумкой и небрежно бросил ее на стол.

— Маркиз был непрост, но слишком любил свою жену.

— Сумка, — потребовал, как всегда, с иголочки одетый господин, явно осведомленный о странных пристрастиях чернокнижника, — дай ее сюда.

Я уловил в его голосе нотки нетерпения и лишь покачал головой:

— Где мои люди?

— Не играй со мной, мальчик, — оскалился шпион. — Лучше не играй.

— А то что будет? — хмыкнул я, но взял себя в руки и напомнил собеседнику: — У нас была договоренность: шкатулка против информации. Я свою часть сделки выполнил. Дело за вами.

— Мне нужна эта шкатулка. — Тот даже слушать ничего не стал. — Отдай немедленно!

— Рыбья кровь! — выругался я. — Вы узнали, где держат моих людей или нет?

— Сначала шкатулка!

— Хрена!

А в следующий миг я вдруг со всего маху шибанулся спиной о стойку, перекувыркнулся через нее и рухнул на пол. Только начал подниматься на ноги, а ко мне уже перемахнул франт.

Удар сложенными в щепоть пальцами был хорош. Резкий, жесткий, неожиданный. Да еще и усиленный скверной. Почти идеальный. Но — лишь почти.

Ибо в цель он не попал. Стремительно отшатнувшийся шпик перехватил запястье, выкручивая его, развернул к себе спиной и впечатал меня лицом в стену. И хоть столкновение удалось смягчить заранее выставленным плечом, в глазах все равно вспыхнули искры.

— Хитрить вздумал?! — прошипел франт, ухватил одной рукой за ремень, другой за ворот и легко вздернул в воздух. — Не с тем связался, мальчишка!

Хрясть!

Перелетев через стойку, я шибанулся о стол, скатился с него на пол и не успел толком прийти в себя, как остроносая туфля врезалась под ребра и перевернула на бок. Миг спустя меня приподняли с некрашеных досок и поставили на ноги, но лишь затем, чтобы со всего маху толкнуть в стену.

Дзинь! Голова угодила в оконную раму, и за ворот посыпалось битое стекло. Колени подогнулись, перед глазами посерело, и устоять удалось, лишь навалившись грудью на подоконник.

Сзади — издевательски неторопливые шаги.

Сильная рука стиснула плечо, встряхнула, развернула… и я ударил ножом, метя под ребра.

Куда там!

Клинок мерзко лязгнул о прикрытую камзолом кольчужную рубашку, а следующий замах и вовсе закончился ничем. Франт голой ладонью перехватил полосу острозаточенной стали, легко вырвал нож и выкинул его прочь. Зло оскалился и, ухватив за грудки, отшвырнул меня к стене. Я врезался в кособокий стеллаж и рухнул на пол, а сверху обрушились заставленные пыльным хламом полки. Только начал высвобождаться, как вдруг содрогнулась входная дверь!

Содрогнулась так, что едва выдержал засов!

И франту сразу стало не до меня: схватив оставленную на стойке сумку, он перевернул ее, вытряхнул содержимое… и разочарованно взвыл, не найдя искомое.

Все — теперь точно убьет.

Но тут очередной удар сорвал дверь с петель, и через нее в таверну повалили крепкие парни в цивильном. И шпик сдался. В ярости он рассадил об пол кувшин с вином и буквально растворился в темноте. Словно его в таверне и не было вовсе.

У меня такой трюк не выгорел. Ни рукой пошевелить, ни ногой. Если только уползти.

Но уползти не дали. Мордовороты споро растащили сбитые полки, а потом кто-то ловко саданул по затылку дубинкой, и ослепительная вспышка света сменилась тьмой.

Да, мама, пора ложиться спать.

Знаю… знаю…

4

Очнулся в каталажке. Уж в этом сомневаться не приходилось: нештукатуреные стены без окон; усиленная железными полосами дверь с узкой прорезью смотровой щели; намертво сбитые нары; параша, от которой нестерпимо несло мочой и рвотой.

Но в целом еще легко отделался. Тюрьма — это не могила. А ведь взбешенный франт только чудом голову не оторвал.

Так что я лежал и думал. Лежал — поскольку двигаться не оставалось сил, думал…

А чем еще можно в такой ситуации заняться?

Вот я и размышлял о всяком.

Например, спрашивал себя, на кой ляд связался с дурной компанией и не пошел по стопам отца. Стал бы сапожником, глядишь, и не оказался в столь неприглядной ситуации. И никаких проблем, никаких забот. Сводишь себе концы с концами и горя не знаешь.

После стал прикидывать, не получится ли унести отсюда ноги. По всему выходило — никак. Пусть даже и жгут душу остатки скверны, выбить дверь или проломить стену они не помогут.

Ну и самое главное, никак не давал покоя вопрос, какая муха меня укусила, когда столь опрометчиво, без всякой подстраховки отправился на встречу с франтом. Откуда взялась эта самоуверенность? Самый ловкий и умный, ага. Вот и огреб по первое число. Еще и в тюрягу угодил.

Но тут лязгнул замок, и все тяжкие раздумья как рукой сняло. Дверь распахнулась, заглянувший в камеру мордоворот приказал:

— Выходи.

Я глянул на него и от вопросов решил воздержаться. Так и так ничего не скажет, только оплеуху отвесит. С кряхтением и показной неловкостью слез с нар, перекинул остатки скверны в правую кисть и заковылял на выход.

— Руки! — потребовал тюремщик, которого страховал державший наготове дубинку напарник.

Протянул — и запястья немедленно стянула грубая веревка. Глянул на сложный узел и поморщился: зубами такой не развязать. Плохо.

— Шагай.

Толчок в спину направил к видневшейся в конце коридора лестнице, и я захромал в указанном направлении. А кругом — двери, двери, двери. Одни лишь запертые двери.

На обычный околоток не похоже. Совершенно не похоже.

Готовясь к худшему, с кряхтением поднялся по крутым ступеням, и шагавший сзади конвоир приказал:

— Лицом к стене!

Послушно уткнулся лбом в холодную стену, и бугай заглянул в соседний кабинет.

— А где? — удивился он.

— Сейчас подойдет, — отозвался изнутри молодой голос.

— Заходи!

Меня грубо ухватили за плечо, заставили шагнуть через порог и усадили на привинченный к полу табурет. Там захлестнули стянувшую запястья веревку цепью и защелкнули замок. Убедились, что заключенный прикован к неподъемному столу, и отошли к двери.

— Можете идти, — отпустил конвоиров молоденький писарь.

— Подождем, — даже слушать ничего не стал громила.

Парень только пожал плечами и начал подтачивать гусиные перья. Перед ним лежала толстая стопка писчей бумаги, и у меня во рту появился мерзкий кислый привкус.

Приплыл. Это точно не городская стража.

Чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых дум, я начал пялиться в забранное решеткой окно, выходившее во внутренний дворик, но уже через пару минут к нам присоединился моложавый господин в поношенном зеленом камзоле с пуговицами, из-под стершегося серебрения которых проглядывала медь. Но одежда одеждой, а взгляд у дознавателя оказался цепким и внимательным.

— Это что еще такое? — указал он на меня и раздраженно бухнул на стол толстенную кожаную папку.

— Приказали на допрос доставить, ваша милость! — вытянулись во фрунт конвоиры.

— С лицом у него что, спрашиваю! — нахмурился дознаватель.

— Не можем знать, ваша милость, таким привезли! — отрапортовал бугай посмелее.

— Медик смотрел?

— Так точно!

— Свободны!

Охранники выскочили в коридор и прикрыли за собой дверь; писарь макнул перо в чернильницу и выжидающе склонился над чистым листом бумаги, а дознаватель с интересом уставился на меня:

— Ну что, давайте знакомиться?

Знакомиться? Не проблема. Фальшивых имен у меня, как блох у бездомной дворняги, и пара-тройка из них способны выдержать самую тщательную проверку. Только вот не стоит торопиться. А то может так статься, сам петлю на шее затяну.

— А, собственно, где я нахожусь? — сварливо поинтересовался я.

— Вы находитесь в отделении ночной гвардии, — улыбнулся дознаватель.

— Это по поводу ограбления? — Прикинуться удивленным недотепой помешало припухшее лицо, но попытаться все же стоило. — А разве этим не городская стража занимается?

— Нет, это не по поводу ограбления. Нас интересует ваше имя и чем вы занимались сегодняшним утром.

Меня враз холодный пот прошиб. Сегодняшнее утро? Какого беса? Неужели где-то засветился?!

— Спал я утром, как все нормальные люди — спал.

— В самом деле? — поджал губы следователь. — А согласно имеющимся показаниям, сегодняшним утром вас видели выезжающим со двора особняка, где в это самое время было совершено тройное убийство.

Я только глаза в ответ округлил. И поправлять следователя, что отправил в Бездну четверых, разумеется, не стал. Не на того напали.

— Ошибка вышла, ваша милость, — ответил я, выбрав наконец линию поведения. — Как пить дать, с кем-то другим спутали.

Выходит, чужой взгляд утром не почудился. Получается, за особняком было установлено наружное наблюдение, и стряхнуть с хвоста топтунов, несмотря на все ухищрения, у меня не получилось. Но есть в этом и положительные моменты.

Они не знают, кто я.

Они не в курсе остальных моих грешков.

Они упустили из виду Берту. Точнее — ее никто даже не видел. Лица по крайней мере точно.

— Спутали? — покачал головой дознаватель. — Да бросьте! Тот дом плотно обложили. Да и потом вас из виду не упускали. И даже от смерти спасли, не так ли?

— На меня напали, ваша милость! — возразил я. — А кто там кого порешил, не знаю!

Странное благодушие следователя пугало почище прямого обвинения в убийстве. По идее, сейчас надо подозреваемого в оборот брать, а не лясы с ним точить. Не бродягу ведь безродного зарезал, а заместителя статс-секретаря третьего стола военной коллегии!

Или дело в межведомственной вражде?

— Не стоит запираться, — вздохнул следователь. — Если начистоту, после того, что я увидел в подвале, вас прекрасно понимаю и нисколько не осуждаю. На самом деле, вскрыв этот гнойник, вы нам серьезную услугу оказали. Иначе бы мы к этому чудовищу еще до-о-олго подбирались. И кто знает, скольких людей он успел бы за это время погубить?

А глаза добрые-добрые. Все понимающие. Ты только скажи, и сразу легче станет. Не держи на душе. Поделись. Все ж мы люди, у всех свои недостатки.

— Вы меня точно с кем-то спутали, ваша милость.

— Принеси воды нашему гостю, — попросил следователь, и писарь беспрекословно покинул кабинет. — Гаспар ди Абалья был мерзким чернокнижником, и вам не следует стыдиться совершенного. Просто расскажите, что о нем знаете, и мы передадим вас братьям ордена Святого Фредерика. Это лучше, чем казнь, не так ли?

— Не понимаю, о чем вы…

— Да ну? — Дознаватель щелкнул застежкой папки и передвинул ко мне лист, лежавший сверху. — Никого не узнаете?

Я опустил взгляд и вздрогнул. С листа на меня смотрело собственное отражение.

И хоть незаконченный рисунок распался на отдельные карандашные штрихи, юлить было бесполезно: сходство просто поражало. И что хуже всего — ниже уже не столь уверенной рукой кто-то приписал:

«Неизвестный экзорцист. Лем, седьмой день месяца Святого Себастьяна Косаря, год 974 В. С.»

Тот слепой художник и в самом деле был гениален. Имея в своем распоряжении лишь несколько минут, он успел нарисовать портрет человека, которого видел первый раз в жизни, да и то мельком. И если контур лица оказался набросан лишь несколькими скупыми штрихами, то глубоко запавшие глаза, резкие скулы и слегка искривленный нос просто поражали своей проработанностью. Силуэт узких губ, изгиб бровей, форма ушей — не ошибешься, Себастьян Март собственной персоной.

Но, памятуя о своей опухшей физиономии, я спокойно пожал плечами:

— Первый раз вижу.

Без толку — дознаватель только рассмеялся.

— Давайте поговорим о маркизе Гаспаре ди Абалье, — предложил он и потянулся за рисунком.

И тогда я ударил. Ударил не руками, но овеществленной скверной, превращенной в смертоносное подобие привычного шила. Беспрестанно менявший форму клинок на миг превратился в странно искривленный стилет и легко вонзился в тело. Вонзился в тело — и развеялся без следа.

Сознание пронзила безумная вспышка чужой боли; следователь распахнул в безмолвном крике рот, уперся руками в край столешницы, попытался встать… и обессиленно откинулся на спинку стула. Пару раз вздрогнул и умер. В груди у него сияла сквозная дыра, но из страшной раны не выступило ни капли крови.

Не теряя времени, я улегся на стол и ногой подгреб к себе оставленный писарем перочинный нож. Отменно заточенным лезвием легко справился со стягивавшей запястье веревкой и встал сбоку от двери. Вернувшийся пару минут спустя писарь даже пикнуть не успел, когда увесистая чернильница ударила его в висок. Изумленный до полного беспамятства парень рухнул на пол; я связал его, сунул ему в рот скомканный носовой платок и сразу ухватил папку дознавателя. Один за другим начал выкладывать на стол выполненные уверенной рукой слепого художника портреты, но знакомых лиц больше не попадалось. Имена с датами тоже ни о чем не говорили. И я уже начал сожалеть о впустую потерянном времени, когда будто ножом под лопатку ткнули.

Характерный овал волевого лица, острый прямой нос, аккуратно подстриженная бородка и до одури пронзительные глаза. Никакой ошибки — с пожелтевшего листа на меня смотрел работавший на разведку Ланса франт. Но подпись… подпись под портретом гласила:

«Виктор (Валентин?) Арк. Высший»

У меня чуть сердце не остановилось. Высший!

И ведь сколько общались, даже не заподозрил ничего! Высший, мать его разэдак!

Бесово отродье!

Я сложил рисунки обратно в папку и нервно рассмеялся.

Неудивительно, что франт так разошелся, когда шкатулку заполучить не сумел. Испугался. Просто-напросто перепугался.

И тот сосуд в Рживи, теперь ясно, почему его хотели заполучить непременно живым. Бездонный источник скверны — это ли не предел мечтаний любого Высшего?

Виктор Арк… Упоминал ли темный сотник это имя?

Не помню.

Ну да ничего, господин Арк, я еще сыграю с вами знатную шутку под названием «отправляйся в Бездну». Только бы выбраться отсюда, только выбраться бы…

Выбраться, но как? Скверну до последней капли использовал, а без нее прорваться через охрану нечего даже пытаться. Высшему хорошо, шагнул в Бездну — и поминай как звали. А мне как быть? Что делать? Что?!

Схитрить и переодеться? С разбитой-то всмятку физиономией? Проще прямо тут удавиться.

Что ж, похоже, для Себастьяна Марта наступают последние дни…

И тут в голове промелькнуло смутное воспоминание.

«Последние дни»?

Откуда это выражение? В какой-то из книг на него наткнулся?

Точно! Это ведь «Пришествие Извечной Тьмы» преподобного Модеста Оражского!

Как там было сказано — «И восстанут из могил мертвые, и станут ходить меж людей исторгнутые Пустотой бесы»?

Мертвые мне ни к чему, мертвые меня самого с собой утащат. А вот бесы… почему бы и не попробовать? Выгорело ведь в Леме! Да — брошенный в экзекутора нечистый остался в потустороннем обличье, но раз получается придавать материальное воплощение скверне, то и с бесом можно попытаться провернуть нечто подобное!

Ощущая лихорадочное оживление, я развязал писарю руки, снял с него сюртук и вновь затянул узлы. К сожалению, одеяние оказалось слишком узким в плечах, а рукава едва прикрывали запястья, но уж лучше так, чем в перепачканной пылью и кровью рубахе.

Неожиданно накатила неуверенность, я взял себя в руки, вышел на середину комнаты и потянулся к бесам. Стиснул нечистого, захваченного последним, и вышвырнул из себя. Вышвырнул, но стоило порождению Бездны рвануть к писарю, тотчас дернул обратно, заставляя воплотиться в реальном мире.

Только вот я не учел, что бесы — это не просто порождения Пустоты. Они сами и есть суть пустота. И если скверна — сущность, в основе которой лежат ненависть, разочарование, боль и страх, то нечистые — это просто ничто. Обладающая злобным норовом дыра в мироздании.

И когда тварь воплотилась, комната сразу стала меньше. Какая-то часть пространства исчезла, пропорции и расстояния исказились. Мир искривился, и центром, отправной точкой этих изменений был бес.

На затылке зашевелились волосы, по спине побежали мурашки, и я покрепче ухватил связавшую меня с нечистым пуповину. Жуткая в своем нематериальном воплощении тварь зарыскала по комнате; сковавшая нас ниточка скверны натянулась, и, схватив со стола папку, я распахнул дверь. Скучавшие в дальнем конце коридора конвоиры всполошились, но к ним уже метнулась моя цепная тварь, и миг спустя по стенам расплескались брызги крови. Конвоиры комьями вывернутой наизнанку плоти повалились на пол, и к горлу подкатил комок тошноты. Не пройди в свое время Лемское поле, точно бы вырвало. А может, и так бы вырвало, — да просто нечем.

Рывком я направил беса вниз по лестнице и сам поспешил следом. В подвале едва не поскользнулся на залитом кровью полу и, перескочив через внутренности распотрошенного тюремщика, бросился по коридору. Бес — впереди.

Но тщетно — все камеры оказались пусты.

Гадство!

Мысли начали путаться, я посильнее стиснул нить скверны и рванул нечистого обратно. Взбежал по лестнице и сразу наткнулся на трех охранников. В кирасах и шлемах, с мечами и щитами.

— Стоять! — рявкнул сержант и тут же отлетел к стене.

Стальной доспех выдержал удар и лишь прогнулся, но обретший материальное воплощение бес неуловимым движением оторвал служивому голову. Отпрянувшие от кровавых брызг охранники сомкнули щиты, и бес вновь бросился в атаку.

А я поразился тому, сколь мощное оружие попало ко мне в руки. Порождение Бездны переполняла обжигающая холодом ярость, и шансов выстоять против подобной твари у обычного человека не было изначально. Вот упал один боец, вот пошатнулся другой…

Поразительно — сколь мощное оружие…

Но тут я припомнил нестерпимое желание кого-нибудь удавить и лихую бесшабашность, приведшую к столь печальным результатам в таверне, припомнил тоже. А еще — подспудное стремление сигануть из окна или с моста, дикий страх перед зеркалами, ночные кошмары и липкий, лишающий воли ужас.

Припомнил — и без колебаний оборвал протянувшуюся к потустороннему отродью нить скверны.

Сдохни, тварь!

Но вобравшее в себя чужие жизни порождение Бездны и не подумало развеиваться! Одним движением оно распотрошило последнего охранника и развернулось ко мне.

И пусть у твари не было глаз — да у нее и головы-то не было! — взор потустороннего существа ожег столь яростной ненавистью, что враз встали дыбом волосы. А потом по зданию пронесся жуткий визг, заставивший задрожать и полопаться оконные стекла.

Я охнул и метнулся вверх по лестнице. Тварь — следом.

На втором пролете дорогу загородил какой-то мелкий чин, я рывком отправил его навстречу бесу и помчался дальше. Пронзительный крик за спиной тут же захлебнулся хриплым бульканьем, и страх придал новых сил. Захлопнув попавшуюся на пути решетку, я стремглав рванул по коридору.

Холодное железо пришлось порождению Бездны не по вкусу: от мощного удара прутья выгнулись, но не пропустили потустороннюю тварь дальше. И пока нечистый медленно просачивался на эту сторону, у меня появилось время запереть на засов усиленную стальными уголками дверь, сорвать со стены потухший факел и несколькими судорожными движениями намалевать на полу вписанный в круг пентакль. И только закончил выводить в центре символ Изначального Света, как брызнуло острыми щепками полотно.

Выругавшись, я заскочил в первый попавшийся кабинет с выходившими на улицу окнами, на которых, по счастью, не оказалось решеток, и под скрежет выламываемого засова выбросил на мостовую папку дознавателя. Следом выбрался на карниз сам, свесился вниз и разжал руки.

Падение на брусчатку болью отозвалось во всем теле, я кое-как поднялся с камней и заковылял прочь от здания ночной гвардии, но за спиной в воздух немедленно ввинтилась пронзительная трель свистка. Обернулся — вдогонку неслись в недобрый час оказавшиеся поблизости стражники.

Вот ведь!

И хуже того — из соседнего переулка выкатилась двуколка! Легко опередив тяжело переваливавшихся при беге дядек в кирасах и морионах, экипаж стремительно приближался, и буквально пару мгновений спустя нас разделяло всего лишь два десятка шагов. Готовясь сигануть в сторону, я оглянулся — и не поверил собственным глазам: на козлах сидела Берта.

— Прыгай! — заорала она.

Я поднатужился, одним махом заскочил в двуколку и без сил повалился на сиденье.

— Н-но! — Циркачка взмахнула вожжами, и мы пуще прежнего понеслись по узеньким улочкам Лираны. И если поначалу меня еще волновало, как бы девушка не заехала в тупик, то вскоре опасения развеялись без следа. Берта точно знала, что делала. И это немного даже пугало.

— Ты откуда здесь? — кое-как отдышавшись, прохрипел я.

— Следила, — без тени смущения призналась девушка. — Как чувствовала, что в неприятности влипнешь…

— А двуколка?

— Лучше не спрашивай.

Я и не стал. Просто откинулся на спинку и стиснул зубы, чтобы не замычать от боли — падение со второго этажа окончательно растрясло внутренности.

Девушка с сочувствием глянула на меня, но приставать с расспросами не стала. А потом стало уже не до разговоров: оторвавшись от погони, мы загнали двуколку в один из глухих переулков и ушли дворами. Немного поплутали, счистили с моего камзола наиболее вызывающие пятна крови и отправились в Старый Жемчужный переулок.

Ничего другого мне просто в голову не пришло.

В снятой на чужое имя комнатушке я сразу повалился на заправленную постель, и попросил Берту:

— Вина!

Девушка задвинула засов и поморщилась:

— Разуться не мог?

— Сил нет, — признался я и сунул набитую рисунками папку под кровать.

— Хорошо вы, мужики, устроились, — проворчала циркачка, стягивая с меня ботинки, — никаких забот…

— Общеизвестный факт — женщины выносливей мужчин.

— Да что ты говоришь? — Берта распахнула буфет, наполнила из стоявшего там кувшина две кружки и присела на кровать. — Держи.

Я одним махом влил в себя вино, подавился, откашлялся и блаженно откинулся на подушку. Накатила расслабленность, и захотелось лишь одного — напиться и уснуть.

— Эй! — потормошила меня девушка. — Что делать будем?

— Ноги уносить, что еще?

— А остальные?

— Это уже не наша забота.

Путая следы, мы нашли время посетить почту, и в местное представительство банкирского дома «Стерлих и Грац» отправилась невинная на первый взгляд просьба об отсрочке платежа по кредиту. Только вот предназначалась она вовсе не клеркам, и уже завтра розысками Гуго, Валентина и Марка займутся все агенты стильгской Тайной службы в городе.

— Не наша?! — тут же взъелась на меня циркачка. — Как ты можешь так спокойно об этом говорить?

— Окстись! — одернул я девушку и осторожно прикоснулся к здоровенной шишке на лбу. — Стоит нам только на улицу выйти, сразу повяжут!

— И что делать? — поежилась Берта и глотнула вина. — Что нам теперь делать?!

— Для начала — налей мне еще. — Морщась от боли, я стянул слишком узкий сюртук и выкинул его на пол. — Пару дней здесь переждем, потом попробуем на корабль сесть.

— Сюда не нагрянут? — Циркачка перетащила кувшин к кровати и уселась рядом со мной.

— Нет. Это не постоялый двор или доходный дом, просто хозяин таверны комнаты по знакомству сдает.

— А в порту разве ждать не будут?

Я хлебнул вина и задумался.

— Ну… — решил наконец, — проскочим. Армейская разведка и ночная гвардия меж собой не ладят. Одни шпики станут молодую девушку искать, другие — побитого парня. Не обоих сразу.

— А документы?

— Все есть.

Берта немного успокоилась и налила нам по новой, но даже после выпитой кружки вина на ее щеках так и не заиграл румянец. И лишь зеленые глазища немного оживляли превращенное в подобие гипсовой маски неподвижное лицо.

— Чего ты так на меня уставился? — заподозрила девушка неладное.

— Думаю, как тебя загримировать. Такую красавицу точно ни один стражник не пропустит.

— На себя посмотри. Придется ждать, пока синяки сойдут.

И порезы надо обработать.

— Посмотри на нижней полке комода.

Пока циркачка ходила за саквояжем с настойками и целебными бальзамами, я осушил кружку и дотянулся до кувшина, но тот оказался пуст. Вот ведь!

— Сильно болит? — спросила девушка, прикладывая примочку к порезанному уху.

— Уже нет.

Выпитое вино мягко шумело в голове, и ломота в теле постепенно сошла на нет. Завтра она вернется, но это будет только завтра. Не сегодня.

Обработав порезы и ссадины, Берта помогла мне стащить перепачканную кровью рубаху и покачала головой, изучая черневший на правом боку синяк.

— Ребра не сломаны?

— Нет, — отмахнулся я. — Слушай, в буфете бутыль с пахартским ромом стоит, тащи ее сюда.

— Похоже, ты настроен серьезно! — покачала головой девушка и пошла за выпивкой. — Уверен, что это необходимо?

— Да! — Хотелось напиться вдрызг и позабыть обо всех проблемах. Пусть лишь на время, но позабыть. — Сама-то как? Тебе тоже досталось, а я гоняю…

— Как сама? — отозвалась циркачка, до краев наполняя кружки крепким пойлом. Потом обернулась и провела пальцами по щеке. — А не видишь разве?

— Пройдет. — Я уловил в девичьем голосе истеричные нотки и поспешил ее заверить: — Точно тебе говорю — пройдет!

— А если нет? — Берта хлебнула рома и, откашлявшись, прошептала: — Если не пройдет, что тогда?

— Ерунда!

— Ерунда?! Ты не представляешь, что для женщины значит лицо! — Циркачка отставила кружку и спросила: — Как мне жить дальше с этим, а?

— Ты прекрасна! И морщины теперь тебе точно не грозят.

— А я не хочу быть старухой с кукольным личиком! — взорвалась Берта. — Да ты потрогай, просто прикоснись!

— Перестань, — попросил я, но девушка продолжила настаивать на своем, и пришлось выполнить ее требование. На ощупь лицо оказалось холодным и помертвевшим. Неживым.

И отчасти — неприятным.

Но я все равно беззаботно улыбнулся и произнес:

— Ну и нормально. А что такого?

— Что такого?! — опешила Берта и, ухватив мою руку, вдруг сунула ее себе в вырез платья. — И никакой разницы? Так, что ли?!

— Успокойся! — Я высвободил руку и обнял разрыдавшуюся девушку. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Обещаешь? — прошептала та.

— Обещаю. А сейчас давай выпьем.

И мы выпили. Ром огненной волной скатился в пустой желудок, разжег там пламя, ударил в голову. Смыл сомнения и дурные предчувствия. Заставил позабыть обо всем на свете. А потом я просто провалился в забытье.

Спать, спать, спать…

Очнулся как-то вдруг — не иначе из-за пересохшей глотки. Пару мгновений не мог сообразить, где нахожусь, затем приметил сидевшую перед зеркалом Берту и сразу все вспомнил.

Запалившая свечу девушка, не отрываясь, глядела на свое отражение, и плечи ее сотрясались беззвучными рыданиями.

Я влил в себя остававшийся в кружке рома, отдышался и, не выдержав, окликнул циркачку:

— Берта, перестань! С тобой все в порядке!

— В порядке? Я не вижу, что ли? — обернулась девушка.

— Зеркала — известные лжецы. — Неожиданно на меня накатила жуткая злость. — Они врут даже тогда, когда показывают чистую правду. Только и могут, что врать! Ненавижу!

И я со всего маху запустил в зеркало пустую бутылку из-под рома. Во все стороны брызнули осколки, взвизгнувшая девушка обругала меня последними словами, а потом пьяно хихикнула:

— Зеркало разбить к несчастью.

— Да и бес с ним! — поморщился я. — Иди спать уже. Утром поговорим…

Сам откинулся на подушку и закрыл глаза, чувствуя, как начинает все быстрее и быстрее кружиться вокруг меня комната.

Вот ведь…

Утро не разочаровало. Навалилось, скрутило, сдавило.

В глотке — пустыня, в голове — пожар.

Но беспокоило вовсе не это. Я покосился на мирно посапывавшую рядом Берту, приподнял одеяло и едва не застонал от досады: спали мы голышом. А если присовокупить к этому свежие царапины на плечах, картинка вырисовывалась вполне определенная.

Но — не помню. Ничегошеньки не помню…

— Ты так мило смущаешься… — Берта зевнула, перевернулась на бок и хитро глянула на меня через растрепавшиеся пряди волос.

— Нет! — горестно простонал я, но в голове уже мелькнуло смутное воспоминание о чем-то теплом, мягком и одновременно упругом, ритмично раскачивавшемся перед самым лицом. — Только не это!

— Да-да, — подтвердила девушка и передала мне кувшин.

— Бесов праздник! — выругался я и хлебнул воды.

— Не волнуйся, ты был хорош, — уверила меня циркачка и завлекательно провела кончиками пальцев по ареолу незамедлительно напрягшегося соска, — и я, пожалуй, не откажусь от повторения…

— Боюсь, ничего не получится. Просто не в состоянии.

— Глупости говоришь! Конечно, получится!

Берта с головой скользнула под одеяло, и через какое-то время я с удивлением понял: и действительно, получится. Еще как получится!

Так оно и вышло. Впрочем, моей заслуги в том не было ни малейшей. Так — рядом полежал. И отбитые ребра ломило, и голова с похмелья раскалывалась.

Потом мы обнялись, и уткнувшаяся мне в плечо девушка неожиданно спросила:

— Я чудовище, да?

— С чего бы это? — взъерошил я ей волосы.

— Марка только захватили, и сразу к тебе в койку прыгнула.

— Можно подумать, не этого с самого начала добивалась, — вздохнул я. — Только не говори, что ты его любила. Не поверю.

— А если скажу, что тебя люблю, поверишь?

— Я вообще не из доверчивых, если не заметила.

— Подлец, — рассмеялась циркачка и смахнула заблестевшую в уголке глаза слезинку. — Марк мне нравился, он был хороший. А я его бросила.

— Вот поэтому я и говорил, что романы с коллегами до добра не доведут. А ты не верила.

— И что теперь делать? Мне и с лицом-то напасти много, а еще совесть покоя не дает…

— Либо ты научишься прощать себя, либо сгоришь.

— Ну себя простить не проблема!

— Ошибаешься, — возразил я. — Простить можно кого-то другого, а на свои недостатки обычно просто закрывают глаза. Не замечают их и живут дальше, искренне недоумевая, почему так противно просыпаться по утрам. Прощать себя — мерзко и больно. Отвратительно. Слишком большие ожидания, слишком высоко поднята планка. Разочаруешь окружающих — и лишь посмеешься над ними. Разочаруешь самого себя — и хоть в петлю лезь. А ведь никто из нас не совершенен, никто из нас не всемогущ. Попытайся простить себя и жить в мире, вот мой совет.

— Так можно оправдать любую подлость.

— Я не призываю ничего оправдывать. Просто подумай над моими словами.

— Ты уже оказывался в таких ситуациях?

— Нет, разумеется. До тебя я с сослуживцами не спал.

— Иди ты! — пихнула меня Берта. — Тебе приходилось терять напарников?

— Разумеется, — вздохнул я.

— И как?

— Стараюсь не вспоминать.

— Прости.

— Да нет, ерунда. — Я вылез из-под одеяла и начал собирать разбросанную по комнате одежду. — У меня был товарищ, вместе Лемское поле прошли. Да и потом не один год в Тайной службе бок о бок отпахали. А зарезали его глупо, почти случайно. И знаешь — я ведь о нем почти не вспоминал. Просто не мог. Ладно, не бери в голову — жизнь продолжается.

— Жизнь продолжается. — Берта прикоснулась к уподобившемуся мраморному изваянию лицу, и на глазах у нее навернулись слезы.

— А вот жалеть себя точно не стоит. Не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем.

Пустые слова — кто знает, что чернокнижник с ней сотворил? — но не молчать же. Молчать точно нельзя.

— Если раздобыть грим, мы могли бы не ждать, пока сойдут синяки.

— Посмотри в шкафу, — подсказал я, любуясь видом натягивавшей платье девушки, и вновь приложился к кувшину с водой.

А потом будто под руку кто толкнул. Я подавился, откашлялся и, подскочив к окну, осторожно отодвинул в сторону занавеску.

На первый взгляд — ничего подозрительного. Уже собрался вернуться в кровать — и тут из соседнего переулка вывернул слепой. Глаза его закрывала черная повязка, в толстых, будто сосиски, пальцах подрагивала тросточка слепца. Шел он как-то странно — словно беспрестанно принюхивался. Или прислушивался?

В груди вдруг образовался ледяной комок, и я поспешно отодвинулся от окна. Ровно так же брел Марк, когда выискивал скрывавшегося в доходном доме бесноватого. И стоило лишь подумать о способностях брата-экзорциста чувствовать скверну в душах грешников, как на меня снизошло озарение.

«Но помните — заточенная в душу скверна сохраняет связь с Бездной», — всплыли в памяти откровения Раймонда Фуко.

Так вот каким образом Высшему удавалось не выпускать меня из виду! Вот почему усмехался тогда его подручный, говоря об уникальности Себастьяна Марта!

«Чем увесистей камень, тем сильнее расходятся от него круги по воде. Как маяк в ночи…»

Вы как маяк в ночи!

И теперь этот гад рыскает по городу и пытается взять след!

Да только ничего у него не выйдет — скверны в моей душе сейчас не больше, чем в изредка поколачивавшем жену обывателе. Всю сжег, всю без остатка потратил.

Так что сейчас опасаться совершенно нечего. Но то — сейчас.

— Берта! — окликнул я девушку, доставая из тайника туго набитый кошель. — Готовь грим!

— Хорошо, — отозвалась девушка и забеспокоилась: — А что?

— Планы поменялись, надо убираться отсюда! И как можно скорее!

Правда, это проще сказать, чем сделать. Ни фальшивые документы, ни грим не гарантируют безопасности. И даже золото в случае провала не позволит выйти сухими из воды. Будет непросто. Очень и очень непросто.

А значит, все только начинается.

Все только начинается…

С моих слов записано верно,

Себастьян Март

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. Для вас стало неожиданностью, что агент ланской разведки, с которым вы поддерживали отношения, оказался Высшим?

Подсудимый. Я не поддерживал с разведкой Ланса никаких отношений, не передавал никаких сведений и не выполнял никаких поручений.

Обвинитель. Отвечайте на вопрос!

Подсудимый. Да, для меня это стало полной неожиданностью.

Обвинитель. Кому вы сообщили, где будут находиться ваши подчиненные в день ареста?

Подсудимый. Никому.

Обвинитель. Насколько сильны были в труппе разногласия денежного характера?

Подсудимый. Не припомню ничего такого.

Обвинитель. Всех ли устраивало, каким образом расходуются изъятые у графа Валича средства?

Подсудимый. Открыто свое недовольство никто не выражал.

Обвинитель. Это вы донесли на своих подчиненных с целью единоличного распоряжения украденными деньгами.

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Согласно предварительным показаниям, перед побегом из отделения ночной гвардии вы проверили подвальное помещение, однако полученные Тайной службой протоколы последующего осмотра здания не содержат никаких упоминаний об этом. Считаю необходимым приобщить к делу копии показаний сотрудников ночной гвардии Драгарна.

Подсудимый. Вероятно, я перепутал подвал с первым этажом. Нет, в подвал я не спускался.

Обвинитель. Так вы не предприняли никаких действий для розыска сослуживцев?

Подсудимый. Не было оснований предполагать, что их арест осуществили сотрудники ночной гвардии.

Обвинитель. Но как в таком случае мы можем доверять вашим показаниям? Где гарантии, что это не ложь от первого и до последнего слова?

Защитник. Людям свойственно ошибаться.

Обвинитель. Только не под присягой!

Защитник. Кроме того, хочу напомнить, что полученные подсудимым сведения помогли принять контрмеры по отношению к противоестественным способам ведения разведывательной деятельности, коими не брезговали сотрудники третьего стола военной коллегии Драгарна.

Обвинитель. Вопросов больше нет.

Допрос пятый

Прах и пепел

Месяц Святого Николаса Слепца

год 976 от Великого Собора

1

Обыватели в большинстве своем твердо убеждены, будто мир бескраен. Что достаточно просто выбежать за околицу, и никто никогда тебя не отыщет.

Наивные! Насолите серьезному человеку, и вмиг небо с овчинку покажется! А Святые Земли так и вовсе…

С разъездными сотрудниками Тайной службы та же история. Казалось бы — столько городов и весей, где никогда не бывал, но жизнь носит и носит по одному и тому же кругу, будто в проклятую колею угодил.

А тебя ведь помнят! Тебя ведь не забыли!

И встречать собираются вовсе не хлебом-солью! Ладно, если просто руки радостно потирают, а иной раз и ножи загодя точить принимаются.

Вот и меня снова в Довлас занесло…

Впрочем, для человека с кучей смертных приговоров я, вероятно, излишне в этом отношении привередлив. В Лансе ждет плаха, в Драгарне — виселица, а в Норвейме незамедлительно потащат на костер, и Довлас в этом отношении стоит особняком. Мало того что герцогство не только на словах, но и на деле является верным союзником Стильга, так еще и о моих прежних делишках здесь никто не догадывается. А вот всплыви правда о том, кто организовал убийство жениха нынешней великой герцогини, и у этого самого кое-кого — не будем показывать пальцами, но это Себастьян Март, — загорится под ногами земля. И не только у него одного…

Поэтому в замке я чувствовал себя откровенно не в своей тарелке. Так и казалось, что сейчас возьмут под белы рученьки и поволокут в подвалы темные.

Бред, конечно. Просто нервы.

Я оглянулся на стоявших в отдалении гвардейцев, покрутил на пальце серебряный перстень официала ордена Изгоняющих и тяжело вздохнул. Его высочество Рауль завтракал со своей венценосной супругой, и тянулось это действо уже никак не менее часа.

Все бы ничего, но свободным временем я совершенно не располагал. В Довлас привели дела, и в столице я оказался проездом по пути в Рауляй. А этот провинциальный городишко затерялся где-то в окрестностях Кииласа, на самой полуночи страны, и по осенней распутице туда тащиться и тащиться.

— Идут, — тихонько подсказал мне стоявший у диванчика гвардеец в парадном желто-зеленом мундире.

Я поднялся на ноги, оправил камзол и поклонился покинувшей обеденную залу великой герцогине. Окруженная фрейлинами Анна Кайраони-Грешлиан в мою сторону даже не взглянула; сопровождавшие ее девицы непонятного господина в потертом камзоле и забрызганных дорожной грязью сапогах тоже проигнорировали. Шурша пышными платьями и перешептываясь, они отправились восвояси, а я вдруг зацепился взглядом за смутно знакомую симпатичную мордашку и недоуменно поморщился.

Откуда я могу знать одну из фрейлин ее высочества? Где мы с ней пересекались?

И почему это кажется столь важным?

— Себастьян, друг мой! — радушно улыбнулся Рауль Луринга, компанию которому в отличие от супруги составил лишь капитан гвардии. — Рад тебя видеть! Как поживаешь?

— Замечательно поживаю, ваше высочество, — ответил я на рукопожатие. — Просто замечательно.

— Давай обойдемся без титулов, — предложил герцог-консорт и указал на своего спутника: — Помнишь Рика?

— Добрый день, господин Заре.

— День добрый, господин Март.

Мы пожали друг другу руки и натянуто улыбнулись. Рик Заре меня терпеть не мог, и немудрено: в свое время я его крепко вздул. Впрочем, на карьере «серого сюртука» это никоим образом не сказалось, и когда Рауль Луринга сочетался браком с великой герцогиней Довласа, то сразу назначил верного соратника капитаном гвардии.

— Ну же, господа! Забудьте о прошлом! — рассмеялся его высочество. — А впрочем, Святые с вами! Себастьян, полагаю, вы ограничены по времени?

— Так и есть.

— Тогда идемте.

И в сопровождении гвардейцев мы двинулись по коридору. Поднялись по центральной лестнице на третий этаж, миновали пару стражников и очутились в приемной. Там караулили еще трое бойцов.

Я только хмыкнул — не многовато ли для мирного времени? — и уверился в подозрениях, что у желания Рауля пообщаться со скромным работником Тайной службы Стильга в моем лице имеется второе дно.

Кабинет герцога-консорта оказался небольшим, светлым и уютным. Камин, огромные окна, мягкие тона драпировки. На стенах охотничьи трофеи и картины с видами морских баталий.

— Мечта детства, — вздохнул проследивший за моим взглядом Рауль. — Море — моя давняя любовь. Даже подумываю у Норвейма Ханциг отвоевать и столицу туда перенести. — Луринга рассмеялся собственной шутке и указал Рику на буфет: — Полагаю, сейчас самое время выпить. Себастьян, как тебе «Вельмский пламень» девятьсот шестьдесят девятого года?

— Подойдет.

Я уселся в кресло и задумчиво уставился на герцога-консорта. На первый взгляд с момента последней нашей встречи тот нисколько не изменился, но, стоило приглядеться, и сразу становились заметны жесткие морщины, залегшие в уголках рта. Из голубых глаз начисто пропала свойственная наследникам знатных родов беззаботность, а одежда, хоть и соответствовала последним веяниям моды, была скорее удобной, нежели шикарной, и лишь аккуратно убранные в прическу светлые волосы выдавали в Рауле былого франта.

Мы с графом Лурингой познакомились, когда я тянул лямку в надзорной коллегии, а Рауль, успевший занять пост главы дворцовой охранки, на деле оставался одним из вертопрахов, коих бессчетное количество среди молодых аристократов Акраи. Женщины, вино, карты, охота — вот и все, что интересует этих господ. Сейчас же передо мной сидел совсем другой человек — холодный, целеустремленный, собранный.

Рик Заре передал бокал с рубиновым вином; я принюхался к аромату благородного напитка и с расспросами спешить не стал.

— Гадаешь, зачем ты здесь? — прищурился герцог-консорт, не став играть в молчанку.

— Разумеется. — Вино оказалось великолепным. Много-много лучше того, что обычно мог позволить себе невысокий чин Тайной службы вроде меня.

— У нас проблема в Рауляе.

— Да что вы говорите? — позволил я себе скептическую ухмылку.

Нет, в этом городишке и в самом деле творилась самая натуральная бесовщина, но туда стоило послать не официала ордена, а мастера-экзорциста под надежной охраной. К тому же это вовсе не объясняло желания Рауля повидаться со старым… хм-м… товарищем.

Луринга приложился к бокалу, задумчиво глянул на капитана и вдруг попросил:

— Рик, оставь нас.

Заре кивнул и вышел за дверь. Судя по всему, просьба эта, неожиданностью для него не стала. Очень интересно.

— Я ему доверяю, — подтвердил мою догадку Рауль, — просто некоторые моменты лучше обсудить с глазу на глаз.

— Разумеется, ваше высочество, — насторожился я, но виду не подал.

Как показывает практика, эти самые «некоторые моменты» обычно дурно попахивают. И не просто дурно; от них так и смердит кровью, смертями и большими деньгами, пусть деньги, согласно поговорке, и не пахнут.

— Еще вина? — предложил Луринга.

— Говорите уже, кого надо убить.

— Ты так в этом уверен? — поджал губы герцог-консорт.

— Не вижу иных причин для нашей с вами встречи. — Я поднялся из кресла и сам налил себе вина.

— У меня проблема, — вздохнул Рауль. — У меня очень серьезная проблема.

— И она никак не связана с пропавшими в городке под Кииласом людьми, — не спросил, но заявил я.

— К бесу пропавших! — отмахнулся Луринга. — Знаешь, ты ведь был абсолютно прав. Стоило выжечь это осиное гнездо дотла!

Стоило — да. Предыдущую великую герцогиню убили заговорщики, и тогдашний капитан Ричард Йорк в обмен на свою помощь в устранении Жнеца попросил лишь об одном — отправить всех крамольников в Бездну. По моей глубочайшей убежденности, так и следовало поступить, но вмешались интересы Короны, и кузина погибшей вместо плахи взошла на престол.

— Кого? — вздохнул я. — Первого советника или вашу супругу?

— Анну, — как в прорубь нырнул, подтвердил Рауль.

— Оправданны ли столь резкие телодвижения в текущей политической ситуации? — спросил я, осмысливая услышанное.

— В Бездну политическую ситуацию! — зарычал Луринга. — Она просто сводит меня с ума! Так больше продолжаться не может!

— Расскажите, что стряслось.

— Поначалу все шло неплохо, — прошелся Рауль по кабинету. — Анна почти сразу понесла, а я потихоньку начал продвигать на нужные посты своих людей. Никто не возражал, даже когда Рик стал капитаном гвардии!

— Стоило назначить его главой тайной жандармерии.

— Лучше проморгать заговор, чем быть зарезанным собственными охранниками! — возразил герцог-консорт. — В общем, все шло неплохо. Недовольных хватало, но все мигом заткнулись, когда при разделе Тироша нам отошел такой кусок, на который никто и надеяться не мог. Да и мои связи в Акрае свою роль сыграли.

Еще бы не сыграли! Незадолго до того герцог Мор стал советником по особым вопросам его величества Грегора Четвертого, а сына такого человека лучше не трогать.

— А маркиз Витайла?

Сохранивший свой пост первый советник прежней великой герцогини всегда вызывал у меня подозрения. Прямых доказательств не было, но я нисколько не сомневался, что столь высокопоставленный вельможа не мог не знать о готовящемся покушении.

— С маркизом мы прекрасно поладили! В этом плане он разумный человек, сразу понял, на чьей стороне сила. Разумеется, первый советник не может не иметь своих интересов, но он не игрок. Лишен амбиций. Понимаешь? Слишком любит молоденьких девиц, вино и охоту.

— И когда же все пошло наперекосяк?

— Примерно полгода назад стало ощущаться скрытое противодействие. Ничего серьезного, просто отдельные пожелания начали оставаться без внимания. Но чем дальше, тем хуже — моих ставленников потихоньку задвигают на задний план, а некоторые и вовсе уже лишились своих постов. И пусть это происходит под разными благовидными предлогами, но я-то все понимаю!

— И что в итоге?

— В итоге все ссылаются на ее высочество, а я просто не могу к ней пробиться! Думал, если опять понесет, станет проще, так она меня к своей спальне и близко не подпускает! — Рауль отпил вина и понизил голос: — Поговаривают, Анна до сих пор влюблена в покойного баронета Юрниаса. Помнишь такого?

Я помнил. Как-никак сам к его гибели руку приложил.

— И что прикажешь делать? — Луринга отставил бокал и уселся в кресло. — Я же чувствую, как все вокруг перешептываются, вижу взгляды. Меня больше никто не принимает в расчет! А я не хочу однажды поскользнуться и свернуть шею на лестнице.

— Проблема в том, что у вас нет прав на трон.

— Я и не претендую! До совершеннолетия детей побуду регентом.

— Уверены, что в случае смерти герцогини регентом станете именно вы?

— Разумеется!

— А если нет?

— Это невозможно! — покраснел от гнева Рауль. — Просто невозможно!

— Если пойдут слухи, что вы приложили руку к смерти супруги, народ выйдет на улицы. Не задумывались, что именно к этому вас и подталкивают? Что заговорщики планируют отправить в отбой сразу две карты?

— Думаешь, кого-то волнует мнение черни?

— Стоит начаться беспорядкам в Довласе, следом полыхнет Тирош. Да и в Марне не все так спокойно, как видится со стороны. В Акрае могут решить, что проще обойтись малой кровью, и предпочтут остаться в стороне.

— Политика! — прорычал Луринга. — И что предлагаешь? Сидеть и ждать у моря погоды?

— Вовсе нет, — покачал я головой. — Предлагаю сделать все так, чтобы и комар носа не подточил. Забудьте об убийстве супруги, главное — уничтожить заговор.

— Для этого надо сначала узнать, кто именно в нем замешан!

— А что я вам говорил про тайную жандармерию?

— Бесов праздник! Оставь нотации при себе! Можешь предложить что-нибудь конкретное?

— Выпишите из Стильга Эдварда Роха.

— Того безумного лучника? — удивился Луринга.

— Того гениального лучника.

У Эдварда Роха был дар — он мог уложить стрелу в мишень из любого возможного положения. К сожалению, не в яблочко, а лишь куда придется. Но когда цель — Высший, а наконечник выкован из проклятого металла, главное — просто попасть. Впрочем, и после окончания войны королевская Тайная служба продолжала привлекать Эдварда Роха к выполнению известного рода поручений.

— Если я попрошу прислать его сюда, — нахмурился Рауль, — слухи об этом распространятся еще раньше, чем он прибудет в Ольнас! Тайная жандармерия не спустит с него глаз. Поручать Роху убийство Анны — просто безумие!

— Еще раз повторяю — забудьте вы пока о супруге! — попросил я. — А Эдвард свою роль сыграет, даже просто шатаясь по кабакам.

— Отвлекающий маневр?

— В том числе.

— Хорошо, так и сделаю. Что-то еще?

— Обсудим это, после того как вернусь из Рауляя. А пока моя команда разведает обстановку. — Сказал и почувствовал, как к горлу подкатил комок.

Команда! От всей труппы одна лишь Берта и осталась.

Остальных вытащить так и не удалось. Согласно донесениям агентов в Лиране, Валентина ранили при задержании и он не сумел выбраться из полыхнувшего, будто стог сена, кабака. Гуго, который и устроил пожар, сильно обгорел и скончался в больнице несколько дней спустя. А Марк Бонифаций Тарнье и вовсе просто растворился в воздухе. Пропал — и как не бывало.

Воспоминания о неудаче и сами по себе давили не хуже могильной плиты, а после холодного приема в Акрае на душе и вовсе скреблись кошки. Малькольм Паре за все время пребывания в столице принять меня так и не удосужился, и даже направление в Довлас вручил какой-то напыщенный чинуша. Еще и у Берты с лицом проблемы…

— Ты в порядке? — пригляделся ко мне герцог-консорт.

— В полном, — кивнул я. — Просто есть о чем подумать.

— Отправляешься в Рауляй сегодня?

— Теперь уже завтра.

— Извини за беспокойство. Я тебе все компенсирую.

— Договорились.

— Еще вина?

— Нет, пожалуй, — с сожалением отказался я. — Надо успеть отдать распоряжения.

— Тогда провожу.

Мы вышли в приемную и сразу столкнулись с заявившимся к Раулю маркизом Витайлой, которого сопровождал худощавый священник с осунувшейся физиономией аскета.

— Ваше высочество, — разом склонили головы посетители.

— Преподобный! Маркиз! — поприветствовал их Рауль. — Хочу представить официала ордена Изгоняющих господина Марта. Себастьян, это первый советник ее высочества маркиз Витайла и настоятель столичного монастыря Всех Святых преподобный Астус.

— Очень приятно, — пожал я протянутые руки.

— Господа, у вас ко мне какой-то вопрос? — поинтересовался герцог-консорт.

— На самом деле — нет. Мы хотели переговорить с господином Мартом, — пророкотал первый советник, оказавшийся высоким широкоплечим увальнем с красным, обрамленным густыми бакенбардами лицом. В отличие от подчеркнуто скромно одетого спутника, маркиз вырядился в шикарный камзол с золотыми пуговицами; пальцы его были унизаны перстнями, а пряжки туфель сверкали янтарем и серебром.

— Так и есть, — подтвердил преподобный.

— Тогда я вас оставляю, — улыбнулся Рауль. — Себастьян…

— Приятно было вновь встретиться, ваше высочество, — поклонился я на прощанье и вслед за странной парочкой вышел в коридор.

— Предлагаю поговорить у меня, — сразу взял ситуацию в свои руки маркиз Витайла. — Специально для такого случая, знаете ли, припасена бутылочка отменного вина. Велю накрыть стол…

— Чревоугодие — это грех, — поморщился преподобный Астус. — Да и не вовремя это.

— Ну тогда просто выпьем, — расхохотался советник.

Я вежливо улыбнулся, гадая, как маркизу удается сохранять такое жизнелюбие со всеми этими неотложными делами, государственными интересами, дворцовыми интригами и заговорами.

Или это лишь маска?

Мы поднялись на четвертый этаж; маркиз распахнул дверь, возле которой скучала пара охранников, и запустил нас в свой рабочий кабинет.

Рабочий? Кабинет?!

Помещение поразило и размерами, и эклектичностью обстановки. Над головой высоченный потолок и балки перекрытий; в одном углу — камин, в другом — самый настоящий фонтан, в прозрачной воде которого мелькали искорки миниатюрных рыбешек. Дальнюю часть кабинета занимали книжные шкафы, там же у окна стоял письменный стол и несколько не слишком удобных на вид стульев для посетителей. Непосредственно же у входа высокая ширма отгораживала закуток с буфетом, невысоким столиком и парой мягких диванчиков.

— Проходите, — пригласил нас туда Витайла, достал покрытую пылью бутылку и с помощью штопора легко выдернул из нее пробку. — Обратите внимание на этих зверушек. Всех сам добыл!

Я глянул на завешенную оленьими и кабаньими головами стену, а преподобный нахохлился и покачал головой:

— Сейчас не время!

Но первый советник и слушать ничего не стал.

— Ерунда! — отмахнулся он. — Капля вина не повредит даже вам! — Маркиз выставил на стол три украшенных замысловатой чеканкой чашки, ловко наполнил их и сделал приглашающий жест. — Ну-с, за здоровье их высочеств!

Я прикоснулся к серебряной посудине и почувствовал, как пальцы охватило непонятное жжение. Виду не подал, хлебнул вина — и будто расплавленного свинца в себя влил.

Святость кипятком прокатилась по телу и с головы до ног окутала очищающим пламенем. Пламенем невидимым и неосязаемым, но причиняющим боль почище сунутой в рану раскаленной кочерги. Хранись в душе скверна, враз покатился бы по полу в страшных корчах. Но скверны не было. Совсем. И лишь забившиеся в агонии нечистые дико взвыли, когда их ошпарило нежданно-негаданно обрушившимся благословением.

— Но позвольте! — воскликнул вертевший в руках серебряную чашку преподобный Астус. — Это ведь…

— Три прибора из сервиза, принадлежавшего некогда Майе Милостивой, — подтвердил маркиз. — Они до сих пор помнят прикосновения рук святой, подумать только!

— Такие вещи должны храниться в монастырях, — ворчливо заметил священник, — чтобы любой желающий мог поклониться святыне…

— Да вы пейте, пейте! — расхохотался Витайла. — Может быть, когда-нибудь я и передам их в дар Церкви. Мне ведь тоже о душе подумать надобно! — И он повернулся ко мне: — Что-то не так, Себастьян?

— Вино… — стряхнув оцепенение, пробормотал я. — Вам не показалось оно жидковатым? Похоже, год был дождливым.

— Вино жидковатое? — В пустых глазах маркиза мелькнуло раздражение, но он тут же расхохотался: — Не обращаю внимания на такие мелочи! Я просто люблю выпить!

Преподобный сделал осторожный глоток, с благоговением погладил чашку и, отставив ее на стол, взял бутылку.

— Шестьдесят третий? — задумался он. — Не самый удачный год. Помню, в конце лета вышел из берегов Арис и нас чуть не смыло…

— Да перестаньте вы! — обиделся первый советник. — В конце концов, мы здесь не за этим собрались!

Вот уж действительно — не за этим. Я сделал еще один глоток, и теперь исходящая от чашек святость показалось мягким теплом весеннего солнца. Бесы затихли, на меня накатила умиротворенность.

Хорошо.

Хорошо — да, но все совершенно по-иному обернуться могло. Начни официала ордена Изгоняющих на глазах настоятеля монастыря Всех Святых от прикосновения к святыне судороги колотить, и моя миссия закончилась бы, даже не успев начаться. Просто повезло, что давным-давно всю потустороннюю силу сжег.

Хотя дело, конечно, не в везении, а в элементарной осторожности. Подручные Высшего ищут переполненную скверной душу? Ну-ну, пусть дальше ищут. Зря, что ли, каждую декаду в молельный дом захаживаю? Чист, господа, чист, будто свежевыпавший снег.

И вот — пригодилось.

— Да-да, конечно, — закивал настоятель монастыря Всех Святых. — Видите ли, господин Март, в этом деле есть один момент, который нам бы хотелось сохранить в тайне.

— Слушаю вас, — насторожился я, попутно гадая, был ли в действиях маркиза злой умысел. Специально для меня он выставил на стол принадлежавшие Святой Майе чашки или просто преподобного решил подразнить? Вопрос.

— Как вам известно, в Рауляе за последние месяцы пропало около трех дюжин человек…

— Всякий раз это случалось в полнолуние, не так ли?

— Это неважно, — пробурчал первый советник. — Преподобный, переходите к делу…

— Не подгоняйте меня, маркиз! — вспылил Астус. — Вопрос очень деликатный!

— Рассказывайте как есть!

— Господин Март, вам известно, что случилось с приехавшим в город братом-экзорцистом?

— Его нашли в реке, — припомнил я. — Но он не утонул, а был задушен.

— На самом деле, его нашли на берегу, а в воду тело оттащили уже монахи местной обители Всех Святых.

— Вот как? С какой целью, позвольте узнать?

— Рядом с Изгоняющим лежало несколько тел пропавших горожан. И умерли они уже давно — на телах были явственные следы разложения. Братья просто хотели избежать огласки. Вы ведь помните, как говорится у преподобного Модеста Оражского…

— «И восстанут из могил мертвые, и станут ходить меж людей исторгнутые Пустотой бесы…» — по памяти процитировал я откровения.

— Вот именно, вот именно, — вздохнул настоятель. — Братья похоронили мертвецов и обставили случившееся с Изгоняющим как несчастный случай.

— Не очень умно.

— Они и не собирались обманывать орден! — пробасил маркиз Витайла. — Просто старались предотвратить панику.

— Понятно, — вздохнул я. — Что-то еще?

— Да, — к моему изумлению, сознался преподобный Астус. — Не судите нас строго, но требовалось успокоить горожан…

— И?

— Мы выписали из Хайна экзекутора, и он пропал.

— Час от часу не легче! — Удержаться от ругательств получилось не без труда. — Тоже в полнолуние?

— Нет, просто пропал.

— Как умерли найденные у тела экзорциста горожане? — уточнил я.

— Все они были задушены. Бесы овладели телами уже после смерти. А когда брат-экзорцист их изгнал…

— Ясно. Благодарю за помощь.

— Не судите нас строго!

— Строго? Что вы! — рассмеялся я. — Вы мне очень помогли, теперь многое прояснилось, а паника среди горожан могла бы лишь все испортить.

— У меня просто от сердца отлегло, — расслабился преподобный.

— Я же говорил, все образуется, — пробасил маркиз.

— Именно, — подтвердил я и поднялся на ноги. — А теперь прошу извинить, с учетом вновь открывшихся обстоятельств мне требуется отдать несколько срочных распоряжений.

— Разумеется, разумеется! — вслед за мной встал с диванчика Витайла. — Я вас провожу…

— Преподобный…

— Я буду молиться за вас, Себастьян…

Мы распрощались, и, покинув кабинет, я в сопровождении одного из охранников маркиза зашагал на выход.

В голове царил полнейший сумбур. Серебряные чашки, живые мертвецы, пропавший экзекутор. Дело оказалось куда сложнее, чем виделось из Акраи, а с учетом просьбы Рауля так и вовсе становилось тошно.

Ну да ничего. Справлюсь. Благо до полнолуния еще целая декада.

2

Рауляй — небольшой городок, основанный на берегу Ариса да так за счет реки все прошедшие годы и кормившийся, — произвел неизгладимое впечатление. И в первую очередь своим неповторимым климатом.

Утром снег — днем дождь. Вечером дождь — ночью снег.

И так всю декаду. Примиряло со столь своеобразной погодой ровно одно: местное отделение тайной жандармерии располагалось прямо напротив дома, куда меня заселили, а до небольшой уютной таверны идти было от силы пару минут.

Городок же небольшой — все рядом. Какое-никакое, но преимущество.

При чем здесь тайная жандармерия? Да просто ближайшая миссия ордена Изгоняющих располагалась аж в Кииласе, и в помощь мне отрядили местных шпиков.

Вроде неплохо, но какой город, такие и жандармы. Невесть за какие прегрешения сосланного из столицы главу отделения я видел лишь раз, когда тот соизволил представить своих подчиненных. Все остальное время начальник искал утешения в бутылке и на глаза не попадался.

С рядовым составом тоже проблемы: если Юозас Лазас — угрюмый дядька средних лет, — производил впечатление тертого калача, то его напарником числился племянник бурмистра со всеми вытекающими из этого последствиями. Пареньком он оказался смышленым и любознательным, но навыками и хваткой опытного шпика, разумеется, не обладал.

Впрочем, на помощь местных жандармов я не рассчитывал изначально. Как ни крути, немного не та специфика. Бесноватый — не заговорщик или контрабандист, его стукачи не сдадут. И вместе с тем Юозас взялся за дело со всем рвением, да и Витаутас Тянис — тот самый племянник бурмистра — от него не отставал. Толку — ноль, конечно, но стараются ведь, стараются.

А вот я первое время особого рвения не проявлял и выбирался из выделенной мне каморки разве что в харчевню. К чему суетиться и лишний раз под дождем мокнуть? Так и так до полнолуния ничего не прояснится. Пока есть время, лучше прихваченные с собой книги почитаю. Все больше пользы…

— Эй, Вит, — выглянув в коридор, позвал я вернувшегося с улицы в насквозь промокшем плаще паренька. — Юозаса не видел?

— Никак нет, господин Март! — отрапортовал Тянис, невесть с чего боявшийся меня пуще огня. — Не возвращался еще.

— Пусть зайдет, как появится, — попросил я и вновь засел за книги.

После детального ознакомления с материалами дела меня в первую очередь занимали обнаруженные рядом с убитым экзорцистом мертвецы. Хоть неким противоестественным образом в них и поддерживалось подобие жизни, тела уже начали разлагаться и, следовательно, пахли соответствующим образом. А кому, как не опытному жандарму, знать места, способные приютить несколько десятков беспокойных покойников.

Но Лазас все не появлялся и не появлялся, и я вновь открыл тоненькую книжицу, с немалым трудом раздобытую в закрытом хранилище ордена Изгоняющих. «Трактат о Высших и способностях оных порождений Бездны, написанный мастером-экзорцистом Жаком Фебе на основе личных наблюдений и бесед с адептами еретического учения Единения».

Те еще беседы, сдается мне, были. С клещами и раскаленным железом. Но читать интересно. Пусть многое и так известно, отдельные моменты прояснить не помешает. Путешествия через Бездну, к примеру…

Какое-то время я корпел над трактатом, а когда собрался идти ужинать, в распахнувшуюся дверь заскочил сиявший как начищенный грош Юозас.

— Нашел! — с порога заявил шпик. — Я его нашел!

— Да ну? Не может быть! — подскочил от удивления Витаутас, на фоне напарника смотревшийся форменным школяром.

Впрочем, сравнения с Лазасом не выдерживал и я. Тот был хоть и невысокого роста, но по-настоящему могуч. И лицо под стать фигуре: с широкими скулами, массивной челюстью и мощными надбровными дугами. Такого ночью на улице встретишь — от одного вида сердечко прихватит.

— Святыми клянусь, так и есть! — уверил нас жандарм.

— Здорово! — обрадовался Тянис и хлопнул напарника по плечу. — Ну ты силен!

— Нашел — кого? — скептически поморщился я.

— Чернокнижника! — выдал Лазас, борясь с застежками длинного серого плаща. — Это все он воду мутит!

— Кто такой и с какого перепугу ты решил, что он чернокнижник?

— Николя Бергис, перебрался к нам из Руга после того, как провинция отошла к Лансу. Родители у него местные, вот и вернулся.

— Ну и?..

— Сейчас, сейчас, — засуетился невозмутимый обычно Юозас. — Постоянной работы нет, но денежки водятся. И видели его на улице в последнее полнолуние, видели! Сегодня только выяснил, что тот ночью к погосту шел! А зачем нормальному человеку в такое время на кладбище? Не верю я в такие совпадения!

— Давайте проверим, — не особо впечатлившись услышанным, пожал я плечами.

Лучше проверить сомнительную версию, чем упустить ниточку лишь потому, что не пожелал под дождь выходить. Непрофессионально это, как ни крути.

— Я с вами! — засуетился Витаутас.

— Еще чего! — возмутился Лазас.

— Пусть идет, — разрешил я, накидывая плащ. Немного подумал и прихватил с собой сумку. — Давайте быстрее!

— Уже бежим!

Дождя на улице не было. На улице шел снег. Низкие свинцовые тучи затянули небо и, едва не цепляясь за возвышавшуюся над крышами домов башню ратуши, лениво ползли над городом. Студеный ветер рвал с листьев пожухлую листву и гнал рябь по многочисленным лужам.

Не зима и не осень. Межсезонье.

Еще и снег.

Мокрые холодные хлопья летели прямо в лицо, я натянул на голову капюшон и залез в карету. Ко мне поспешил юркнуть Тянис, а потом и назвавший кучеру адрес Лазас забрался следом. Пара мордоворотов устроилась на задках, и мы отправились в путь.

Проехали центр, свернули к набережной, покрутились среди серых, похожих на нахохлившихся воробьев двухэтажек и вскоре остановились возле одной из них. Я выбрался из кареты, заметил неподалеку вывеску винной лавки и сглотнул слюну.

Выпить бы сейчас не помешало. Погодка еще та.

— Идемте, господин Март, идемте! — заторопился Юозас.

Поднявшись вслед за шпиком на второй этаж, я оценивающе осмотрел дверь и поморщился. Полотно прилегало к обналичнику косяка тютелька в тютельку — нож не просунуть. А значит, и щеколду без шума не поддеть.

Плохо. Не хотелось бы чернокнижнику фору давать. Пусть приданные нам мордовороты производят впечатление парней крепких, но кто знает, сколько им понадобится времени, чтобы выломать запоры?

— Он точно дома?

— А где ему еще быть? — пожал плечами жандарм. — Ну что, ломаем?

— Погоди, — шикнул я и полез в сумку. Выудил из нее длинную жесткую проволоку и прикоснулся к дощечке, прикрывавшей смотровую прорезь. Слегка надавил — и та легко ушла в сторону. На пальцах остались какие-то непонятные волокна, я стряхнул их на пол и просунул в щель загнутый крючком конец проволоки. Осторожно подцепил им щеколду, но стоило потянуть запор вверх, как немедленно раздался резкий перезвон.

Беса в душу! Этот гад колокольчик прицепил!

Боялся домушников? Или опасался нежданных гостей?

— Ломайте! — отшатнулся я назад.

Бугаи разом шибанулись в дверь, раздался скрежет, но дверь выдержала, и тогда жандармы ударили снова.

Есть!

Выломанная щеколда отлетела в сторону, мы ворвались в квартиру и разбежались по комнатам.

— Чисто! — сообщил с кухоньки Витаутас.

Гостиная тоже оказалась пуста, и тут из спальни откликнулся Юозас:

— Он здесь!

Я рванул к нему, вытолкал за порог загородившего дорогу жандарма и выругался:

— Бесов праздник!

Николя Бергис был мертв. Хозяин квартиры неподвижно замер на кровати, и лицо его походило цветом на падавший с неба снег.

— Вот сволочь! — Лазас подскочил к тумбочке, на которой стояла початая бутыль и бокал с остававшимся на дне вином. — Успел яд выпить!

Я приложил руку к шее покойника, вытер пальцы о полу плаща и покачал головой:

— Не думаю.

— Что такое, господин Март? — насторожился Юозас. — Что-то не так?

— Он мертв никак не меньше пары часов.

— Вот как? — пожевал нижнюю губу жандарм. — Неужто кто-то предупредил?

— Отравился? — с восторгом присвистнул присоединившийся к нам Витаутас.

— Сам не видишь, что ли? — фыркнул Лазас.

— Ну и дела!

— Так, — одернул я их. — Осмотрите квартиру. Если он чернокнижник, должны остаться доказательства. Начните с гостиной.

— Так точно, господин Март! — бросился выполнять распоряжение паренек. Его умудренный жизнью напарник немного помялся, но тоже покинул комнату.

А я взял бутылку, глянул на этикетку — «Рубин Заката», — и вернул ее на место. Огляделся по сторонам и с раздражением пнул валявшийся на полу ботинок. Почему с раздражением? Так ведь у кровати лежал лишь один ботинок, второй оставался на ноге мертвеца!

Вот скажите мне, кто станет разуваться, сознательно выпив смертельную дозу яда? А?

Проверив висевшую в шкафу верхнюю одежду, я заглянул в сундук и разворошил аккуратно сложенные там рубахи и штаны. Все новое, никаких следов штопки. И ткань не из дешевых.

По всему выходило, что денежки у хозяина квартиры водились. Так какого беса он стал пить пойло, цена которому полгроша за штоф? Купил что попало в ближайшей к дому лавке, лишь бы напиться? Непонятно.

— Нашли что-нибудь? — крикнул я, решив пока не делиться ни с кем своими подозрениями.

— Нет! — откликнулся Тянис.

— Может, мне в спальне пошукать? — предложил Юозас.

— Давай, — разрешил я. — Вит, на тебе кухня.

Сам вышел в коридор и пригляделся к выломанной щеколде. Снял с нее несколько длинных ворсинок, похожих на волокна, что приметил, когда возился с проволокой, и задумался. Если хозяин квартиры не наложил на себя руки, убийца должен был как-то запереть за собой дверь. Проще всего в этом случае придержать щеколду с помощью веревки, а потом выдернуть ее через смотровую щель.

Но почему отравитель сразу не покинул место преступления? Почему не попросил запереть за собой дверь хозяина? Ведь яд точно подействовал не сразу. Какой резон так рисковать? Неужели пытался что-то отыскать?

Покачав головой, я прошел в гостиную и остановился у распахнутого буфета. Поочередно проверил пыльные бокалы и вскоре наткнулся на один протертый.

Ага, понятно — убийца выпил с жертвой, а потом вернул стакан в буфет. Умно.

Но раз так, ничего интересного нам тут обнаружить не удастся. Кто-то их предупредил…

— Есть! — заорал вдруг Юозас. — Нашел!

Мимо меня по коридору тут же пронесся Тянис; я пошел следом. Находкой жандарма оказалась обнаруженная на антресолях длинная плоская шкатулка, лакированную крышку которой кто-то изгадил изображением вывернутого наизнанку символа Изначального Света. В паре мест рука охальника срывалась, и гладкую доску расчертили глубокие царапины.

— Заперто, — зачарованно прошептал Витаутас.

— Убери руки! — одернул его Лазас. — Ну господин Март, что скажете?

— Очень интересно, — задумался я.

Не эту ли шкатулку искал отравитель? Но если он ее искал, то почему не нашел? Времени-то было в избытке. Неужели запаниковал? Непонятно.

— Ну господин Март! — едва не подпрыгивая на месте, заторопился паренек. — Будете открывать? А можно мне?

— Стой ты! — вновь осадил его Юозас. — Нам не с руки с эдакой мерзостью дело иметь!

— Да и мне тоже, — поморщился я. — Ладно, такие вещи с кондачка не решаются, надо подумать.

— Но как же? — опешил Лазас. — А вдруг там улики?

— Надо подумать. Никуда не уходите и ничего больше не трогайте.

Я погрозил жандармам пальцем и вышел из квартиры. Спустился на крыльцо, подошел к закутавшемуся в плащ кучеру и распорядился:

— А езжайте-ка вы, милейший, пока за доктором каким, в ядах разбирающимся…

— А что так?

— А надо.

Кучер больше вопросов задавать не стал и укатил, а я постоял на улице, потом накинул на голову капюшон и зашагал к винной лавке. Спустился в узкий подвальчик, вдоль дальней стены которого были выложены на бок бочки с ввернутыми кранами, и требовательно постучал по прилавку ребром серебряной монеты.

— Чего вам, господин хороший? — встрепенулся дремавший прямо тут же на тюфяке продавец. — Какого вина изволите?

— «Рубин Заката» в бутылях есть?

— А то! — задрав вязаную кофту, парень почесал пузо и зевнул: — Возьмете?

— А получше что-нибудь?

— Куда уж лучше? — удивился продавец. — Полгроша за бутыль с обменной тарой!

— Недешево, — согласился я. — И часто берут?

— Берут иногда…

— А сегодня?

— А вам-то чего? — насторожился парень. — Странные вопросы вы задаете, господин хороший! Покупать-то будете чего?

— Да мне, милейший, дюже охота знать, какая такая сволочь к моей дражайшей супруге сегодня наведывалась, — крутя меж пальцев серебряную монету, пояснил я. — Поможешь?

— Да не помню, честно говоря… — замялся продавец.

Я позволил грошу выскользнуть из руки, тот прокатился по прилавку и зазвенел на каменном полу по ту сторону решетки.

— А ты подумай.

— Не, ну продал сегодня бутылку, было дело, — вновь почесался парень и как бы между делом наступил на монету.

— А не господин ли Бергис из соседнего дома покупателем был?

— Какой! — махнул рукой заметно повеселевший продавец. — Господину Бергису мы вино на заказ возим. А этого хмыря никогда раньше не видел. Здоровый такой, морда поперек себя шире. Вы, если его найдете, на скандал не нарывайтесь. Такой узлом завяжет и не поморщится.

— Вот как? — вздохнул я. — А одет был как?

— Да разве упомнишь? — пожал плечами парень. — Постоянно ведь — то один, то другой.

— И все же?

— В плаще был. Сером вроде.

— Да по такой погоде все через одного в серых плащах ходят! — возмутился я.

— Ну извиняйте! — развел руками парень. — Не знаю ничего больше.

— Бестолочь! — разыграв разочарование, выругался я, поднялся по лестнице на улицу и поежился из-за летевшего прямо в лицо снега. Из-за снега и не только.

Решили со мной в игры поиграть? Ну-ну. Поиграем.

Вернувшись в квартиру, я проигнорировал вопросительные взгляды жандармов и уселся на кровать рядом с мертвецом. Витаутас походил-походил вокруг, а когда Лазас спустился встретить доктора, не выдержал и взмолился:

— Господин Март! Ну надо же посмотреть, что внутри. Сил ведь нету никаких терпеть!

— Хочешь — смотри, — поморщился я.

— Можно?! — обрадовался парень.

— Давай, — разрешил я.

Тянис немедленно переставил шкатулку на тумбочку, опустился на одно колено и вытащил нож.

— Ты что делаешь, стервец?! — взъярился вернувшийся в комнату Юозас, но парень уже надавил и раздался щелчок сломанного замка.

— Ай! — тут же вскрикнул Витаутас. — Здесь игла выскочила!

Меня с кровати будто подбросило.

— Оцарапался?!

Но паренек ничего не ответил — без сознания он повалился на пол, и даже лекарь не смог ему помочь. Витаутас Тянис умер, а шкатулка… шкатулка оказалась пуста.

Оставшиеся до полнолуния дни я безвылазно просидел у себя на квартире. Ел, спал, читал и думал. Думал, думал, думал. А когда от нехватки информации начинала пухнуть голова, вновь принимался шуршать страницами толстенных томов из монастырской библиотеки.

В дверь постучали под вечер, когда на небо уже начал взбираться серебристый диск полной луны. Я впустил в квартиру Юозаса Лазаса и снял с вешалки плащ.

— Вызывали? — уточнил жандарм.

— Да. Сегодня будем брать.

— Вдвоем? — охнул бугай.

— Сам справлюсь, — усмехнулся я, прицепил на ремень чехол с ножом, сунул в карман наполненную песком кожаную дубинку и с дорожной сумкой в руке вернулся в прихожую. — Ты меня, главное, в башню ратуши проведи.

— Зачем?

— Сам увидишь.

Мы вышли на улицу и зашагали по будто бы вымершему городу. Напротив здания тайной жандармерии горели фонари, но дальше сгущались вечерние потемки. Обыватели предпочли запереться в домах задолго до наступления сумерек, и теперь мы клацали башмаками по заледеневшей мостовой в гордом одиночестве. Жандарма это пугало, меня — нет. Скорее забавляло.

Темно, темно, темно.

Темно, хоть глаз выколи. Нигде ни огонька, ни светлого пятна.

Осенние вечера самые темные. Когда выпадет снег, все переменится, и ночи сразу станут светлее, а пока ничего не разглядеть и на расстоянии вытянутой руки.

Но вот над крышами домов замаячил прибитый к небу грош, и улицы залило его призрачное сияние. Потемки сразу отступили, и мы ускорили шаг.

Скоро. Уже совсем скоро.

В последние два дня заметно похолодало, и хоть с неба перестал лить опостылевший дождь, подбитые гвоздями подошвы то и дело проскальзывали на стылых лужах и обледенелых булыжниках мостовой. Но не беда, идти тут всего ничего. Громада высоченной башни вздымалась уже совсем рядом. С нее весь город как на ладони.

Как на ладони — да, только попробуй еще туда попади! Сторож забаррикадировался внутри, и жандарму понадобилось никак не меньше десяти минут, чтобы матюгами и угрозами заставить перепуганного старика отпереть дверь и впустить нас в ратушу. Потом мы гулкими коридорами прошли ко входу в башню и начали долгое восхождение наверх.

Лестница вилась вдоль каменных стен и терялась где-то в темной выси, а стоило глянуть вниз, и от вида заволокшей колодец непроглядной тьмы по спине бежали мурашки. И чем дальше — тем хуже. Ограждений нет; шагни в сторону, оступись — и рухнешь прямиком в Бездну. Жутко. Жутко, но и притягательно.

Давай! — принялись нашептывать свившиеся в ядовитый клубок бесы. — Это же так легко! Просто посмотри вниз! Посмотри!

Но я лишь стиснул зубы и продолжал подниматься вслед за тяжело отдувавшимся Юозасом. Жандарм подсвечивал себе взятым у сторожа фонарем и шел впритирку со стеной, держась как можно дальше от края лестницы.

— И зачем нам только туда лезть? — пробурчал он.

— С башни весь город виден, — ответил я, радуясь возможности поговорить и хоть немного заглушить увещевания бесов. — Сразу наших мертвецов углядим.

— В такую-то темень? — скептически хмыкнул Лазас.

— Темень не помеха.

— Думаете, получится?

— А то как же! Брат-экзорцист отыскал бесноватых, да и брат-экзекутор с этим, должно быть, справился.

— Вот только кончили они плохо, — пробурчал Юозас и распахнул дверь на смотровую площадку.

— Это другой вопрос, — усмехнулся я и врезал ему по затылку дубинкой. Подхватил враз обмякшее тело, отволок подальше от ограждения и подставил разгоряченное лицо ледяным порывам ветра. — Совершенно другой…

Когда жандарм очнулся, он висел вниз головой, и лишь стягивавшая лодыжки веревка удерживала его от падения в черный провал лестничного колодца. Крепыш попытался раскачаться, но обнаружил, что руки связаны за спиной, и негромко позвал:

— Господин Март! Господин Март, вы здесь?

— Здесь я, здесь, — отозвался я, преспокойно наблюдая за ним со ступенек.

— Что происходит? — просипел Юозас.

— А сам как думаешь?

— Снимите меня отсюда! — взмолился жандарм.

— Вот так взять и снять?! Считаешь, легко было тебя туда подвесить?

— Но зачем?!

— А зачем ты отравил Николя Бергиса и подложил к нему в комнату ту клятую шкатулку?

— О чем вы говорите?! — задергался жандарм. — Я ничего такого не делал!

— Не буду тратить время и расписывать извилистый путь своих умозаключений, — усмехнулся я, — скажу только, что очень скоро кровь прильет к голове, и ты потеряешь сознание. А значит, перестанешь быть нужным. И сам посуди — какой мне тогда прок надрываться и затаскивать тебя обратно?

— Помогите! — во всю глотку заорал Юозас. — Помогите!!!

— Неужели ты действительно надеешься, что кто-нибудь поспешит на твои крики о помощи? Сегодня полнолуние, не забыл?

Жандарм надрывался еще пару минут, потом обессиленно обмяк и прохрипел:

— Снимите меня отсюда, и я все расскажу.

— Расскажешь, — кивнул я. — Сначала расскажешь…

— Но…

— Никаких «но»!

— Это все Линайтис! Я просто выполнял приказ!

— С какой стати начальнику отделения тайной жандармерии желать смерти официалу ордена Изгоняющих? И с какой стати тебе выполнять подобное распоряжение?

— Ему пришла бумага из Ольнаса! С самого верха! Приказ обставить все как несчастный случай! А меня он обещал забрать с собой в столицу!

— Что с Николя Бергисом?

— Он был отъявленным мерзавцем, но нам никак не удавалось прихватить его на горячем!

— Теперь все ясно…

— Снимите меня! — вновь взмолился Лазас. — Не берите грех на душу!

— Грех на душу? — хмыкнул я и спросил: — Скажи, Юозас, разве помочь ближнему — это не доброе дело?

— Да! Да! Доброе! Разумеется, доброе! — зачастил жандарм. — Только снимите, век вам благодарен буду!

— Мне не нужно благодарностей, я делаю это совершенно бескорыстно.

Лезвие ножа легко рассекло натянутую веревку, и Юозас с диким криком исчез в темноте. Какая трагедия! Подумать только, сгорел на работе в самом расцвете сил!

Миг спустя снизу донесся отголосок глухого удара, я пожал плечами и вышел на смотровую площадку. Снаружи студеный ветер наждаком прошелся по лицу, забрался под плащ, выгнал из-под одежды последние крохи тепла. Но я не вернулся в тепло и прошелся вдоль ограждения, с высоты птичьего полета рассматривая затаившийся на ночь городок. В основном вид открывался на островерхие крыши, но проглядывали меж домами и опустевшие улицы.

Нет, как ни крути, лучшего места не сыскать…

Брат-экзорцист нашел бесноватых, и брат-экзекутор с этим справился. Выходит, и для меня это проблемой не станет. Но как верно подметил столь трагически покинувший нас Юозас, главный вопрос — что делать после того, как они отыщутся.

И тут меня будто шилом в спину кольнули. Я перебежал на другую сторону башни, но в призрачном сиянии полной луны не сумел разглядеть ничего подозрительного. И все же там явно что-то происходило. Оттуда веяло скверной. Сначала едва уловимо, потом все резче и резче. Потустороннее присутствие быстро набирало силу, и стало ясно, что медлить больше нельзя.

Я вернулся в башню и, не отрывая левой руки от шершавого камня стен, поспешил вниз. Бесы молчали. От страха или предвкушения — не скажу. Но молчали. И меня это вполне устраивало.

Спустившись к распростертому на залитом кровью полу телу, я срезал с рук и ног Юозаса веревки и побежал на выход. Промчался по пустым коридорам ратуши, отодвинул засов и выскочил на улицу.

Какое-то время вертел головой по сторонам, пытаясь сориентироваться, куда именно смотрел с башни, но почти сразу уловил леденящее прикосновение скверны и опрометью бросился в темный переулок. Промчался несколько кварталов, сбил дыхание и лишь тогда немного сбавил темп. Перебежал по мосту через одну из протекавших по городу речушек, юркнул в арку и осторожно выглянул на залитую лунным светом площадь.

Мертвецы были там. Все. Дюжины три или четыре покойников то сходились, то расходились в жутком танце, и, к моему ужасу, компанию им составили несколько пока еще живых горожан.

И все это — в полной тишине.

Беззвучный ритм окутавшей людей скверны пугал и завораживал одновременно, а вскоре мне удалось разглядеть и стоявшую посреди площади темную фигуру. Лунные лучи, казалось, избегали касаться ее, и вокруг растеклась непроницаемая для взгляда Тьма.

Вот он — бесноватый. Лунный танцор собственной персоной.

Справлюсь я с ним? Вовсе не уверен.

Тварь должна быть невероятно могущественна, раз сумела поработить столько людей, а мне одному не под силу заменить собой распевающий псалмы церковный хор. Вот если бы священные песнопения разрушили чары, тогда — да, тогда изгнать ослабленного беса сумел бы даже профан вроде меня. «Бесноватость как она есть», раздел «Старшие бесы», глава «Лунные твари».

Вступать же в прямое противоборство с полусотней мертвецов — тоже затея не из лучших. Брат-экзорцист поплатился за свою самоуверенность жизнью. Решил, будто успеет выжечь наполнявшую покойников скверну, и не справился. Экзекутор явно поступил умней и выследил бесноватого днем, но тоже что-то не срослось, раз до сих пор от него ни слуху ни духу.

И как поступить?

Бесы в моей душе давно уже дрожали от нетерпения, чувствуя близость родной стихии, но их вожделение было щедро приправлено страхом. Лунный танцор пугал даже нечистых. Это порождение Бездны интересовали лишь марионетки, и делиться мертвыми телами оно ни с кем не собиралось. Даже — или тем более? — со своими собратьями.

Часы на башне ратуши пробили одиннадцать раз, и, поборов нерешительность, я шагнул из подворотни на площадь. Замершая в центре круга тварь шелохнулась — словно по Тьме разводы пошли, — и ко мне немедленно устремились ближайшие покойники.

От накатившей вони разложения и запаха сырой земли сделалось не по себе, но убегать я не стал. Дождался, пока ухватят холодные пальцы, а потом одним рывком выдрал бившуюся в мертвецах скверну. И не просто выдрал, но ухватил призрачные нити, потянул — и опутавшее площадь заклинание стало распускаться подобно отрезу трикотажной ткани. Начал сматывать потустороннее в клубок, и неупокоенные один за другим повалились с ног.

Лунный танцор взвыл. Окутывавшая его Тьма распахнулась, подобно откинутому плащу, и порождение Бездны бросилось в атаку. В голову ворвалась развеселая мелодия, и ни с того ни с сего захотелось позабыть обо всех заботах и пуститься в пляс, но я даже не попытался развеять наваждение молитвой. Нет — просто вобрал его в себя и присовокупил к уже вырванной из покойников скверне.

Последние мертвецы попадали на мостовую, и бесноватый, оказавшийся крупным мужиком с огромными ручищами, остался в одиночестве. Перепрыгивая через тела, он подскочил ко мне, потянулся к шее… и рухнул, сбитый ударом угодившей промеж глаз дубинки. Тут же попытался подняться, но я зашел сбоку и уже не в полную силу приложил по виску.

Бесы разочарованно заворчали, и я тихонько рассмеялся себе под нос.

Думали, попытаюсь его захватить?

Вот уж даром не надо! Вовсе не уверен, что смогу совладать с этой тварью. Точнее — смогу, но какой ценой? И так уже вся душа в прорехах.

Хотя искушение, конечно, велико. Очень велико.

Но — не надо.

Не надо! Слышите меня?!

Сняв перекинутую через плечо сумку, я сделал пару глотков полынной настойки и оттащил бесноватого подальше от мертвецов. Кое-как уложил тело в криво нарисованный на брусчатке пентакль, замкнул защитный круг и начал восстанавливать в памяти подходящую к случаю молитву.

Парадокс — меня от скверны просто распирает всего, а собираюсь святыми псалмами нечистого изгонять! Скажи кому — не поверят.

Впрочем, язык лучше попридержать. Вдруг — поверят?

— Повезло тебе, бес, домой возвращаешься, — хохотнул я, поморщился из-за невыносимой вони разложения и начал читать молитву.

Убирайся в Бездну, тварь…

3

Когда вернулся в Ольнас, город уже осадила студеная зима. Ну — не совсем студеная. Хоть по ночам крепко подмораживало, к полудню холода отступали, и становилось немного теплее. Но снег уже не таял даже на солнце, и вдоль дорог тянулись покрытые инеем деревья, будто целиком отлитые из серебра. И кругом — белые, белые, девственно белые поля.

А вот в самой столице заполонившая весь мир белизна так и не смогла одержать безоговорочную победу над остальными цветами. Из печных труб поднимались серые струи дыма, постепенно сливавшиеся в блеклое марево. Реки еще не сковал лед, и они неспешно несли свои темные воды меж каменных набережных. На дорогах снег и вовсе превратился в грязную кашу, и лишь островерхие крыши домов и деревья сохраняли верность зиме.

В снятый перед отъездом особняк заглядывать не стал. Отпустил возницу, прошелся по улицам. Покрутился, сбрасывая с хвоста возможную слежку, вышел к неприметному домику на окраине и несколько раз дернул шнур колокольчика у черного хода.

Выглянувший на шум охранник угрюмо оглядел меня с головы до ног, но без лишних вопросов запустил внутрь. Я поднялся на второй этаж, своим ключом отпер дверь съемной квартиры и сразу скинул с плеч промерзший плащ.

— Любимый, это ты? — Берта отдернула перекрывавшую проход занавесь и отложила кинжал на тумбочку. — Вовремя.

— В смысле? — насторожился я.

— Как раз собиралась принимать ванну. Присоединишься?

— Еще спрашиваешь!

Я поцеловал девушку в щеку — пусть серую и безжизненную, но по-прежнему прекрасную, — и, на ходу расстегивая камзол, прошел в гостиную, посреди которой курилась паром заполненная горячей водой огромная бадья.

— Шикуешь?

— А почему бы и нет? — фыркнула Берта.

Избавившись от одежды, я ступил через край и замер, дожидаясь, пока тело привыкнет к теплу. Озорно хихикнувшая циркачка скинула халат и забралась следом, поэтому на какое-то время мне стало не до проблем и забот. Даже ледяной комок в груди подтаивать начал.

А потом мы лежали на кровати в жарко натопленной спальне и переводили дух, глядя на затянутое изморозью оконное стекло.

— Ты вернулся за мной в Лиране, потому что полюбил? — произнесла вдруг прижавшаяся ко мне Берта.

Я лишь усмехнулся, сразу разгадав подвох в столь простом на первый взгляд вопросе.

— А с чего ты вообще взяла, что я тебя люблю?

— О! — многозначительно произнесла девушка и глянула на наши высовывавшиеся из-под сбившегося одеяла ноги. — Так ты просто погреться зашел?

— Не стоит смешивать в одну кучу рабочее и личное, — напомнил я. — Если бы мог, спас и остальных. Ясно?

— Как скажешь, — печально вздохнула циркачка, но на ее неподвижном, будто гипсовая маска лице, не отразилось ни тени эмоций. Какое-то время она лежала молча, а потом прикоснулась к шее и пожаловалась: — Эта гадость так и ползет дальше.

— Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

— За три месяца на ладонь, — отрешенно произнесла Берта и скривила в невеселой улыбке бледные губы. — Дойдет до груди, и ты меня совсем разлюбишь.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — фыркнул я. — По меньшей мере два года волноваться тебе совершенно не о чем.

Циркачка задумалась, высчитывая, насколько успеет опуститься за это время омертвение, а после расхохоталась и толкнула меня локтем:

— Фи, Себастьян! Какой ты пошляк!

Я тоже посмеялся, потом выудил из кармана камзола часы и поморщился:

— Посмеялись и будет. Что тебе удалось выяснить?

Берта откинулась на подушку и заложила руки за голову, бесстыже выставив напоказ высокую грудь:

— Ты даже не представляешь, сколько всего может узнать загадочная дворянка со скрытым вуалью лицом. Кавалеры вокруг так и вились. Пару раз меня даже подмывало тебе изменить…

— Ну-ну…

— Уже ревнуешь? Нет? Какой же ты бесчувственный!

— К делу. Переходи к делу!

— Куда-то торопишься?

— У меня встреча с Раулем.

— Раулем?

— С его высочеством.

— Возьмешь меня с собой?

— Нет.

— Ну Себастьян!

— Говори!

— Слушаюсь и повинуюсь, — перестала испытывать мое терпение Берта. — В прошлом году в городе объявилась целительница. Как поговаривают, она обладает даром общения с миром мертвых.

— Очередная шарлатанка?

— Шарлатанка, с которой встречается великая герцогиня, не может быть очередной.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался я. — Излагай.

— Эту дамочку посещает не только ее высочество Анна, но и половина придворных. Уж не знаю, насколько она искусна в исцелении и предсказаниях судьбы, но головы людям морочит просто изумительно. От нее без ума все, кроме святош.

— А что они?

— Преподобный Астус просто желчью исходит. Через раз поминает в проповедях ведьм, которые губят души людей, и клеймит позором тех, кто к ним обращается.

— Но ничего не может поделать?

— С такими-то покровителями? — фыркнула девушка. — Да он даже имен не упоминает.

— Кто эта целительница, откуда она и когда именно объявилась в городе?

— Переехала в Ольнас в начале прошлого года, но известность приобрела не так давно. В высшем свете ее признали только этой весной. До этого содержала аптеку и вела частный прием. Кто и откуда — неизвестно. Меня приглашали к ней, но я пока воздержалась. Решила сначала с тобой посоветоваться.

— Правильно сделала.

— Как думаешь, она сможет исцелить мое лицо?

— Видно будет.

— И что теперь?

— Переговорю с его высочеством и вернусь. — Я откинул одеяло и начал одеваться. — Вечером попробуем у этой твоей целительницы аудиенцию получить.

— Она не моя. — Берта соблазнительно потянулась и уточнила: — Тебе действительно пора идти?

— К сожалению, да.

На самом деле времени в запасе оставалось изрядно, но в душе леденел комок скверны, и для понимающего человека я был сейчас подобен полыхавшему в потемках факелу.

«Вы как маяк в ночи…»

Пусть подручным Высшего и понадобится какое-то время на розыски, лишний раз рисковать не стоило. Не надо недооценивать противника, тем более у меня и без Высшего врагов хватает.

— Знаешь, Себастьян, в «Зимнем театре» ставят новую оперу Антонио Лири. Премьеру посетит сам маэстро. Сходим?

— Видно будет.

— Ну давай!

— До вечера.

Я на прощанье поцеловал девушку, обулся и вышел в прихожую. С отвращением натянул не успевший толком согреться плащ и отправился на условленное место, где меня уже дожидался отпущенный перекусить кучер.

В отличие от прошлой встречи Рауль Доминик Мор пригласил меня в свой охотничий домик. По иронии судьбы тот самый, в котором Ричард Йорк прикончил прежнего главу тайной жандармерии и матушку великой герцогини нынешней. Эдвард Рох тогда тоже не сплоховал и подстрелил прибывшего на переговоры с заговорщиками Высшего.

Впрочем, памятуя о случившемся, герцог-консорт ошибку покойной тещи повторять не стал и к обеспечению собственной безопасности подошел со всей серьезностью. Не надеясь на высокую ограду, он нагнал в окрестности и сад едва ли не четверть личного состава гвардии. Прежде чем запустить внутрь, меня дважды обыскали и непременно обыскали бы и в третий раз, но вмешался Рик Заре.

Я хмуро кивнул ему, передал лакею плащ и прошел в просторный зал, в огромном камине у дальней стены которого гудело пламя.

Рауль с бокалом вина в руке стоял рядом с оттаявшим окном и любовался видом заснеженного сада.

— Налей себе, — предложил он, когда нас оставили наедине.

Я наполнил бокал темным, будто кровь, вином и подошел к его высочеству.

— Не боитесь разделить судьбу предыдущей владелицы? — без какой-либо подначки спросил у непривычно задумчивого графа.

— Молния дважды в одно место не бьет, — поморщился Рауль, помолчал и вздохнул: — Боюсь, конечно. Думаешь, почему здесь столько народу?

— Все так плохо?

— Все как обычно. Не хуже и не лучше. А ты что скажешь?

— Вам стоило назначить Рика главой тайной жандармерии.

— Не сыпь мне соль на рану, — отмахнулся Луринга. — Возьмешься помочь?

Я пригубил вина и какое-то время просто смотрел в окно, наслаждаясь терпким вкусом. Затем усмехнулся и пожал плечами:

— Думаю, в Акрае меня не поймут, если останусь в стороне.

— И какие будут предложения?

— Убивать Анну нельзя. Умрет она, и вы станете отрезанным ломтем. В идеале ее стоит отправить в монастырь.

— Устроить это будет куда сложнее, чем просто убить.

— Есть одна зацепка, — пожал я плечами. — Сегодня все проверю, и станет окончательно ясно, сработает она или нет.

— Я на тебя полагаюсь.

— И это правильно, ваше высочество. — Я ухмыльнулся и допил вино. Вернулся к столику, наполнил бокал и прошелся вдоль стен, рассматривая потемневшие от времени и сажи портреты. Заметил изящное лицо покойной великой герцогини и остановился перед картиной. — Все было бы намного проще, послушай вы меня два года назад.

— Опять?! — поморщился Рауль.

— Забудьте, — махнул я рукой.

— Как съездил? — поинтересовался герцог-консорт и опустился в кресло перед камином. — Разобрался с бесноватым?

— Да, это был смотритель кладбища.

— Потому и мертвецов никто найти не мог?

— Он прятал их в заброшенных склепах, — подтвердил я и присел на поручень дивана. — Ума не приложу, как местные его прошляпили.

— Откуда взяться в этой дыре профессионалам?

— Это точно. А экзекутору он мотыгой голову проломил, там же и закопал.

Сразу вспомнился раскачивавшийся вниз головой Юозас и его предсмертный крик, но упоминать о неудавшемся покушении я не стал. Еще не хватало, чтобы Рауль задергался и дров наломал. Сам разберусь.

— Твой лучник прибыл, — глядя в огонь, произнес Луринга.

— Замечательно. Где он?

— В городе разместили, — поморщился Рауль. — По линии тайной жандармерии. При нем постоянно находятся двое сопровождающих. Лучше б сам его вызвал.

— Не уверен, что моя просьба нашла бы понимание у Малькольма Паре. Я, видите ли, последнее время не в фаворе.

— Все так серьезно?

— Переживу.

— Удачи. — Герцог-консорт допил вино, отставил бокал и спросил: — Что-то еще?

— Пожалуй, нет, — покачал я головой и обернулся к скрипнувшей двери.

— Рауль, ты здесь? — заглянула в кабинет симпатичная голубоглазая девушка с заплетенными в косы пшеничного цвета волосами, заметила постороннего и сдавленно ойкнула: — Извините, ваше сиятельство, не хотела мешать…

— Ничего страшного. Скоро освобожусь, — бросив на меня быстрый взгляд, отпустил Луринга красотку.

— Останьтесь! — потребовал я и уставился на герцога-консорта. — Пожалуйста, скажите, что это неправда. Прошу вас…

— Лиина, подожди за дверью. — На лице Рауля заиграли желваки; он какое-то время сжимал и разжимал кулаки, но вскоре сдался и, понизив голос, начал оправдываться: — Ну да, у меня роман с фрейлиной жены, и что с того? Я нормальный мужчина, я не могу быть один! К нашему делу это не имеет никакого отношения!

— К бесам вашу супругу и всех ее фрейлин! — так же вполголоса выругался я. — Вы что, не знаете, кто эта девица?

— Лиина Алурайя, фрейлина, как я и говорил…

Я только покачал головой. Лиина Алурайя! Молодая, курносая, голубоглазая. Фрейлина покойной великой герцогини…

— Это ведь о ней просил позаботиться Ричард Йорк! Ей выправили пенсию и отправили в провинцию, так какого беса она здесь делает?

— Да какая разница? — возмутился Луринга. — Мне хорошо с ней!

— Вы знали, кто она?

— Разумеется, знал! Себастьян, за кого ты меня принимаешь? Она летом вернулась в Ольнас, и я, памятуя о просьбе Йорка, пристроил ее ко двору…

— Замечательно, просто замечательно! — осушив бокал, я приоткрыл дверь и окликнул настороженно замершую в коридоре девушку. — Будьте добры, зайдите.

Лиина неуверенно прошла в зал, и поднявшийся из кресла Рауль успокаивающе взял девушку за руку.

— Не сочтите за бестактность, — мягко произнес я, — но какая причина побудила вас вернуться в столицу? Вам ведь назначили неплохое содержание?

— И отправили в ссылку? — презрительно скривилась фрейлина. — А меня спросили, хочу ли я этого?

— Ричард Йорк просил о вас позаботиться.

— Удивительно, что он вообще обо мне вспомнил!

— Разве вы не были близки?

— Близки? Можно и так сказать… — моментально растеряла Лиина весь свой запал. — Просто он всегда любил одну лишь Солу.

— А вы? Вы не испытывали к нему никаких чувств? — продолжил допытываться я.

— Я не смогла отказать своей герцогине, — прямо заявила девушка. — Это она попросила меня присмотреть за Ричардом.

— Вот как?

— Именно так! — с вызовом заявила фрейлина. — И я не собираюсь непонятно ради чего гнить остаток жизни в провинции! А что, если мне перестанут присылать деньги? Кто тогда позаботится обо мне и моем ребенке?

— Ребенке? — сипло переспросил я.

— Да, у меня мальчик.

— От Ричарда?

— От Ричарда, — слегка покраснев, подтвердила Лиина, и Рауль ободряюще погладил ее по плечу.

— Беса в душу! — выругался я, наполнил бокал и уточнил: — И вы привезли его собой?

— Разумеется!

— С ума сойти! — Я сделал несколько судорожных глотков, заставил себя успокоиться и уставился на Рауля: — Ваше высочество, вы понимаете, что натворили? Кое-кому из заинтересованных лиц известно о происхождении Ричарда, и рано или поздно они выйдут на ребенка.

— Да с какой стати кому-то понадобится сын мертвого капитана гвардии? — истерично крикнула Лиина.

— Успокойся, дорогая, успокойся, — с неподдельной нежностью Луринга обнял ее и предложил: — Я провожу тебя, Себастьян.

Рауль знал, что Ричард Йорк не только мертвый капитан гвардии великого герцогства Довлас, но и старший брат Эдварда Второго — нынешнего монарха Ланса. И, хоть официально Ричард считался умершим в раннем детстве, в действительности он погиб двумя десятилетиями позже. И ко всему прочему, еще и обзавелся наследником.

Незаконнорожденным, ну и что с того? Любителей половить рыбку в мутной воде это обстоятельство не остановит. В Лансе хватает интриганов, готовых ухватиться за любую возможность придать видимость законности перевороту, дабы привлечь на свою сторону новых сторонников.

И Виктор Арк… этот клятый Высший не зря ведь тогда в Леме интересовался судьбой Ричарда! Если он прознает о ребенке…

А он обязательно прознает! Ведь, по сути, я уже пригласил его в Ольнас!

Бесы!

— Ты уверен? — тихонько спросил Рауль, когда мы вышли в коридор. — Ты уверен, что происхождение Йорка перестало быть тайной?

— Разведке Ланса об этом известно совершенно точно. Когда они сложат одно с другим, ребенка похитят. Или убьют. Смотря кто доберется до него первым.

— И что делать?

— Заберите его и приставьте охрану из верных людей.

— Поручу это Рику…

— И пусть на всякий случай разместит вторую группу где-нибудь неподалеку.

— А как я объясню это Лиине?

— Не знаю, — пожал я плечами и позорно сбежал, прежде чем Луринга успел выразить свое негодование.

Но, в самом-то деле, — а что тут можно посоветовать?

Одна надежда, все закончится в ближайшие дни.

Очень, очень на это уповаю.

4

После приезда в Ольнас Магда Бланьеж — целительница, предсказательница и просто женщина ослепительной красоты, — какое-то время жила в квартире над приобретенной по случаю аптекой. А когда дела у нее пошли в гору, не стала мелочиться и перебралась в особняк неподалеку от возвышавшегося над городом герцогского замка. Где до сих пор и проживала.

А раз так — туда мы с Бертой и отправились.

Привыкшая транжирить казенные деньги циркачка заказала роскошный экипаж, но на этот раз я выговаривать ей за это не стал. Все же не голытьба какая на прием явится, а марнийские дворяне. Не поймут, если на обычном извозчике прикатим.

Всю дорогу я отчаянно зевал и боролся со сном. Последние дни толком не высыпался, и под вечер начинали слипаться глаза. Спать я просто боялся. Как ни крути, скопившейся в душе скверны с лихвой хватит, чтобы зачаровать обитателей пары городских кварталов, и стоит лишь на миг утратить над ней контроль, как бесы немедленно попытаются взять верх. И, возможно, у них это даже получится.

Вот и сейчас я ехал, клевал носом и ежился из-за колыханий запрятанного в грудину ледяного комка. Нет, расслабляться нельзя. Надо держать его, держать, держать…

Несмотря на все усилия, потусторонняя сила понемногу расходилась по телу, и с приближением ночи мысли становились четче, а запахи острее. В сумерках видел, будто ясным днем; на ярком свету и вовсе начинали слезиться глаза. Любой шорох — за дюжину шагов, любое прикосновение — как наждаком по коже. А когда касалась Берта, казалось, что вот-вот выскочит из груди сердце.

Нет, это не любовь. Это скверна, будь она неладна. Выжечь бы ее, да нельзя пока. Придется потерпеть. Еще немного потерпеть…

— Себастьян, с тобой все в порядке?

— Да, — кивнул я, чувствуя, как потихоньку проскальзывает меж пальцев скользкая льдина.

— Мы приехали.

— А! — Я выбрался из экипажа первым и подал руку девушке: — Прошу…

Берта, чье лицо скрывала густая вуаль, осторожно ступила на расчищенную от снега дорожку, и мы рука об руку зашагали к особняку. Спокойно миновали двор, где у коновязи дожидались хозяев десяток лошадей, поднялись на крыльцо, и дверь немедленно распахнулась.

— Приветствую вас, госпожа вон Сольгрев, — радушно улыбнулся франтоватого вида юноша. — Рад, что вы наконец приняли приглашение…

— Лучше поздно, чем никогда, — рассмеялась Берта.

— А ваш спутник?

— Себастьян вон Сольгрев, — заявил я, нисколько не покривив душой.

Ну — почти не покривив. Пожалованное за особые заслуги королем Марны имение хоть и не приносило ровным счетом никакого дохода, зато давало право именоваться не иначе как Себастьян Март, граф Сольгрев. Но зачем выпячиваться? Тем более что всем кавалерам ордена «Серебряного орла» присваивался и рыцарский титул.

— Прошу вас.

Вслед за привратником мы прошли в салон и стали раскланиваться с собравшимися там господами. К счастью, скучающие кавалеры и томные дамы вскоре потеряли к нам всякий интерес, и, взяв с подноса проходившего мимо официанта пару бокалов игристого вина, я отвел Берту подальше от огромного, чуть ли не в половину стены зеркала.

— Сольгрев, — неожиданно произнесла девушка, словно пробуя это слово на вкус. — Свозишь меня туда?

— Жуткая дыра.

— В самом деле?

— Говорят. Никогда там не был.

Я пригубил вино и оглядел собравшихся в салоне людей. Самые сливки общества. Высший свет. Золотая молодежь. Мой лучший наряд смотрелся на фоне шикарных туалетов как солдатский мундир на балу. Немудрено, что присутствующие нас демонстративно не замечали, и лишь на Берту украдкой бросали заинтересованные взгляды. Полагаю, вуаль вскоре станет неотъемлемым атрибутом местных модниц.

А в целом — все как всегда. Кавалеры играли в карты, пили вино и флиртовали с дамами. Красотки строили ухажерам глазки и перемывали косточки подругам.

Все как всегда, и вместе с тем у меня сложилось впечатление, будто собравшиеся чего-то ждут. Словно у происходящего действа имеется скрытый смысл, в который нас не посвятили. Кипевшая в жилах скверна обострила все чувства, и я прекрасно ощущал сгустившееся в комнате напряжение.

Излишне резкие жесты, нервный смех, постоянные взгляды на часы. Стоило кому-то направиться на выход, и остальные провожали его странными — раздраженными или завистливыми? — взглядами, но по возвращении счастливчики вели себя как ни в чем не бывало, и никто не лез к ним с расспросами.

Все чего-то ждут, но — чего?

— Нас примут? — спросил я и поморщился из-за странной ломоты в висках.

Еще головной боли не хватало для полного счастья! И почему только золотая молодежь так на всякую гадость падка? Игристое это…

— Учитывая, сколько золота было пожертвовано, нас просто не могут не принять, — успокоила меня Берта. — Расслабься и перестань смотреть на всех волком. Ты пугаешь их.

— Вот уж не думаю. Скорее их раздражает присутствие чужака.

— Их раздражает, что ты не отпускаешь меня от себя.

— Перетопчутся.

— Ревнуешь?

— Злюсь.

Я и в самом деле начинал испытывать нешуточное раздражение. И при этом сам до конца не понимал, из-за чего на душе скребут кошки. Просто мне здесь не нравилось.

Почему? А вот это как раз и оставалось загадкой…

— Госпожа готова вас принять, — подошел к нам давешний привратник. — Прошу за мной.

И тут уж не осталось никаких сомнений — смотрели нам вслед с неприкрытой ненавистью. Ненавистью столь явной, что обратила на нее внимание даже Берта.

— Ничего не понимаю! — прошептала она, когда нас оставили наедине. — Я ведь со всеми на приемах общалась, милейшие люди…

— Тихо!

— Проходите! — раздался вдруг замогильный голос, и двустворчатая дверь бесшумно распахнулась.

Откинув показавшийся невесомым полог, мы прошли в просторную комнату и настороженно уставились на сгустившуюся в дальнем ее конце тень. Полумрак как-то враз рассеялся, и пред нами во всей своей красе предстала гадалка. Высокая, стройная, в облегающем тело подобно второй коже экзотическом наряде.

Я скосил взгляд на Берту, и сравнение вышло не в пользу моей подруги. Бездонные глазища предсказательницы оказались больше, грудь выше, талия уже. А лицо не просто поражало изяществом черт, оно так и манило отблеском лежавшей на нем загадки.

Одновременно с появлением хозяйки особняка помещение наполнили странные ароматы, и виски вновь заломило, в носу засвербело, а на глазах выступили слезы. А вот Берта как завороженная следила за плавной походкой гадалки и, казалось, позабыла обо все остальном.

Предсказательница неожиданно замерла на полушаге и в изумлении приложила ладонь ко рту.

— Как ты посмела сюда явиться?! — прошипела она, поборов удивление. — Немедленно убирайся, ты, меченная Тьмой потаскуха!

— Постойте! — ошарашенно заморгала Берта. — Я не понимаю…

— Вон! — завопила хозяйка особняка, и в лице ее не осталось ни капли привлекательности. Одна лишь животная ненависть.

— Так вы не поможете? — спросил я. Чем больше нас окутывал непонятный аромат, тем невыносимей давило виски и затылок.

— Вон!

Гадалку затрясло, и в комнату проскользнул молодой парень. Крепкий, подтянутый, быстрый.

— Убирайтесь отсюда! — потребовал он, едва сдерживаясь, чтобы не вытолкать нас взашей. — Немедленно!

— Тебе хочется меня ударить? — спокойно поинтересовался я, заглянув в пустые глаза фанатика. — Ты испытываешь раздражение? Злость? Ненависть?

— Уходите. — Парень отступил на шаг назад и указал на дверь. — Или вас выведут.

— Идем, — потянул я за собой Берту.

— Но, Себастьян! — уперлась та и обернулась к гадалке.

Прежде чем девушка успела произнести хоть слово, я до боли стиснул ее плечо и потащил на выход. Выволок в коридор и уже там шепнул:

— Молчи!

Накинув плащи, мы степенно вышли во двор, и девушка потребовала объяснений.

— Ты так это оставишь? — вырвала она руку. — Эта тварь вылила на меня ушат грязи, а ты даже не дал ничего ответить!

— Желание оставить за собой последнее слово — это большой недостаток, — усмехнулся я, подзывая дожидавшийся нас экипаж. — Ты уж поверь, дорогая…

— Я рассчитывала вернуть себе лицо! — со слезами на глазах заявила Берта.

— Не переживай, — улыбнулся я, чувствуя, как потихоньку начинает ослабевать головная боль. — Вернешь, и уже скоро. Теперь эта стерва у нас в руках.

— Но почему?

— Долго объяснять. Скажу только — у меня от нее голова разболелась.

— Ты издеваешься?

— Вовсе нет. — Я запихнул девушку в экипаж и хлопнул по борту: — Езжай!

Кучер взмахнул поводьями, и карета, постепенно набирая ход, покатила по вечернему городу. А я вдохнул студеного воздуха, негромко рассмеялся и зашагал к набережной. Там поймал запоздалого извозчика, сунул ему грош и велел гнать к Змеиному мосту.

Пора было переходить от слов к делу.

Ломбард у Змеиного моста располагался в не самом престижном районе Ольнаса. Настолько в «не самом», что высадивший меня извозчик принялся нахлестывать конягу, лишь бы поскорее оттуда убраться.

Я только усмехнулся, обил с сапог грязный снег и толкнул звякнувшую колокольчиком дверь. Угрюмый охранник поднялся со стоявшей у стены лавки, хлопнул ладонью по прилавку, вызывая хозяина, и посторонился.

Появившийся из задней комнаты мужичок жуликоватой наружности со слегка искривленным носом сразу оценил мой наряд и заискивающе улыбнулся:

— Чего угодно вашей милости?

— Один мой знакомый рекомендовал к вам обратиться.

— И кто же это?

Я перегнулся через прилавок и негромко, но четко произнес:

— Ричард Йорк.

Хозяина разве что удар не хватил. От лица его отхлынула кровь, левое веко задергал нервный тик, и уверен — получи он ножом в живот, и то удивился бы куда меньше.

— Но позвольте… — просипел хозяин.

— Не позволю, — отрезал я. — Ты ведь не хочешь, чтобы о твоих делишках кто-нибудь узнал, а?

— Пройдемте, — поманил меня за прилавок мужичок и резко бросил охраннику: — Дверь закрой.

Я вслед за хозяином прошел в заднюю комнатушку и спокойно прислонился к стене.

— Что ж, почтенный Ильгис, не буду ходить вокруг да около — мне нужна ваша помощь.

— Кто вам рассказал обо мне? — насупился промышлявший скупкой краденого содержатель ломбарда.

— Йорк и рассказал.

Ильгис хотел было что-то ответить, но пересилил себя и промолчал.

— Насколько мне известно, — продолжил я, — у вас было взаимовыгодное сотрудничество. Предлагаю его продолжить.

— Не интересует, — сразу отказался хозяин. — Ясно вам? Не интересует!

Я достал кошель и демонстративно взвесил его в руке.

— Либо ты работаешь за деньги, либо завтра тебя посетит нынешний капитан гвардии. И тогда, поверь, одним только сломанным носом уже не отделаешься.

— Так вы из этих… — обреченно протянул Ильгис. — Понаехали…

— Не имеет значения. — Я бросил кошель и усмехнулся: — Значение имеет лишь звонкая монета.

— Голову на плечах сохранить тоже не помешает, — ворчливо возразил Ильгис, по весу сразу сообразивший, что кошель полон золота. Он развязал тесемку, полюбовался желтым отблеском дукатов и печально вздохнул: — На мокрое ведь дело толкать будете…

— Вовсе нет, — усмехнулся я. — Работа по твоему профилю.

— За простой грабеж столь щедрая плата? В чем подвох?

— Это только аванс. А подвох в том, что, если подведешь, голову на плечах тебе сохранить точно не получится.

— Кто бы сомневался! — Ильгис спрятал кошель и уже совершенно спокойно поинтересовался: — Что надо делать?

— Аптеку на Третьем Валу знаешь?

— Которая у Медового переулка?

— Да.

— Имею представление.

— Узнай на таможне, когда они ждут следующую поставку заграничных товаров. Сроки горят, поэтому тамошние чиновники должны быть уже подмазаны, а документы выправлены.

— Что еще?

— Мне тебя учить, как дела вести? Об одном прошу — людей не из болтливых подбери. Меня интересует товар. Весь. Ясно? Вопросы?

— Нет вопросов, — обреченно махнул рукой Ильгис.

— Вот и замечательно. — Я приоткрыл дверь и предупредил: — И святошам из миссии Изгоняющих об этом маленьком приработке знать вовсе не обязательно. Усек?

В один миг ставший белее прежнего содержатель ломбарда лишь молча кивнул.

Я погрозил ему пальцем и направился на выход.

В поле зрения Тайной службы Стильга вороватый содержатель ломбарда попал сразу после войны. Смену хозяев он воспринял как должное, агентом слыл полезным, и местный резидент без прямого приказа из Акраи и близко бы меня к нему не подпустил. А ждать разрешения нельзя — счет идет на дни, если не на часы.

Дело в том, что витавшие в особняке предсказательницы ароматы оказались прекрасно знакомы. Пахло там «желтой пылью». Той самой отравой, которую уже больше года на корню скупали мои коллеги. Достать этот дурман в чистом виде человеку со стороны было просто нереально — перед дальнейшим распространением он до последней щепотки пережигался и смешивался с опиумом.

И я бы мог грешить на предателей в собственных рядах, но, когда увидел Магду Бланьеж, все стало на свои места. Магда Бланьеж была ведьмой. Скорее всего, той самой, что впервые привезла отраву в Ораж-на-Рее. Рискну предположить, что она до сих пор получает «желтую пыль» напрямую с Дивного по своим не слишком надежным теперь каналам. Не иначе, именно этим и объяснялась нервозная обстановка на приеме.

Старые запасы подошли к концу, новая поставка запаздывает — это ли не повод для беспокойства? Состоятельные мальчики и девочки не привыкли себе ни в чем отказывать, а тут такая незадача! Ну да никто им эту отраву насильно не пихал. Впредь умней будут. Те, кто выживет.

В снятый перед отъездом в Рживи особняк на окраине я добрался уже за полночь. И путь неблизкий, и шагал не торопясь. Скверна так и норовила расплескаться, захлестнув своей мутной волной сознание, приходилось стискивать зубы и терпеть.

Я — маяк, бесы меня забери.

Я — маяк!

И сиявший во мраке свет не остался незамеченным. Уже поднимаясь на крыльцо, я почувствовал, как слегка колыхнулась в душе ледяная глыба. Не ожидай подвоха, — ничего бы и не заметил. Даже внимания бы не обратил. А сейчас, когда скверна тянула и давила, легкая дрожь показалась сродни качнувшемуся на воде поплавку.

Есть! Клюнуло!

Заперев за собой дверь, я поднялся на второй этаж и прошел в спальню. Скинул плащ, повалился на кровать и постарался расслабиться, но сон не шел. Вроде еле ноги волочу, глаза слипаются, а не тут-то было. Не могу уснуть, и все тут. Еще и от засевшей в груди льдины холодом веет.

А в голове одна-единственная мысль: «Смогу ли?»

Выгорит или придется хлебнуть лиха?

Страшно…

Поворочавшись с полчаса, я поднялся, прямо из горлышка хлебнул полынной настойки и походил по комнате, тщетно пытаясь хоть немного успокоиться. Прислонился лбом к затянутому изморозью оконному стеклу, постоял, вновь выпил. Не помогло. Послонялся из угла в угол, полистал отложенную специально для такого случая книгу, но не смог сосредоточиться на чтении и вновь начал нарезать круги.

Нервы, это все нервы. Нервы и давящая потусторонней тяжестью скверна.

Плохо мне.

Вот уже и сердечко прихватывать начало. И в глаза будто песка сыпанули…

Боюсь, утро выжатой тряпкой встречу. А ведь еще работать.

Но как заснуть, когда тебя всего едва ли не наизнанку выворачивает?!

Выругавшись, я остановился у прикрытого застиранным полотенцем зеркала, отдернул пыльную тряпку и с усмешкой глянул на собственное отражение.

Глянул на себя, а увидел Бездну. Пустоту. Ничто.

В голове зашумело, из неведомой дали зазвучали смутно различимые голоса, и моя физиономия понемногу начала расплываться в бесформенное серое пятно. А стоило моргнуть — и вот уже из зазеркалья смотрит чужое лицо.

Бесполое, и более того — не принадлежащее живому существу. С пронизывающим насквозь взглядом пустых — будто прорези в маске — глаз.

— Иди ко мне, — шепнула Бездна.

Заточенные в душе бесы рванули, забурлившая скверна обожгла невыносимым холодом, и я невольно качнулся вперед.

— Иду, — выдохнул в ответ и со всего маху шибанул по зеркалу кулаком.

Острые осколки сыпанули на пол, я ухватил рамку и швырнул ее в противоположную стену. Дробя подошвами хрупкие стекляшки, прошелся по комнате и рассмеялся:

— Иди ко мне? Разбежался!

В крови бурлил азарт, сомнения и страхи сгинули без следа.

По краешку прошелся, по самому краешку!

И, пока не схлынула лихая бесшабашность, я открылся и позволил выплеснуться из себя коловшей лютым морозом скверне. Потусторонняя сила заструилась по особняку, и немедленно послышались странные шорохи, скрипы и гудение в трубах. Кожа заледенела, волосы встали дыбом, но с души будто тяжкий камень свалился. Сразу стало легче дышать, а сердце перестало замирать перед каждым ударом. И пусть избавился не от всей скверны, засевшая в грудине ледяная глыба растаяла и перестала изводить своим холодом.

Хорошо-то как!

Понемногу успокаиваясь, я прошелся по темным коридорам, прислушался к раздававшимся в пустых комнатах шорохам. Вернулся в спальню, развалился на кровати, но из-за бурлившего в крови азарта вновь не сумел сомкнуть глаз. Тогда набулькал полный стакан сонной настойки, одним махом влил в себя и вернулся в постель. Какое-то время просто лежал, с трудом удерживаясь, чтобы не начать ворочаться, а потом как-то незаметно провалился в странное забытье.

Задремал — и прекрасно осознавал это. Не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, зато слышал каждый скрип, каждый шорох. И как под утро взломали входную дверь, тоже не пропустил. Еще успел во сне порадоваться оправдавшимся расчетам и — проснулся.

Удивившись тому, что незваные гости не спешат подниматься на второй этаж, я достал из шкафа изогнутый нож с лезвием, заточенным с внутренней стороны. Такими сведенными в бритву клинками язычники Пахарты многие века пластали друг друга в полуденных джунглях, а вот в Святых Землях подобное оружие считалось экзотикой.

Скинул камзол, расстегнул пару верхних пуговиц рубахи и с тяжелым сердцем покинул спальню. Спустился по лестнице, прошел в темную гостиную и хмыкнул:

— Еще слишком рано для дружеского визита, не находите?

Подручный Высшего — тот, что с круглым лицом и толстыми пальцами, — поднялся из кресла и спокойно улыбнулся:

— Извините великодушно, господин Март, не хотели беспокоить.

Сопровождали его двое. Парень с легким арбалетом настороженно поглядывал на меня из дальнего угла; вооруженный кинжалом крепыш перекрыл входную дверь.

— Чем обязан? — как ни в чем не бывало поинтересовался я.

Шпик поднял кулак и выставил указательный палец:

— Серебряный ларец. Это раз, — заявил он и присоединил к указательному персту средний. — Сын Ричарда Йорка. Это два.

Как-то слишком быстро они про ребенка узнали!

Я досадливо поморщился и спросил:

— Вот как? А что же ваш хозяин сам не пожаловал?

— При личной встрече спросите.

— Спрошу. Непременно спрошу, — усмехнулся я, прислушиваясь к колебаниям заполонившей особняк скверны. Уловил некую неправильность и выстрелил наугад: — В эти тела вас вселил Жнец? Или уже новый хозяин озаботился?

— Ларец. Ребенок, — услышал в ответ.

На одутловатом лице не отразилось ни тени эмоций, но вопрос, без всякого сомнения, попал точно в цель.

— Вам известно, кто такой Раймонд Фуко? — задал другой вопрос.

— Не заговаривай нам зубы! — нахмурился круглолицый. — Где ларец и ребенок?

— Выходит, не знаете, — усмехнулся я и разом выплеснул вовне остатки хранившейся в душе скверны.

«Скверна может размыть границы между реальностью и потусторонним», — писал Раймонд Фуко и был абсолютно прав. Очертания мебели смазались, комната приобрела дополнительную глубину, и я сорвался с места.

За спиной щелкнула тетива арбалета, а резко подавшийся вперед шпик стремительно выбросил навстречу крепко сжатый кулак, но тщетно — меня в гостиной уже не было.

Скверна размыла грань между мирами, и я скользнул в потустороннее. Скользнул — и пронесся над самой Бездной. Враз накатило головокружение, словно вверх тормашками оказался, только вместо звездного неба под ногами была мерцавшая холодными точками бесов Пустота. Как не провалился в нее — не знаю.

Но не провалился и вынырнул уже за спиной круглолицего С разворота полоснул его по спине ножом, и тонкий изогнутый клинок легко распорол кожаный камзол. Оставившее глубокую рану острие окрасилось кровью, я стряхнул багровые капли, и прямо в воздухе их поглотило возникшее в комнате ничто. Вырвавшиеся из Бездны бесы, подобно стае голодных акул, накинулись на раненого человека, нисколько не смущаясь тем, что душой подранка владеет их собрат.

Круглолицый дико завизжал, а я вновь, уже с разбега, скользнул в потустороннее. Топтавшийся в дверях шпик крутнулся на месте, но не угадал — проскользнув меж рвавшихся из нереальности нечистых, я вынырнул сбоку. Острый клинок зло хватанул по запястью, рассек жилы, скребанул острием по кости, и, прежде чем подручный Высшего сумел перехватить кинжал левой рукой, его закружил хоровод заполонивших комнату призрачных тварей.

Стрелок не растерялся. Он выкинул разряженный арбалет и с ножом в руке бросился в атаку. Я встретил его посреди гостиной, одним стремительным выпадом распорол брюшину, а когда шпик оступился, вогнал бритвенно-острое лезвие в шею. В сторону ударила тугая струя крови, и бесы тотчас накинулись на корчившегося в агонии человека.

Пока нечистые рвали тела, я стремглав выскочил в коридор и обессиленно привалился к стене.

Ух, будто в прорубь нырнул!

Так и колотит всего. Но расслабляться слишком рано — сейчас от разбушевавшейся нереальности ограждала лишь самая обычная стена. Надолго это бесов не задержит.

И потому, вместо того чтобы пуститься в пляс, я вытащил из брошенной на пол сумки потрепанный молитвенник и углубился в чтение псалмов.

В чтение? Да нет — я молился.

Молился истово, всем сердцем веря тем словам, что произносил. И результат не заставил себя долго ждать — скверна полыхнула священным огнем, а перепуганные бесы устремились обратно в родную стихию.

Язва, соединившая реальность и Бездну, понемногу затянулась, но я не останавливался до тех пор, пока до последней крупицы не выжег из себя всю скверну. А когда вопившие от боли нечистые наконец затихли, почувствовал нешуточное облегчение.

Как все же хорошо — опять стать самым обычным человеком.

Жаль, ненадолго…

И тогда я покинул особняк, чтобы никогда туда больше не возвращаться. А изуродованные тела так и остались валяться на залитом кровью полу. Небольшой привет Виктору Арку. Пусть знает, что его ждет. Скоро увидимся.

Но, хоть и пытался подбодрить себя этой бравадой, на улице вместе с холодным воздухом под одежду забрался липкий туман страха. Нервной дрожью пробежался по спине, породил неуверенность, заставил настороженно озираться по сторонам.

А все ли я сделал правильно? Полностью ли выжег из себя скверну? Не сумеет ли Высший отыскать меня раньше, чем буду к этому готов?

И что делать, если сумеет?

Я подумал об оставленном в хранилище миссии Изгоняющих серебряном ларце и поморщился. Содержимое могло помочь, но не носить же его с собой! Слишком опасно, слишком жутко. Да и Высший тогда просто-напросто ударит с безопасного расстояния. И ударит наверняка, не оставив ни единого шанса уцелеть.

Выругавшись, я остановился на мосту и уставился в стылые темные воды реки. Постоял, заставил себя успокоиться и разжал руку. Окровавленный нож, тихо булькнув, исчез в глубине, а я развернулся и зашагал в обратном направлении. Туда, где к только-только начавшему светлеть небу тянулся строгий силуэт колокольни главного молельного дома Ольнаса.

Успел как раз к заутрене. Службу проводил самолично преподобный Астус, но я не стал лезть ему на глаза и, опустившись на колени, попытался выбросить из головы посторонние мысли. Мерцание лампад, аромат ладана и разогретого воска, хоровое пение…

Постепенно начало накатывать благостное оцепенение, но не успел я еще толком в него погрузиться, как крутившиеся в голове карты сложились в новый расклад. И праведной отрешенности пришел конец.

Досадно.

Тяжело вздохнув, я поднялся с колен и нацепил на палец серебряный перстень официала ордена Изгоняющих. К имеющимся на руках убийце и удавке до зарезу требовалось прикупить святого, и прямо сейчас я лицезрел человека, способного в этом помочь.

Угодить мне за это в Бездну…

Пробиться к преподобному Астусу после службы труда не составило. Просто подождал, когда его преподобие начнет общаться с прихожанами, и якобы случайно попался на глаза. Дальше все пошло как по маслу — настоятель просто горел желанием узнать подробности произошедшего в Рауляе и сразу пригласил меня в свои апартаменты.

В сопровождении многочисленных служек мы покинули молельный дом, перешли на территорию монастырской резиденции и уединились в рабочем кабинете настоятеля, обставленном, надо сказать, весьма аскетично.

А вот вино порадовало. Вино оказалось отменным. Уж всяко лучше той кислятины, коей потчевал нас маркиз Витайла.

Какое-то время неспешно беседовали о всяких пустяках, потом я рассказал о розысках лунного танцора и, уже собираясь уходить, затронул интересующую меня тему:

— В своей утренней проповеди вы упомянули какую-то ведьму…

Преподобный будто уксуса хлебнул. Унылую физиономию просто перекосило, но, надо отдать должное, он моментально справился с собой и махнул рукой:

— Да появилась у нас одна особа, дурит головы людям.

— Она опасна?

— Только для кошельков. Молодые бездельники падки на всю эту мишуру, они еще не научились отделять зерна от плевел.

Я одним глотком допил остававшееся в бокале вино и поднялся на ноги.

— Ну раз так, опасаться нечего, — и чуток подлил масла в огонь, — а то, знаете ли, бывали случаи…

— Да? — немедленно сделал стойку преподобный Астус. — Какие случаи?

— И руки люди на себя накладывали, и еще много чего творили. Но это если у ведьмы и в самом деле есть дар. Раз у вас объявилась обычная шарлатанка, опасаться нечего.

— Нечего… — задумчиво повторил за мной настоятель.

— Что хуже всего, обычно чернокнижников удается разоблачить далеко не сразу, и за это время они зачастую умудряются найти себе покровителей на самом верху. Понимаете, о чем я?

Преподобный явно имел представление об увлечениях ее высочества Анны, и в один миг постарел едва ли не на десяток лет.

— Лишь покаяние и молитвы способны спасти человека, которого коснулась скверна. По моему скромному убеждению, лучше всего этому способствует уединение в монастырской келье.

— Именно, — кивнул настоятель. — Вашими устами, дорогой Себастьян, глаголет истина. Но как этого добиться, если грешник упорствует в своих заблуждениях?

— Дай волю грешнику — он погубит и себя, и окружающих. Поэтому иной раз духовному наставнику приходится игнорировать волю заблудшего. Ради его собственного блага.

— Разумно.

— И для подобного покаяния лучше других подходят монастыри со святыми реликвиями, — с отменной долей пафоса заявил я и вдруг хлопнул себя по лбу: — Постойте! Вы ведь как раз храните у себя одну из книг, написанную рукой Святого Доминика?

— Так и есть. — Преподобный был рад сменить неприятную тему. — Хотите взглянуть?

— Был бы счастлив!

— Нет ничего проще.

Мы спустились в подвал, настоятель потребовал у несших там службу монахов отпереть хранилище и пропустил меня внутрь.

— Вас оставить?

— Если можно. — И я опустился на колени перед каменным постаментом, на котором лежала собственноручно написанная Святым книга.

Преподобный Астус вышел, прикрыв за собой дверь; я прочитал короткую молитву и с благоговением прикоснулся к потрепанному кожаному переплету. Пальцы заколола переполнявшая реликвию святость, и у меня даже закружилась голова.

Странные ощущения. Удивительные.

Я откинул толстую обложку с украшенными драгоценными каменьями накладными уголками и перевернул не тронутую тлением страницу. Помедлил, разглядывая аккуратный почерк, а потом открыл книгу в самом конце и перочинным ножиком вырезал последний лист.

Свернул, спрятал в карман и только тогда решился глянуть на лик святого Доминика, с осуждением взиравшего на меня со стены.

— Не из корыстных побуждений, сам знаешь, — пожал плечами и попятился на выход, вполне готовый к тому, что пол разверзнется под ногами и радостные бесы поволокут меня в Бездну.

Но не с этим листом, разумеется. Потом — вполне возможно, но не сейчас.

— Производит впечатление, конечно, — нисколько не кривя душой, поведал я преподобному Астусу. — Просто поразительно, сколько в ней святости…

— Так и есть, так и есть, — покивал чем-то не на шутку озабоченный настоятель.

Я больше навязывать ему свое общество не стал, быстренько распрощался и покинул монастырь. Вышел на улицу, глянул в пасмурное небо — не судите строго! — и зашагал по мостовой, едва удерживаясь от того, чтобы не пуститься в пляс.

Но нет, нельзя. С утра подморозило — растянусь, как пить дать, растянусь.

Немного покружил по городу, продрог и зашел перекусить в расположенную неподалеку от монастыря таверну. Пока пил подогретое вино и расправлялся с гренками, смотрел в окно и думал. Думал о вещах, в массе своих крайне неприятных. Например, как докатился до жизни такой и доколе все это будет продолжаться.

Раньше у меня всегда было с кем поговорить, а теперь — как перст один. Вот уж не думал, что будет не хватать общения с Гуго, Валентином или даже с Якобом Ланцем, вовсе небезосновательно прозванным Ловкачом.

И ладно бы просто потрепаться было не с кем, так нет — белкой в колесе себя ощущаю. Ни остановиться, ни дух перевести.

Беги, беги, беги! Беги — или сдохни.

Надоело!

Без особого аппетита позавтракав, я допил остывшее вино и остановился у окна. Прикинул, что наиболее подходящим является второй этаж, бросил на стол пару мелких монет и вышел на улицу. Обернулся — забегаловка называлась «Старая дубрава» — и отправился пообщаться с жильцами доходного дома напротив. Договориться труда не составило: снимавшая одну из квартир бездетная пара за пять дукатов тут же собрала немудреные пожитки и исчезла в неизвестном направлении.

Я распахнул окно, глянул на таверну и решил, что лучшего места не найти. Все подходы как на ладони, а мой столик так и вовсе точно напротив. Любой опытный лучник одобрит выбор позиции, а значит, подвоха никто не заподозрит. Даже параноик вроде меня.

И со спокойной совестью я отправился в местное отделение банкирского дома «Стерлих и Грац». Получил там полсотни дукатов, рассовал полновесные монеты по кошелям и решил проверить, как обстоят дела у Ильгиса.

В этот раз срисовали меня еще на подходе. Стоило расплатиться с извозчиком и ступить на крыльцо, как охранник предупредительно распахнул дверь. Я прошел внутрь и выжидающе глянул на хозяина:

— Ну?

— Одну минуту. — Скупщик краденого накинул на плечи теплый плащ, достал из-под прилавка фонарь и поспешил на выход. — Идемте, ваша милость, тут недалече!

Не забывая настороженно поглядывать по сторонам, я зашагал вслед за Ильгисом, а тот обогнул дом, подошел к стоявшему во дворе сараю и начал возиться с навесным замком. Ключ со скрежетом провернулся в ржавом нутре, содержатель ломбарда с натугой распахнул ворота и гордо повел рукой:

— Вот!

— Что вот? — опешил я, разглядывая заставленные всякой всячиной полки. — Это что еще такое?

— Так это, ваша милость… — замялся Ильгис. — Опоздали мы чуток, аптекаришка уже разгружаться начал. А вы ж не сказали, что искать, вот и пришлось все подчистую выгребать. Еле управились…

— Ясно. Фонарь давай.

Скупщик краденого запалил светильник, протянул мне и заодно передал гвоздодер. Я прикрыл дверь и начал разглядывать прогибавшиеся под тяжестью выложенных на них товаров полки.

Банки, склянки, бочонки, пакеты, мешочки, пучки трав, сушеные коренья, жестянки, бутылки, шкатулки и ступки. И всего этого — полным-полно.

Выругавшись, я начал вскрывать все подряд, и в носу немедленно засвербело от запаха специй, лекарственных препаратов и пахучих порошков. К счастью, долго искать не пришлось — вскоре в одном из бочонков с молотым красным перцем обнаружился пакет, сшитый из просмоленной ткани.

Стараясь, чтобы едкая пыль не попала в глаза, я кое-как очистил сверток и взвесил его в руке. Солидно. Осторожно надрезал и сразу уловил в один момент перебивший все остальные запахи аромат «желтой пыли».

В яблочко!

Быстро проверив остальные бочонки и мешки, я совсем уже собрался уходить, но на всякий случай решил глянуть на пузатые бутыли. И не прогадал — в склянках с залитыми сургучом широкими горлышками плавали распустившиеся цветки со слегка мерцавшими в полумраке лепестками.

Вот это да! У меня перед глазами сразу возникло озеро с росшими у самой воды деревьями, листву которых подсвечивало точь-в-точь такое сияние.

Теперь ясно, как ведьме удается жить вдали от своего леса!

Замечательно, просто замечательно.

Я сгрузил находки в тряпичный мешок и вышел из сарая к нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу Ильгису, который хоть и успел за это время изрядно озябнуть, но в ломбард возвращаться не стал.

— Ну, ваша милость? Удачно? — встрепенулся он.

— Держи. — Я сунул пройдохе кошель с десятком дукатов и предупредил: — Остальное сжечь. И никому ни слова. Ясно?

— Будет исполнено!

— Смотри у меня! — И закинув мешок на плечо, зашагал со двора.

Ну, ведьма, теперь ты по-другому запоешь…

К гадалке я не пошел. Зачем? Просто передал записку.

Записку весьма лаконичную: всего-то адрес да оторванный от экзотического цветка лепесток. А заодно попросил Рика Заре прислать к дому десяток гвардейцев.

— Она придет? — приникла ко мне жутко нервничавшая Берта, когда часы пробили восемь раз.

— От этого зависит ее жизнь.

— Мне бы твою уверенность.

— Отдохни пока, — посоветовал я, нисколько не сомневаясь в скором визите ведьмы.

Придет, никуда не денется. У нее просто-напросто нет иного выхода.

Так оно и оказалось — в дверь тихонько постучали, когда часовая стрелка подбиралась к цифре «девять». Я подошел к окну, глянул на слонявшегося перед домом гвардейца и, велев Берте скрыться в спальне, запустил в прихожую предсказательницу.

— Это вы! — сморщилась та, и лицо ее на какой-то неуловимый миг утратило всю свою привлекательность.

— А вы кого ожидали увидеть? — фыркнул я. — Святую Юлиану?

Магда Бланьеж избавилась от плаща, прошла в гостиную и невозмутимо поинтересовалась:

— Что вам нужно?

— Много всего, вопрос в том, что вы сможете дать.

Предсказательница гордо вскинула голову и уточнила вопрос:

— Сколько?

— Меня не интересуют деньги. — Я опустился в кресло и закинул ногу на ногу. — Еще меньше денег меня интересует возможность залезть к вам под юбку.

— Вот как? — Гадалка села напротив и слегка подалась вперед, прекрасно осознавая, что в глубоком вырезе платья мне открывает совсем уж нескромное зрелище. — И чего же тогда вы желаете, Себастьян вон Сольгрев?

— От вас мне нужна всего-навсего небольшая услуга. И кое-какая информация.

— А с чего вы взяли, что я соглашусь помочь?

— Разве вы не здесь?

— Здесь, — мягко улыбнулась ведьма. — Мне просто захотелось взглянуть в глаза обокравшему меня наглецу, прежде чем его закуют в кандалы. — Она прогнала с лица улыбку и потребовала: — Верните все добровольно и останетесь живы.

Я откинулся на спинку кресла и тихонько рассмеялся в ответ:

— Позвольте мне довести до вас несколько утверждений, а потом мы начнем разговор заново. Хорошо?

— Говорите.

— Заковать меня в кандалы у ваших покровителей вряд ли получится. — Я поднял руку с серебряным перстнем официала ордена Изгоняющих. — Убить — возможно, арестовать — нет. Но, прежде чем это произойдет, и зелье, и цветки сгорят синим пламенем. Это вам ясно?

— Да. — Ведьма перестала делать вид, будто вот-вот вскочит на ноги, и слегка расслабилась.

— Это во-первых. А во-вторых, если мы с вами не договоримся, люди, которых я представляю, начнут платить за «желтую пыль», допустим, на треть меньше теперешнего. Думаю, ваши старейшины не придут от этого в восторг.

Магда и бровью не повела.

— А теперь вы можете встать и уйти, — покачивая ногой, подвел я итог. — Но мы оба прекрасно знаем, что этим вы подпишете себе смертный приговор.

— Ваши условия, — сдалась гадалка.

— Поговорите со мной. Расскажите, как выбрались с Дивного. Почему приехали именно в Ольнас. Кто ввел в высший свет. Каким образом до сих пор переправляются посылки с острова. Я хочу знать все.

— Ну хорошо… — поникла Магда и скрестила на груди руки, прикрыв глубокое декольте. — Первое время на острове царила жуткая неразбериха, и мне удалось договориться с одним юношей… Помощником капитана оставшегося зимовать корабля.

— Это он пересылает вам «желтую пыль»?

— Да, но…

— Имя.

— Надеюсь, с ним не обойдутся слишком сурово? — забеспокоилась предсказательница.

— Нет. Мы просто попросим его больше так не делать.

— Гарт Чарленье с «Крылатого змея».

— С какой целью вы покинули остров? — продолжил я допрос.

— Старейшины решили поправить наше бедственное положение, и выбор пал на меня, — объяснила девушка и вдруг охнула, прижав руку к груди. — Болит…

— Что с вами?

— Ничего страшного, но, если вы просто дадите мне один лепесток, сразу станет легче. Хотя бы один лепесток, прошу вас…

— После.

— А как я могу быть уверена, что вы их еще не сожгли?

Я достал из кармана конверт, в который, предвидя такую ситуацию, вложил несколько мясистых лепестков, и кинул его предсказательнице. Та сразу смахнула выступившие на глазах слезы и, глубоко задышала, наслаждаясь приторным ароматом.

— Ну? — поторопил я ведьму.

— В Стильге я оставаться опасалась и сразу перебралась в Ораж-на-Рее, — глядя куда-то в сторону, пробормотала Магда. — Но почти сразу меня задержали люди из армейской разведки…

— Третий стол военной коллегии? — уточнил я.

— Да. Но они не стали давать делу официальный ход и сами нашли покупателей…

— Кто представлял разведку и с кем они вас свели? — Навалившаяся как-то враз усталость вдавила в кресло, и я прикрыл глаза, не в силах поверить, сколь близок к решению головоломки.

— Не знаю. До переговоров меня не допускали, просто сообщили, что удалось договориться о продаже молотых плодов в Стильг. И все шло просто замечательно, пока кто-то не перехватил дело. Не представляете, к каким немыслимым ухищрениям пришлось прибегать, чтобы продолжить переправлять цветки и плоды в Ольнас! И эти постоянные задержки… несколько человек даже наложили на себя руки!

— С кем шли переговоры?

— Я не знаю!

— Имена людей из армейской разведки?

— Они не представлялись! Поверьте мне, я даже их лиц толком не рассмотрела!

— Почему вы перебрались в Ольнас?

— Поначалу меня держали как заложницу, но потом одному влиятельному человеку понадобилась помощь.

— Помощь какого рода?

— Требовалось свести знакомство с герцогиней и оказывать на нее влияние…

— Под видом спиритических сеансов подсадить на «желтую пыль»?

— Бедняжка до сих пор любит своего покойного жениха… — подтвердила предсказательница.

— Кто этот влиятельный человек?

— Зачем вам это, Себастьян? — вкрадчиво поинтересовалась Магда. — Вы так устали; позвольте мне помочь вам расслабиться…

Усталость обернулась неподъемными кандалами, глаза начали закрываться сами собой, но забытье не приходило — вместо него в голове разгоралась боль. Словно сотни раскаленных игл пронзили череп изнутри, остыли и вновь раскалились докрасна. И так раз за разом, раз за разом…

Смежив ресницы, я облизнул пересохшие губы и повторил вопрос:

— Разве я могу расслабиться, когда так близок к разгадке?..

— Можешь, конечно, можешь, — улыбнулась Магда, положила руку мне на плечо и вдавила в кресло. — Но я скажу. Это маркиз Витайла, а теперь расслабься…

— Вот как? — хмыкнул я и попросил ведьму: — Будьте так любезны, посмотрите мне в глаза.

— Что?! — Предсказательницу просто откинуло. Подобно рассерженной кошке, она забилась в угол и с ужасом уставилась на меня оттуда. — Да кто вы такой?!

— Просто человек, у которого от вас болит голова.

— Ах, вот оно как…

— Ну что ж, — массируя виски, пробормотал я, — окажите теперь мне маленькую услугу, и расстанемся если не друзьями, то уж не врагами точно.

— Чего вы хотите?

— Берта! Выйди к нам!

— Эта потаскуха? — окрысилась гадалка. — Я ни за что не притронусь к этой порченой девке! Ее коснулась Тьма!

— Заткнись, сука! — угрожающе двинулась к ней циркачка, лицо которой сейчас как никогда напоминало посмертную маску. — Или пожалеешь…

— Ну-ка, стойте! — мигом соскочил я с кресла. — И помолчите обе! — Повернулся к забившейся в угол ведьме и потребовал: — Успокойся немедленно! Тебя никто не просит прикасаться к Тьме, просто убери остатки заклинания.

— Просто убрать? — прошипела Магда. — А ты знаешь, каково мне придется?

— Переживешь.

— А если откажусь?

— Тогда, — я опустил руку, поднял, но уже с зажатой меж пальцев рукоятью ножа, — придется тебя убить. Либо мы расстаемся друзьями, либо тебя отсюда унесут.

— Думаешь, меня пугает смерть?

— Думаю — да.

— Мне отвратительна одна лишь мысль, что придется прикоснуться к порченой!

— А мне отвратительна мысль, что придется зарезать такую красивую женщину.

— Сама справлюсь, — оскалилась Берта.

Осунувшаяся гадалка затравленно уставилась на нас и вдруг разрыдалась:

— Я не смогу! — Плечи у нее затряслись, по щекам потекли слезы. — Тьма замарает меня…

— Чушь! Подумаешь, кожа облезет.

— Вы не сможете заставить…

— Не сможем. Либо ты поможешь добровольно, либо умрешь. Иного не дано.

— Этого так не оставят! Я предупредила, куда иду!

— И куда же? На непонятную съемную квартиру встретиться с человеком, которого никогда не существовало?

— Да что вы за люди такие?! — не выдержала гадалка.

— Твое решение?

Ведьма зло глянула на нас, взяла себя в руки и спросила:

— А что потом?

— Получишь цветы…

— А плоды?

— Получишь цветы и уберешься из Ольнаса…

— Вы не понимаете! Сегодня несколько человек уже наложили на себя руки! Если оставить все как есть, смертей будет больше, много больше! Вы возьмете такой грех на душу?

— Не тебе о грехе говорить! — не смогла промолчать Берта.

— Но так нельзя!

— Если встретишь рассвет в Ольнасе, я натравлю на тебя преподобного Астуса, — пообещал я. — А о подсевших на эту гадость людях не волнуйся, о них позаботятся.

— Хорошо, — сдалась Магда. — Я сделаю, как вы просите…

— Если что-то вдруг пойдет не так… Ну ты понимаешь, да?

— Возможно, немного изменятся черты лица, — предупредила ведьма и резко бросила Берте: — Ложись на кровать…

— О-о! — округлила глаза циркачка. — Неужели ты возляжешь на одно ложе с порченой девкой?

— Иди! — рявкнула гадалка и начала разминать пальцы. — Мне понадобится таз с водой. Или хотя бы ведро…

— Хорошо.

— И не мешай нам!

— Договорились.

Я отнес тазик в спальню, поставил его на тумбочку рядом с кроватью и встал в дверях. Но Магда полностью загородила собой Берту, и было видно лишь, как шевелятся плечи ведьмы. Время от времени целительница споласкивала ладони в воде и вновь принималась разминать помертвевшее лицо циркачки.

Я прислонился к косяку и подумал о маркизе Витайле. Зря, ох, зря меня после войны не послушали, когда я предлагал его в превентивных целях под нож пустить. Вовсе не удивлюсь, если у заговорщиков, которые предыдущую великую герцогиню сгубили, именно он верховодил. Один раз сухим из воды вышел, вот и почувствовал безнаказанность.

И у меня в голове начала складываться весьма занимательная цепочка: ведьмы с Дивного, некие сотрудники армейской разведки Драгарна, таинственные вельможи из окружения Грегора Четвертого. И — маркиз Витайла.

Потянуть бы за этот кончик, глядишь, весь клубок и размотается. Потянуть бы — да кто ж мне даст?

В спальне давно сгустились тени, но потемки предсказательнице нисколько не мешали. Иногда от кровати доносились отголоски Тьмы, и в такие моменты Магда надолго замирала, но всякий раз собиралась с силами и опять принималась за дело. А когда гадалка отвернулась от Берты и, пошатываясь, вышла из спальни, от ее былой красоты не осталось и следа. Осунувшееся лицо, бескровные губы, запавшие и ставшие вдруг бесцветными глаза. Скулы и шею избороздила настоящая паутина морщин, а руки потрескались и кровоточили.

Я сунул целительнице бокал с вином, та одним махом его осушила и прокаркала:

— Цветок!

Усадив Магду в кресло, я принес ей открытую банку, гадалка запустила руку в прозрачную жидкость, и светившиеся в темноте лепестки немедленно пожухли и погасли, а сама предсказательница будто три десятка лет скинула. Трещинки на пальцах затянулись, морщины разгладились без следа, и в ее глаза вновь вернулась жизнь.

— Остальные! — потребовала она, опустив бесформенные ошметки некогда прекрасного цветка обратно в банку.

— Что с Бертой?

— С твоей девкой все будет хорошо.

— Ну-ну, — покачал я головой и передал ведьме две нетронутые банки. — Сможешь идти?

— Разумеется! — фыркнула Магда, легко поднялась на ноги и грациозной походкой прошла в прихожую, столь же прекрасная, как и прежде.

Я накинул ей на плечи плащ и напомнил:

— Уезжай из города.

Ведьма молча вышла за дверь. Я запер за ней и поспешил в спальню.

Берта спала. Грудь ее равномерно вздымалась и опускалась, а лицо больше не напоминало вылепленную из гипса маску. Нежная кожа налилась румянцем, а резкие некогда черты смягчились, добавив аристократичной утонченности и превратив девушку в настоящую красавицу. Прекрасную и самую чуточку загадочную.

Я унес таз в гостиную и выплеснул потемневшую воду, от которой так и веяло чем-то неприятным, в открытое окно. После вернулся и тихонько прилег рядом с циркачкой. Осторожно прикоснулся губами к ее щеке и успокоился окончательно — кожа не только вернула себе естественные цвета, но и вновь стала теплой и нежной. Живой.

Мысленно поблагодарив Всех Святых, я обнял девушку, закрыл глаза и моментально уснул. И сразу не осталось никаких забот и никаких проблем. Иной раз все, что требуется человеку, — это просто здоровый сон и симпатичная девушка под боком. Просто чтобы кто-то был рядом. Все же одиночество зачастую разъедает душу почище скверны…

5

Проснулся от заполошного визга. Подскочил на кровати, схватился за кинжал, но тотчас расслабился и повалился обратно на подушку.

Вопила стоявшая перед зеркалом Берта. Вопила от радости, глядя свое новое старое лицо.

— Себастьян, ты просто чудо! — И в приступе накатившей вдруг нежности девушка бросилась мне в объятия. — Ты вернул мое лицо!

— Обещал же, — делано безразлично усмехнулся я.

— Я должна тебя отблагодарить! — На щеках Берты заиграл лихорадочный румянец, она скинула халат и принялась суетливо стягивать с меня рубаху.

— Перестань! Сейчас не время!

— Вот еще! — и слушать ничего не стала циркачка.

И она меня отблагодарила. А потом еще два или три раза, да так, что после ни рукой, ни ногой. Я просто лежал и бездумно смотрел в потолок. Шевелиться не осталось сил. Берта тихонько посапывала рядом и загадочно улыбалась. Неожиданно она приподнялась на локте и задумчиво провела указательным пальцем мне по шее:

— Странный шрам, откуда он?

— Старое дело, — отмахнулся я. Расчертившая кожу белая нить давно заросла и в глаза не бросалась.

— Первый раз заметила, — удивилась Берта. — Вот уж не думала, что после такого выжить можно…

— Как сказал бы Гуго, это была престидижитация. Ловкость рук и никакого мошенничества.

— Расскажешь?

— Не-а! — Я опрокинул девушку на спину и навалился сверху.

— Захотел продолжения? — лукаво улыбнулась та.

— Хочу на твое новое лицо полюбоваться.

— Вот еще, новое! — фыркнула циркачка. — Всегда оно таким было, всегда…

— Как скажешь, — не стал настаивать я на своем, и тут раздался требовательный стук в дверь.

Соскочив с кровати, я подбежал к окну и немного успокоился — пара гвардейцев по-прежнему торчала на углу.

Стоп! А почему их двое?

Ага, понятно…

На ходу натягивая штаны, я вышел в гостиную и запустил в квартиру Рика Заре.

— Его высочество желает знать, что, бесы тебя забери, происходит! — с порога рявкнул тот, благоразумно не став называть вещи своими именами, и указал на распахнутую дверь спальни.

— Говори свободно, — успокоил я капитана гвардии, плеснул себе вина и предложил: — Выпьешь?

— Нет! — отказался Рик. — Что происходит?

— Это ты мне расскажи. Я лично всю ночь как убитый проспал.

— За вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь наложили на себя руки уже девять человек. Все из высшего света.

— Кто-то действительно важный?

— Племянник казначея и жена столичного прокурора.

— Ну что ж, с этой бедой помочь могу. — Я разворошил золу в камине, вытащил пакет с «желтой пылью» и передал его Рику Заре. — Теперь сами решайте, кому жить, а кому умереть.

— Что это? — удивился капитан.

— «Желтая пыль». Дурман такой.

— Вот, значит, в чем дело? — задумался Заре и, проявив изрядное благоразумие, уточнил: — А когда этот пакет иссякнет?

— Думаю, Малькольм Паре не откажет его высочеству в такой малости, — улыбнулся я. — И да — когда ее высочество занеможет, без промедления вызывайте преподобного Астуса.

— Что еще?

— Магда Бланьеж, знаете такую?

— Наслышан.

— Скорее всего, она уже движется к границе, надо ее задержать и передать Тайной службе Стильга.

— Если она попытается выехать из Довласа — сделаем, но искать ее внутри страны возможности нет.

— Хорошо. Еще мне понадобится беспрепятственный проход во дворец и взнузданная лошадь на выходе.

— Ты и близко не подойдешь к ее высочеству, — предупредил Заре.

— И в мыслях не было.

— Подходи к закатным воротам, — решил капитан. — Караульных предупрежу.

— Замечательно, — успокоился я и крикнул в спальню: — Берта, собирайся, ты отправляешься с господином Заре.

— Куда? — выглянула в гостиную прикрывшаяся простыней девушка.

— Куда? — повторил за ней Рик.

— Пусть приглядит за малышом, — объяснил я. — Где он сейчас, кстати?

— В Выгоревке. Это поселок на въезде в Ольнас.

— Знаю. Где конкретно?

— Дом сразу за постоялым двором «Черный вепрь», если ехать от города.

— А резервная группа?

— На самом виду, — усмехнулся Заре. — Усилил парнями пост при городских воротах. Если что — старшие и там и там тебя знают.

— Хорошо, — кивнул я и отправился собираться.

— Что за малыш? — тут же пристала ко мне Берта.

— Просто присмотри за ним. — Объяснять ничего не хотелось. — После поговорим…

Быстро натянул рубаху и камзол, обулся и сунул за пояс ножны с прямым кинжалом, так что наружу торчала лишь рукоять. Накинул плащ и поцеловал обиженно надувшую губки девушку.

— Не подведи меня.

— Какой же ты невыносимый! — пожаловалась циркачка и выглянула к капитану гвардии: — Господин Заре, мне надо собрать вещи!

— Буду ждать на улице.

Капитан покинул квартиру вместе со мной, и уже в коридоре я спросил его:

— Маркиз Витайла в замке?

— Последние дни днюет там и ночует, — подтвердил Рик и насторожился: — А что?

— Если он вдруг занеможет… просто дайте ему умереть. Хорошо?

— Твое мнение о первом советнике нам известно, — отстранение кивнул капитан гвардии, и от столь официального ответа меня покоробило.

— Где держат Эдварда Роха? — уточнил я, перекинув ремень сумки через плечо.

— С ним постоянно находятся трое жандармов, — предупредил Заре.

— И все же?

— Доходный дом в Дубраве.

— Это где?

— Просто скажи это извозчику. А там консьерж подскажет. Но я бы не советовал…

— Отправь гонца в замок, — попросил я и, накинув на голову капюшон плаща, зашагал по улице.

Сразу за углом остановил тихонько трусившую к центру города коляску и велел ехать в Дубраву. Извозчик тотчас согласился, но цену заломил едва ли не в два раза выше против обычных расценок. Я в ответ лишь позвенел кошелем, и мы быстро покатили по пустынным улицам города.

А когда приехали на место, сразу стало ясным желание возницы срубить с пассажира пару лишних монет. Дубрава оказалась островом, сплошь застроенным роскошными особняками, прятавшимися от нескромных взоров за начавшими облетать на зиму дубами, кленами и вязами.

Коляска медленно проехала по изогнувшемуся дугой мосту, и сидевший на козлах извозчик обернулся:

— Куда теперь, ваша милость?

— Доходный дом здесь где?

— Отродясь тут доходных домов не было, — ошарашил меня тот.

— Приезжих где селят? — зашел я с другого бока.

— А! Гостиница! Гостиница тут недалече! — сообразил дядька и взмахнул поводьями. Вскоре он остановил карету у кованой ограды ухоженного трехэтажного домика с крытой морковно-оранжевой черепицей крышей и оповестил меня: — Приехали!

Я спрыгнул на землю, сунул извозчику монету в два гроша и предупредил:

— После отвезешь к монастырю Всех Святых.

— Долго ждать? — деловито поинтересовался дядька.

— Нет.

И, распахнув калитку, я зашагал к дому. Постучал, и тут же дверь распахнул крепкий малый в зеленой, украшенной серебряным шитьем ливрее. Он окинул взглядом мой поношенный плащ и без особого почтения поинтересовался:

— Чего изволите?

— Мне нужно увидеть Эдварда Роха.

— Вас ждут?

— А сам как думаешь? — Я поднял руку с серебряным перстнем официала ордена Изгоняющих, и парень немедленно согнулся в угодливом поклоне.

— Проходите, ваша милость, — пролепетал он. — Вам на третий этаж.

— Номер какой?

— Там других нет.

Я поднялся по широкой лестнице и только покачал головой — роскошно лучника поселили, ничего не скажешь. Пусть третий этаж и заметно меньше остальных, но и здесь хоромы должны быть просто княжеские.

Запахнув плащ, чтобы скрыть торчавшую из-за пояса рукоять кинжала, я несколько раз негромко постучал по облицовке косяка костяшками пальцев, и почти сразу в коридор выглянул невысокий господин в неприметной одежке.

— Чего надо? — окинул он меня цепким взглядом шпика.

— Мне нужен Эдвард Рох.

— А вы…

— Себастьян Март.

— Ваша милость, — немедленно выглянул к нам второй жандарм, — мы должны незамедлительно сопроводить вас к руководству.

— А вы, собственно, кто? — разыграл я удивление.

— Мы представляем интересы ее высочества, — витиевато ответил тот, что постарше.

— Каким именно образом вы это делаете?

— Мы сотрудники тайной жандармерии, — решил не играть словами его молодой коллега.

— Серьезно? — Оттесняя открывшего дверь господина, я шагнул через порог и улыбнулся: — Полагаю, отложить этот визит никак не получится?

— Нет, — заметно напрягся жандарм, да и второй весь так и подобрался.

— Не вопрос, — усмехнулся я и кинул дорожную сумку на пуфик. — Но сначала хотелось бы перекинуться парой слов с моим добрым другом Эдвардом.

Сказал и радушно улыбнулся прошедшему в гостиную лучнику, за спиной которого маячил третий жандарм.

Рох с нашей последней встречи переменился просто разительно. Моих лет парень, которого от легкой припухлости не смогла в свое время избавить даже каторга, превратился в призрак самого себя. Худой, бородатый, со свисавшими ниже плеч лохмами давно не стриженных русых волос.

Некогда открытые светло-голубые глаза глядели из-под челки холодно и настороженно, и сразу стало ясно, что парень не сгнил заживо, а скорее ссохся и превратился в пучок скрученных сухожилий; если угодно — в тетиву лука или даже в удавку. В убийцу, который так и не примирился со своей сущностью.

Он отличный парень, этот Эдвард Рох, главное — лишний раз не лезть к нему в душу.

— Здравствуй, Себастьян, — холодно произнес лучник и скрестил на груди руки. Ладони с длинными узловатыми пальцами скрывали тонкой выделки кожаные перчатки. — Пора?

— Пора-то оно пора, — усмехнулся я, — но мне на какое-то время придется отлучиться с этими господами.

— Буду ждать, — пообещал Эдвард и задумчиво глянул на будто прилипшего к нему охранника. Или все же надзирателя?

— Скоро вернусь, — пообещал я и повернулся к жандармам: — Господа?

— Прошу вас, — распахнул дверь шпик постарше и выпустил в коридор напарника. Проделано это все было столь естественно и непринужденно, что многие даже и не заметили бы, как оказались под стражей. А после — конвоир спереди, конвоир сзади, попробуй дернись.

Ну да я дергаться не стал. Невозмутимо переступил через порог и уже там хлопнул себя по лбу:

— Вот ведь! Сумку забыл!

Жандарм с тяжелым вздохом развернулся к захлопнувшейся двери, а я незамедлительно ухватил его молодого коллегу за ремень и ворот, поднатужился и одним рывком перевалил парня через перила. Бедолага ухнул вниз головой, и одной заботой у меня стало меньше. Но — лишь одной.

Вторая забота, замахиваясь невесть откуда выхваченной дубинкой, стремительно крутнулась на месте, получила в горло костяшкам пальцев — да так, что хрустнули хрящи, — и, беззвучно хватая распахнутым ртом воздух, сползла по стене на пол.

Я отпихнул жандарма в сторону, распахнул дверь и помог Эдварду Роху уложить третьего охранника на диван. Шея долговязого мужика торчала под неестественным углом, и к чему столь аккуратное обращение с трупом, было совершенно непонятно.

Бородач подхватил дорожную сумку, закинул на плечо длинный чехол с луком и вышел в коридор:

— Куда сейчас?

— Увидишь.

Я первым спустился на второй этаж и переступил через глухо стонавшего жандарма, который после падения только-только начинал приходить в себя.

— А не стоит его того?.. — удивился Эдвард.

— Оставь, — махнул я рукой.

— Как скажешь.

Покинув гостиницу, мы спокойно погрузились в коляску, извозчик ловко развернулся на небольшом пятачке у ворот и спросил:

— К монастырю теперича?

— Нет, — мотнул я головой. — Давай к миссии ордена Изгоняющих.

Дядька с удивлением обернулся, поймал равнодушный взгляд Роха и, не став ничего спрашивать, пожал плечами:

— Там рядышком.

— Вот и езжай.

Лошади застучали копытами по мощенной булыжниками мостовой; я откинулся на спинку и начал безмятежно разглядывать проносившиеся мимо дома. И неожиданно понял, что в Ольнасе мне, пожалуй, даже нравится. Все так ухожено, аккуратненько. Повсюду непривычно острые колокольни молельных домов. Грязно, конечно, да только где не грязно? Разве что в королевском дворце…

Я глянул на неподвижно замершего рядом Эдварда и толкнул его в бок.

— Так сидмя и сидишь в своем лесу? — Официально Рох числился лесничим, и, как ни странно, уединенная жизнь его вполне устраивала. — Не одичал еще?

— Не одичал, — буркнул лучник. — Да и не один я вовсе.

— Да ну?

— Я, если хочешь знать, таксидермией увлекся, теперь у меня полный дом разных… хм… существ.

— Надеюсь, не людей? — пошутил я.

— Ты не поверишь, какие удивительные образчики попались мне в Пахарте, — с непонятным выражением лица заявил Эдвард. — Язычники в этом деле большие мастера…

Я кивнул и больше лучника ни о чем расспрашивать не стал. Быть может, мне и о его поездке в Пахарту знать не следовало. Да и неспокойно на душе, чего уж там.

И неспокойно — это еще не то слово. Вроде все рассчитал, все предусмотрел, но — страшно. Под ложечкой так и сосет. Ведь авантюра же чистой воды…

— Приехали, ваша милость, — обернулся к нам возница.

Я спрыгнул в грязный подтаявший снег, предупредил:

— Жди.

И зашагал к двухэтажному зданию миссии ордена Изгоняющих. Приземистому, мощному, строгому. С покатой крышей, узенькими оконцами-бойницами и наглухо перекрытым проходом во внутренний дворик.

Только подошел к центральному входу — и калитка рядом с воротами немедленно приоткрылась. Ступил внутрь и приветливо кивнул знакомому монаху:

— Доброе утро.

— Доброе утро, Себастьян.

— Мне в хранилище.

— Разумеется.

Монах развернулся и зашагал через двор. Я — следом. Прошел мимо окруженной кустами статуи Святого Доминика Просветителя и едва удержался от того, чтобы не сунуть руку в карман к листу, исписанному ровным почерком небесного покровителя монашеского сословия.

Но — удержался и, лишь поежившись, поспешил вслед за проводником.

Прости меня, Святой Доминик, иначе никак. Ради благого дела книгу порезал…

Спустившись в подвал миссии, вход в который охраняли не только крепкие послушники, но и незримое присутствие чего-то несоизмеримо большего, я вставил ключ в скважину одного из вмурованных в стену сейфов, два раза провернул его и покрутил барабанчики кодового замка, выстраивая нужную комбинацию. Убедился, что ничего не перепутал, и вновь крутанул ключ.

Запоры с тихим щелчком вышли из пазов, толстенная дверца мягко приоткрылась, и я переложил в сумку серебряную шкатулку с вывернутым наизнанку символом Изначального Света. Одним рывком затянул кожаный ремешок и повернулся к дожидавшемуся меня у решетки монаху.

— Я закончил.

На обратном пути поджилки так и дрожали. Пока шел через двор, колени подгибались, по спине бегали мурашки, а в груди ворочался неприятный холодный комок. Не скверны, нет. Самого настоящего страха.

Покину миссию — и ничего уже не изменить, придется идти до конца. Это и пугало.

Впрочем, что — страх? Страх — это всего лишь отражение наших слабостей. Иногда он помогает, иногда мешает, но всегда должен уступать холодному расчету.

Шансы на успех велики, а потому все остальное не имеет значения.

И, выкинув из головы неуместные колебания, я подошел к коляске и отпустил извозчика.

— Дальше мы сами.

Изрядно удивленный таким решением Эдвард Рох подхватил свои пожитки и выпрыгнул в снег.

— Уверен? — уточнил он.

Я кивнул и зашагал по улице:

— Идем.

Лучник поспешил следом, черпанул ботинками подтаявшего снега и выругался. Потряс ногой, понял, что теперь уже ничего не исправить, и с недовольным видом спросил:

— Далеко тут?

— Нет.

И в самом деле, стоило свернуть за угол, впереди сразу замаячила вздымавшаяся над заснеженными крышами домов колокольня главного молельного дома Ольнаса. На следующем перекрестке я повернул на соседнюю улицу и указал лучнику на закрытую пока таверну. Эдвард Рох внимательно огляделся по сторонам и поспешил за мной.

— Уходи черным ходом, — предупредил я, распахивая скрипучую дверь доходного дома напротив.

— Само собой, — поморщился парень.

Я провел его на второй этаж, запустил в перекупленную квартиру и подошел к окну:

— Глянь.

Эдвард приставил к стене чехол с луком, окинул цепким взглядом открывавшийся из комнаты вид и задумчиво почесал подбородок:

— Какой стол?

— Крайний.

— Уверен, что он придет?

— Если я в чем-то и уверен, так только в этом, — усмехнулся я и сунул Роху портрет Виктора Арка, принадлежавший перу слепого художника. — Твоя цель.

— Ясно.

— Не облажайся только.

Эдвард мрачно глянул на меня и постучал пальцем по мутному оконному стеклу.

— Дальний край стола не просматривается, сядь туда, — предупредил он и ушел кухню.

— Так и собирался, — кивнул я и осторожно вытащил из сумки злосчастный ларец. — Эй, ты где там?

— Иду. — Парень вернулся с наполненной мыльной водой миской, поставил ее на подоконник и спросил: — Чего еще?

— А сам как думаешь?

Эдвард обреченно вздохнул и неохотно стянул с рук перчатки. Неохотно — и немудрено: его кисти полностью покрывали замысловатые татуировки. Символы веры и цитаты из Святых Писаний свивались воедино и разноцветными змеями уползали к локтям. За прошедшие годы нанесенные слепым мастером наколки нисколько не выцвели и казались столь же яркими, как и в первые дни.

Я невольно потер предплечье, но моя татуировка давно выгорела и расчерчивала кожу лишь едва заметными белыми линиями ожогов.

Этот жест от лучника не укрылся, и он криво усмехнулся. Затем хрустнул костяшками пальцев и спросил:

— Ну?

— Не нукай, не запряг, — разозлился я и одним резким движением откинул крышку серебряной шкатулки.

Таившаяся там Тьма немедленно обожгла наши души своим черным пламенем, и Эдвард поспешил закрыть ларец.

— Совсем ополоумел? — прошипел лучник и вытер выступившие на лице капли пота. Пригладил бороду, взъерошил русые волосы и выругался: — Бесы! За что мне все это?

— Кому много дано, с того много и спрашивают, — пожал я плечами, не испытывая, впрочем, никакого желания вновь прикасаться к шкатулке.

— Пошел ты! — выругался Рох. — Знал бы только…

— Знаю. Мне ли не знать?

— Ты знаешь — о да! — фыркнул лучник. — Ты-то сознательно сделал свой выбор, а я и знать ничего этого не хотел! Думаешь, приятно убивать Высших и хватать руками всякую гадость? Хрена!

— Мы сейчас станем об этом говорить?

— Нет! — Эдвард вновь хрустнул пальцами и спросил: — Думаешь, сработает?

— Не сомневаюсь даже. Ты защищен, не забывай. И ты уже делал это раньше.

— Легче, что ли, от этого? Тогда просто повезло, Высший тобой занимался.

— Так и в этот раз будет.

Рох только махнул рукой, открыл ларец и, скрипнув зубами, взялся за костяную рукоять лежавшего на бархатной подложке стилета, вокруг которого так и трепетали призрачные лепестки черного пламени.

Не представляю, сколько душ потребовалось загубить драгарнским чернокнижникам, чтобы напитать честную сталь этой мерзостью, но теперь по узкому клинку пробегали отблески самой настоящей Тьмы. Тьмы, способной выжечь и душу обычного человека, и сущность Высшего.

Уж в этом сомневаться не приходилось — именно такими наконечниками мы пользовались во время войны. Ну почти такими.

— Давай быстрее! — взвыл Эдвард, татуировки которого хоть и защищали от наложенного на стилет проклятия, но болевые ощущения нисколько не снижали. — Ну же!

Я поспешно разгладил на столе книжный лист, столь непочтительно вырезанный из священной книги, и Рох уронил на него стилет. Ловко, будто всю жизнь только этим и занимался, он завернул проклятый клинок в бумагу и с облегчением перевел дух.

Да и я тоже. Наполнявшая книжный лист святость заставила Тьму укрыться в острозаточенной железке, и призрачное пламя перестало испепелять своим ядовитым жаром наши души. Но если его развернуть…

— Похоже, сработало, — повалился лучник на скрипучий стул. — Сукин ты сын, Себастьян! Ты оказался прав!

— Ну еще бы, — усмехнулся я. — Никто ничего не почувствует, пока не станет слишком поздно.

Святая реликвия и проклятый клинок. Такого точно никто ожидать не станет.

Эдвард легонько дотронулся до свертка, от которого теперь не веяло ни Светом, ни Тьмой, и отошел к окну.

— Сколько у меня времени на подготовку?

— Час точно есть. Возможно — два.

— Уложусь.

— Очень на это рассчитываю. — И я выразительно глянул на лучника.

Тот в ответ лишь плечами пожал.

С лохмами давно не стриженных русых волос и неровной бородой он больше походил на отшельника, чем на первоклассного стрелка. И вместе с тем выглядел на удивление спокойным. Надеюсь, не подведет…

— Проваливай уже, — поторопил меня Рох.

Я кинул на стол звякнувший золотом кошель, подхватил сумку и вышел за дверь. И в самом деле — нечего рассиживаться, работы по горло.

Рик Заре не подвел, и в герцогском замке меня уже ждали. Стоило только подойти к закатным воротам, и навстречу сразу вышел начальник караула.

— Господин Март? — уточнил он.

— Именно, — кивнул я и продемонстрировал служебный перстень.

— Вы можете пройти, но придется оставить оружие.

— В самом деле?

— Таков приказ.

Я мысленно выругался и вытащил заткнутый за пояс кинжал. Отложил его на стол и показал перочинный нож:

— Это оружие?

— Можете оставить.

— И то хлеб, — пробурчал я, скинул плащ и поднял руки: — Будете обыскивать?

— Не стоит, — поморщился начальник караула, но в сумку заглянул. Не углядел там ничего подозрительного — веревка, запасная одежда, фляга с водой, — и указал на одного из подчиненных: — Вас проводят.

— А лошадь?

— Сейчас приведут.

— Вот и замечательно. — Я вышел на замощенный булыжниками двор и попросил приставленного ко мне гвардейца: — Проводите в часовню.

— В часовню? — не сумев скрыть удивления, переспросил тот и кивнул: — Следуйте за мной.

Ну, я и последовал. Там подождал, пока служка отопрет молитвенное помещение, прошел внутрь и велел не беспокоить. И более того — потихоньку просунул ножку стула в дверные ручки. Запор аховый, конечно, но лучше, чем ничего.

После остановился в широком проходе меж рядами скамей, оглядел просторное помещение и подивился его запущенному виду. Похоже, их высочества здесь гости нечастые, да и остальные придворные вряд ли захаживают.

Заперев за собой дверь примыкавшей к алтарю комнатушки, я взял стоявшую в углу метлу, подмел пол и опустился на колени. Перочинным ножом начертил на камнях круг и тонкой струйкой принялся лить туда воду. И хоть лезвие оставило лишь едва заметную царапину, вся жидкость будто заговоренная осталась внутри.

Не дожидаясь, пока нарушится это хрупкое равновесие, я провел над лужицей ладонью и потянулся к потустороннему. И хоть в моей душе не было ни капли скверны, Пустота откликнулась. Быстро. Слишком быстро.

Потусторонняя стужа уколола кончики пальцев, ласково поцеловала кисть, нежным прикосновением заморозила руку по локоть. Вода немедленно застыла, и я осторожно ступил на прогнувшуюся под моим весом корочку льда. Только набрал в легкие побольше воздуха, и пол под ногами провалился.

А я рухнул в Бездну.

Подобно угодившему в янтарь муравью, замер посреди раскинувшейся вокруг беспредельной Пустоты, и тотчас члены сковал неестественный холод. А стоило только дернуться — и в сером небытии заскользили призрачные тени. Тени, которых влекло тепло человеческой души. Или же — еще живого тела?

Не медля больше ни мгновения, я выдохнул коротенькую молитву во славу Святой Майи Милостивой, и нарезавшая круги нечисть прыснула в разные стороны, словно стайка перепуганных рыбешек. Но сразу — правда, уже куда медленней и осторожней — они потянулись обратно.

Впрочем, я и не рассчитывал отогнать бесов надолго: лишь безумец станет воевать с нечистыми в их вотчине. Главное было не пропустить порожденный молитвой отблеск. И я его не пропустил. Спасительным маяком полыхнула где-то в неизмеримой дали вспышка света, а стоило потянуться к ней, как Бездна скрутилась, потемнела и исторгла меня из своего нутра.

Макушкой пробив тонкий лед, я вынырнул из стоявшего в рабочем кабинете маркиза Витайлы фонтанчика, перевалился через бортик и выброшенной на берег рыбиной растянулся на холодном полу. Судорожно глотнул воздуха, лихорадочно вскинулся и расслабился: комната оказалась пуста.

Замечательно, просто замечательно.

Я осторожно подобрал всех выплеснутых вместе со мной рыбок и кинул их обратно в фонтан, затем сгреб в кучку осколки льда и отправил следом. Запустил пальцы в смерзшиеся волосы, выругался и стянул сапоги. Вылил воду, отставил в уголок и не удержался, чтобы не достать из буфета серебряную чашку, принадлежавшую некогда Святой Майе. Святую реликвию, чей отклик на молитву и послужил мне путеводным огнем.

Постоял так какое-то время — и постепенно сковавший тело холод начал отступать, вернулась ясность мыслей и уверенность в собственных силах.

И тогда начал действовать. Перекинув через одну из протянувшихся под потолком балок веревку, вскарабкался наверх и схоронился над рабочим столом маркиза Витайлы. А еще — завязал скользящую петлю.

Сидеть в засаде — это почти искусство. Многие люди совершенно теряют голову, когда от них требуется просто-напросто затаиться. Минуты складываются в часы, часы в дни, и, когда ровным счетом ничего не происходит, неминуемо возникает ощущение, будто время просачивается сквозь пальцы, и еще немного, еще чуть-чуть — и ты опоздаешь. И многие начинают суетиться именно тогда, когда им просто следует сидеть на одном месте. Большая ошибка.

Большая ошибка, напомнил я себе, когда через полчаса ожидания возникло желание спуститься вниз и размять ноги.

Дело ведь было вовсе не в затекших мышцах! Выводило из себя осознание того, что, прорываясь через Бездну, я уподобился тому самому камню, при падении которого по воде начинают расходиться круги. Вскоре они неминуемо докатятся до Виктора Арка, и тогда счет пойдет на минуты. Как бы не опоздать…

В этот момент, обрывая тягостные раздумья, лязгнула входная дверь, и в кабинет зашли трое охранников. Они осмотрелись, проверили окна и, даже не взглянув вверх, отправились восвояси.

И только тогда появился первый советник ее высочества. На лице вельможи, как обычно, играла глуповатая улыбка, но теперь не оставалось никаких сомнений в том, что это всего лишь маска. Оставшись в одиночестве, маркиз Витайла налил себе вина, залпом выпил и плеснул еще. Поставил кубок на стол, выдвинул ящик, и тут я накинул ему на шею петлю, а сам спрыгнул с другой стороны балки.

Веревка натянулась, и я поджал ноги, всем своим весом вздергивая маркиза к потолку. Сильнейший рывок, должно быть, раздробил гортань, и Витайла враз обмякшей тушей безвольно закачался в петле. Лицо его побагровело, глаза едва не вылезли из орбит, а на штанах начало расплываться влажное пятно, и остро запахло мочой, но я удерживал тело на весу еще минут пять, дабы окончательно убедиться в смерти клиента.

После позволил ногам мертвеца коснуться пола, протянул веревку под резную ножку тяжеленного письменного стола и подался назад. А когда раскачивавшиеся туфли приподнялись на уровень стула, несколькими узлами закрепил импровизированную виселицу, и отошел полюбоваться творением собственных рук со стороны.

Полюбовался и недовольно поморщился: грязная работа. Нет, борозда на шее мертвеца подтвердит картину самоубийства, но следы волокон на балке и ножке стула сразу покажут сведущему человеку, что имело место подтягивание тела к потолку.

Нехорошо. Но с другой стороны — а что еще тут могло произойти? В свете последних событий очередной суицид никого не удивит. Да и охранники суетиться начнут, дознавателей тайной жандармерии эта братия точно дожидаться не станет.

Кое-как приведя веревку в порядок, я оставил на бархатном сиденье несколько пыльных отпечатков подошв модных туфель маркиза и аккуратно положил стул рядом с натекшей на пол лужицей. Допил вино, отыскал в бумагах покойного первый попавшийся документ с подписью внизу страницы и полил его тушью, так что написанного стало совершенно не разобрать. После резким движением опрокинул чернильницу и прямо в черную лужицу кинул перо.

Вот и предсмертная записка готова.

Ну все, пора убираться отсюда. Не дай Святые, охранники заглянут.

Обувшись, я подошел к фонтанчику и поежился, будто готовящийся нырнуть в ледяную воду пловец. Восстановил в памяти обратный путь, а потом ступил на бортик и решительно шагнул вперед.

Грань, отделяющая реальность от потустороннего, подалась, и я вновь ухнул в беспредельную Пустоту. Но на сей раз не медлил ни мгновения и вынырнул в часовне, прежде чем всполошились кружившиеся поблизости нечистые.

И хоть пробыл в Бездне всего лишь миг, одежда успела покрыться настоящей коркой льда, а руки и ноги занемели от холода. Ежась, я поднялся с мокрого пола… и тотчас рухнул обратно, когда заточенные в душе бесы попытались завладеть телом. Краткое пребывание в родной стихии взбодрило их, и чудовищная многоголовая гидра рванула в яростной попытке вырваться на волю.

Порождения Пустоты просчитались. Близость освященного алтаря спутала им карты, и я легко разорвал ядовитый клубок.

Не сегодня, только не сегодня…

Разогнав по телу вырванную из нечистых потустороннюю силу, я переоделся в сухое и, выбрав из волос начавшие таять льдинки, покинул часовню.

— Куда теперь? — спросил дожидавшийся меня в коридоре гвардеец.

— На выход.

У ворот я забрал кинжал и, вскочив в седло приготовленной лошади, погнал ее вскачь. Первое время так и ждал злого окрика, вылетевшего из подворотни заклинания или арбалетного болта, но — обошлось. Высший опоздал.

Едва не стоптав перебегавшего через дорогу разносчика, я свернул с набережной и придержал лошадь, не рискуя больше нестись сломя голову по обледенелой мостовой. А к таверне и вовсе подъехал неторопливым шагом. Но — нет, ничего и никого.

Ничего странного, никого подозрительного.

Затянув поводья на коновязи, я прошел в «Старую дубраву» и уселся на обговоренное с Эдвардом Рохом место. Обернулся, огляделся и махнул рукой хозяину:

— Вина! И получше!

Народу в таверне оказалось раз-два, и обчелся. В дальнем углу степенно завтракала компания купцов, неподалеку от них попивала пиво парочка жуликоватых личностей, да стопку за стопкой вливал в себя крепкую настойку навалившийся на стойку парень с бритым наголо затылком. А может, и не только затылком — сидел он ко мне спиной.

Порядок. Нормально все.

Выбежавший в зал хозяин суетливо протер столешницу и выставил чистую кружку. Наполнил ее рубиновой жидкостью, в полумраке таверны показавшейся по цвету схожей с кровью, и отступил на шаг.

— Прошу…

— Свободен, — небрежно отмахнулся я, глотнул вина и, подавшись вперед, глянул через окно на доходный дом. Улыбнулся и чуть не подпрыгнул на месте, когда рядом со столом невесть откуда взялся высокий франтовато одетый господин в длинном плаще и широкополой шляпе с пышным белым пером.

— Не ожидали? — участливо поинтересовался Виктор Арк, когда я откашлялся и вытер платком пролитое на камзол вино.

— Ну нельзя же так! Чуть в могилу своими фокусами не загнали.

— В самом деле? — Бескровные губы Высшего изогнулись в ироничной ухмылке, но глаза остались серьезными-серьезными, жесткими и холодными, будто помаргивавший раскаленным угольком рубин в серьге.

— Присаживайтесь, — указал я на стул напротив себя. — В ногах правды нет.

— Ничего, постою. Я ненадолго.

— В самом деле?

— Да, — кивнул Виктор Арк, который словно намеренно держался в некотором отдалении от окна. — У меня к вам пара совершенно пустяковых вопросов.

— И даже не выпьете? — развернулся я к нему.

— Возможно, после.

— Бьюсь об заклад, знаю, что привело вас сюда, — произнес я и глотнул вина. — Надеюсь, не в обиде, что так вышло с вашими… э-э-э… подручными?

— Как раз об этом и хотел поговорить, — кивнул Высший. — Как раз об этом…

— И только?

— Именно, — подтвердил Виктор Арк и невесело улыбнулся. — Вы для меня как открытая книга, Себастьян Март, смотрю и вижу насквозь…

— И что же видите?

— Не имеет значения, — покачал головой собеседник.

— А что имеет значение?

— Значение имеет тот факт, что я не прошу отдать шкатулку. Уверен, вы уже ее вскрыли.

— И что с того? — пожал я плечами. — Ее содержимое из-за этого вдруг стало менее ценным? Присаживайтесь, и попытаемся подобно двум цивилизованным людям прийти к взаимовыгодному соглашению.

— Соглашения не будет, — отрезал Виктор. — Вы оскорбили меня, и за это ответите.

— Я оскорбил вас?! А кто донес на меня в Лиране? Кто первым начал эту игру?

Высший только рассмеялся.

— Глупец! В Лиране я просто воспользовался ситуацией! — Фальши в словах собеседника не чувствовалось. Никакой фальши, одна лишь ярость. — Стоило лучше присматривать за собственными людьми!

— Успокойтесь! Мы здесь не одни… — глянул я через плечо Виктора Арка на сидевшего к нам спиной лысого пьянчугу, а франт лишь скривился в презрительной ухмылке.

— Плевать! — прорычал он.

— Не стоит позволять эмоциям затмевать разум…

— Эмоциям? Думаешь, мне неизвестно, что Эдвард Рох прибыл в Ольнас? Пусть он и зарос как старый дед, мои люди сразу его узнали. Себастьян, ты до сих пор считаешь себя самым умным?

— И в мыслях не было…

— Этот край стола в окно не виден, поэтому сейчас я выйду через черный ход и наведаюсь в доходный дом напротив. Полагаю, в одной из квартир на втором этаже меня дожидается тот самый стилет. Не так ли?

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — фыркнул я и осушил кружку.

— Хватит ломать комедию, — прошипел Высший, глаза его посерели и превратились в два осколка мутного стекла. — И тебе, и лучнику конец…

— Довольно! — легонько хлопнул я ладонью по столу. — Без меня вам никогда не найти сына Ричарда Йорка.

— Чрезвычайно самоуверенное заявление! — рассмеялся Виктор Арк. — Никакая ведьма не способна полностью вычистить порчу! Нет, Тьма оставляет за собой четкий след, и твоя девка никогда от него не избавится. Ну да ей осталось недолго. Ты проиграл, Себастьян Март. Ты проиграл по всем статьям…

— Бесов праздник! — совершенно искренно выругался я.

— Мои люди уже там, — злорадно улыбнулся Высший, и тут облокотившийся на стойку лысый парень неожиданно плавным для пьянчуги движением развернулся и ткнул франта свернутым в трубочку листком.

Исписанная Святым Домиником бумага вмиг смялась, и проклюнувшийся из нее проклятый клинок по самую рукоять вонзился Виктору Арку под левую лопатку. Тот охнул и тяжело навалился на стол. Попытался выпрямиться, но тщетно — притаившаяся в стилете Тьма в мгновение ока выжгла саму его суть. Глаза Высшего помертвели, из уголка рта заструилась кровь, и лощеное лицо франта с деревянным стуком ударилось о столешницу.

Посетители таверны заголосили, бритый налысо Эдвард Рох как ни в чем не бывало вернулся к стойке и опрокинул в себя очередную порцию крепкого пойла.

— Убирайся отсюда! — приказал я и бросился на выход. Размотал поводья, вскочил в седло и погнал лошадь к городским воротам.

«Мои люди уже там», — сказал Виктор Арк перед смертью, а не верить ему оснований не было.

Проклятье!

Как не убился на скользких улочках — не знаю. До городских ворот доскакал просто чудом. Когда натянул поводья, пена с коняги летела уже хлопьями. Заметив болтавшего со стражниками парня в гвардейском мундире, я подъехал ближе и рявкнул:

— Старшого зови! Быстро!

Гвардеец ошалело уставился на меня, но сразу приметил серебряный блеск перстня и метнулся в караулку. Пару мгновений спустя на улицу выскочил мужик постарше и спросил:

— Господин Март? Что стряслось?!

— Надо проверить дом, и немедленно!

Старший группы время на расспросы терять не стал, развернулся и во всю глотку заорал:

— На улицу, бездельники!

В тот же миг из караулки высыпал десяток гвардейцев в полном боевом снаряжении, и бравые парни без промедления бросились на конюшню. Я не стал их дожидаться, и хоть оседлавшие свежих лошадей всадники обогнали меня еще на полпути к Выгоревке, все нахлестывал и нахлестывал взмыленную конягу, не желая отставать.

Медлить нельзя. Никак нельзя — где-то за крышей постоялого двора по небу расползались клубы дыма.

Пожар? Этого еще не хватало!

Первыми влетевшие в распахнутые ворота гвардейцы враз стоптали пытавшихся задержать их разбойников, а уцелевших порубили мечами и загнали на высокое крыльцо к доламывавшим входную дверь подельникам. Вот только успех оказался недолгим — несколько орудовавших у черного хода бандитов обежали окутанный дымом дом и с ходу разрядили в гвардейцев арбалеты.

Глухие удары, лязг пробитых кольчуг, дикое ржание раненых лошадей. Двух всадников вышибло из седел, один безвольно обмяк, пораженный тяжелым болтом. Остальные направили коней на арбалетчиков, а пара лишившихся скакунов гвардейцев, орудуя мечами, начала пробиваться к входной двери.

Соскочив на землю, я обежал крыльцо, подпрыгнул и кинжалом резанул по ноге орудовавшего топором здоровяка. Тот пошатнулся, а в следующий миг тяжелый клинок раскроил его череп от макушки до нижней челюсти. Не успевший высвободить оружие гвардеец пропустил удар дубинкой и скатился по ступенькам, но другой тут же насадил шустрого головореза на острие меча.

Перебравшись через перила, я ухватил последнего бандита за волосы, рывком оттянул его голову и перехватил кинжалом глотку. Оттолкнул бившееся в агонии тело, заскочил в выломанную дверь и через задымленную прихожую поспешил на близкие звуки схватки.

Опередивший меня гвардеец схлестнулся с едва различимой в дыму фигурой, я наугад полоснул по ней клинком и помчался дальше. В следующей комнате держали оборону двое охранников — встав спина к спине, они отбивались от наседавших со всех сторон бандитов, и на полу валялось уже несколько мертвецов.

Наотмашь ударив пытавшегося забраться в окно парня, я с ходу вогнал клинок в поясницу махавшему топором головорезу и рванул в самое пекло.

Закашлялся из-за едкого дыма, прикрыл ладонью глаза и сиганул мимо дверного проема, в котором гудело злое пламя, к зажимавшему порезанное лицо парню. Со всей силы впечатал его головой в стену, перепрыгнул через обмякшее тело и сразу увидел Берту, пытавшуюся отбиться от наседавшего на нее бандита. Позади девушки гудело пламя, за юбку цеплялся ребенок, и развязка могла наступить в любой миг.

Вот уж нет!

Я через всю комнату метнул кинжал, и массивное навершие рукояти крепко садануло бандита по затылку. Воспользовавшаяся кратким мигом замешательства циркачка несколькими стремительными ударами ножа располосовала парню шею и лицо, отступила вбок…

— Сюда! — заорал я. — Быстрее!

Протянул руку, и тут с потолка рухнула объятая огнем балка. Удар откинул меня прочь, жгучие языки пламени лизнули камзол, и ткань вспыхнула ничуть не хуже высушенного на солнце стога сена. Взвыв от боли и разочарования, я принялся срывать с себя пылающую одежду и вслепую побрел прочь, не в силах больше терпеть невыносимый жар и духоту. А еще — крики сгоравших заживо людей.

Бесы, бесы, бе-е-есы!

Кое-как пробравшись по задымленному коридору, я вывалился в разбитое окно и начал кататься по грязному снегу, гася рубаху и штаны.

А дом… дом сгорел. И вместе с ним, с ним и с той, кто в нем остался, сгорела какая-то частица моей души.

Какая-то? Да нет, чего уж там — лучшая…

С моих слов записано верно,

Себастьян Март

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. Признаете ли вы, что для устранения маркиза Витайлы противоестественным образом перемещались через потустороннее?

Особое мнение представителя ордена Изгоняющих: — Способности подсудимого относятся исключительно к юрисдикции Церкви и не могут быть предметом рассмотрения настоящего процесса.

Обвинитель. Решая устранить маркиза Витайлу, вы отдавали себе отчет, что он располагает сведениями о связях преступной группы, осуществлявшей контрабанду «желтой пыли», с представителями третьего стола военной коллегии Драгарна?

Подсудимый. Не уверен, что маркиз Витайла располагал какой-либо информацией по этому поводу.

Обвинитель. Не уверены или не располагал?

Подсудимый. Маркиз Витайла планировал совершить государственный переворот, и я был вынужден остановить его, несмотря ни на какие сопутствующие обстоятельства.

Обвинитель. Даже несмотря на то, что такие действия несут ущерб интересам Короны?

Подсудимый. В первую очередь интересам Короны угрожало свержение его высочества Рауля.

Обвинитель. После смерти маркиза Витайлы из его кабинета пропала священная реликвия — серебряная чашка Майи Милостивой, вам что-либо известно об этом?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Так это не вы взяли ее?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Почему вы не произвели арест Магды Бланьеж, если она располагала сведениями о сотрудничестве маркиза Витайлы с разведкой Драгарна?

Подсудимый. У меня не было такой возможности. Кроме того, она исчерпывающе ответила на все вопросы.

Обвинитель. Вы имеете какое-либо отношение к убийству вышеуказанной особы в Камляйне тремя днями позже?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Согласно вашим показаниям, налет, в результате которого погиб единственный отпрыск Ричарда Йорка, был организован Высшим, известным нам под именем Виктор Арк.

Подсудимый. Так и есть.

Обвинитель. Поскольку Виктор Арк не располагал сведениями о месте содержания отпрыска Ричарда Йорка, подготовка к нападению не могла обойтись без вашего участия.

Подсудимый. Это не соответствует действительности.

Обвинитель. Кто поручил вам устранить отпрыска Ричарда Йорка, дабы предупредить его притязания на ланский престол?

Подсудимый. Ничего такого не было.

Обвинитель. Вам известно происхождение ножа, которым был убит Виктор Арк?

Подсудимый. Я изъял его в доме маркиза Гаспара ди Абальи.

Обвинитель. А где его взял маркиз?

Подсудимый. Мне это неизвестно.

Обвинитель. Разве не логично предположить, что это один из клинков, выданных вам для устранения Жнеца?

Подсудимый. Использование всех тех клинков зафиксировано документально.

Обвинитель. И вы не утаивали ни одного из них?

Подсудимый. Нет.

Защитник. Мог быть данный клинок вывезен с острова Дивный?

Подсудимый. Мне об этом ничего не известно, но такой возможности исключать нельзя.

Обвинитель. Считаю связь подсудимого с разведкой Ланса полностью доказанной. Себастьян Март неоднократно действовал вопреки интересам Короны, и апогеем его преступной деятельности стало участие в убийстве отпрыска Ричарда Йорка, имевшего неоспоримые права на престол Ланса. Кроме того, в 975 году В. С., находясь в Ораже-на-Рее, он получил сведения о противоправной деятельности неустановленной группы лиц и вступил с ними в сговор, а когда возникла угроза разоблачения, устранил представляющих опасность свидетелей. Посему требую признать Себастьяна Марта виновным в измене, мародерстве и убийствах, подвергнуть его допросу с пристрастием, а после казнить путем повешения.

Особое мнение представителя ордена Изгоняющих: — Согласно официальной позиции Церкви, первенец короля Ланса Эдварда Первого скончался в возрасте семи лет от роду. Соответственно, Церковь никогда бы не поддержала ни претензий на трон человека, известного нам под именем Ричард Йорк, ни таковых претензий со стороны каких-либо его отпрысков. Эдвард Второй является законным монархом Ланса, и в дальнейшем престолонаследие будет осуществляться исключительно по его линии.

Защитник. Учитывая отсутствие каких-либо реальных доказательств вины обвиняемого, добровольное сотрудничество со следствием, а также прежние заслуги, прошу признать Себастьяна Марта, графа Сольгрева невиновным в инкриминируемых деяниях.

Вердикт

Обвинения в измене Короне счесть недоказанными.

Признать Себастьяна Марта виновным в преступной халатности, лишить всех наград и отправить в отставку без пенсионного обеспечения и права последующего восстановления на службе.

Поручить главам надзорной коллегии и Тайной службы провести расследование деятельности неустановленной группы лиц, организовавшей незаконную торговлю «желтой пылью». Главе Тайной службы впредь средства от данной деятельности в полном объеме направлять в казну.

Утверждаю

Председатель трибунала герцог Мор

Эпилог

Месяц Святого Артура Странника

Год 977 от Великого Собора

На воле хорошо.

Нет, серьезно.

Пусть по карманам даже пары медяков не звенит, но уж лучше так, чем на полном государевом обеспечении в четырех стенах взаперти сидеть. Если выбирать между пустым желудком на свободе и гарантированной пайкой вкупе с забранным решеткой окном, предпочту первое.

К бесам казенное гостеприимство. До сих пор шею от близости виселицы ломит.

Я стянул с головы войлочную шапку, взъерошил отросшие за время заключения волосы и зашагал по набережной. Солнечные блики на закованной в каменные берега реке, блеск позолоченных шпилей, омытая ночным дождем брусчатка. Случайные прохожие, уличные торговцы, многочисленные стражники…

Ну, здравствуй, Акрая.

Десять лет урывками наведывался, и вот — вернулся. А ничего и не изменилось. Как уезжал без медяка, так и прибыл обратно голодранцем. Ни работы, ни перспектив. Зато цельный граф.

Граф! Всего состояния — титул, только его отобрать и не смогли.

Впрочем, на черный день кое-что отложено, и голодная смерть пока не грозит. Побарахтаюсь еще…

Вдыхая свежий воздух, я направился к мосту Святого Огюста, и тут сзади послышался стук копыт. Когда карета поравнялась со мной, кучер придержал лошадей, и на мостовую ступил представительный господин с тронутыми сединой волосами. Беззаботно поигрывая изящной тросточкой, он зашагал рядом, потом усмехнулся уголком рта и спросил:

— Хорошо на воле?

— Не то слово, господин Паре, — подтвердил я. — Без работы вот, правда, остаться угораздило…

— Ой, да перестань ты! Ты же великолепный актер, тебя любой балаган с руками оторвет. Когда о пожаре рассказывал, даже я расчувствовался. — И глава королевской Тайной службы промокнул платочком мнимую слезинку. — Бедные невинные души! И эти крики в огне! У тебя богатая фантазия, Себастьян.

— Скорее богатый жизненный опыт, — вздохнул я и буркнул: — Ну и стоило оно того?

— Ты про этот фарс с трибуналом?

— Фарс? Да у меня до сих пор шею ломит! Чуть не вздернули!

— Перестань! — фыркнул Малькольм. — С таким председателем тебе изначально ничего не грозило. Рауль только благодаря тебе на троне усидел, о таких услугах не забывают. И чем вообще ты недоволен? Ну отдохнул полгода в кутузке, первый раз, что ли?

— Это моя жизнь, если что.

— Твоя. Но в итоге все заинтересованные стороны убеждены в том, что сын Ричарда Йорка погиб при пожаре. Полагаешь, это не стоило полугода твоей жизни?

Я посмотрел на собеседника и спросил:

— И что с ним теперь будет? Какие у вас планы на ребенка и Берту?

— Теперь они будут жить. Просто жить. И что самое главное — никто не станет их искать.

— А разве стали бы? Если у ребенка нет никаких прав на трон, кому он нужен?

— Думаешь, Высшего интересовала политика? — остро глянул в ответ Паре. — Не приходило в голову, что у этого малыша от рождения по жилам течет не только кровь, но и потустороннее? Вспомни, что именно не давало умереть его отцу! Вспомни и подумай о том, какое могущество обрел бы нечистый, вселившийся в тело мальчишки.

— Виктор Арк мертв.

— А другие? Готов поручиться, что он был последним? Нет, не стоит пускать такое дело на самотек.

— Логично, — вздохнул я. — Но ведь это все было затеяно не только из-за ребенка. И возможно, даже не столько из-за него…

— Не только, — подтвердил Малькольм Паре, — и не столько.

— И как — выгорело?

— Более чем. Мне наконец дали отмашку расследовать контрабанду «желтой пыли». Мне и Ланье. Пришлось, правда, пожертвовать неучтенными доходами, зато никто не заподозрит, что отдать тебя под суд было моей идеей. Никто не помыслит даже, что можно добровольно расстаться с такими деньгами…

— Неравноценный обмен, не находите?

— Более чем равноценный, ты уж поверь. Теперь можно заняться делом, не опасаясь скоропостижной отставки или чего похуже. Сейчас я не угроза, сейчас я объективное обстоятельство, с которым придется считаться.

— А тот стилет? Вы действительно считаете, что его вывезли с Дивного?

— Металл очень похож, — подтвердил Малькольм. — Правда, подозреваю, нож просто перековали из какого-нибудь использованного наконечника, а после вновь наполнили Тьмой. Но пусть это останется между нами. Причастность к торговле дурманом — это ерунда, а вот связь с разведкой Драгарна и пособничество чернокнижникам тянут на пожизненное заключение в монастыре. Если дойдет до суда, это сыграет нам на руку.

— Если? Есть сомнения?

— Вчера пришло донесение из Оража-на-Рее — покончил с собой граф Лантис. А несколько чинов из адмиралтейства исчезли еще раньше.

— Гарт Чарленье с «Крылатого змея»?

— Выпал за борт.

— Нехорошо получилось.

— Кто-то заранее начал подчищать хвосты. Кто-то, имевший доступ к протоколам твоих допросов.

— А если золото отследить?

— Занимаемся, — отстраненно кивнул Малькольм Паре, оперся на трость и вдруг развернулся ко мне: — Себастьян, я нисколько не сомневаюсь в твоей преданности, но скажи — тебя никто не просил избавиться от неугодных свидетелей? С маркизом Витайлой ты сработал на редкость топорно. Это была… несвоевременная смерть, понимаешь?

— Наверное, просто спекся, — с тяжелым вздохом признал я. — Когда чувствуешь себя загнанным зверем, когда в затылок дышит Высший, все мысли заняты лишь тем, как бы остаться в живых. Убийство становится нормой, и других вариантов попросту не замечаешь. Проще разрезать узел, чем пытаться его развязать.

— Что ж, нечто подобное я и предполагал.

Глава Тайной службы о чем-то задумался, а я уставился под ноги и о работе спрашивать не стал. Но Малькольм Паре, как ни странно, затронул эту тему сам.

— Держи, — протянул он мне бархатный мешочек.

Я вытряхнул на ладонь серебряный перстень официала ордена Изгоняющих и удивленно присвистнул.

— Его Преосвященство тебе по-прежнему благоволит, — улыбнулся Паре. — И кстати, раз уж зашел разговор о работе, — чем планируешь заняться?

— Пока не думал, честно говоря.

— А не хочешь пойти по стопам господина Оша? — прищурился Малькольм. — Ты в свое время многому у него научился, а нам не помешает надежный человек в преступном сообществе Акраи.

— Вряд ли меня воспримут всерьез.

— Это после того-то, как кончил Мешок Костей? Воспримут, даже не сомневайся. Да и твой приятель из дворцовой охранки, думаю, подсобит на первых порах.

— Джек? — задумался я. — Джек может.

— Вот и займись этим. Хорошо? Не афишируя нашего интереса.

— Похоже, особого выбора у меня нет.

— Выбор — непозволительная роскошь, Себастьян. Ты уж поверь.

— Как говаривал преподобный Эдмунд, «мораль — неудобный груз для тех, чей карман пуст». Займусь, куда деваться.

— Вот и замечательно. — Малькольм Паре взмахом руки подозвал карету и, прежде чем забраться внутрь, вдруг произнес: — Монастырская улица, дом три. Зайди, здесь недалеко.

Сразу захлопнул дверцу и укатил прочь.

Монастырская улица, дом три?

Я глянул вслед набиравшей ход карете, затем повертел головой по сторонам и без особого удивления обнаружил неподалеку криво прибитую вывеску «Монастырская». Свернул с набережной, поднялся на аккуратное крылечко нужного дома и заколебался, не решаясь постучать.

А стоит ли? Вряд ли здесь обрадуются безработному бродяге, пусть он хоть сто раз граф.

Не лучше ли уйти?

Но я не ушел. Не ушел и постучал.

Дверь открыла Берта. В скромном домашнем платьице с собранными в пучок волосами, слегка усталая, но по-прежнему неотразимая.

Она молча посторонилась, запуская меня в дом, и стало ясно, что приходить сюда не стоило. Собрался уйти, уже повернулся, но не успел — девушка со слезами на глазах бросилась мне на шею:

— О, Себастьян! Я так ждала…

— Тише, тише, — поглаживая ее по спине, прошептал я. — Где маленький?

— На втором этаже. Спит.

— И зачем же ты меня ждала? — Я отстранил от себя Берту и заглянул в бездонные зеленые глаза. — Теперь у тебя есть дом, новая жизнь, достаток. Зачем ждать меня?

— У каждой уважающей себя вдовы обязательно должен быть любовник. — Девушка провела по губам кончиком языка и лукаво улыбнулась. — Он может приходить раз в месяц или два. Соседские кумушки станут шептаться, что, должно быть, ко мне захаживает моряк… — Тонкие пальчики скользнули под рубаху, Берта прижалась всем телом, куснула за ухо, прошептала: — Ну что скажешь?

— Что скажу? — Я подхватил Берту на руки и понес через прихожую. — Лучше уж ты скажи, где спальня!

— По коридору налево! — подсказала циркачка и взвизгнула, когда полетела на кровать. — Осторожней!

Я расстегнул камзол, кинул его на стул и, не удержавшись, спросил:

— А почему любовник, а не муж?

Берта в ответ лишь расхохоталась:

— Да ты только посмотри на себя! Ты ведь самый настоящий котяра! И месяца не пройдет, как сбежишь! Если я тебя раньше не прибью…

— Думаешь? — Я плюхнулся рядом с девушкой, запустил руку ей под платье и вдруг понял, что Берта совершенно права. Действительно, так будет лучше для всех нас.

Не с моей работой семью заводить. И уж тем более — не с моей новой работой.

Ну да поживем — увидим.

Поживем — да…

Приложение

Календарь

Время года Месяц

Весна Святого Мартина Мореплавателя

Святого Артура Странника

Святой Майи Милостивой

Лето Святого Иоанна Грамотея

Святой Юлианы Затворницы

Святой Августины Травницы

Осень Святого Себастьяна Косаря

Святого Огюста Зодчего

Святого Николаса Слепца

Зима Святого Доминика Просветителя

Святого Януария Чудотворца

Святого Фредерика Копьеносца

Церковь

Нынешнее устроение Церкви было утверждено Великим Собором, в котором приняли участие все наиболее влиятельные священнослужители того времени. После многочисленных теологических споров, которые Собор, сформулировавший Символ Веры, разрешил окончательно, было объявлено начало нового летосчисления, где каждому месяцу соответствовал свой святой заступник. Были также приняты правила определения святости и выработана процедура причисления к лику Святых.

В Символе Веры отражены главные религиозные постулаты: противостояние Изначального Света и Извечной Тьмы и ожидание последней битвы, в которой единственными защитниками людей против армии бесов и потерянных душ выступят Святые.

По нынешнему устройству Церкви молельные дома и монастыри всех конкретных Святых находятся в подчинении настоятеля столичного монастыря Всех Святых страны, в которой они расположены.

Молельные дома и монастыри во имя конкретного Святого находятся в подчинении настоятеля монастыря, в котором хранятся мощи или представлена гробница данного Святого.

Святые

Святой Мартин Мореплаватель. Известный путешественник, прославившийся открытием морского пути в Пахарту и исследованиями Полуденного архипелага. Однажды во время шторма, когда кораблю, на котором он путешествовал, грозила неминуемая гибель, пошел вперед по водной глади, аки посуху, и судно невозбранно прошло за ним меж прибрежных рифов. Был убит в стычке с пиратами Старого моря. Похоронили Мартина по морскому обычаю, но спустя малое время тело было прибито к берегу и оказалось нетленным. Гробница находится в Лагеме. Небесный покровитель моряков.

Святой Артур Странник. Был искусным проповедником и неутомимым миссионером. Принял мученический венец в землях Пахарты. Однако тело его по смерти не выказывало никаких признаков разложения, но напротив — благоухало и мироточило. Это чудо вразумило язычников, многие из которых обратились к истинной вере. Мощи Святого Артура вернул в родные места Мартин Мореплаватель. Похоронен в Карлене. Небесный покровитель странников и путешественников.

Святая Майя Милостивая. Наследная принцесса Драгарна, известная при жизни необычайным благонравием и милосердием. Покровительница приюта для сирых и убогих, открытого на ее пожертвования. Была убита в результате дворцового переворота. Тело принцессы не подверглось тлению, лишь из глаз текли кровавые слезы, а в день похорон над Лираном прошел кровавый дождь. И по смерти остается защитницей больных и скорбящих, врачуя равно хвори телесные и душевные. Многие исцеляются, совершив паломничество к ее гробнице. Небесная покровительница лекарей.

Святой Иоанн Грамотей. Ученый книжник, ходивший по деревням и обучавший детей монастырской грамоте. Был известен необычайной кротостью нрава. Беседовал с птицами и зверями. Принял смерть на лесной дороге от рук разбойников, кои позднее раскаялись в содеянном и добровольно сдались правосудию. Перед их казнью Святой воочию явился судьям с просьбой о перезахоронении в родных местах и о помиловании убийц, «ибо не ведали, что творили». При открытии гроба обнаружилось, что тело Иоанна оказалось не тронуто порчею и тленом, поэтому его гробница в Магреве стала местом паломничества. Небесный покровитель учащихся и учителей.

Святая Юлиана Затворница. Девица благородного происхождения, добровольно взявшая на себя обет затворничества. Более полувека прожила она в пещере и еще при жизни прославилась как ясновидица. Последние годы паломники текли к Юлиане нескончаемой рекой, многие получили вразумление к исправлению неправедной жизни и впоследствии прославились добрыми деяниями. За день до отхода в мир иной попрощалась с миром и назвала точный час своей смерти. Нетленные ее останки были похоронены в Бельме. Небесная покровительница ученых.

Святая Августина Травница. Деревенская знахарка, лечившая больных травами и наговорами. Изгоняла бесов наложением рук. Была оклеветана и сожжена на костре по ложному обвинению в чернокнижии, однако на следующий день ее кости замироточили, на кострище за одну ночь взошли цветы, а над самим местом казни вознеслась благовещая радуга. Устрашенный, клеветник сознался в обмане. Урна с прахом Святой находится в монастыре в Руге, и прикосновение к ней способно изгнать из человека бесовскую силу. Небесная покровительница экзорцистов.

Святой Себастьян Косарь. До пятидесяти лет был обычным сельским жителем, молчуном и бирюком. Однажды услышал проповедь Артура Странника и загорелся огнем истинной веры. В те дни на село нашел мор, гибли без разбору стар и млад. Себастьян вышел на площадь и начал проповедовать и говорил без остановки три декады и три дня. Все, кто слушал его, остались здоровы, а болящие исцелились. И даже одержимые приходили в себя, поскольку бесы не могли выносить голоса Святого. С последним словом проповеди мор закончился и в дальних селениях, но сам Себастьян умер от истощения. Тело его по смерти выглядело так же, как при жизни, и не выказывало признаков тления. Был похоронен в Арлоне. Небесный покровитель сельского сословия.

Святой Огюст Зодчий. Архитектор, казненный по облыжному обвинению в государственной измене. Главный зодчий монастырского комплекса Святой Терезы, чудесным образом посмертно закончивший чертежи храма. Очевидцы неоднократно наблюдали его работающим в ночи, а поутру находили бумаги с указаниями по строительству. Была организована комиссия для проверки захоронения Огюста. По вскрытии могилы оказалось, что останки Огюста не подверглись разложению. В Акрае обустроили гробницу Святого, к коей притекают паломники, желающие успешного завершения сложных дел. Небесный покровитель ремесленников.

Святой Николас Слепец. Слепой проповедник, прославившийся своим даром изгонять бесов. Глядя на бесноватого пустыми глазницами, он огнем истинной веры выжигал из душ одержимых тень самой тени и малейшее видимое зло. Нетленные мощи Святого покоятся в монастыре в Кииласе. Небесный покровитель экзекуторов.

Святой Доминик Просветитель. Создатель монастырской грамоты. Первые книги, написанные его рукой, давно обрели статус святыни. Известен случай, когда приступили к городу Онро враги в великом воинском множестве, и не было надежды на то, что крепость устоит. И тогда взяли рукопись Святого Доминика и обошли с ней посолонь все крепостные стены. И утром враг отступил и ушел искать иной добычи., Похоронен Святой Доминик в Ханциге. Небесный покровитель монашества.

Святой Януарий Чудотворец. Приходской священник, который стал первой жертвой страшной чумы 345 года до Великого Собора. Силой истинной веры он одолел болезнь, а затем, едва окрепнув, излечил всех заболевших в своем приходе. Ходил от города к городу, творя чудеса и исцеляя болящих одним прикосновением. Умер от полного истощения сил в Нильмаре, где и был погребен. Гробница его стала местом паломничества, и к ней устремились те, кто страдал жестокими телесными недугами, получая от Святого полное выздоровление или послабление физических немощей: каждому по вере его. В день смерти Святого гробница мироточит. Собранное миро хранят как лекарство последней надежды для тяжко недужных венценосных особ. Небесный покровитель дворянского сословия.

Святой Фредерик Копьеносец. Командир портового гарнизона Оража-на-Рее, руководитель обороны города во время знаменитого пиратского набега 276 года до Великого Собора. Немногочисленный гарнизон не мог удержать город, и тогда Фредерик вышел за крепостные стены один. Вера укрепляла его, и потому он положил врагов бессчетно. Однако численное преимущество было на их стороне, пираты навалились всею силой и затоптали Фредерика. А потом командир пиратов отрубил герою голову и насадил ее на пику. Сколь велико было всеобщее удивление, когда мертвая голова открыла очи и заговорила, суля пиратам скорую и страшную гибель! Нападавшие бежали без оглядки. Гробница Святого и по сей день находится в Ораже-на-Рее. Небесный покровитель воинов.

Content

Павел Корнев
Мор

Допрос первый Мор

Допрос второй Очаг скверны

Допрос третий Отблески прошлого

Допрос четвертый Меж двух огней

Допрос пятый Прах и пепел

Эпилог

Приложение