Вера Челищева

Заключенный № 1: Несломленный Ходорковский

От издателя

Репортерская влюбленность в объект исследования – опасная вещь. Если не получается писать объективно, – лучше заняться другой темой, иначе можно ввести читателей в заблуждение. Такова аксиома ремесла.

С первых страниц этой книги вы почувствуете, что автор, Вера Челищева, – пристрастна. Но корни ее пристрастности – в знании, в информированности. Подозреваю, что, проведя месяцы на процессе по делу ЮКОСа, невозможно было не испытать сочувствия к Михаилу Ходорковскому. Человек, которого не то что переехала государственная машина, а скорее – атаковала целая танковая дивизия, не прекратил надеяться, бороться и говорить то, что думает. Это было очевидно всякому, кто побывал на суде. Вера Челищева не просто на нем побывала, а по редакционному заданию должна была шаг за шагом описывать происходящее.

Увиденное в суде, несомненно, наложило отпечаток на то, как репортер Челищева собирала информацию о прежней, «олигархической» жизни Ходорковского. Сделала она это тщательно, дотянувшись до многих труднодоступных источников, – но с явным сочувствием к Заключенному № 1.

Я многое успел узнать о Ходорковском до его ареста: газета «Ведомости», в которой я был главным редактором, часто о нем писала, мы не раз брали у главы ЮКОСа интервью. Помню жесткого, бескомпромиссного, в какие-то моменты – даже страшного человека, который скорее отберет чужое, чем отдаст хоть толику своего. Это был типичный крупный бизнесмен – правда, начисто лишенный таких непременных атрибутов русского нувориша, как «пафос» и «понты», но все же – игрок на поле, на котором не признавали тогда никаких правил. (Теперь правила есть, но нечестные – непонятно, что лучше.) Мне не было жалко Ходорковского, когда он попал в тюрьму: он вообще не внушал жалости. Скорее так: он воевал с властью на равных и потерпел поражение.

Уважением и, да, сочувствием к этому нетипичному заключенному я стал проникаться во время второго, совсем уже нелепого процесса. В таком театре абсурда сохранить твердость и здравомыслие способны немногие. Да, Ходорковский и сейчас богат, за его спиной – сильная адвокатская команда, его поддерживают многие известные люди. Но даже будь такие немаленькие ресурсы, скажем, у меня, не думаю, что я смог бы держаться так же достойно. Ведь последнее слово Ходорковского на этом процессе – едва ли не самая сильная политическая речь, произнесенная в этом веке в России.

«Я совсем не идеальный человек, но я человек идеи, – сказал Ходорковский в последнем слове. – И мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется, у меня не будет колебаний. Моя Вера стоит моей жизни. И, думаю, я это доказал. А вы, уважаемые господа оппоненты, во что вы верите? В правоту начальства? В деньги? В безнаказанность системы? Я не знаю. Вам решать».

Я понимаю, что чувствовала Вера Челищева, слушая эти слова в зале суда. С этим пониманием и не без гордости представляю на ваш суд ее книгу о Михаиле Ходорковском, о том, как некогда богатейшего человека России изменила, но не сломила тюрьма.

Леонид Бершидский

Часть I

Фундамент

…Это произошло 2 ноября 2010 года в час дня. Он выступал с последним словом на своем втором в жизни суде, перед вторым в своей жизни приговором. Говорил около получаса. В абсолютно мертвой тишине. Хотя зал был наполнен битком. Его слушали, не шелохнувшись. Затаив дыхание. Он говорил подчеркнуто сдержанно, иногда – отрывисто и холодно, иногда – непривычно волнуясь. Часто останавливался – делал небольшую передышку. Потом начинал снова… Отчетливо проговаривал каждое слово… О себе, о России, в которой царит застой, правят бюрократия, чиновничий беспредел и коррупция; говорил о массовых арестах «по рейдерским статьям» предпринимателей, управленцев, простых граждан; говорил о своей надежде на то, что страна сумеет из всего этого выкарабкаться; говорил, наконец, о Путине, пообещавшем ему, что он будет «хлебать баланду» 8 лет; говорил о Медведеве, вроде пытающемся что-то сделать для этой страны… Говорил о гордости за своих коллег, оказавшихся в застенках, подвергшихся пыткам, потерявших здоровье и годы жизни, оторванных от родных, но не сподличавших… Говорил о прокурорах и следователях, бравших его сотрудников в заложники… Говорил, что ему стыдно и за этих прокуроров, следователей и прочих исполнителей, и за эту больную страну… И вдруг как выстрел…

– Я совсем не идеальный человек, но я – человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется – у меня не будет колебаний. Моя Вера стоит моей жизни. Думаю, я это доказал…

Я совсем не идеальный человек, но я – человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется – у меня не будет колебаний. Моя Вера стоит моей жизни. Думаю, я это доказал…

Когда через несколько минут он окончил, зал по-прежнему молчал. Назвать это молчание оторопью – значит ничего не сказать. В зале было оцепенение. Словно у каждого присутствующего оборвалось что-то внутри…

Даже судья выдержал паузу, хотя по закону судопроизводства мог и не выдерживать…

Видевшим и слышавшим Ходорковского в этот момент надо было все переварить. Потому что впервые за долгие годы он публично говорил с людьми таким языком и о таких вещах… Нет, он «бил по мозгам» и раньше. Но никогда еще он не анализировал свою жизнь и не расставлял в ней акценты публично. Присутствующие в зале после этой речи всматривались в него, словно видели впервые… Это был новый Ходорковский. И этот день, и эта его речь, и эти слова про веру, эта его невероятная бледность лица (таким бледным я его еще не видела) так и останутся в памяти…

Что у него внутри? Как он живет с этим жесточайшим грузом стресса все эти годы? Что это за стержень такой у него внутри? Что за винты такие в голове и сердце, механизмы, которые позволяют вот так себя держать? Держать в ситуации, в которой и самый смелый опустил бы руки… Что помогает не сломаться? Да что он вообще за человек?

Книга, которую вы держите в руках, – попытка ответить на эти вопросы. Эта книга – не биография Ходорковского и не документальный отчет о деле ЮКОСа. Эта книга – попытка понять. Понять самого Ходорковского. Понять его жену, сказавшую мне уже после второго приговора: «Я, наверное, эгоистка, но когда Мишка выйдет, я в него вцеплюсь мертвой хваткой, обниму и скажу: «Все, Михаил Борисыч, я тебя больше никуда не пущу Никому не отдам. Дома будешь!«… Но он все равно уйдет в свой социум, без которого не может…»

Почему он без этого не может?

Почему «нам уже никогда не бывает страшно за себя», как он и Лебедев скажут в очном интервью «Новой газете»? Как удалось так мужественно держаться даже в день вынесения второго, поражающего своей жестокостью 14-летнего приговора?

…Сидя в подмосковной электричке, на следующий день после приговора услышу разговор двух женщин. Обсуждали репортаж то ли по Первому, то ли по «Вестям» – про приговор Ходорковскому. «Мужика гнобят, а он всегда улыбается. Зин, и я вот думаю, чего он все улыбается-то?! Вроде так показывает: «Не дождетесь». Видимо, там думали, что плакать будет, умолять. А мужик улыбается. Молодец. Да еще такой обаятельный… И все улыбается, улыбается…»

И таких Зин с Тамарами я буду встречать все чаще. Они, словно сговорившись, появляются везде. В очереди на почте, в магазинах, поликлиниках и даже в гардеробных при гостиницах и театрах. А ведь центральное телевидение и Владимир Путин Зинам и Тамарам объяснял, рассказывал, вдалбливал… Но Зины с Тамарами о другом говорят: «Мужика ломают, а он не ломается. Несет себя, улыбается, «не сломаюсь» – всем своим видом говорит…» Видимо, вдалбливание с экранов, ставившее своей целью впечатлить, сыграло совершенно обратную роль – народ, еще пять лет назад веривший первому лицу с экрана, теперь и сам изумляется: «А не сломать мужика!» В условиях, когда одного «олигарха» восьмой год наказывают, а остальных – нет, народ сделал соответствующий вывод – вот именно что не судят, а «ломают мужика»…

А ведь Зинам и Тамарам объясняли, вдалбливали… А они, дуры, о другом говорят. Тьфу…

Задолго до 30 декабря 2010 года – даты вынесения второго приговора, чтобы не сойти с ума – все-таки все два года каждый день наблюдала этот процесс воочию, – начну писать. Помимо репортажей для газеты. Начну писать дневник. Но не о масштабе исторического события, а о них – как себя ведут, что говорят, как смотрят, думают, жесты, глаза… И этот дневник все время будет попыткой понять. В итоге из дневника многое войдет в книгу. И эта книга, повторюсь, тоже станет попыткой понять. Понять Ходорковского. Понять его 11-летних мальчиков, увидевших спускающегося по лестнице отца в окружении автоматчиков и сразу опустивших головы в пол. От страха. Этих мальчиков, которых мама буквально будет умолять зайти в зал. «Ну, что с вами?» Этих мальчиков, наконец зашедших в зал, увидевших улыбающегося им отца из стеклянного «аквариума» и через три минуты после начала заседания выбежавших из зала… Еще это будет попытка понять его дочь, которая иногда хочет поучаствовать в митинге оппозиционеров 31 числа каждого месяца и иногда хочет нарисовать какой-нибудь антипутинский плакат и выйти с ним на Триумфальную площадь, и крикнуть что-нибудь такое – что сидит там, внутри, – то, что не позволяет крикнуть себе ни в суде, ни в вузе… И каждый раз Настя останавливается и просчитывает все последствия своего похода на митинг, а главное – как это ударит по отцу… Попытка понять его старшего сына, который хоть на митинги в поддержку отца и выходит (дабы безопасно – не в России, а в США выходит, где не «винтят»), но который надеется, что ему не придется объяснять своей полуторагодовалой дочке, когда она немного подрастет, где ее дед. Потому что дед – Паша хочет в это верить – к тому времени уже выйдет…

Еще… еще это попытка понять замглавы кремлевской администрации Суркова, который за эти годы не раз помогал семье Ходорковских. Например, когда узнал, что младших сыновей Ходорковского в начале учебного года не берут в школу из-за фамилии. Словно у нас 37-й год с его ярлыками «дети врагов народа». И Сурков устроит их в школу. Но ничего не сможет сделать для их отца – во всяком случае на момент подписания этой книги… Поистине загадочный человек, в котором одновременно уживаются совершенно разные качества…

Пойму ли я этих моих героев? Скорее нет, чем да. Чтобы понять, надо оказаться в их шкуре. Я лишь постараюсь приблизиться к ответу на вопрос. И вопрос для этой книги из многих перечисленных выше я все-таки поставила один. Что же это за человек такой Михаил Ходорковский и что позволяет ему не сломаться?..

Полноценный ответ я все равно не дам. И никто, скорее всего, не даст. Даже сам Ходорковский. Во всяком случае, когда его спросили: «Вы-то сами понимаете, что вы за человек?», он задумался, пожал плечами и ответил: «Не-а!»…

А может быть, все предельно просто? Может, все дело в чертах характера, качествах, которые были при нем всегда, просто мы как-то за чередой случившихся вокруг него событий этих качеств не замечали, не рассматривали? Знаете, это качества, с которыми настоящие олигархи не живут – они им просто мешают. Эти качества помогли Ходорковскому добиться того, чего он добился. Они сформировали его и одновременно сыграли немаловажную роль в том, что с ним произошло. И эти же качества ярче всего проявились в тюрьме. Стоит рассмотреть их поближе, вглядеться. И хоть понять, что он за человек, все равно до конца так и не удастся, но что уж точно удастся, так это отдать себе отчет: качества эти в первую очередь помогают ему справляться с тем, с чем любой другой человек, ими не обладающий, в тюрьме не справился бы…

Глава 1

Ничего не делать под давлением силы

…Тихий час в детском саду. Воспитатели в этот момент готовятся к утреннику, который должен состояться на следующий день. Все и вся для встречи нового, 1969 года. Ему пять лет, и Миша, как и все его сверстники, готовится к тихому часу. Но воспитатели его останавливают и тоном, не терпящим возражений, говорят: «Будешь таскать стулья в актовый зал. Давай-давай-давай…» Ни слов «Миш, помоги нам, ты же такой сильный», ни «пожалуйста»… Он внимательно вглядывается в воспитательницу и…

– Не имеете права.

– Что значит не имею? – опешила воспитательница. – Заставлю.

– Насильно не заставите, хоть волоком тащите, но стулья не понесу.

И лег спать. Потом был долгий разговор с его родителями. Воспитательница, конечно, жаловалась.

– Но если бы вы попросили по-хорошему – «Миша, ты самый сильный, высокий, помоги нам носить стулья», он с радостью согласился бы, – объясняла мама, – он вам не только стулья, он вам столы принес бы…

Воспитательница попалась понимающая, признала: «Да, надо было с ним по-иному говорить».

– Он у меня всегда был договороспособный, – говорит мне Марина Филипповна. – Силой ничего не заставишь сделать. А так – при помощи аргументов – с ним всегда можно было договориться. Тот самый случай в детском саду очень показателен. «Ты будешь!» – «Нет, не буду!» Это у него было ярко выражено в коллективе. А дома мы как-то с этим не сталкивались. Я всегда ему в детстве говорила: «Я даю тебе информацию для размышления». Он размышлял, и затем мы обсуждали какие-то спорные вопросы.

Отец, в отличие от матери, строже. Директор школы даже будет умолять его не пороть сына за то, что тот – 14-летний балбес – сел на подоконник открытого окна и сидел так, свесив ноги с четвертого этажа… Внизу были то ли девочки, то ли еще кто… Мимо по улице пойдет директор школы, человек в возрасте, фронтовик… И обалдеет, завидев ботаника Ходорковского. Родители по звонку примчатся в школу быстро.

– Нет, только не пороть. Объясните просто на словах… – внушал родителям и без того перенервничавший директор. И они объяснят, что он мог просто подставить человека, если бы, не дай бог, произошел несчастный случай: «Если бы ты разбился – это одно дело, но директора могли за это посадить».

– Как? – не понимал 14-летний Ходорковский.

– Да вот так, он отвечает за ваши жизни. И если что-то случится, его посадят в тюрьму.

Как тогда все было в его жизни легко, не надо было думать о сложности бытия, нести за себя и других какую-либо ответственность, потому что ответственность несли за тебя. Его воспитывали, как почти всех его сверстников. Наставляли говорить «спасибо» после завтраков, обедов и ужинов, шапку надевать, когда выходишь на улицу, хорошо есть, делать уроки и прочее в этом роде… Ничего сверх. Обычная советская семья. Без связей, без блата. Он рос обычным ребенком. В меру заласканным, в меру домашним, в меру самостоятельным. Рос с ключом на шее. Родители-то все время пропадали на заводе. У него и ясли были заводские, и детский сад заводской, и школа.

Если ребенок с детского возраста не переносит какого-либо давления, если ему не нравится, когда его заставляют что-то делать против его воли, не спросив, не поговорив, насильно, то, может, это тревожный сигнал? Родители Ходорковского в этом тревожного сигнала не видели.

Продленка быстро кончилась – родители не боялись оставлять его дома одного. Он в это время кастрюли мыл, а потом садился за уроки. Была еще улица со двором, как у всех. Пионерлагеря по путевкам от завода, как у всех. Ну, и естественный целый джентльменский набор для умненьких мальчиков – участие в районных и городских олимпиадах по химии, физике и математике…

Как все просто тогда было. А может быть, и не просто. Если ребенок с детского возраста не переносит какого-либо давления, если ему не нравится, когда его заставляют что-то делать против его воли, не спросив, не поговорив, насильно, то, может, это тревожный сигнал?.. Непонятно. Но родители Ходорковского в этом тревожного сигнала не видели. И ребенка не одергивали: «Не выпендривайся!» И, став взрослым, привыкнуть к какому-либо давлению Ходорковский не смог. Даже не пытался. Его принцип – никогда не изменять позиции под давлением силы, а не аргументов. И принцип этот, как вы уже поняли, появился не в тюрьме, а задолго до нее. Тюрьма и все произошедшее с ним этот принцип лишь закрепили.

Глава 2

Школа

…Всего этого, конечно, могло и не быть. Или быть – но совсем иначе, нежели чем теперь вспоминают пожилые учителя про школьные годы нашего героя. По прошествии лет у них, конечно, другой взгляд на вещи, многое забывается, смещается, события интерпретируются по-своему… И имея в виду например, Ходорковского, не исключено, что они говорят совсем о другом ученике и чужом поступке… Но напирают, что «это был именно» Ходорковский. И вспоминают о нем так, что у объекта этих воспоминаний могут встать волосы дыбом при прочтении этих строчек. И у его одноклассников могут встать волосы дыбом. «Потому что все было по-другому, и не так, и даже совсем не так… И вообще…».

А вообще мне кажется, что при всем перечисленном выше, что-то в этих воспоминаниях – пусть многое и «не так» – есть трогательное. Во всяком случае, безобидное точно. А учителей можно простить…

Итак. Ходорковский учился в «А» – классе 277-й московской школы, что на ВДНХ, недалеко от кинотеатра «Космос», куда класс порой табуном убегал с последнего урока, будучи уже в старшей школе, конечно… Учителя говорят, что убегал и Ходорковский. Одноклассники – что как раз Ходорковский никуда не убегал и оставался на уроке…

Еще про Ходорковского учителя говорят, что у него «уже тогда» были «особые организаторские способности». Вот вспоминают, как в 8-м классе в школе проходил «интеллектуальный марафон». Ученики командами переходили из кабинета в кабинет, где получали то или иное задание. Все прошло вроде бы здорово…

– Но вот Мише так не показалось, – говорит классный руководитель Ходорковского Екатерина Васильевна Мелешина. – Во всяком случае, по его серьезному лицу я подумала, что у него что-то случилось. Подошла к нему: «Что такое, Миш?». А он: «Как что? Кто так организовывает марафон?». – «Но ведь ребятам вроде было интересно». – «Вот именно что «вроде». Этой толчеи у дверей могло и не быть! Ну почему народ столпился, спрашивается? Ор, шум, гам, все не знают куда себя деть. Почему толпа такая, когда целый класс свободен? Ну, Екатерина Васильевна, ну… Надо было часть народа пустить туда, часть здесь поставить…

Результат – учителя порой приходили в замешательство. Учительница истории Людмила Павловна Бельчик отмечает, что, мол, на все праздники Ходорковский «дарил цветы» всему дамскому коллективу, покупал книги в ее, исторички, школьную библиотеку, провожал до дома биологичку, которая была в положении – нес ей авоськи с тетрадями… Ну и конечно, его за это и за многое другое «чертовски любили» и даже «испытывали к нему трепет». Причем как учителя, так и одноклассники. Последних он «не раздражал». А девочки в придачу еще назвали его «главный рыцарь нашего класса». Правда, наш герой всего этого не помнит. Как и того, что включал будто бы на переменах в радиорубке Штрауса и Высоцкого… «Рыцарем класса», оказывается, был совсем другой мальчик, а в радиорубке – это уже со слов одноклассников – никакого Штрауса, а уж тем более Высоцкого включать не могли. Песни в радиорубке врубали как правило из серии – «Мы вам честно сказать хотим – на девчонок мы больше не глядим»…

Из всего, что говорят учителя, наш герой не отрицает лишь того, что со школьных лет подрабатывал. В булочной, а потом – когда уже поступил в институт – дворником…

Почему пошел работать еще в школе? Согласитесь, трудно человеку, чьи родители были в лагерях, ответить на вопрос, почему он стал правозащитником. Так и Ходорковскому, родители которого всю жизнь трудились на заводе. Впрочем, как и родители не одной сотни детей из этой школы. Они, эти родители, вечно зарабатывали, вечно куда-то не успевали, спешили, падали с ног от усталости. Его с трех лет научат стоять в магазинных очередях. Все просто: мама встанет в одну очередь, а его поставит в другую. А он, чтобы никто не подумал, что мальчик просто так стоит, впритык прижимался к ногам какой-нибудь тетеньки или дядечки, и делал вид, что с родителем.

Вообще, в этой школе почти все были из простых семей. Почти у всех перед глазами пример родителей. Кстати, его родители не то, чтобы не казали носа в школу, но свойственным «предкам» давлением – «а что у нашего по математике, а что по химии, учтите, мы идем на химфак!» – учителей не отягощали. Считали: какую оценку получил, такую и заслужил. Ходорковский получал пятерки и четверки. Не сказать, что ему особо нравились все предметы. Пожалуй, разве что химия и физика. Ко всему остальному относился «с уважением». Иногда, впрочем, увлекался и улетал далеко и надолго. Его, например, могли сильно заинтересовать герои Рима, древнегреческие мифы и прочее. И порой он даже «использовал» в своем лексиконе древнегреческую лексику. «Чтой-то в классе такой бардак? Авгиевы конюшни, что ли?..». Так вспоминает историчка. А он вот этого не помнит…

А историчка помнит, что к определениям «умничка, чистенький, опрятный, одет всегда с иголочки» в его адрес в школе постепенно добавилось еще и «любознательный», «душевный» и «прагматичный». С ним, говорят, всегда хотелось советоваться «даже по каким-то педагогическим вопросам». Вот у них классе был мальчик-заика. Отвечал на уроках с трудом. Мучился и он, и слушающий все это учитель. А не спрашивать нельзя – учебный процесс. И Ходорковский этому учителю якобы говорит: «Не спрашивайте его на уроках, давайте ему письменные задания, он вам письменно ответит». Но учитель решил действовать своим методом – просто как можно больше разговаривала с учеником-заикой в неурочное время на всякие отвлеченные темы, и ребенок расслабился, перестала стесняться недуга при ответах, перестала мучиться и педагог. «Действительно, это результативней, чем письменные задания давать», – якобы одобрял Ходорковский. «И не возникало у меня никогда желания отрезать: «Я сама разберусь. То же мне советчик…», – говорит теперь учительница истории. – Почему-то мне, взрослому человеку, очень важно было его мнение. Вот мы с ним садимся за стол – он с одной стороны, я напротив. И просто разговариваем. Он мне аргументы, я ему аргументы. С ним всегда надо было так разговаривать. Ни в коем случае не давить, не говорить тоном, не терпящим возражений, как многие учителя делают. Он от этого отшатывался. Ему надо было объяснять свою позицию, разбирать его точку зрения, указывать на наши совместные ошибки, анализировать… Он только на аргументы подсаживался».

Еще учителя говорят, что к концу школы за Ходорковским закрепилось определение «лидер». Его слушали. К соответствующему выводу педагогический состав пришел, обнаружив однажды такую картину в школьном коридоре. Пыхтя, на полу дрались двое старшеклассников, а склонившийся над ними Ходорковский пытался их разнять. В итоге разнял, развел в разные стороны и устроил разъяснительную беседу. Как ни странно – слушали…

Впрочем, одноклассники говорят, что никого Ходорковский не разнимал, а дрался даже иногда и сам…

Ну и наконец, учителя вспоминают, что в его классе кто-то из ребят поднял тему национальностей и разбирал в этой связи каждого одноклассника: «тот еврей, тот мордва, а тот вообще татарин». Говорят, Ходорковский беседу пресек: «Какая разница, кто какой национальности? Главное не это. У меня вообще, если хотите знать, в семье интернационал. И что дальше?». Тема национальностей в классе больше не поднималась…

В общем, как-то вот так. Но наш герой говорит, что многого из этого не помнит, а что помнит – было «не так»…

Глава 3

Почва, идеалы, авторитеты

От темы тюрьмы не уйдешь даже в первых главах. В какой-то степени судьбы Филиппа Петрова (отца Марины Филипповны Ходорковской) и его внука Михаила Ходорковского схожи. Схожи в том, что оба в свое время жили ожиданием ареста. Дед ожидал ареста в 1937-м, внук – в 2003-м. Только если деда арест этот в 37-м чудесным образом миновал, то внука в спокойные, казалось бы, 2000-е – наоборот…

Дед Ходорковского был начальником главка в министерстве, которое всегда называлось по-разному – то Министерство машиностроения, то приборостроения, а в войну – минометного вооружения. И вот в том самом 37-м где-то около Твери строился большой комбинат. Петрова позвали туда главным инженером. Согласился. Уехал устраиваться, жену с дочкой должен был забрать, когда дадут квартиру. Но в первый же день приезда в гостинице ночью его разбудил телефонный звонок. Звонил секретарь райкома. Говорил быстро и отрывисто: «Выскакивай на шоссе, и чтоб через две минуты тебя тут не было». Он выскочил на шоссе, поймал грузовик и уехал в Москву. Дочка помнит, как отец стоит ночью на пороге их московской квартиры, а рядом с ним очень бледная мать. Еще довольно долго семья жила в ожидании ареста и постоянного страха, что вот-вот… Но миновало. А через какое-то время узнали, что, оказывается, в ту ночь арестовали абсолютно всех, кто так или иначе имел отношение к заводу. В том числе и того человека, позвонившего ночью в гостиницу Филиппу Петрову… Петрова же от дальнейшего ареста спасло только то, что его учетная карточка не успела вовремя дойти до заводского отдела кадров. Вот такая судьба. Но ожидание ареста, особенно по ночам, было. Когда пошли реабилитации, он пытался найти человека, который его спас. Чтобы поблагодарить. Но так и не нашел.

Это я к тому, что разговоры взрослых о лагерях, о массовых арестах и жизни в КАРЛАГах и ГУЛАГах Ходорковский, будучи ребенком, конечно слышал. Уж слишком много отсидело дедовских знакомых и друзей… Впрочем, не сказать, что деды и бабки грузили этим Ходорковского специально, постоянно рассказывая и предостерегая, мол, «Помни, не забывай».

Разговоры взрослых о лагерях, о массовых арестах и жизни в КАРЛАГах и ГУЛАГах Ходорковский, будучи ребенком, конечно, слышал. Уж слишком много отсидело дедовских знакомых и друзей.

Не сказать, что всему виной были и родители, что создали его такого, как оба сейчас в шутку говорят: «нагрузку для страны». Нет, они не создавали такой особой-разособой почвы, не вспахивали ее и не бросали туда зернышка, чтобы получить желаемый «продукт» в виде ребенка-вундеркинда, гениального химика, математика, нового Ландау, Эйнштейна или, на худой конец, диссидента. Это была обычная московская семья образца 60-х. Родители – обычные инженеры. Всю жизнь проработали на заводе «Калибр». Их история – это студенческий роман. Учились в одном техникуме – приборостроительном. Он – из бедной семьи. Отец погиб в 41-м где-то под Москвой. Могила не найдена. Мать осталась с двумя детьми одна. Работала всю жизнь на заводе. По две-три смены подряд. Неделями не бывала дома. Маленький Боря копался в помойках, побирался на вокзалах и в электричках, бродяжничал. Она – «из бывших», дед имел предпринимательскую жилку, имение под Харьковом. Мать работала в Большом театре в мастерских по декорациям. Отец… впрочем, про отца – начальника главка – мы уже рассказывали.

В общем, родители Ходорковского были очень разные. Она с молоком матери впитала хорошие манеры, с детства знала, какой прибор с какой стороны должен лежать на столе. Он, как можно догадаться, хорошими манерами не отличался. Правда, был не грубый, а веселый и немного чудной. Отслужил в армии. На фоне остальных ее кавалеров выделялся ненавязчивостью. Очень хорошо пел, что подметил даже живший с ними потом по соседству скрипач… Он ухаживал за ней два года. Отбил всех. Ходил по пятам. Стоял под окнами утром и вечером. Она отшучивалась. В какой-то момент ее мудрая мама скажет: «Или прогони, или выходи за него, что ж ты его мурыжишь!» Она уступила. Вскоре мама о сказанном пожалела – ну, хотя бы потому, что этот Боря даже в гостях не знал, какими приборами пользоваться, а пироги с картошкой почему-то запивал ананасовым соком…

Спустя 50 лет он будет называть ее ведьмой. Даже в гостях. При этом всегда поправляться: «Любя». Спустя 50 лет, приходя к сыну на суд, она будет держать себя подчеркнуто сдержанно, а «этот Боря» – вечно пропадать в разговорах с приходящей на процесс публикой, спорить и ругать власть.

…Итак, это была обычная семья инженеров, беспартийных и без связей. Советскую власть не любили. Но и диссидентами не были. Все в меру, без фанатизма. Сына – «будущую нагрузку для страны», как они теперь иногда шутят, – родили в 1963-м. Как деды и бабки, свое отношение к советской власти сыну не вдалбливали, всячески ограждая от своего влияния в этом вопросе. Считали: иначе испортят сыну жизнь. В их доме – сначала в коммуналке, а потом в кооперативе – при всем желании сын не мог найти на антресолях перепечатанные на машинке «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, или «1984» Оруэлла, или замятииское «Мы». И он их, соответственно, ни тайком со сверстниками, ни публично по вечерам с родителями дома не читал.

В общем, никакой диссидентской почвы родители Ходорковскому не создавали.

– У Миши над письменным столом висел барельеф Ленина и Красное знамя – все по его инициативе, – с некоторым укором на лице, переходящим в улыбку, говорит Марина Филипповна. – Что он читал? Все по школьной программе, плюс фантастику… Сами мы ему ничего диссидентского не впаривали. Мы с отцом, конечно, понимали, что порой он перегибает в сторону советской власти, но не вмешивались. Не агитировали против устоев, порядков, власти. Считали так: сам рано или поздно разберется. И он разобрался. Конечно, какие-то разговоры заводили, но ненавязчиво. Например, у нас часто бывала дома мама актера Евгения Весника. Ее муж, Яков Вестник, выходец из купеческой семьи, учился в Швейцарии, в Первую мировую вернулся, ушел в революцию, потом работал вице-президентом Амторга в Нью-Йорке и замом торгпреда СССР в Швеции, был главным инженером строительства нефтепровода в Баку, начальником прокатных цехов «Магнитостроя», основателем «Криворожстали», интеллектуал, умничка… В 30-х его арестовали и расстреляли, а жену на 10 лет сослали в лагеря[1]. И вот, вернувшись, она к нам часто приходила домой, рассказывала много… Миша все эти разговоры слышал, знал об этой жизни. Но пионерия для него в тот момент была важнее, – говорит Марина Филипповна и вспоминает такой случай.

Ему было 12. После школы – весь накрахмаленный, с выглаженным пионерским галстучком (форму эту обожал) – с двумя приятелями пошел гулять во двор. Недолго думая, все трое перепрыгнули через забор – за забором было кладбище. Там гулять-то, конечно, интересней.

– А у забора их встретила шпана какая-то взрослая, – рассказывает Марина Филипповна. – Ну, и давай приставать: мол, сняли свои вонючие пионерские галстучки, и засунули себе в рот, и жуйте. Мишка сказал: «Не буду!». Всем троим шпана накостыляла. Слава богу, не сильно. Пришла домой с работы – трое гавриков на диване в царапинах сидят. Рассказали все, повела их в милицию, весь вечер катались на милицейской машине по району – искали. Так и не нашли… Вот у Миши так всегда: «Я не буду!»

…Октябренок, пионер, комсомолец – вот его путь. Путь тысячи советских детей. Детей, которые не знали или смутно представляли себе, например, кто такие диссиденты. Есть только друзья и враги, уверены были эти дети. И отшатывались от другой, неизвестной жизни как от чего-то сложного, непонятного и бесперспективного…

Кстати, о перспективе. Ходорковский с детства хотел стать директором завода. «Родители всю жизнь работали на заводе, детский сад – заводской, пионерлагерь – заводской, директор завода – везде главный человек. Не космонавтом, не военным, а именно директором завода», – объяснял он Улицкой[2]. Эта мечта пройдет с ним школу и институт. А потом возьмет и исполнится. Конечно, не без усилий. Он будет директором завода, заводов, заводиков и огромного на всю страну завода – холдинга под названием «нефтяная компания ЮКОС»…

Ходорковский с детства хотел стать директором завода.

Но до «главного завода» в его жизни еще далеко. Пока последние классы средней школы. Он готовится к поступлению в Менделеевку. А куда еще? Ему ведь прочат большую карьеру в химической области, да и сам в этой сфере чувствует себя в своей тарелке. Дальше – успешное (набрал даже больше баллов, чем требовалось) поступление в ту самую Менделеевку. Без блата, без связей. На оборонный факультет шел целенаправленно, ориентируясь не столько на химическое производство, сколько на самое, по его мнению, главное – защиту от «внешних врагов». Есть свои, а есть чужие, от которых родину надо защищать…

– Своим основным образованием считаю полученное в МХТИ. Замечу: учился я не на «химика», а на инженера-технолога оборонной отрасли, т. е. готовили стать управленцем на заводе. Изучал и химию, и сопромат, и экономику промышленности. Всего в дипломе около 70 дисциплин. Университет, – пишет он мне через адвокатов из тюрьмы.

«Один день Ивана Денисовича» читает, потрясен, Сталина – внимание! – ненавидит «как опорочившего дело Партии в интересах культа собственной личности». К Брежневу, Черненко относится с юмором и пренебрежением – геронтократы, вредят Партии. Андропова уважает, несмотря на «перегибы на местах»[3]…

Ему было 18. Наивен? Как говорят те, кто окружал его в тот момент, и да, и нет. Это была скорее не наивность, а склонность к идеализации кого бы то ни было.

– Он всегда, что в комсомоле, что потом в бизнесе, уже будучи главой ЮКОСа, несколько идеализировал людей. Мы все, допустим, знали, что с тем-то и тем-то дело иметь не надо. А он давал человеку шанс, – говорят его товарищи по комсомолу. – Не верил в то, что о нем говорят. И часто не ошибался. Его единственная серьезная ошибка – это, пожалуй, только Путин. То ли он его идеализировал, то ли всерьез поверил, что с этим человеком можно иметь дело…

Но до Путина, как и до ЮКОСа, в жизни Ходорковского пока «опять же» далеко. Пока комсомол. Его привлекла комсомольская работа. Да, привилегии, да, дополнительные возможности для материального заработка, да, социальный лифт, структура, обеспечивающая реальный карьерный рост. Но ему нравились не столько привилегии, сколько оргработа. Ему нравилось то, что несколько лет спустя, когда никаких ВЛКСМ и КПСС уже не будет, назовут менеджментом. Он ловил кайф от того, что можно управлять, руководить, решать, брать ответственность на себя за людей, за коллектив, применять свои организаторские способности, и притом успешно. Он не задумывался об идеологии, не воспринимал комсомол как свое политическое призвание. Нравилась именно возможность самореализации производственника, менеджера. Нравилось, черт возьми, потому что был результат.

А добиваться результата в любой деятельности, за которую бы ни взялся, – это одна из его главных черт.

Он не задумывался об идеологии, не воспринимал комсомол как свое политическое призвание. Нравилась возможность самореализации производственника, менеджера.

Уже будучи в тюрьме, он объяснит Улицкой[4]: у него и таких, как он, – пусть их были единицы – в 80-е годы в комсомоле могла быть «позитивная» мотивация. Да, карьеристов там хватало, но ему нравилось не построение карьеры, а лидерство. Он не был педантичным комсоргом, подхалимом, докладывающим на собраниях. Его увлекало лидерство, потому что только лидер может стать директором завода. А карьерист – разве что замом, замом зама и т. д. На должности линейных руководителей карьеристов не ставят: они при всей своей щепетильности и гибкости валят дело. С делом могут справиться только лидеры и профессионалы. Не всегда удобные вышестоящему начальству…

И он мечтал стать «директором завода», успешно и первоклассно что-то производить, может, даже оружие для защиты Родины. И уже тогда он был «начинающим» лидером. Секретарь факультетского комитета комсомола, он спорил с ректором Ягодиным, не боялся высказать свою позицию, отстоять и даже сказать, что ректор не совсем прав по тому или иному вопросу. Так, отказывался исключать из комсомола отчисляемых из института – был убежден: не всякий комсомолец может быть способен к учебе. «А вот обратное, – писал он, – на оборонном факультете казалось абсолютно справедливым. Ведь мы должны при необходимости отдать жизнь за Родину даже в мирное время, а как это можно потребовать с некомсомольца или некоммуниста?» Ровно так и думал. И смело ругался с секретарем партбюро. Даже никаких опасений не ощущал.

В институте и комсомоле его принцип – никогда не изменять своей позиции под давлением силы – закреплялся. Закреплялась и такая черта, как договороспособность.

Комитет комсомола голосовал за его решения – практически стопроцентно. Ягодин называл Ходорковского «мой самый непокорный секретарь». Но никогда не давил. А ведь мог сломать. «Но не делал этого, позволяя закалиться характеру», – отмечал Ходорковский.

Итак. В институте и комсомоле его принцип – никогда не изменять своей позиции под давлением силы – закреплялся. Закреплялась и такая черта, как договороспособность. Только с одним условием – говорить с ним не с позиции силы, а с позиции убеждения. Учителя в школе это понимали. Ягодин это понимал. А Ягодина Ходорковский обожал. Он был для него идеалом.

Окружавшие Ходорковского товарищи по комсомолу говорят мне, что его потрясало то, как Ягодин умел повести за собой молодежь, как читал лекции студентам, как разговаривал и общался с ними – на равных.

Кто знает, может, потому он так и любил ездить по регионам и читать лекции студентам, отвечать на их вопросы, говорить за жизнь? Может, он в какой-то степени хотел воплотить в себе черты Ягодина, передать другим то, что в свое время вложили в него? Желание что-то дать молодежи – может, это чистое влияние ректора Ягодина?

Неизвестно. Опять же – близко знающие Ходорковского люди говорят, что это действительно так. Его же враги считают, что в регионах он просто-напросто лоббировал свои интересы. В том числе и среди еще неокрепших юных умов…

Сам он говорит, что Ягодин действительно ему многое дал.

Глава 4

Влияние Ельцина

– Мне повезло и второй раз, – напишет позже Ходорковский. – Секретарем нашего Свердловского райкома партии была Кислова, а членом бюро – секретарь ЦК по вопросам строительства Б. Н. Ельцин. Я получил от них настоящий урок мужества, когда их «гнобили», а они не сдавались. Причем Кислова не сдала Ельцина.

В общем, еще одним идеалом для Ходорковского был Ельцин. Когда Михаил его увидел, ему было 23, только-только окончил Менделеевку… Ельцину на тот момент было за 50. Именно в конце 80-х, и началась карьера Ельцина как политика, а не номенклатурного выдвиженца, – когда на пленуме ЦК КПСС он выступил с критикой Горбачева, вскоре лишился поста секретаря московского горкома и был отправлен на работу в Госстрой, что равнозначно ссылке…

Ельцин в тот период в основном всем все доказывал и отбивался от обвинений…

Впрочем, на тот момент они с Ходорковским еще не общались. В Свердловском районном комитете ВЛКСМ Ходорковский был освобожденным заместителем секретаря, Ельцин – после Пленума – членом бюро.

Общаться они начнут гораздо позднее. Когда уже будет защита Белого дома, работа в правительстве, когда, наконец, Ельцин станет президентом…

И что самое важное в этом их общении – как и с Ягодиным, Ходорковский мог спорить с Ельциным и совершать поступки, может быть, вызывающие недовольство. Потому что знал: хоть и вызывает время от времени раздражение «царя», последствий не будет. Например, за то, что ты указываешь на ошибки этой власти…

Нет, недовольство Ельцина крайних мер никогда не вызывало. Он мог не соглашаться или, как Ягодин, говорить что-то в духе «мой самый непокорный секретарь». И, наконец, он, как и Ягодин, мог Ходорковского сломить, но не стал.

– Ягодин и Ельцин – это люди, которые оказали на меня огромное влияние, – пишет автору книги Ходорковский из тюрьмы. – Я никогда не собирался стать похожим на них, мы совершенно разные люди, но их образ мыслей, многие их этические нормы воспринял как свои. Стремлюсь «соответствовать». Смешно, но, например, всегда общаюсь с людьми только «на вы». Кроме самых близких. Это – внешнее. А внутреннее – «вольтерьянство». Готовность услышать любую иную точку зрения, в том числе и о себе. Признание важности и нужности «оппозиции». Независимой, а не кукольной. Откуда это у них, у продуктов тоталитарного режима? Не знаю. Возможно, просто величие души. Большие, могучие люди, по-рыцарски относящиеся к оппонентам. Драка? Да! «Добить» противника? Нет, скорее, подать руку. Наверное, так можно сформулировать главное, в чем они были и остаются для меня идеалом. Возможно, Ельцин – чуть в большей степени, так как его я знал чуть ближе и много лет работал рядом. Да и ситуации, в которых мы оказывались, были поострее. 1991, 1993, 1996…

Идеалом для Ходорковского был Ельцин.

Ходорковский считал себя членом команды Ельцина. Именно потому, говорит, шел защищать в 91-м Белый дом, в 93-м – мэрию, а в 95-96-х вошел в неформальный предвыборный штаб. Именно из-за него, говорит, не выступал против Путина, хотя имел о нем свое мнение. Еще признает: говоря о Ельцине, не может быть беспристрастным, понимает все его недостатки, не забудет возвращение «товарищей из органов», чеченскую войну, штурм Белого дома… Но судить не возьмется. Говорит, не имеет права. Ельцин останется для него главным идеалом…

– Я считаю, он по-дурацки попал в эту историю лишь по причине того, что недооценивал Путина как человека из КГБ, – говорит Марина Филипповна. – Надо уметь чувствовать. Наше поколение умело; мы знали, что это за люди. А они только читали и слышали об этом – не доходило. Люди из органов не умеют создавать, их учат разрушать. Если бы Миша это понимал так, как наше поколение, он бы вел себя по-другому. А Миша привык к Ельцину. При всех отрицательных качествах у Ельцина было одно положительное. Как говорил Миша, «мам, ему можно все сказать. Абсолютно. Он может соглашаться, может не соглашаться. С ним можно говорить как со старшим товарищем». Ему в голову не приходило, что Ельцин мог какие-то репрессивные меры предпринять. А вот когда со стороны Путина начался наезд, Миша уже понимал: репрессии будут, но рассчитывал, что только против него будут. Но что компанию раздавят, что Сечин по его следам пойдет, идеи украдет – и с обменом акций, и с «Восточным потоком». Это же все Мишкины идеи и задумки – нет, этого Миша даже не представлял…

Говорят, что у Ельцина и Ходорковского очень много схожего. У первого – «ссылка» в Госстрое, у второго – «ссылка» менее приятная и уж слишком затянувшаяся… Оба по-своему бодались с властью. Один из них это бодание продолжает. Для этого нужно иметь нерядовой характер. Оба – и Ельцин, и Ходорковский – люди ярко выраженных лидерских качеств, азартны, обаятельны, харизматичны, патологически любящие свою работу, жесткие, когда надо, щедрые, с размахом души, с большим жизненным багажом…

Леонид Невзлин, один из бывших руководителей и акционеров ЮКОСа, говорит, что эти черты в Ходорковском проступили довольно рано.

– Мише было 23 года, и уже тогда люди безошибочно понимали: он – лидер, разговаривать надо именно с ним. И происходило это не потому, что он обладал какими-то выдающимися внешними данными. Просто сила духа, сила интеллекта и чувство личной свободы в нем были буквально осязаемы, создавая ту особую ауру, которая и являлась отличительной чертой Ходорковского. Как-то так получалось, что он всегда был первым и далеко впереди всех.

– Когда я пришел к Ходорковскому на собеседование в «МЕНАТЕП», помню, мы беседовали о политике, экономике, о Советском Союзе, о развале страны… И меня поразила оригинальность и неординарность его мышления, какая-то не по годам мудрость, – говорит Алексей Кондауров, генерал-майор КГБ (ФСБ) в запасе, бывший глава информационно-аналитического управления банка «МЕНАТЕП», а затем ЮКОСа. – Мне тогда было 44, ему – 30. Четырнадцать лет – разница. Жизненный опыт разный. Я много чего повидал к тому времени… Но когда я с ним говорил, мне казалось, он старше меня и больше видел. Какая-то глубина не по возрасту чувствовалась в нем. Так что после собеседования с ним мне уже никуда не хотелось идти. А ведь после ухода из комитета безопасности у меня было несколько предложений в разные места. К Гусинскому, в том числе, звали… Остался у Ходорковского.

В общем, все эти качества Ходорковского, так напоминающие ельцинские, были присущи нашему герою и в 20 с лишним, и в 30, и в 40, и после 40…

Пожалуй, небольшое отличие между Ельциным и Ходорковским лишь в том, что первый был склонен к некоторому эпатажу, порою переходящему в крайности, в общении – косноязычен, прост и прямолинеен.

Сам Ходорковский говорит, что работа с Ельциным «не вызывала у него «внутреннего протеста». То есть не просто не будет что-то делать под давлением силы, а еще, если вдруг им овладеет внутренний протест, он тоже не будет ничего делать.

В общем, необычный человек. Если еще учесть, что вырос в «совке», где всем детям советовали свои внутренние протесты и переживания засовывать куда-нибудь подальше…

– А еще я очень уважаю Маргарет Тэтчер как великого государственного деятеля, управленца, который смог реально рационализировать экономику и бюрократический аппарат современного государства… – пишет мне Ходорковский из тюрьмы. Но это, видимо, уже совсем другая история…

Глава 5

О чем умолчал Путин

А что еще не вызывало у Ходорковского внутреннего протеста? Видимо, Центры научно-технического творчества молодежи. Иначе как объяснить, что он даже не расстроился, когда после окончания Менделеевки ему не дали направления в научно-исследовательский институт, чьей тематикой он вроде бы интересовался…

1987 год. Он пробует создать свой ЦНТТМ. Ведь классно же! Именно сейчас могут быть востребованы инновационные проекты, многие из которых он видел пылящимися на полках в институте из-за неповоротливости бюрократической машины… Так что планов с головой окунуться в науку и посвятить ей, может быть, всю жизнь, у него к моменту окончания вуза не было. Просто так складывалась жизнь, что именно на период его молодости попала пора под названием «перестройка».

Постановление об образовании единой общегосударственной системы ЦНТТМ по всему СССР издает Горбачев. Это те самые ЦНТТМ, зарождавшиеся в недрах комсомола, те самые коммерческие предприятия, участие в которых Ходорковскому как бы невзначай, неофициально недруги поставят потом в вину. Да что ЦНТТМ, – даже комсомол в вину некоторые умудрятся поставить. Причем как бы «свои». Причем когда он уже в тюрьме сидеть будет…

Но до известных слов Олега Дерипаски о том, чего, мол, ждать от человека, который вышел из комсомола и не служил в армии, а также до тюрьмы в жизни Ходорковского еще далеко. А пока, пока он создает свой первый ЦНТТМ. Во Фрунзенском районе. Снимает маленькое помещение. Стол и два стула. Набирает несколько человек из Менделеевки. Начинают с компьютеров, как называет их его жена Инна, – «таких штуковин бешеных размеров». «Штуковины» привозят из-за рубежа, переустанавливают на них русскую клавиатуру, не без помощи друзей – «ботаников» из Менделеевки разрабатывают программное обеспечение и продают…

У Ходорковского не было «внутреннего протеста» к такой штуке, как приватизация.

В его центр тянутся люди. Он ведь все предусмотрел: и расклейку объявлений, и рекламу в газетах. В одной комнате уже тесновато… По объявлениям в центр заглядывают и остаются в нем Невзлин из «Зарубежгеологии» и Сурков – из Института культуры. Режиссерский Сурков так и не окончит. А жаль…

Года через два центр превратился в банк. В банк «МЕНАТЕП».

Ну, и, конечно, у Ходорковского не было «внутреннего протеста» к такой штуке, как приватизация. С той лишь оговоркой: приватизация для него означала не деньги, а скорее возможность исполнить ту самую детскую мечту – стать директором большого на всю страну завода. Начинает со следующего – приватизирует почти всю отрасль производства стройматериалов Москвы, ряд металлургических заводов и прочее-прочее-прочее… Затем, окрепнув и встав на ноги, переходит к крупным научно-промышленным комплексам. И в 1995–1996 годах становится директором очень большого, на полстраны, завода – ЮКОСа. Мечта осуществилась.

Тут остановлюсь. О законности или незаконности, справедливости или несправедливости приватизации – не рассуждаю. Скажу только одно. Наш герой считает ее несправедливой. Но – законной. И это единственное обвинение – несправедливость приватизации, – которое он признает. И признает публично – в прокуратуре, в судах и… На этом «и» тоже остановлюсь. Потому что это «и» как-то очень усиленно замалчивает премьер Путин, а именно то, что приватизация 90-х годов могла быть реабилитирована. Весной 2003 года Ходорковский пошел к тогдашнему премьеру Михаилу Касьянову и предложил компенсировать издержки приватизации. Обсудив все с руководителями РСПП и крупными бизнесменами, Ходорковский даже разработал соответствующий законопроект, который и передал в правительство. Суть проекта – обязать владельцев крупных предприятий, приватизированных в 90-е годы, выплатить в бюджет РФ около $20 млрд. Выплаченные деньги Ходорковский предлагал сконцентрировать в специальном национальном фонде для финансирования общегосударственных стратегических программ. Касьянов передал проект закона Путину. Путин… промолчал. Правда, совсем замолчать не удалось – об идее Ходорковского компенсировать издержки приватизации 90-х рассказал в Европейском суде, давая там показания, Касьянов. Аналогичные показания он дал и в небезызвестном Хамовническом суде. В последнем, правда, все показания свидетелей защиты проигнорировали или извратили. Точно так же, как Путин проигнорировал предложение Ходорковского…

Это я все к тому, что за свою мечту – ЮКОС – Ходорковский расплатиться все же хотел и даже способ придумал, как это сделать.

За свою мечту – ЮКОС – Ходорковский расплатиться все же хотел и даже способ придумал, как это сделать.

А что касается «мечты», то она в 1995–1996 годах досталась ему вымирающей и вся в долгах. Он бросит все остальное, чтобы поставить на ноги ЮКОС. Бросит банк, распродаст и раздаст почти все ранее купленные предприятия. И будет вытаскивать ЮКОС из дерьма. Отныне все время проводя только на нем, на «заводе», к встрече с которым готовился всю предыдущую жизнь. Не вылезал из командировок, устраивался работать на месторождения в далеких регионах, в грязной спецовке вместе с работягами махал кувалдой…

В общем, необычный человек. Вот зачем ему, главе компании, сидеть на месторождении?.. А затем, что это очередная черта его характера – выжимать максимум из ситуации, в которой оказался. О ней стоит рассказать подробней…

Глава 6

Учеба

В начале 90-х в возрасте 30 лет он понял, что со всем его огромным опытом и солидным образованием – Менделеевка и Плехановка (экономический) – ему не хватает другой базы – общеобразовательной. Литература, философия, искусство. Нет, конечно, как и все, в школе читал, но… Но в общем, пробел. А без них никуда, считает он. И один из заслуженных сотрудников «МЕНАТЕПа», пожилой и уважаемый человек, в прошлом журналист «Правды», Геннадий Вохмянин получает от него задание – взять над ним, Ходорковским, шефство. Берет и каждую неделю носит ему стопки книг, рекомендованных для обязательного прочтения. Плюс еще списки с указанием дополнительных книг. Стопки Ходорковский прочитывал от встречи до встречи. Несмотря на колоссальную занятость. И так семь лет подряд. Скоростной метод образования. Прочитывает что-то из русской и зарубежной классики, философию и историю. А также современных авторов – как отечественных, так и зарубежных…

– Я читаю книги двух типов, – пишет автору Ходорковский из тюрьмы, – «художественную литературу» и «учебники». К «художественной» отношу самые разные по качеству произведения, которые отвлекают, позволяют «отключить» логическое мышление и воспринимаются мной в виде образов, картинок. Типа «смотрения в окно из поезда». «Учебники» – то, что дает знания о фактах или о ситуациях, которые мне не довелось пережить или наблюдать воочию, но которые иногда подсказывают новые идеи, подходы к проблемам. Читать учебник – работа.

Совмещение «жанров» – редкость. За что ценю, например, некоторые произведения Стругацких. Однако их приходится перечитывать по многу раз. Чтобы понять разные «горизонты». Книги XIX века и более ранние не читаю. Для меня они слишком «затянуты». Это касается и Толстого, и Канта. Конечно, на самом деле, много чего прочел, но не люблю и не считаю рациональным тратить время на самостоятельный поиск отдельных «мыслей». Работа уже проделана специалистами, а повторять их труд мне поздно. Поэтому и попросил (у Вохмянина. – В. Ч.) список «опорных трудов». Остальное – по «хрестоматиям». Я «технарь», и это неистребимо.

…Директор института экономики и авиационной промышленности (институт приватизировал ЮКОС) Александр Исаев каждый раз выходил из кабинета Ходорковского в полном замешательстве. Исаев и ряд его сотрудников по заданию Ходорковского делали экономический анализ приватизированных ЮКОСом промышленных структур. Профессора ездили в командировки, месяцами сидели на предприятиях, исследовали хозяйственную деятельность и потом привозили готовый отчет Ходорковскому. Лауреат госпремии за создание систем вооружения для МИГ-29, доктор экономических наук, ученый Исаев за свою жизнь встречал столько и стольких, что удивить его уже мало что могло. Но методы работы Ходорковского с многостраничными докладами приводили Исаева в смятение. Взяв в руки 300-страничное исследование, Ходорковский не откладывал его в сторону со словами «изучу на неделе», а тут же начинал читать, перелистывая страницу за страницей. Вдруг останавливался и задавал вопросы, потом снова перелистывал страницы, снова останавливался и задавал вопросы. В итоге – за 30 минут все основные проблемы того или иного предприятия были понятны не столько Ходорковскому, сколько авторам этого самого доклада…

– Представляете… – весь день потом рассказывал коллегам Исаев.

В общем, сотрудники были убеждены: их шеф прошел суперкрутые курсы скорочтения. Хотя ничего подобного тот не проходил.

– Специально скорочтению не учился, – опять объясняет Ходорковский, – но читаю очень быстро и именно тем способом, которому учат. Почему? Никогда не учился читать «вслух», т. е. «проговаривать» слова при чтении. Мой мозг воспринимает слово как единый объект, а не по буквам. Однако у такого метода есть и огромный «минус». Я люблю слушать стихи, но не способен их воспринять «с листа». При скорочтении полностью теряется «ритмика» стиха.

Потом Ходорковский понял, что надо браться за английский. Какие-то знания, конечно, были, но разговорный – никакой. Сказано – сделано. Учил в командировках, в самолетах – везде, где только мог. Даже до такого доходило.

Высшее звено компании, глядя на Ходорковского, в какой-то момент стало автоматически тянуться за ним. Никого не заставляли, но народ ринулся тоже получать второе или третье образование…

– Как-то Ходорковский с командой летел в командировку в Апатит, – рассказывает Алексей Кондауров. На недавно купленном для совета директоров и правления Ту-134. С ними летел какой-то американец – они ему хотели что-то в Апатитах показать. Миша тогда серьезно поднимал английский и старался его как можно чаще практиковать. И весь полет сидел и беседовал с этим американцем. Когда самолет уже подлетал к Апатитам, выяснилось, что погода нелетная – сплошной туман. В Апатитах и так трудно сажать самолет – везде Хибины. А тут ко всему прочему и погода. Пилот заходит на посадку – промахивается. Уходит на второй круг. Опять заходит на посадку – опять промах. Опять уходит. Опять на посадку – опять уходит… Все, кто сидят в самолете, уже напряженные, а Миша спокойно болтает с американцем. Пилот опять промахивается. Все уже чуть ли не с жизнью прощаются. А Ходорковский продолжает болтать с американцем. Один из сотрудников к нему подходит: «Михал Борисыч… это самое… давайте на Мурманск уйдем». А в Мурманске погода действительно была получше. Ходорковский на сотрудника посмотрел и говорит: «Андрей, ну, ты же крест на груди носишь! Че ты? Сядем. Пилот у нас классный». Ну, и с четвертого раза они все-таки сели…

Нужна была юридическая база – проходил курсы. Консалтинг, аудит, налоги – тоже курсы.

– Еще, – добавляет наш герой, – учился в ВЮЗИ (Московская государственная юридическая академия. – В. Ч.), специальность «государственное строительство», в Плешке – «маркетинг». Послушал «общие установки», чтобы понимать подходы к проблеме. Затем много работал с консультантами из знаменитых международных компаний, занимающихся вопросами управления: McKinsey, Arthur D. Little (консалтинг), Anderson Consulting. Мог себе позволить и позволял «индивидуальное обучение». Считаю себя неплохим специалистом-практиком в области управления крупными хозяйственными комплексами. В тюрьме «добираю» политологию, т. е. специфические приемы госуправления…

И что удивительно – высшее звено компании, глядя на Ходорковского, в какой-то момент стало автоматически тянуться за ним. Никого не заставляли, но народ ринулся тоже получать второе или третье образование…

Ну и, наконец, с приобретением ЮКОСа Ходорковскому нужно было понять, что такое нефтянка. Менделеевку он, конечно, оканчивал, но факультет-то был оборонный, и кроме общих знаний о нефти – ничего.

Он начинает изучать неизвестную для него сферу. Погружается в предмет с головой. Безвылазно пропадает в командировках, объезжает трудовые коллективы на гигантской территории в сотни тысяч квадратных километров. Наконец, сам поднимается на буровую, работает с кувалдой на месторождениях. Устраивается в бригаду капитального ремонта скважин. Ему надо понять внутренний процесс. Интересуется всем: составом нефти, схемой прокачки, технологией сброса воды, технологией отчистки, обводненностью, технологией доведения нефти до качества ГОСТа… Рабочие и не догадываются, что это «тот самый хозяин». На вид вроде «обычный мужик», «не шибко разговорчивый», «работящий», «слушает, что ему говорят, запоминает». На буровой среди рабочих, не подозревающих о присутствии начальника, стоит привычный мат-перемат. «Коля, ну, куда ты несешь эту ху…ню», «мужики, ну, вы че как муд… Забыли, че делать надо?»

Так наш герой проводит две недели.

– Потом мы на джипах с охраной приезжаем его оттуда забирать. Руководителя бригады чуть инфаркт не хватил, когда ему объяснили, что это и был владелец компании. А бригадир его поставил на тяжелый участок с кувалдой. Бригадир ушел в запой… – рассказывал спустя несколько лет на втором суде Ходорковского депутат Госдумы Илья Пономарев, который некогда работал в ЮКОСе и занимался там инновационными технологиями.

– Как чудачество эти его поступки в компании не воспринимали, – подчеркивает Алексей Кондауров. – Относились к нему как к непререкаемому авторитету – ведь глубоко знал тему, которой занимался в данный момент. Порой лучше руководителей подразделений. Даже для нефтяников с громадным опытом он был авторитет: нефтянку изучил с ходу, быстро освоил… Сначала нефтяники относились к нему настороженно, но потом признали за своего.

– Вот почему, когда ЮКОС появился, он чуть ли не с буровой путь начинал? – с детской гордостью в голосе спрашивает жена Ходорковского Инна и сама же отвечает: – Ему это надо было не для того, чтобы показать, какой, мол, я крутой, я был там и там. Ему надо было понять азы, от самого начала до самого конца. И только тогда можно иметь право что-то говорить. Меня он тому же учил. У меня всегда разные творческие процессы в голове витали. То я хочу создать библиотеку, то аптеку, то еще что-то. Когда я с ним советовалась, например, по аптеке, он мне говорил: «Инн, смотри: тебе надо с аптекаря начать для того, чтобы вообще понять, что это за сфера. А лучше вообще пройти курсы. Начни с медсестры. С тряпкой повозись. Пройди все, пойми подноготную. А уже потом руководи аптекой…». Я с ним согласна. Для меня это совершенно нормально – с тряпкой возиться. Если бы я из золотой молодежи была, то, конечно считала бы для себя это неприемлемым. У нас многие знакомые «улетели мозгами», и их уже не вернешь. Это не мой путь.

– А история с аптекой чем закончилась-то?

– Закончилась плохо. Потому что я не люблю, когда мне не дают самостоятельности. Слишком много людей было в этом задействовано. И в какой-то момент я сказала: «Нет, ребята, или я, сама, или ничего». И все рухнуло. Точно так же окончилась моя идея озеленить и переустроить территорию в Кораллово (лицей-интернат для детей-сирот «Подмосковный» – В. Ч.). А так как мне тяжело бороться с мужем, который хочет мне добра, соответственно вся эта моя самостоятельность просто каждый раз обессмысливалась. Может, он боялся моей самостоятельности? Не знаю. Может, это чисто мужское собственническое в нем говорило? Мол, «фиг тебе, а то отпочкуешься от меня…» – Инна смеется. – Хотя зря он так думал.

Приблизительно в те времена (середина 90-х), когда Инна загорелась аптеками, библиотеками и прочим, он переводил свою компанию на электронный документооборот. Делал это самым первым. Страна еще 10 лет будет жить на бумаге, а в ЮКОСе все будет держаться на электронном документообороте.

Даже внутреннее общение сотрудников шло через электронку. Так что прокуратуре потом придется в большинстве своем изымать не документацию, а грузить в свои машины сервера…

Но до обысков еще далеко, а пока Ходорковский делает документооборот обязательным – издает приказ и, не принимая никаких возражений, требует его исполнения. И попробуй не исполни: если на столах увидел бумажки – штраф…

– С мужем никогда работать в жизни больше не буду, – говорит Инна Ходорковская. И штрафы, которым ее муж порой подвергал сотрудников, здесь ни при чем. У Инны претензии те же – муж не давал ей самостоятельности.

«С мужем никогда работать в жизни больше не буду», – говорит Инна Ходорковская.

– Вообще-то мы вместе работали с института, но я ему там не подчинялась. А когда я уже была в банке «МЕНАТЕП» кадровиком, а потом в валютном отделе, Миша приводил мне все новых и новых людей, хотя я запросто могла справиться одна, мне это было интересней. Я ругалась: «Это мой блок работы, не лезьте». А люди в мой блок работы лезли. Тут загвоздка была в том, что он-то – начальник, на него смотрит коллектив. А я была единицей этого коллектива, была под ним. И меня возмущало: а как же я под ним?! И вот мы приходим с работы домой и начинаем выяснять отношения – и «кто есть кто», и «что я сделала не так», «а я так бы могла сделать»… В общем, такая ерундовина творилась. Была уже не семейная жизнь, а разборки. Мне это ужасно не нравилось. Плюс я была в тот момент уже беременна Настюхой (она в 91-м родилась) и ко всему прочему истерична ужасно. Беременных вообще лучше не трогать. То тошнит, то пятое, то десятое. В итоге, может, просто сошлись все эти неблагоприятные периоды и потому не получилось долго работать вместе? Не знаю. Я еще где-то полгода пробыла в «МЕНАТЕПе», а потом ушла. Причем ушла обиженная и непонятая им. «Я же такая разэтакая… Я такая… А он… – Инна смеется, потом задумывается. – Конечно, у меня были амбиции. Но в ЮКОСе я уже не работала. Ушла, когда они переходили в эту новую структуру».

Глава 7

Любовь

– Так ударило-то не мне! Ударило-то ему! – смеется Инна, когда я спрашиваю, как они познакомились. – Первый раз я его увидела в 17 лет, когда пришла в Менделеевку после школы. Меня ничего не ударяло, на меня просто свалилась эта взрослая жизнь – огромный менделеевский институт, учеба, работа в комсомоле с его комсомольскими взносами, рассылками писем, поиском комсомольцев, у которых надо было выколачивать эти взносы несчастные по две копейки с бедных студентов… Когда я пришла в комсомол, эта гоп-компания, в которой был и Миша, перекрестилась и со словами: «Боже мой, мы нашли дурочку, пусть она с этим сидит» переложила на мои плечи всю документацию до пола. Слава богу, у меня были навыки распределения всего по темам, и я разобрала все стопки. Было тяжело: каждый месяц надо было ехать в Свердловский райком и сдавать отчетности. Первый отчет я делала месяц вместо положенных двух часов. Потому что этот комитет не дал мне исходных данных – надо было все самой распределять по декадам, по группам, по факультетам… Над годовым отчетом мы с Михаилом Борисовичем сидели полночи. Я считала карточки, ничего не сходилось. Я снова считала, опять не сходилось. Я психую, в мыслях говорю себе: «я должна», «я комсомолка»… А он с ухмылкой, саракастически смотрит на все это безобразие – то, как меня колотит, как я переживаю, как спрашиваю: «Что делать?», «Как же теперь быть?», «Вдруг я не сдам этот отчет?». Помогает, но смотрит на все с полуулыбкой. К тому времени он уже свою школу прошел, а я только начинала, для меня все было оголено… И как опытный боец он достаточно долго смотрел на все, что происходит со мной. Ждал, когда меня «отморозит» от месячного отчета, от годового, потом от экзаменов институтских. У меня то и дело были эмоциональные срывы. Он меня постоянно во всем опекал. Помогал готовиться к высшей математике на первом курсе. Даже инженерную графику мне начертил. Начертил очень грязно. Я вопила: «Что ты здесь грязь устроил?» Мне ведь надо все тоненько, красивенько… В общем, Миша был везде, во всем пытался помочь, успокоить, чтобы я с этой взрослой жизнью не тряслась. И так мы и шли, пока в какой-то определенный момент он не сказал: «Да плюнь ты на этот институт. Че ты?» Не знаю, почему так легко отказалась от института. Химию я реально любила. Ну, так жизнь повернулась, и ушла я из этой химии благополучно. Или неблагополучно. Не знаю.

Так серьезно только он ухаживал. И так долго. Он очень серьезно к этому подходил, как и вообще ко всему.

Когда мы встретились, его сыну было 2 года. С женой развелся. Почему? Никогда не интересовалась. Что он увидел в свои 23 года во мне? Не знаю. Мне вскоре исполнилось 18, вокруг было много разных ребят – мальчиков с факультета, все такие красивые, самостоятельные, но так серьезно только он ухаживал. И так долго. Он очень серьезно к этому подходил, как и вообще ко всему. И потом, он не дал шансов никому из моих кавалеров. Никому.

– Дрался, что ли?

– Я не знаю. Никогда не выясняла, что он там с ними делал… Но шансов он не оставил никому. А что касается меня, знаете, отца у меня не было и, как это по Фрейду говорят, не с кого мне было лепить. У меня не было никаких определенных характеристик будущего мужа. Да я об этом вообще не думала. Есть люди, которые в 17 готовы к партнерским отношениям, есть те, которые в 17 не готовы. Я была из числа последних. Не торопилась. У меня только начиналась взрослая жизнь – учеба, карьера, я только-только разбираться начинала в жизни. Считала, что нужно сначала разобраться с социумом, с работой, с собой… А в 1988 году произошла трагедия с моей родной сестрой… Она для меня очень близким человеком была. Мама поднимала нас одна, работала главным бухгалтером на заводе, уставала страшно, плюс постоянно не хватало денег, плюс нервная работа… Ей было не до нас просто. И сестра (она, как и Миша, была старше меня на 6 лет) закрывала меня от всего негатива – от маминой усталости и раздражения, всегда подставляла свою спину под эти удары. Она для меня была всем. Я смотрела на нее, открыв рот. С мамой ничего не обсуждалось, а с ней обсуждалось все.

…Это была автокатастрофа. На МКАДе не было разделителей, как сейчас – бетонные перегородки. Была весна, везде лужи. Ее сбил КАМаз. Мужик не виноват – они просто не разошлись. Он объезжал лужу, а она ее обходила. И они встретились на пустом МКАДе. Врачи сказали, что сестра жила первые 15 минут…

Я потеряла цель в жизни, интерес, себя. Ходила, как раненый зверь. Кажется, это только с чужими может случиться что-то страшное, а когда случается с твоими… Первые пять лет вообще не могла очухаться. Рана болит и болит. И мама рядом, которая вообще этого пережить не может…

Миша ближе всех оказался. Ближе и душевнее. Хотя мужчина и душевность – редкие качества. Но вот он такой.

Миша ухаживал в сто раз лучше остальных – потому что надо было меня вытаскивать из этого состояния. Он, по-моему, единственный, кто вообще узнал о трагедии, и пришел сразу ко мне. Я в депрессии, он опять меня вытаскивает, я в депрессию, он опять вытаскивает…. Смешит, сидит, ждет, когда у меня лекции окончатся, у дома на улице ночует. Он везде был. Просто везде. Мужики молодые – они вообще бестолковые, но он, видимо, интуитивно все понимал. Постоянно что-то выдумывал, вытаскивал меня, по каким-то тусовкам мы ходили, куда-то ездили, что-то смотрели, в движении все время были. А другие… Они просто ухаживали, и все. А Миша ближе всех оказался. Ближе и душевнее. Хотя мужчина и душевность – редкие качества. Но вот он такой. Спасал меня, реанимировал.

– А с годами эта душевность не прошла? – Спрашиваю я ее.

Инна задумывается.

– Да нет. Если бы мы сжились, как сиамские близнецы, как многие люди сживаются друг с другом, может быть, эта его душевность и ушла бы. А так между нами постоянно было расстояние. Раньше – из-за его командировок. Теперь… из-за того, что есть это «теперь». Но мы никогда не жили, как сиамские близнецы. Не происходило такого и не будет происходить. Мы уважали свое частное пространство. У каждого должен быть свой угол, свой мир. Хочешь – впускай в этот мир людей, не хочешь – не впускай. У нас вся семья такая, мы всегда на расстоянии, но духом вместе. Так что душевность его никуда не ушла.

Глава 8

Дети

– Мужики, привет! – по утрам Ходорковский всегда совершал традиционный ритуал. Вставал, выходил из комнаты, проходил мимо комнаты близнецов, заглядывал и приветствовал, махая рукой: «Мужики, привет!» А «мужики» – близнецы Илья и Глеб – сидели перед ним в памперсах и что-то радостно издавали в ответ – говорить еще не умели.

Ходорковский шел дальше. В комнату дочери Насти. Аккуратно присаживался на краешек кровати, улыбался: спит, не шелохнувшись, как всегда, не помог ни один Настин будильник, которые она заводит и ни на один никогда не реагирует. Не помогало ровным счетом ничего – ни мобильный, ни пейджер, ни обычный будильник, ни даже стакан с водой. Последний она каким-то труднообъяснимым способом прикрепляла к потолку, привязывала к нему один конец веревки, второй конец – к будильнику, что на столе. Когда будильник звенел, вода выливалась на Настю, она просыпалась и… засыпала снова.

Как правило, Ходорковский в таких случаях тихонько доставал ее ножку из-под одеяла и начинал щекотать пятку… В комнате раздавался крик, ворчание: «Пап, ну опять… ну зачем так пугать…» – и Настя просыпалась.

– Такой утренний ритуал у Миши с детьми происходил каждый день, – говорит Инна. – Знаете, человек себе наметил приоритеты в жизни – как все должно выглядеть – и им следует. Он четко следил, чтобы ритуал соблюдался. Вечером, когда приходил, дети уже спали, а по утрам все было так, как я рассказала. В выходные у него тоже были свои традиционные ритуалы. Он мог взять близнецов, когда они немного подросли, и возле дома учить их разжигать костер, хоть они и маленькие. Но реально учил. Они пережигали все сухие ветки и прочий мусор, который валялся у дома. В общем, такие чисто мужские вещи…

Инна говорит, что ее муж относился к маленьким детям как к инопланетянам. «Он по-другому НЕ УМЕЕТ, – она сама выделяет и растягивает это слово. – Детей он воспринимал как личностей только с 14 лет. Он считал, во всяком случае, у меня складывалось такое впечатление, что ребенок, родившись, уже должен все понимать. А так как близнецы ничего не понимали и не умели, они для него были инопланетянами. Ему было тяжело с ними общаться, он не мог включиться во взаимодействие. Если мать может их взять, отшлепать, накормить, заставить что-то сделать, справиться с проблемой, то он просто был в растерянности. Вот оно, непонятное существо, стоит перед ним и чего-то хочет. Миша искренне не понимал, почему это существо само не может сделать то, что хочет. Инопланетяне совершенные! Он к ним очень уважительно относился, как к маленьким взрослым, с которыми непонятно, как себя вести и что вообще делать. Никогда не начинал при общении с ними переходить на их уровень, подстраиваться под них, как это делают многие родители. Не сюсюкал. Был с ними уважителен и серьезен. Понимал, что надо по-другому, но не знал как – считал, что ребенок родился, и он уже взрослый. Ему очень трудно сесть, как мне, например, и разжевывать, объяснять, чтобы в ребенке это осело. У Миши нет такого. Ему надо по-братски – пинок не пинок, «Мужики, привет!»»

И так, говорит Инна, у Ходорковского было со всеми детьми, не достигшими возраста 12–14 лет. Со старшими – Пашей и Настей – отношения, конечно, обстояли иначе.

Я спрашиваю обоих, что он был за отец и как воспитывал. Оба отвечают, что как такового специального воспитания не было. Но почему-то оба (а с каждым мы разговариваем наедине) в первую очередь вспоминают одно и то же: «Когда был чем-то во мне недоволен, начинал говорить тихо, очень тихо».

– И все! Я сразу все понимала, мне ничего не надо было больше, только бы не слышать этот полушепот… – смеется Настя.

– И вот он отходил в сторону, на меня не смотрел и говорил что-то тихо, потом еще тише, потом еще… Словно сам с собой говорит… – Паша тоже смеется, вспоминая чем-то недовольного отца. – И когда папа ругается, всегда трудно понять: зол он или нет. Потому что говорит сдержанно и тихо. И чем тише папа говорит, тем на самом деле он больше злится. Никогда не кричал. Может, где-то внутри, конечно, и бесился, но лично я вспомнить не могу, чтобы мы с ним ругались и он меня на место поставил бы… Такого не было. Вот, например, я его в 14 лет начал мучить всякими глупостями. Так, у меня возникла дурацкая идея написать статью в какой-то журнал на какую-то свободную тему, уже не помню, о чем. Я ему с серьезным видом об этом рассказал. Он выслушал, прочитал полудетскую статью и сказал: «Паш, знаешь, идея неплохая, но публиковать… публиковать пока не стоит…»». Да и потом, мои родители рано развелись, папа навещал меня из-за занятости раз в месяц. Так что у нас просто никак не получалось поругаться. Мы наслаждались общением друг с другом. Вот пытаюсь вспомнить, что-то такое серьезное, разборки какие-нибудь – и не могу… Были лишь какие-то мелочи, когда включался папин тихий голос…

Пожалуй, иных размеров недовольство Ходорковского не принимало. Ни разборок, ни ругани на повышенных тонах, ни уж тем более каких-либо санкций за провинность. Боже упаси…

По сути, Ходорковский воспитывал детей так, как воспитывали родители его самого – дети до всего должны дойти сами.

Насте он, например, указывал на такие банальные, на первый взгляд, вещи – не обманывать людей, даже таких маленьких, как Илья и Глеб, – это когда одному из них она сказала: «Не плачь, я дам тебе конфетку» – и обещание свое не сдержала. И он ее остановил и достаточно жестко отчитал: «Даже таких маленьких нельзя обманывать, они тебе верят».

По сути, Ходорковский воспитывал их так, как воспитывали родители его самого – рассчитывая, что дети до всего должны дойти сами, а он со своим авторитетом вмешиваться не будет.

– Паш… Давай-ка ты сам решай, как, и что, и куда, а я твой выбор в любом случае поддержу, – говорил он сыну, когда тот выбирал сначала специализированную среднюю школу за рубежом, а потом вуз. И хоть выбирали они школу, а потом и вуз вместе, но попытки сына все же спросить совета у отца – куда же все-таки идти – натыкались на следующее: «Ни фига, ты должен принять решение сам. Итак, какая школа из просмотренных тебе подходит?»

– Этот постулат папы – все основные жизненные решения дети должны принимать сами – меня всегда бесил, когда я был помладше, – говорит Паша. – Потому что хочется, чтобы родитель сказал конкретно, что нужно сделать, посоветовал что-то определенное. Он постоянно говорил: «Твой выбор, твой выбор»… Только один раз сказал: «Ты знаешь, Бостон (там находится университет, основное направление которого – предпринимательство и менеджмент. – В. Ч.) – более академическое место, чем Нью-Йорк и Остин (более узкий – нефтяной профиль. – В. ¥.)». Вот это был единственный намек от него. Ну, и на том спасибо, – смеется Паша. – В целом же он всегда говорил: «Я не хочу нести ответственность за твои решения, вдруг тебе не понравится то, что я тебе посоветую». Сейчас понимаю: это не отмазка была. Просто хотел, чтобы дети весомые решения принимали сами. Что, наверное, правильно. Мне это в итоге помогло в жизни.

То же самое было с Настей – если не влияние, то пожелание. Например, видя на свиданиях в СИЗО, как дочь все больше интересуется политикой, задает ему вопросы и ее протестные настроения, порожденные складывающейся в стране ситуацией (естественно, в первую очередь из-за него), с каждым разом нарастают, он просил в политику не лезть.

– Говоря в том роде, что «женщина и политика – это страшная смесь», и женщине там делать нечего, это не ее, не ее природа и т. д., – рассказывает Настя.

Паше ничего такого он про политику не говорил. Может быть, потому что сын живет не в этой стране, и лицом к лицу, как с Настей на свиданиях, они говорить с отцом не могут. А в письмах обсуждают совсем другое. Бизнес, менеджмент, альтернативная энергетика – все, что занимает Пашу и чем он занимается, он спрашивает мнения и совета у отца. А уж если речь заходит об альтернативной энергетике, то лучшего советника найти нельзя. «Ведь он же в этом специалист. Я и советуюсь с ним в первую очередь как со специалистом», – говорит Паша. Впрочем, приходилось Ходорковскому давать советы и на вещи непрофессиональные.

– Мне, например, было очень важно его мнение, когда я устраивался в RTVI (телеканал. – В. Ч.). Тут был очень тонкий момент. RTVI же, как известно, принадлежит Гусинскому, а они с папой, как бы это сказать… совершенно разные представители российского бизнеса и, оказавшись однажды, только в разное время, в схожих ситуациях, повели себя по-разному. У Гусинского вышла совсем другая судьба после схожего наезда… Я не хотел своим устройством в эту компанию чем-то обидеть отца. Не знаю, какие между ним и отцом были отношения, но я не хотел, чтобы получилось так, что я буду работать с человеком, с которым папа не общается или считает, что тот в схожей ситуации повел себя неправильно. И поэтому прямо спросил совета. Он ответил, что RTVI – компания нормальная, и мне стоит попробовать свои силы там. Ни обид, ничего.

Если совет и мнение отца требовались Паше срочно – он передавал адвокатам по электронке вопросы, а адвокаты тут же – если дело происходило в суде – поворачивались к «аквариуму», получали ответ и потом пересылали его Паше. Общаются они с отцом и по старинке – в письмах. В последних, как правило, обсуждаются вещи фундаментальные, опять же – профессиональные и иногда личные.

– Но так как письма проходят через сто рук, по каким-то личным делам я с ним не советуюсь. Пожалуй, единственное, что спрашивал, – это благословения на женитьбу. Постаромодничал немножко. Прямо я не спрашивал у него «благословения», но все же какое-никакое, но разрешение на женитьбу просил. Об ответе догадаться, конечно, нетрудно – он одобрил… Потом писать письма ему начала моя жена, потом, когда родилась Диана, его внучка, он нам написал письмо в том духе, что «знаете, у меня сейчас такой возраст, когда я начинаю ловить реальный кайф от маленьких детей».

Кстати, хоть Инна, жена, Ходорковского, и говорит, что с близнецами он не сюсюкал, но, если выражаться словами Паши и Насти, «кайф ловил» от них и тогда. Он мог взять Глеба за одну руку, Илю (так все называют Илью в семье) за другую (оба при этом сидели на полу) и начинал постепенно их раскручивать, потом скорость увеличивалась, увеличивалась, увеличивалась… и близнецы уже летали над полом, издавая радостные крики и визги. Когда отца посадят, эту его функцию – раскручивать малышей до опупения – возьмет на себя Настя. И будет делать это каждый день «до тех пор, пока они не превратятся в неподъемных быков», – говорит она.

Ей отец тоже устраивал что-то в этом роде, когда она была маленькая. Только посложней и пострашней. В парке на мосту он сажал ее на шею и начинал делать зарядку. Наклон вправо, наклон влево, вперед, вниз… Настя обхватывала что есть мочи его голову, шею, впивалась руками в волосы, а ему было хоть бы хны. Одновременно, делая «зарядку», он мог вдруг затрястись, словно в конвульсиях, и тогда Насте становилось совсем не по себе. А уж когда отец изображал, что вот-вот уронит ее в речку, Настин крик слышали все гуляющие в этот момент в парке…

– И все же, – опять спрашиваю я его старших детей, – что, вообще никаких разборок за все время не было?

– Не было такого давления типа: «Если ты не будешь это делать, то…». Один раз он меня только напугал, что отвезет жить к бабушке, когда я сильно их с мамой чем-то достала, – вспоминает Настя. Но сказал опять же в шутку. Просто мама на меня ему все время жаловалась. Сижу в одной комнате, а они в другой, и мама ему: «Разберись, я больше не могу». Слышу папу, специально говорящего громко для меня: «Ох, сейчас так разберусь…». Особо не разбирался, смотрел оценки, анализировал мое поведение последних дней (опять жаловалась мама) и… начал объяснять, как у него все устроено в компании, а потом выносил свой «вердикт» (Настя передает слова отца чисто его голосом – тихим): «А таких бы сотрудников, как ты, Анастасия, я бы гнал в шею…».

«Даже не рассчитывай, что будешь работать в моей компании», – это будет сказано уже Паше. Правда, совсем по другому поводу – его оценки и поведение здесь будут ни при чем. Просто Ходорковский будет объяснять 16-летнему к тому моменту сыну организационное устройство в ЮКОСе, кто из сотрудников за кем идет, по какому принципу он назначает людей на руководящие должности, как устроена система антикризисного управления – кто на случай чего может его заменить, чему прежде всего отдает приоритет. Оказалось, что отдавал приоритет умению находить выход из ситуаций, оперативности и, конечно, накопленному годами профессиональному опыту. «Так что даже не рассчитывай», – повторял он сыну.

– А я не то что не рассчитывал, я даже его об этом не спрашивал никогда. Папа сам завел об этом разговор в какой-то из наших совместных поездок. Я как раз выбирал в то время будущий университет. И папа сам начал объяснять устройство своей компании и плавно вывел на эту тему. Говорил мне, что всегда нанимает на ключевые должности лучших людей в индустрии. И даже если в тот момент на этой должности у него уже находится неплохой специалист, он поменяет его на человека с более высокой квалификацией. Это не означало, что он увольнял предыдущего, он просто назначал его на другой пост. «А на ключевых постах мне нужны только самые лучшие специалисты», – объяснял он мне. И это была одна из причин, по которой он нанял менеджеров-иностранцев, что для России было ново на тот момент. И это также, думаю, была основная причина, по которой он мне сказал не рассчитывать в ближайшее время на какой-то пост в его компании. Я считаю это абсолютно правильным. В России и странах СНГ принято, что дети крупных бизнесменов устраиваются в компании своих родителей по окончании вузов. У них все должно быть в этом плане обеспечено. Семейный бизнес. В Швейцарии, где я учился, было много таких ребят, которые точно знали, что вот сейчас они учатся, а по приезде на родину их уже будет ждать какая-то руководящая должность в компании отца. И так и происходит: возвращаются и сразу заведуют семейным бизнесом. Без каких-либо стажировок. Не то чтобы это уж прямо так неправильно. С одной стороны, в России, Турции, Украине, Казахстане, Узбекистане такая степень беззакония, поэтому лучше, чтобы в компании работали люди, которым ты доверяешь, полагаться на свой семейный круг… А с другой стороны – и папа, и я придерживаемся той точки зрения, что человек должен пройти свою школу сам, набить шишек, все попробовать, везде побывать, совершить ошибки, приобрести, наконец, тот самый опыт – и только потом думать о каких-то там руководящих должностях. Это так понятно. У меня и мысли не было его о чем-то таком просить, тем более в 16 лет. Я рассчитывал выучиться в США, а потом вернуться в Россию и, что называется, делать себя здесь. Уехал я в 2003-м, поступил, а потом случилось то, из-за чего приехать и делать себя «здесь» уже передумал. Даже не передумал – скорее, прислушался к совету отца: «Паша, ни в коем случае не возвращайся. Не переживай. Продолжаю бороться. У меня все в порядке». Буквально пара фраз. Совет был передан не лично, а через адвокатов – сразу после его ареста. Опасения отца объяснить очень просто – если бы с маленькими и Настей (к тому времени она была еще маленькой) они бы не осмелились что-либо делать – всем было бы очевидно, что это черный пиар, то мне устроить трудности могли запросто. Например, остановить в аэропорту, незаметно подбросить в сумку наркотики, а потом использовать это против отца – как очередной способ чего-либо от него добиться. Из серии «Вы признаете вину – мы отпускаем вашего сына». Или могли запросто отправить меня в армию и обязательно в Чечню или куда-нибудь подальше. Это в лучшем случае, а в худшем – даже думать не хочу… Они все могли сделать для того, чтобы лишний раз морально подавить отца…

Разумеется, тема ареста отца в наших разговорах с Настей и Пашей будет всплывать не раз, но анализ детей всего случившегося с их отцом – в следующей части. А пока небольшие выводы. Итак. Ходорковский-отец действительно относился к детям – какого бы они возраста они ни были – как к взрослым людям: разборок не устраивал, не кричал, не сюсюкал, не нянчился (не знал, как это делается), если был недоволен, говорил тихо, что в большинстве случаев вызывало у старших детей ухмылку и, наконец, не давил и давал сделать выбор самим.

Но все же и дети, и их мамы сегодня говорят о том, что их отец и муж, реализовавший до тюрьмы себя во всем, чем хотел, в воспитании детей реализоваться не успел. Ни со старшими, ни тем более с младшими. Что как такового воспитания не было, за исключением слов «сами, сами, сами…». А может, это и есть воспитание? Может, это самое правильное воспитание?

Не знаю, но уж что точно успел Ходорковский, так это к своим 40 годам задуматься о том, о чем родители порою не задумываются на протяжении всей жизни. Они, эти родители, вечно зарабатывают, вечно куда-то не успевают, вечно спешат, устают. И он точно так же вечно куда-то бежал, зарабатывал. Но к 40 именно дети заставят Ходорковского маршрут в этой пробежке несколько изменить.

…Была зима 2001–2002. Арсений Рогинский, глава Международного историко-просветительского, правозащитного общества «Мемориал», точно уже и не помнит. Короче, в один из этих зимних месяцев Ходорковский пригласил его и Людмилу Алексееву к себе офис. Не сказать, что приглашение было неожиданным. Рогинский уже имел опыт сотрудничества с ЮКОСом по проектам «Открытой России», но лично с Ходорковским не сталкивался, общался больше с Невзлиным, одним из основных акционеров Group MENATEP и совладельцев ЮКОСа. А тут вызвал сам… За исключением того, что Ходорковский занимает какую-то высокую позицию в рейтинге «Форбс», компания его называется ЮКОС, а сам он частенько интересуется образовательными и околоправозащитными вещами, Рогинский и Алексеева больше ничего не знали. И потому ожидали, что, как и раньше на встрече такого уровня с другими бизнесменами, у них будут интересоваться целями фонда, послушают, не скрывая равнодушия, и под конец встречи предложат какое-нибудь очередное совместное сотрудничество по какому-нибудь проекту…

Но все вышло ровно наоборот.

– Он смотрел на нас как на неопознанные летающие объекты, – вспоминает Рогинский. Пытаясь понять, кто мы, что мы, с чем нас едят. Примерно такое читалось в его глазах. И вопросы задавал соответствующие: почему вы стали правозащитниками, и каково это – работать за копейки, а порой вообще добровольно – за идею, а что вами движет… Мы сидели с Алексеевой, как дураки. Таких вопросов нам еще никто не задавал. Не знали, что ответить. Несли какой-то бред. Как объяснить, почему вдруг Людка Алексеева в молодости ударилась в диссидентство, прятала под одеждой самиздат – когда шла на встречу с кем-то, кому его надо было передать, зачем вошла в Хельсинкскую группу и окунулась в ее деятельность с головой? Как объяснить, что это твое, что это ты впитал чуть ли не с молоком матери?

Ну, что-то мы ему объяснили, как смогли. Он слушал с неподдельным интересом. А потом вдруг стал рассказывать о себе. Лично о себе. Говорил медленно, нервно, отрывисто. Помню, что вот именно как-то необычайно нервно говорил: «Я вот подумываю компанию в Лондон перевести…». И дальше рассказывал о том, какие преимущества получит его компания от такого перевода. Про какую-то капитализацию рассказывал, цифрами, диаграммами нас грузил. Мы с Алексеевой опять сидим, как дураки. Мы же в этом вообще не шарим. «Для чего это он нам вообще говорит?» – переглядывались мы. И потом вдруг, перечислив все эти преимущества перевода компании в Лондон, он затих, посмотрел в стол и еле слышно, словно не нам, сказал: «Но ведь будет же стыдно перед детьми…» Знаете, это когда человека что-то долго мучает, он говорит, говорит, говорит, а потом вдруг выносит вердикт. Мы с Алексеевой несколько опешили. Потому что это было что-то такое личное. Да он словно и не нам это говорил, не нас убеждал, а себя. Он произвел впечатление человека, у которого борьба с самим собой. Он уже многое для себя понял, но решающего шага сделать не может, что-то тяготит. Вот такое лично у меня сложилось впечатление. Ходорковский несколько раз повторил слово «стыдно». «Ну, ведь стыдно будет перед детьми… Стыдно». И как только я услышал это слово, то, как оно было произнесено, он мне стал ближе, что ли. Для меня это слово было ключевым…

Мы разговариваем с Рогинским в офисе «Мемориала». Досказав последнее предложение, он кидает мне: «Бери свой диктофон и пошли». И мы идем к экспозиции «Мемориала» – туда, где висят портрет Сахарова и фотографии всех членов диссидентского движения. «Видишь эту женщину?» – показывает он на Ларису Богораз, в числе немногих единомышленников в 1968-м вышедшую на Красную площадь выразить протест против ввода советских танков в Чехословакию.

– Когда мы ее спросили: «Ну зачем ты туда поперлась, ну ведь знаешь же, что это бессмысленно, – никто из народа про вас не узнает, а танки не выведут?! Зачем ты туда пошла?!» – она исподлобья посмотрела и выдавила из себя: «Стыдно стало, вот и пошла». И Ходорковский мне тогда это слово сказал. С той же интонацией сказал, что и она. Для меня это был ключ. К нему как к человеку…

Зачем, для чего? Эти вопросы, как только Ходорковский начнет заниматься чем-то большим, чем гуманитарные проекты, ему тоже будут задавать и соратники, и друзья, Ходорковский и не друзья.

Ходорковский несколько раз повторил: «Ну, ведь стыдно будет перед детьми… Стыдно».

После известного совещания повторил: «Ну, ведь 19 февраля 2003 года у Путина стыдно будет перед с РСПП, после того, как начнется открытый наезд, но у него еще будет возможность что-то изменить (уехать, например) – эти вопросы ему также будут задавать. «Для чего? Для кого? Зачем?»…

– Да затем, чтобы потом детям своим, которые сейчас маленькие, а потом вырастут, на их вопрос – а он всплывет, Борис, всплывет, – «Папа, когда ты зарабатывал свои лишние миллионы, то что-нибудь делал, чтобы этого бардака не было?» Вот затем… – говорил он Немцову.

Присутствовавший при этом его разговоре с Немцовым, один из акционеров ЮКОСа, ныне проживающий в Израиле, Владимир Дубов говорит, что больше рядом никого не было. Что Ходорковский говорил все это спокойно и без надрыва.

– И можно было ему не верить, считать это за позу, за что угодно. Но за этими словами стояло ровно то, что он говорил. Те, кто его знал, к тому времени уже не могли представить, чтобы он на вопрос «зачем» ответил что-то другое.

…Дети. Особенно остро Ходорковскому будет их не хватать по утрам. В колонии поднимают рано. Когда на улице или совсем темно, или ранний рассвет. В той жизни он тоже вставал очень рано – на работу, в это же время вставали дети – в школу, детский сад. Это были редкие моменты, когда он заставал их неспящими и имел возможность немного пообщаться. Все с разным настроением, сонные, они одевались, умывались, завтракали, чтобы идти в мир своих забот. А он шел в свой мир.

Теперь же, когда их мир с каждым годом все усложняется, дети встают уже без него, а он – без них. И мир его тоже все усложняется. Но главное – все вместе они никак не могут пересечься. Хотя бы по утрам…

Глава 9

О жесткости

– Куда ты идешь? К этой суке Ходорковскому?! Тебе руку никто не будет подавать, потому что вы через четыре месяца угробите компанию и доведете ее до банкротства… – так говорили в 1998 году Илье Пономареву, тогда директору по развитию бизнеса в странах СНГ компании «Schlumberger/GeoQuest» (мировой лидер в области нефтяного сервиса) его друзья из ЛУКОЙЛа и «Сургутнефтегаза» и крутили пальцем у виска. Илья в эту самую «структуру» под названием ЮКОС все же пошел. И не пожалел. Много проектов в части инноваций там воплотил, ЮКОС много чего ему дал, Ходорковского обожает («все никак нет времени сесть и написать о нем книгу»). Зато теперь Илья все же выуживает для меня время в своем плотном графике (оно у него и впрямь рассчитано по минутам) и объясняет, почему например, Ходорковского можно назвать если не сукой, то в меру циничным и жестким руководителем.

– …Ну, представьте, осень 1998-го. Дефолт. Все на фиг рухнуло. Цены на нефть упали, денег нет вообще, в регионах сидят без зарплаты, в Москве – без зарплаты. Слово «ЮКОС» в Юганске бранное, у Ходорковского вообще – репутация ноль. А он ездит по регионам, просит подождать. Ждут. Он безжалостно рубит хвосты, спасая компанию. «Рубить хвосты» – это действовать по принципу «Кому я должен, всем прощаю». Ну, не совсем так. Все же не прощал. К нему приходят инвесторы – представители консорциума западных банков. Приходят в панике – банк «МЕНАТЕП» банкротится, а они, банки, недавно выдали ему самый большой в истории России кредит – на покупку ВНК. И теперь рокфеллеры просят деньги обратно. А денег нет, говорит Ходорковский и предлагает или взять акциями, что в залоге кредита, или подождать. Все погасит, с процентами погасит, но не сейчас. И гасит, когда ситуация выруливается. А рокфеллеры опять к нему идут: «Мы все понимаем, господин Ходорковский, но хорошо бы выплатить нам существенную премию за все наши, так сказать, беспокойства». «Минуточку! – говорит Ходорковский и берет со стола договор. – Здесь о премиях речи нет. Обязательства выполнены, а эмоции – не ко мне». Ну, вот примерно так. Циничный? – спрашивает Пономарев, и сам, подумав, отвечает: – Можно сказать, циничный…

Еще Илья вспоминает реакцию Ходорковского на не очень хороший поступок коммунистов. В списках каждой партии – КПРФ, «Единая Россия», «Яблоко», СПС – сидели лоббисты из ЮКОСа. Впрочем, ЮКОС здесь был не исключением. Лоббисты были и от других крупных компаний. Поступок же коммунистов заключался в том, что им перед парламентскими выборами Ходорковский денег дал больше всех, а те на избирательную компанию их тратить не стали, буквально рассовали по карманам – на выборах же пролетели. А потом пришли к Ходорковскому и просили спонсирования: еще, мол, места в списках мы вам же обеспечили… Говорят Ходорковский коммунистам отказал.

Вообще, о нем много чего говорят. До неприличия много. И всегда разное. До неприличия разное. У каждого – свой Ходорковский. У каждого – свои воспоминания о нем. У каждого своя, отдельно взятая история взаимоотношений и конфликтов. У каждого, наконец, своя интерпретация одних и тех же событий его жизни. И наконец, каждый по-своему объясняет его жесткость.

Один из бывших акционеров ЮКОСа и совладелец Group MENATEP Василий Шахновский, например, говорит, что Ходорковский был чрезвычайно жестким во всем, что касается бизнеса. Но при этом он никогда не опускался до оскорблений и унижений подчиненных. Будь то рядовой сотрудник правового управления или уборщица. «А что касается борьбы и какого-то противостояния с кем-то, то он действовал жестко, но никогда не мстил. Не было в нем этого».

Другие говорят, что было, и в качестве примера приводят его громкую войну с Кеннетом Дартом, «который сидел в каждой нефтедобывающей нефтяной «дочке» и вонял». Ходорковский – единственный на свете, кто отучил Дарта от гринмейла – «тот просто исчез»[5]. Так что у Ходорковского в работе холодный прагматизм и расчет.

Вообще, все говорят о Ходорковском даже с разными интонациями в голосе. Одни – чересчур восторженно. Другие – спокойно. Третьи – колки и язвительны. Четвертые – эпатажны. Пятые – полны любви… Но что абсолютно точно – каждому из этих людей Ходорковский небезразличен. Если суммировать все данные Ходорковскому характеристики и попытаться дать общую картину, то получится… ровным счетом ничего. «Гремучая смесь получится», – как сказал бы Платон Лебедев. А наш герой просто в очередной раз скажет то, что нередко говорит, читая о себе: «Люди любят мифы».

Но мифы – не мифы, а мнение людей о его жесткости и прочих качествах руководителя перед вами.

«Был зачастую очень жесток, – говорит Алексей Кондауров. – Когда нужно было вытаскивать ЮКОС. Когда ЮКОС купили, там была задолженность в 2,5 миллиарда долларов, плюс многомесячная невыплата зарплат, куча незаплаченных налогов. Он шел на очень непопулярные меры – сокращения зарплат и штата. И эти сокращения касались не только рядовых работников, но всех, даже «вышек». Он и себя жестко ограничил, и руководящий состав. И ему в итоге удалось вытащить ЮКОС».

«Ходорковский в период середины 90-х – начала 2000-х – холодный и жесткий. Но – по поводу. По самому конкретному поводу – дефолт 1998 года», – добавляет Илья Пономарев.

……………….

«Он и в комсомоле умудрялся всех мучить, – а это уже отмечают те, кто учился с Ходорковским в Менделеевском институте. – За взносами следил, чтобы вовремя и без задержек платились. Следил за восточными немцами и арабами, между которыми в общежитии постоянно вспыхивали разборки. За химиками следил, которые вечно что-то взрывали в общежитии. Еще ни хрена ничего не знали, но опыты проводили, и общагу то и дело «взрывало» в прямом и переносном смысле… Ходорковский просил не доводить ситуацию до кипения».

………………..

«Ходорковский часто говорил: «В каждом деле обязательно надо быть лучшим. Если мы зарабатываем – мы зарабатываем». Циничный. Но циничный в хорошем смысле, – подчеркивает Илья Пономарев. – Возьмите отдельных выходцев из его школы типа Суркова. Он циничен негативно. Он ведь мог пойти если не путем МБХ, то другим позитивным путем. Что ему мешало? Есть люди и из собственной команды МБХ, от которых тоже прет негативная энергетика. А МБХ очень позитивен. У него твердые принципы, которые всегда трансформируются во что-то правильное».

………………..

Еще говорят, что он был прост в общении с людьми любого уровня. Хотя люди эти каждый раз, идя на встречу с ним, готовились, как на экзамен.

Говорят, что он был прост в общении с людьми любого уровня. Хотя люди эти каждый раз, идя на встречу с ним, готовились, как на экзамен.

«Всегда был доступным. Не помню случая, когда я просил о встрече, а мне бы отказали, – вспоминал, давая показания в Хамовническом суде, бывший глава «Юганскнефтегаза»[6] Тагирзян Гильманов, – не помню, чтобы повысил голос. Его приезд в бригаду нефтяников всегда был событием. Люди задавали неудобные вопросы – про зарплату, оборудование, школы…».

«Кабинет у него был в три раза скромнее, чем у нас в регионах, – а это уже глава «Самаранефтегаза»[7] Павел Анисимов. – Он был доступный. Даже обижался, что мы редко к нему заходим. Мы в пределах полномочий пытались сами управляться. Были ситуации, когда руководство «ЮКОС-ЭП» (управляющая компания «дочки». – В. Ч.) отдавало непонятные распоряжения, я звонил лично Ходорковскому, он говорил: «Если это не нужно, не делайте»».

………………..

«Порою жадный и несправедливый…»

………………..

«У него всегда принцип – не кормушки создавать, а давать людям самим развиваться».

………………..

«Никакого смысла быть добрым, милым и прозрачным у него не было. Это бизнес».

Это все говорят сотрудники Ходорковского.

– …Шендерович как-то сказал, что раньше Ходорковский был как небожитель. Нет, он всегда отличался простотой, – настаивает мама Ходорковского Марина Филипповна. – Были другие вещи. Например, к нему пришел иллюзионист Игорь Кио, попросил дать денег на новую постановку, хотя вроде не бедствует. Миша поинтересовался, неужели у него нет собственных денег на эту постановку. «Есть, – ответил тот, – но если постановка не пойдет, я могу эти деньги потерять». Миша оторопел: «Так я тоже могу потерять деньги, причем не свои, а акционеров». И отказал Кио. Потому что, естественно, это был уже перебор. Ну, не мог он раздавать деньги акционеров направо и налево, как он потом стал бы отчитываться?! И еще ряду людей он отказал по аналогичным причинам. Часть из них, когда Миша оказался в тюрьме, не преминули в его адрес что-то нелицеприятное сказать…»

Дальше – опять слово коллегам Ходорковского.

«К сотрудникам относился, как к каким-то функциям».

………………..

«Он очень чутко чувствовал сотрудников, их психологию, настрой. В ЮКОСе у него к каждому знакомому ему сотруднику был свой подход. Он знал, что одного достаточно похвалить – и это мотивировало человека работать еще лучше, другого мотивировали премии. Он чувствовал людей».

………………..

«Да, он мог к подавляющему большинству сотрудников относиться как к функции. Но он замыкал на себе много людей. Непосредственно в его подчинении находились тысячи человек. Гораздо больше, чем предусмотрено теорией управления. Это можно отнести к его недостаткам, а можно – к организационным талантам. Я выбираю второе. Ведь эти тысячи ему доверяли, а он им».

………………..

«У него в глазах был счетчик: сплошные цифры, цифры, цифры…»

………………..

«Я как увидела эти глаза, эти длинные ресницы, то сразу поняла: «Работать буду только здесь».

………………..

«Ходорковского здорово тряханул дефолт. После этого у него пошли изменения…»

………………..

«Он стал сильно меняться в 2000 году. Происходили эти изменения не на фоне гуманитарных потрясений после дефолта, а на фоне бизнеса…»

………………..

«Он, безусловно, собирался идти в политику, и в какой-то момент там бы оказался».

………………..

«Да не собирался он в политику. В 2008-м, когда исполнится 45, планировал оставить ЮКОС и переключиться полностью на «Открытую Россию»».

………………..

«Его упрекали в том, что он спонсирует коммунистов. А он в ответ говорил, что спонсирует не он, а сотрудник его компании как частное лицо. А давить на подчиненных и указывать им, кого спонсировать, а кого – нет, он не вправе»

………………..

«Чтобы там ни говорили, Ходорковский все же сам принимал решение, какую партию спонсировать…»

………………..

«Ему все говорили: «Тебя, еврея-олигарха, никогда никуда не изберут». Так что он решил: если невозможно избраться президентом, надо сделать ту самую парламентскую республику и стать премьер-министром. И потому ему нужен был сильный парламент, и потому он спонсировал людей, идущих в парламент. Это была его долгосрочная политическая инвестиция – сформировать ту самую парламентскую республику и стать премьер-министром…»

………………..

«Идея парламентской республики вообще не ему принадлежит – ее разработали педагоги-игротехники для детей в лицее «Подмосковный», а также для ребят, занятых в проекте «Открытой России» – «Новая цивилизация»»…

………………..

«Он просчитывал для себя сценарий посадки, но не ожидал, что компанию раздербанят».

………………..

«То, что компанию отберут, он не сомневался, но не догадывался, что помимо него еще кого-то арестуют».

………………..

«Он рассчитывал, что суд во всем разберется. Иначе это будет позор для страны».

………………..

«Я от него неоднократно слышал: «Приватизация была проведена несправедливо. Люди в стране никогда с этим не смирятся. Поэтому мы должны быть готовы, что за нами рано или поздно придут и это заберут». Я много раз от него это слышал».

………………..

«Он оказался заложником своих принципов. Давно мог «выторговать» свое освобождение и уехать. Он не просит помилования не по причине репутационных издержек, а потому что нет гарантии освобождения остальных. Он давно сформулировал как тезис, что должен выйти на свободу последним. Потому что все остальные фигуранты дела ЮКОСа сидят за то, за что можно посадить всю страну. МБХ относится к этой теме очень болезненно».

………………..

«Он не будет просить помилования, потому что это означает признание вины, которой нет. Хотя признавать вину по закону и не требуется…»

………………..

«В тюрьме он стал совершенно другой. Реальное изменение произошло»

………………..

«Да ни фига он в тюрьме не изменился. Он такой же, как и до нее…»

Как дети…

– Если перефразировать известный афоризм, то те, кто говорят о Ходорковском хорошо, знают его недостаточно; те, кто говорят о Ходорковском плохо, не знают его вовсе, – отмечает бывший юрист ЮКОСа Дмитрий Гололобов. – Мне лично Ходорковский запомнился достаточно «лояльным» (как он сам любил говорить) отношением к среднему и младшему «командному составу» компании. МБХ не выпячивал своего богатства и носил простые пластиковые часы. Но имел в частной коллекции много подаренных золотых. Как-то он объяснил мне свою теорию вреда и ненадежности азартных игр: «Когда играешь по маленькой, то нет реального азарта, а когда «по большой» – контроля». Для многих было важно, что Ходорковский не впадал в истерику, не повышал голоса на подчиненных и очень часто был склонен к простому «комсомольскому» общению с людьми любого уровня. Безусловно, его положительные черты, по словам многих, – способность не выигрывать, а проигрывать, когда он относился к поиску виноватых весьма «адекватно». Однако я лично слышал от многих знакомых топ-менеджеров, с которыми доводилось выпивать «рюмку чая», жалобы на то, что МБХ жадный и несправедливый. Это привело к известным разрывам с Сурковым, Кагаловским, Голубовичем и еще некоторым менее известным случаям. Однако за рамки «топов» это обычно не выходило. Хотя иногда поражало отношение МБХ к отдельным проектам (это я слышал от добрых трех десятков сотрудников компании): мог не дать 10 тысяч долларов на детально разработанный проект, в том числе такой, как ремонт детского сада, но случайно зашедшему менеджеру мог выдать три миллиона долларов на какую-то «потемкинскую деревню», которую он придумал за 2 минуты в приемной. Вообще, к любым, в том числе глубоко благотворительным проектам Ходорковский относился сугубо как бизнесмен: всегда оценивал скорость окупаемости и возможную прибыль (пусть не финансовую, а репутационную). В то же время многим сотрудникам и людям «вокруг» ЮКОСа МБХ почему-то запомнился только неоднозначными и предельно жесткими решениями, связанными с банкротством банка «МЕНАТЕП», сокращением персонала и заработных плат в «дочерних» компаниях ЮКОСа, что, разумеется, носило «капиталистически-вынужденный» характер и вряд ли может быть приписано каким-то личностным особенностям Ходорковского. Бизнес и время требовали подобных решений, иначе компания могла бы не выжить. Последний год-два перед «наездом» я опять же слышал от многих «топов», ответственных за различные политические аспекты деятельности компании, что Ходорковский не хочет прислушиваться к ничьим советам, и достаточно часто в ущерб «делу». Но вмешательство МБХ в юридические вопросы всегда носило достаточно лимитированный и рациональный характер: если просил описать риски того или иного проекта и если ему сообщали: «или так, или никак», то принимал решение сам, не обвиняя потом юристов в возникших проблемах. Однако «гонять» специалистов он любил, причем мог «насесть» на того, кто не мог от него адекватно защититься на интеллектуально-бюрократическом уровне.

Ни у кого из ведущих сотрудников не было уверенности, что их оставят в компании лишь из-за давнишних и близких отношений с Ходорковским.

Нет, подчеркивают Шахновский и Кондауров, «люди могли с ним спорить, убеждать, переубеждать». Но, взвешивая все «за» и «против», окончательное решение принимал он сам. «Не потому что действовал по схеме «я – начальник, ты – дурак», а потому, что все понимали его организационное превосходство. Добровольно понимали и принимали. Но его можно было переубедить».

Один из основных акционеров ЮКОСа Владимир Дубов говорит, что ни у кого из ведущих сотрудников, даже из руководящего звена, не было уверенности, что их оставят в компании лишь из-за давнишних и близких отношений с Ходорковским. «Я понимал, что если что-то сделаю не так, допущу ляп, то надолго не задержусь. Меня сразу не уволят, но постепенно я сойду на нет. Не было такой сытой уверенности – вот, мы здесь навсегда. Дружба дружбой, а работа работой – это четко разделялось».

Еще одна черта, которую подчеркивают все: принцип Ходорковского – в текущую работу не вмешиваться вообще. Всегда спрашивать только результат. «Если без его вмешательства было не обойтись, он вмешивался. Но ближайшее окружение никогда не могло на него давить, навязывать свою точку зрения, например того-то уволить или устроить. Для него это было неприемлемо», – вспоминает Василий Шахновский.

Неприемлемо для него было и разбираться с оппонентами силовыми методами. Причем версию прокуратуры про убийства вспоминают единицы, остальные даже не считают нужным ее комментировать. «Все слова про убийства – это «бла-бла-бла», – говорит Илья Пономарев. – У нас служба безопасности никогда не была силовой. В большинстве компаний – да, службы безопасности занимаются силовым сопровождением, охраной – как раз могут стрелять. А в ЮКОСе служба безопасности была выстроена бывшими сотрудниками БХХС, занималась по преимуществу экономическими преступлениями: мониторингом трубопроводов – чтоб врезок не было, проверяла, не берет ли кто откаты, у кого из партнеров двухсторонние интересы… Подавляющее количество олигархов реально кидают, реально разводят, реально применяют силовые методы. Этого для МБХ не характерно. Кидали и подставляли его, будь иной на его месте – того, кто кидал, давно бы не было в живых. Стрелять не в духе МБХ. Его от этого выворачивало».

А что говорит по поводу своей жестокости сам наш герой?

– Когда под твоей ответственностью коллектив в 140 тысяч человек, по-другому нельзя. Я не смогу работать – объяснял он родителям, когда те аккуратно интересовались, неужели, Миш, правда, что ты жестко относишься к персоналу. Родителям просто иногда на него жаловался кто-нибудь из сотрудников. Но сын тут же добавлял: «Если у кого-то со здоровьем нелады или дома что-то серьезное произошло, я помогу». И помогал.

Ельцину – «царю» тогда можно было указывать на его и правительства ошибки и не опасаться последствий.

Что был жестким, признает, в меру циничным – тоже, расчетливым и прагматичным – да. «Я не святой», – не раз говорил он. Причем даже в суде говорил… Еще, говорит, его можно обвинить в жестокости при приватизации. Вот покойный Владимир Виноградов («Инкомбанк») мешал ему в борьбе за ЮКОС, он предложил ему отступные, тот отказался – он выиграл, заплатив больше «живых» денег. А как иначе? Обычная практика: PR, лобби, деньги, не полностью независимые суды. Но только не криминал. Если бы кто-то был замечен в этом, с ним переставали иметь дело. Из соображений безопасности. Еще Ходорковский очень четко разделяет ельцинский и путинский режим. Период первого – времена в «высшей лиге» «вегетарианские»[8]. Хотя тогда это не без оснований могло выглядеть иначе, да и сейчас далеко не все с этим согласны. Но всё познаётся в сравнении… Период второго – «день рейдера» и запредельный «уровень отморозки»…

А главное – и мы опять возвращаемся к Ельцину, – «царю» тогда можно было указывать на его и правительства ошибки и не опасаться последствий.

– Я предупреждал: воспользуюсь той дурью, которую они понапишут. И пользовался любой дыркой в законодательстве и всегда лично рассказывал, какой дыркой в их законах и как буду пользоваться или уже пользуюсь. Возможно, это был грех тщеславия. Но, надо отметить, они вели себя прилично: судились, перекрывали дырки новыми законами, злились, однако никогда не обвиняли меня в нечестной игре. Это был наш постоянный турнир. Прав ли я был? Не убежден. С одной стороны, объективно поднимал промышленность, с другой – подставлял далеко не самое плохое правительство. С одной стороны – вкладывал все доступные средства в индустрию. Эффективно вкладывал. Сам не шиковал и не давал другим. Искать дырки в законах и пользоваться ими – вот где проходил для меня барьер дозволенного. А демонстрация правительству его ошибок – главное интеллектуальное удовольствие в этой сфере в тот период[9]…

Тогда ему в этом не препятствовали, и главное – не вынуждали менять позицию под давлением силы, а не аргументов, чего он так терпеть не мог…

Часть II

Неудобные мысли Ходорковского

Глава 10

Кризис

Все, что произойдет с Ходорковским после кризиса 1998 года, он назовет «неудобными мыслями». Настолько неудобными, что и бороться с ними не сможет. Он больше не будет получать «интеллектуальное удовольствие» от демонстрации правительству его ошибок. Он больше не будет рассматривать бизнес как игру. Он больше не будет думать лишь о сотрудниках своего, отдельно взятого коллектива. Наконец, он больше не захочет быть просто «директором большого завода»…

Причина смещения ориентиров – именно финансовый кризис 1998 года. Ходорковский этот кризис переживет, он вытащит компанию, но прежним уже не станет. Этот год станет началом конца. Конца его как человека-практика, человека-машины, ставшего заложником своей мечты. Мечты, которая наградила его слишком большой ответственностью. И теперь с этой ответственностью надо было что-то делать. И в первую очередь надо было что-то делать с самим собой…

Ходорковский кризис переживет, он вытащит компанию, но прежним уже не станет. Этот год станет началом конца. Конца его как человека-практика.

Этот год станет началом его как человека. Просто человека.

Ну да, не один Ходорковский пережил кризис. Все запаниковали, когда цена на нефть упала до 8 долларов за баррель при себестоимости 12 долларов за баррель, когда нефть внутри страны никто не покупает, а экспортная труба забита, когда курс упал, рубль обесценился… Не только у него не было денег, чтобы отдать долги и выплатить зарплату Не только ему банки-кредиторы грозили заблокировать счета за рубежом, а российские банки просто не проводили платежи… Кризис пережили все, кого у нас принято причислять к «олигархической» тусовке. Кто-то более сносно, кто-то менее, но пережили. Встряхнуло? Встряхнуло. Пришли в себя? Пришли. Изменились? Изменились, но не все. Пути было два: или меняешь бизнес полностью – этакий ребрендинг с его IPO, прозрачностью, открытостью, новыми стратегиями и стандартами, или все оставляешь как есть. Точно так же – или меняешься сам, свои привычки, приоритеты, правила игры, или остаешься прежним. Эти пути развития российского бизнеса в посткризисное время, сидя в своем кабинете на экономфаке МГУ, расписывает мне Александр Аузан, доктор экономических наук, заведующий кафедрой институциональной экономики. То и дело в кабинет его заглядывают студенты – пересдать хвосты. «Хвостатых» он просит подождать и объясняет мне, что те, кто считал, что меняться надо, – как Ходорковский, например, – в итоге проиграли, а те, кто считал наоборот, выиграли. Проиграли – потому что натолкнулись на бюрократию, которая нового не требовала, а просила лишь давать то, что давали, а когда ей ответили «не дадим, мы теперь прозрачные, кормушки закрыты», конфликт и произошел. Другие причины конфликта вокруг ЮКОСа мы с Аузаном тоже будем долго разбирать. А пока, пока Аузан объясняет, что ко всем этим «открытым россиям», лекциям и молодежи Ходорковского в первую очередь подводил бизнес, интересы бизнеса, а не только социальная ответственность и идея о шансе для каждого.

– В результате новой стратегии – IPO, прозрачности, открытости и прочего – Ходорковский совершил фантастическую вещь – с 1999 к 2003-му увеличил капитализацию ЮКОСа почти в 80 раз – с 500 миллионов долларов поднялся до 40 миллиардов долларов, – напоминает Аузан. – В 1999-м все компании стоили мало, но никто в 80 раз потом не увеличился. Он как-то объяснял: аналогичное ЮКОСу предприятие в Чешской Республике стоит в 3 раза дороже. Поэтому для меня самый правильный способ увеличения стоимости компании – создание хорошей функциональной законодательной среды в России. Это даст гораздо больший прирост компании, чем любая другая стратегия». Так что логика бизнесовая: вложение в образование, в молодежь, в политические партии – это все может привести к увеличению стоимости компании. Привычная логика.

Но помимо логики здесь все же было что-то еще. Строго в рамках экономических выгод Ходорковский себя не держал. О капитализации и IPO он, конечно, думал не в последнюю очередь, но… что-то было здесь еще личностное.

…В 98-м он ездил в ЮКОСовские регионы, выступал перед представителями трудовых коллективов и просил проголосовать за сокращение зарплаты. А сотрудникам (на ЮКОС в регионах работали целые семьи) реально нечего есть. Некоторые в обморок падают от голода. Но не орут на него, не бастуют. Понимают. Благодарят уже за то, что приехал, разговаривает с ними. «Мы потерпим». И голосуют за сокращение зарплат, едут по своим коллективам и убеждают. Он тоже идет на «вахты» убеждать, и рабочие соглашаются. Больше всего Ходорковского поражают лица. Понимающие лица. И слова: «Спасибо, что хоть разговариваете»[10]…

Забастовок на своих предприятиях Ходорковский не увидит вообще. А эти слова и эти лица… В нем что-то оборвалось тогда.

Через полтора года после дефолта он создаст «Открытую Россию» – организацию, созданную помогать тем, кто нуждается в помощи.

Он создаст ее, когда кризис будет позади, но неудобные мысли опять к нему вернутся. Мысли о том, что собственность отнюдь не делает человека свободным. Он тратил огромные силы на защиту этой собственности. Ограничивал себя во всем, что могло бы этой собственности навредить. И вот стал человеком, для которого главное – борьба не за имущество, а за право быть самим собой. Главное – не железо, а люди, причем не его многотысячный коллектив, а вся страна. Потому что ощущение «Страну нужно оборонять – кругом враги» давно ушло, как и идея коммунизма – всеобщего «светлого завтра». Из идей молодости у Ходорковского остается лишь идея о равном шансе для каждого, идея социального государства, обеспечивающего систему заботы общества о своих аутсайдерах. После 98-го эти идеи начнут эволюционировать…

Кстати, «Открытая Россия» была не политическим проектом Ходорковского. Когда он уже будет сидеть в тюрьме, сотрудники фонда решат что-нибудь организовать в его поддержку: «У нас же влияние, давайте выйдем», но Ходорковский будет категорически против. Попросит через адвокатов этого не делать: «Я ее создавал не для этих целей».

А для каких?

Глава 11

Парламентская республика

– Давай организуем в Кораллове небольшой лицей, человек на двадцать-тридцать. Соберем детей-сирот, сейчас их так много. Займись этим.

– Ты что? Очумел? Дети – это ж такая ответственность!

– Будете там с мамой жить и работать.

– Нет!

– Маленьких возьмем.

– Нет!!

– Я ж тебе говорю: сирот.

– Нет!!!

– А вспомни себя.

Этот диалог происходил в 1992 году. Младший Ходорковский уговаривал, старший сопротивлялся. До тех пор, пока сын не напомнил ему про его детство…

Спустя два года в Кораллово откроется лицей-интернат для сирот «Подмосковный». Да, это произойдет задолго до кризиса и посетивших нашего героя неудобных мыслей. Ему всего 29. Он уже известный преуспевающий банкир. У него есть деньги, и, подобно многим крупным предпринимателям, он может взять шефство и спонсировать десятки детских домов. Но он хочет собственный. И даже не детский дом, а большой частный лицей-интернат с полным пансионом. В России на тот момент такого еще нигде нет. Для чего ему это надо?

– Понимаете, я никогда не заплачу столько денег кассиру, сколько ему заплатят бандиты за то, чтобы он себе разбил бровь, открыл сейф и сымитировал нападение. Поэтому мне важно, чтобы у наших работников было ценностное отношение к компании… – говорил он приглашенному к себе в офис в банк «МЕНАТЕП» на Колпачный переулок Анатолию Ермолину. Еще несколько месяцев назад Ермолин являлся руководителем престижного отделения спецопераций отряда «Вымпел», но в августе 93-го некогда особо секретное спецподразделение нелегальной разведки КГБ СССР расформировали, и Ермолин написал рапорт об увольнении. Он уже несколько месяцев искал работу, пока однажды ему не позвонили из приемной Ходорковского и не пригласили прийти.

– С этого места поподробнее… Кого вы хотите, чтобы я вам воспитывал? – спросил Ермолин и подумал, что сейчас ему предложат обучать банкиров и вдалбливать им, что компания – это их дом и прочую мутатень…

– Мне Вас рекомендовали как специалиста в области воспитания мальчишек, – спокойно заметил Ходорковский.

– Интересно, – Ермолин совсем ничего не понимал. – Я вроде специалист в другой сфере…

– Может, это и хорошо… Но я знаю, что вы занимались воспитанием мальчишек.

И Ермолин, наконец, понял, о чем тот ведет речь. В пору своей работы в «Вымпеле» он каким-то труднообъяснимым образом умудрялся находить время для детей военных, кочующих с родителями из города в город. В этих военных городках он создал из мальчишек отряд «Кавалергард» и воспитывал офицерских детей посредством педагогики приключений – скаутинга. Тренировки Ермолина с детьми походили на тренировки по выживанию отряда «Вымпел». Ермолин организовывал отряды, разбивал лагеря, водил ребят в походы, в горы, на озера, учил разжигать костры, ставить палатки, вязать морские узлы, готовить еду, оказывать первую медицинскую помощь, преодолевать страх в экстремальных ситуация, и наконец – учиться нести ответственность за себя и за других.

В общем, Ходорковский предложил Ермолину должность руководителя лицея.

– В своей компании я хотел бы видеть молодых людей и девушек, на которых можно всегда положиться. Чтобы они, которые придут в бизнес через 7-10 лет, относились бы к нему как к своему собственному.

– Больше ничего?

– Больше ничего.

– Тогда я согласен.

Заниматься созданием лицея Ермолину предстояло вместе с генералом, боевым офицером, одним из создателей Движения юных друзей пограничников Юрием Мамоновым. Принцип набора в лицей: дети из очень бедных семей, абсолютные сироты-детдомовцы, дети из неполных семей, где погиб один родитель. Иногда детей привозили в лицей сами родители. Чаще всего это были отцы, получавшие назначение в Чечню или служившие прапорщиками в каких-нибудь далеких бухтах. «Возьмите нашу Таню, ее по ту сторону границы или изнасилуют, или убьют», «Хотел бы, чтобы мой Коля у вас жил и учился, нет времени совсем»… Но в основном Мамонов и Ермолин сами ездили по границам, по горячим точкам и искали, как выражался Мамонов, «детей побитых людей». Находили. Это были дети Каспийска, Волгодонска, Афганистана, Таджикистана, Чечни.

Здесь учился сын генерала Гамова, которого сожгли заживо во Владивостоке… Здесь были дети «Норд-Оста», Беслана (брали и осетинских, и детей погибших спецназовцев «Вымпела»), дети, чьи родители погибли при терактах в метро. Последний набор в лицей был осуществлен в 2011-м – ребят, чьи родители погибли при теракте в Домодедово…

У этих детей были первоклассные педагоги по всем общеобразовательным предметам, а также по музыке, танцам, фехтованию, у них были няньки, укладывающие их спать, у них были врачи, лечившие их от всех болячек. Но серьезная проблема случилась с первым же набором ребят – 1994–1995 годов. Как только дети, набранные с границ, с застав, из детдомов, попали в лицей, ими овладело иждивенческое отношение к выдаваемому имуществу. Ничего – даже самые красивые и дорогие вещи – не вызывало ценностного отношения. С прогулок возвращались, словно с поля боя – в рваных куртках, штанах и колготках. Обувь сгорала за месяц, причем доводилась до такого состояния, что починке уже не поддавалась. Дети запросто роняли на пол компьютеры, мусорили в комнатах и никто и ничто не мог заставить их не портить вещи и убирать за собой…

Ермолин в панике читал книги по педагогике. Вскоре вместе с командой педагогов-игротехников придумал выход – в лицее создали парламентскую республику. В госбанке республики открыли личные счета на каждого лицеиста, куда регулярно перечислялась зарплата. Последняя платилась за успеваемость, дисциплину, бережное отношение к имуществу. Чтобы получать зарплату, необходимо было, во-первых, стать гражданином республики, во-вторых, устроиться на работу в одно из министерств этой республики. Так, Министерство труда отвечало за всю уборку в Лицее, проведение мелких ремонтных работ, заготовку овощей на зиму и т. п. Министерство культуры обеспечивало досуг. Министерство медицины следило за санитарно-гигиеническим состоянием Лицея и самих лицеистов. Кстати, дети добивались значительного продвижения на госслужбе – парламент утверждал самых активных министрами и судьями.

На распродажах, проходивших в конце каждой четверти, на игровые деньги можно было купить неигровые духи маме, книгу – папе, плеер и фотоаппарат – себе, сладости, куклу – сестренке, машинку – братишке… Игровыми деньгами дети платили штрафы за порчу имущества, опоздание на урок или нарушение действующего законодательства республики. Причем взимались штрафы исключительно через суд по представлению министерств, контролирующих то или иное направление деятельности. В итоге даже первоклашки вскоре разобрались, что к чему в обществе рыночных отношений, а главное – научились взаимодействовать с государственными, частными и общественными институтами.

Через несколько недель после введениях игровых денег проблема иждивенчества уже не стояла. Компьютеры на пол не кидались, в комнатах было чисто, вещи на прогулках не рвались, канцелярские принадлежности не терялись. Зато парламент был завален предложениями от самих ребят увеличить срок носки выдаваемых вещей и компенсировать аккуратным пользователям сэкономленные на этом деньги. Министерства отчаянно защищали свои бюджеты. Судьи зашивались со штрафными исками. Не обходилось и без конституционных неувязок. Разгоряченные подростки из Министерства труда требовали уволить взрослых уборщиц, так как это создавало новые рабочие места для желающих заработать лицеистов. Дети устраивали забастовки с лозунгами: «В отставку министра труда», «Нам нужна работа!», «Вы нарушаете наши конституционные права!». Переговоры правительственной делегации с митингующими всегда, правда, заканчивались компромиссом…

В общем, со временем такие «парламентские республики» со своими «судами», «министерствами» и «законами» распространились на все регионы, где ЮКОС приобретал тот или иной актив. Проект получил название «Новая цивилизация», что означало – новые люди… Да, в какой-то степени это была попытка Ходорковского создать нового человека, с новой ментальностью – эффективного менеджера, свободного и успешного. Это была попытка создать условия для людей, которые в России всегда имелись – умные, креативные, независимые, – но которые никогда не были востребованы по причине тоталитарной педагогики, когда тысячи учителей и организаторов внешкольной работы ставили перед детьми задачи и требовали их беспрекословного выполнения. Тогда как в демократической парадигме воспитания, которую собственно и «проталкивал» Ходорковский, педагог мотивирует подростка к принятию решения, но выбор всегда оставляет за ним самим, а главное – под его ответственность.

– Вот если бы не один он этим занимался, а подавляющее число богатых, то за 20 лет можно было бы другую страну вообще сделать… – задумывается Ермолин.

В общем, проект «Новая цивилизация» разрастался. Каждое лето Ермолин и его коллеги устраивали летние лагеря, куда свозились дети из всех нефтяных регионов. Целыми днями обитатели лагерей занимались построением государства, написанием законов, составлением бюджета, рыночной экономикой. Целыми днями они открывали свои компании, фирмы, консалтинговые конторы. Целыми днями просили консультаций у взрослых, советовались, какой бизнес им лучше открыть, какого кандидата поддержать на выборах в парламент, в какое министерство устроиться на работу… На бирже шли торги. Кто-то кричал, что следует непременно судиться с конкурентами. Толстяк еле отбивался от наседавших на него ровесников – как выяснилось, это был министр финансов, и народ требовал от него зарплату. Что самое удивительное – в этом хаосе каждый знал, что он делает.

Иногда «Новая цивилизация» организовывала лагеря совместно с обществом «Мемориал». Точнее, это были два отдельных лагеря в одном месте. У обоих лагерей была своя модель государства и, соответственно, свои методы воспитания детей в этом государстве. Педагоги-мемориальцы жаловались, что у юкосовских все слишком патриотично, педагоги-юкосовцы говорили, что у мемориальцев слишком пессимистично. Что же касается детей, то пока взрослые вели такие разговоры, они перебегали из одного лагеря в другой – юкосовские дети приходили к мемориальцам поглазеть и там оставались, мемориальские бежали поглазеть к юкосовским и тоже там оставались…

У мемориальцев игротехники могли сымитировать для детей ситуацию, например, авторитарного захвата власти – как, мол, в такой ситуации будут действовать граждане-дети. Юковских игротехников сии эксперименты несколько пугали, и они называли их «провокационными». Мемориальцам же, в свою очередь, методы юкосовцев казались «скучными»… Различие методов по-прежнему не волновало только детей – они продолжали перебегать из лагеря в лагерь. Тем более, что и тут, и там беглецов принимали…

– К нам в лагеря приезжали и довольно взрослые ребята, – вспоминает Ермолин. – Один подходит ко мне: «Дядя Толь, вы че-то нам сильно поломали здесь сознание. Я сюда ехал и помнил, что я и семья моя – мы все не любим Ходорковского… (Ходорковский еще не сидел. – В. Ч.). И я все ждал, чего бы мне вам сказать такое, в какой момент… Вы знаете, мне так все понравилось».

Однажды бывшему бойцу «Вымпела» Ермолину пришлось понервничать. Это произошло во дворце пионеров Нефтеюганска, где он проводил занятия с детьми.

– У меня в игре 3000 детей участвуют. Все бурлят, кипят, парламент строят, экономику, бюджет расписывают… И тут врываются 30 мамаш-профсоюзниц и чуть не захватывают мой штаб: «Понаехали! Воруете мозги наших детей! Не дадим!». Что мне оставалось? Я со всей силы ударил кулаком по стулу: «Мамаши! Полчаса ходим по аудитории, смотрим, чем дети занимаются, через полчаса продолжим разговор». Они были ошарашены. Через полчаса, все посмотрев, подходят ко мне: «Вы знаете, мы погорячились… А своих детей можно к вам направить?».

– Так что никакого зомбирования, кагебешных методик и уж тем более гитлер-югенда у нас не было, – подчеркивает Ермолин.

Иногда, правда, ребята устраивали «мятежи» сами. Это были сыновья спецназовцев. Парламентские республики и прочее-прочее-прочее им было неинтересно. Через три дня пребывания в лагере они свернули стоящую возле палаток растяжку «Новая цивилизация» и заменили ее на «Хреновая цивилизация».

Ермолин не паниковал: «Вас никто не заставляет играть в парламент. Если хотите играть в футбол, пейнт-бол, качаться, ходить в походы – пожалуйста. Присоединяйтесь к остальным». «А че, можно?» – «Ну, вы что, не слушали, что вам говорили – каждый может заниматься, чем захочет». – «А че, правда?»

Мальчики в итоге через несколько лет стали выпускниками «Новой цивилизации». А еще через несколько лет один из них в свои неполные 25 дослужился до капитана пограничных войск и получил два ордена Красной Звезды. А еще один мальчик получил Героя России. Посмертно. Погиб в Чечне. В свои тоже неполные 25…

…………………………

Сам Ходорковский посещал лагеря каждое лето. Он, например, мог приехать и сесть вместе с детьми лепить что-то из пластилина. Как правило, сидя за этим занятием, он заводил диспуты с 12-летними о том, что такое лидерство. Большой спор вышел у него с мальчиком по имени Макс. «Вот смотрите, вы всем отрядом потерялись в горах. Вы понимаете, что оставаться там опасно для жизни. Если вы пойдете искать путь сами – вас могут накрыть лавины, но если вы останетесь и будете ждать помощи – не факт, что вас кто-то спасет. Какие ваши действия?» – спрашивал Ходорковский. «Надо идти вперед!» – отвечал Макс. «Ну, ведь тогда люди могут погибнуть», – замечал Ходорковский. – «А если мы будем бездействовать, люди тем более погибнут». – «Не забывайте, что вы ответственны за коллектив…» – «Стоять на месте тоже не дело…» В какой-то момент они стали говорить на повышенных тонах, потом начали спорить, потом началась перебранка. Макс настаивал, что лидер должен быть лидером. Ходорковский повторял, что так-то оно так, но лидер еще должен нести ответственность за коллектив… Окружающие смотрели на все это, открыв рот, – как на ссору двух чего-то не поделивших мужиков…

Однажды «Новая цивилизация» нашла девочку Риту Петрову. Она была слабовидящая, но очень хорошо пела. «Слушайте, – говорил родителям Риты ошеломленный Ермолин, – ничего обещать не могу. Но обязательно сделаю так, чтобы Ходорковский ее услышал».

Когда в лагерь приехал Ходорковский, знакомство это и произошло. Он опять сидел на «лепне» и опять с кем-то спорил. Посмотрев в его сторону, Ермолин понял: надо действовать, вывел Риту на сцену, сам спрятался зачем-то за сцену, чтобы его не было видно. Не успела Рита допеть «Стоит в Волгограде березка…», как у Ермолина из-за спины вырос Ходорковский. Шепотом потребовал ответа: «Где вы ее нашли?!» «Ну, как вам сказать… – как бы стесняясь, отвечал Ермолин. – Нашли!»

На следующий день ЮКОС выделил Рите Петровой специальную стипендию. Потом Рита уехала петь в Англию.

Ну, и наконец, в ЮКОСе загорелись идеей разбить огромный скаутский лагерь, каких еще никогда не разбивали. К тому времени у «Новой цивилизации» было 74 лагеря по всей стране. И вот теперь решено было объединить все лагеря в один-единственный. Такой летний кемпинг европейского образца, небольшую страну, где детей будут учить тому же – лидерству, менеджменту, корпоративному гражданству, самостоятельному мышлению, рыночной экономике. Но одно условие – дети должны жить в палатках. Никаких домиков. Минимальная инфраструктура – душ, сушилки, санитарно-гигиенический блок и кухня. Идею Ходорковскому подкинул Ермолин. Потом оба об этом как-то забыли. Через три года, незадолго до ареста Ходорковского, к Ермолину в кабинет пришли проектировщики, архитекторы и строители: «Михаил Борисович сказал, что вы знаете, как организовать молодежный современный кемпинг. Рисуйте модель. Ходорковский сказал, что нужно срочно построить к следующему лету».

Потратив минуту на то, чтобы переварить услышанную информацию, Ермолин нарисовал модель. С одной стороны лагеря – палатки, с другой – кафельные блоки с умывальниками и душевыми кабинками. Конечно, с горячей водой. «Никаких тебе выкопанных ям и досок, налетающих мух и вони…» – рисуя модель, воодушевленно рассуждал сам с собой Ермолин.

Проект был отправлен в Кремль. Туда направлялись все проекты, все разработки и технологии «Новой цивилизации», все схемы, разве что не патенты… Зачем? Ну, так было положено, что ли.

Но построить к следующему лету летний кемпинг европейского образца на Истре было не суждено. Потому что следующим было лето 2004-го, а шестью месяцами ранее Ходорковского арестовали. Уже не до этого было…

А спустя два года авторы модели огромного палаточного лагеря на Истре поняли, что их проект все же воплощен в жизнь. Только не на Истре, а на Селигере, и воплощен не ими…

Естественно, проект был максимально подкорректирован под активистов движения «Наши». Ну, и еще он был в разы больше. А главное – времяпрепровождение молодых ребят в этом лагере было совсем иным, нежели то, которое прописывали Ермолин и его коллеги в методичках. Никаких тебе парламентских республик, никаких игр в министерства и ведомства, в суды и законы… В этом палаточном лагере выращивали совсем других людей…

…………………………

Однажды, когда Ходорковский уже сидел несколько лет, Ермолина, уже ни в какой «Новой цивилизации» по понятным причинам не работающего, пригласили на слет движения «Наши». Он выдвинул два условия: будет участвовать не как частный эксперт, а как руководитель молодежного крыла СПС и будет говорить о движении «Наши» все, что думает. Как ни странно, согласились. Слет носил название «Кадры модернизации страны». Приблизительно Ермолин представлял, перед кем будет выступать. Но, выступая, заметил, что ребята слушают его с интересом. Ермолин почувствовал: что-то здесь не так. Внимательно оглядел зал. Спросил: «А ну-ка поднимите руки, кто из вас в той или иной форме был причастен к «Новой цивилизации»?». Руки подняли подавляющее большинство. Это были ее выпускники. Присутствующие среди них «нашисты» к концу лекции подошли к Ермолину и поинтересовались:

– Откройте секрет: сколько времени Ходорковский уже сидит, а кого из ваших, которые теперь у нас, ни спросишь, – он для них бог. Какие технологии вы применяете, чтобы сформировать такую высокую лояльность?

– Не поверите. Мы никогда ребят ни о чем не просили. Ни разу. Ни одного ребенка, с которым работали, не просили сказать «спасибо» Ходорковскому или ЮКОСу, или там «Открытой России». Ни словом, ни намеком. Запомните: как только вы что-то попросите в обмен, они сразу же поймут, что вы их используете, что они для вас только средство. Все ваши усилия полетят в помойку.

…………………………

К сожалению, это факт. Печальный – не печальный, но факт. Действительно, когда посадили Ходорковского и везде начали активно развиваться прокремлевские проекты, многие ребята «Новой цивилизации» были приглашены туда на работу. Они, правда, сначала звонили Ермолину и спрашивали, как поступить. Он не считал правильным решать за них. «Идите. Просто делайте то, чему мы вас учили. Не выслуживайтесь только, не усердствуйте в откровенно подлых делах…»

Это был сложный для него вопрос. С одной стороны, понимал: ему звонят не потому, что просят совета, а потому, что хотят снять с себя моральную ответственность за уже сделанный выбор. С другой стороны, подтолкнуть молодого парня или девушку, например, из городка с населением 80 тысяч человек встать в оппозицию официальной молодежной политике означало сломать ему или ей карьеру прямо на старте. В таких городках всех «идущих против» знают наперечет, и трудоустроиться людям из «черного списка» в приличных по местным меркам местах практически невозможно.

Он наблюдал у своих ребят серьезный моральный дискомфорт: многие жаловались, что, даже работая в неполитических проектах «нашистов» (ветеранских, детских, социальных), испытывают откровенное неуважение к себе со стороны значительной части общества. Поскольку они уже не дети, а вполне взрослые молодые люди, Ермолин готов объяснить им этот «феномен»: «В нормальных делах, проектах и организациях и цель, и миссия, и формы работы, и содержание всегда соответствуют друг другу Порода должна быть чистой во всем. А если в десять килограммов меда добавить один килограмм дерьма, то ничего, кроме одиннадцати килограммов дерьма, как известно, в результате не получится».

…………………………

Ходорковский в последние месяцы перед арестом переживал за судьбу своих образовательных и гуманитарных проектов, кажется, больше, чем за свою собственную. Во всяком случае, именно в эти месяцы он в первый и единственный раз публично сорвется.

Ходорковский после наезда на лицей не просто сорвался – он впал в бешенство.

Это произойдет 3 октября 2003 года, ровно за две недели до ареста. Ударят в самую незащищенную и больную точку. В детей. Генпрокуратура при поддержке вооруженных сотрудников силовых органов в масках ворвется в лицей «Подмосковный». Будет обыск. Что искали – непонятно. Изъяли компьютерный сервер, за 6 лет до этого подаренный лицею для музея старых компьютеров Group MENATEP.

Дети, кто помладше, плакали и не могли уснуть. Врачи сидели у их кроватей, успокаивали.

Паша Ходорковский говорит, что после этого наезда на лицей его отец не просто сорвался – он впал в бешенство. Паша признается, что видел его таким впервые. Если до этого все месяцы перед арестом Ходорковский воспринимал происходившее внешне сдержанно, то теперь, когда тронули лицей…

– Я никогда не видел его таким раздраженным. По-настоящему раздраженным. Я часто прокручиваю то видео с его пресс-конференции, которую он давал в каком-то городе сразу после визита прокуратуры в Кораллово. И каждый раз вижу совершенно другого человека, не такого, какого я знал. … Случившееся его просто выбило из колеи. Это единственный случай, когда я видел его на публике таким разозленным…

А за три дня до ареста Ходорковский будет выступать на правлении «Открытой России». И, как всегда, по окончании совещания даст собравшимся «30 минут на подумать».

– На этот раз тема «Женщина и гражданское общество». Что бы нам сделать в «Открытой России» для женщин и гражданского общества? Думаем…

А народ впервые думал вяло. Думал, но скорее о том, как можно с такими проблемами, что навалились на их шефа, проводить совещания и давать какие-то задания. Тем более на тему «Женщина и гражданское общество»…

– Вот народ парится… – смеялся Ходорковский, наблюдая за склонившимися и якобы думающими головами. – Ведь наверняка думают: ему бы сейчас самому 30 минут взять на тему о том, как утекать отсюда, а не роль женщины в гражданском обществе обсуждать…

Потом его арестовали. А через четыре года не станет «Открытой России». Через ее счета якобы шла легализации «похищенных денежных средств». Генпрокуратура счета заморозит. Работа приостановится. Как следствие – прекратятся и все проекты фонда. В том числе «Новая цивилизация».

Наказали всех.

На сегодняшний день остался только лицей[11]. Да и то – наложен арест на все недвижимое имущество. Но пользоваться им и воспитывать детей все-таки разрешили. Правда, стабильно каждый год с кого-нибудь из родных ребенка требуют уплатить налог. За то, что тот учится в лицее бесплатно…

А Ходорковский-младший стабильно каждый год мучает старшего: «Давай увеличим количество ребят, а?» – «Ты что, очумел?! С этими бы обормотами справиться». – «Ну, давай, Вы с мамой справитесь…» – «Нет!!!»

Как в том далеком 1992-м году…

И что самое удивительное – Ходорковский-старший опять сдается. И каждый год, хоть и понемногу, но число поступающих детей увеличивается…

Глава 12

Он и они

Ходорковский после преодоления кризиса позволил зародиться у себя в голове неудобным мыслям. Они пришли как последствия случившегося – как погорельцы, попросившиеся на ночлег. И он этих погорельцев пустил, стал с ними жить, пытаясь понять их суть. Когда поймет, мысли эти выбросить из головы уже не сможет. И это, пожалуй, будет главным его отличием от всех остальных. Которых, может быть, такие мысли посещали тоже, но они выбросили их из головы. Как чемодан без ручки, который и оставить жалко, и нести тяжело…

Некоторые, впрочем, такие мысли не выбрасывали и у них даже возникали подвижки, подобные гуманитарным и прочим подвижкам Ходорковского. Но по масштабу все же несравнимые. Скорее больше так – как тренд, под давлением вертикали, в качестве метода управления собственными рисками.

Так кем же Ходорковский был среди них, на первый взгляд, таких же, как он, олигархов, предпринимателей крупного калибра – нефтяников и металлургов, массмедийщиков и банкиров? Гусинский и Березовский, Бендукидзе и Потанин, Ходорковский и Прохоров – у всех разные цели в жизни, разное восприятие жизни.

Тряпки, вещи, любовницы – неинтересно, Ходорковский – семьянин до мозга костей. Тусовки – напрягали. Политические интриги – напрягали. Абрамовичу нравилось находиться возле Вали и Тани, Березовскому нравилось делать перестановки в правительстве, как на шахматной доске. Ходорковский от этого всего был далек.

У него не было никакой собственности – виллы на Майами, дачи в Испании, дома на Лазурном берегу. У него даже не было крупной собственности в России.

Все ездили «с вооруженным сопровождением». У него не было большого штата личной охраны.

У него не было никакой собственности – виллы на Майами, дачи в Испании, дома на Лазурном берегу. У него даже не было крупной собственности в России. И у его жены. И у детей. Нет, конечно, Ходорковский что-то покупал, строил, но это никогда не было приоритетом. Да и чаще обитал с семьей на съемном жилье. Им всем было комфортно так. Конечно, снимали не абы где, а в престижных подмосковных поселках, но и там особо не засиживались – как понимали, что «тонут» в вещах, брали детей, самое необходимое и переезжали на новое место. Говорят, менять обстановку полезно.

И главное – никакой зависимости от вещей. Зачем класть в ванной дорогую керамику от Сваровски, если можно положить обычную, недорогую и ничем не хуже на внешний вид? Зачем дорогой телефон «Верту», если существуют недорогие и служат не хуже. Ведь телефон – это всего лишь средство связи, недоумевал он и пользовался обычными мобильными.

Все только самое необходимое. Нет, конечно, не бедствовали, но и не упивались. Быт на уровне обеспеченного среднего класса. Даже когда Ходорковский стал занимать лидирующие позиции в списке «Форбс», правила жизни он и его семья не изменили. Все должно быть просто. И удобно.

Инна не вписывалась в клуб жен олигархов, светских львиц или кого-то в этом роде.

В этом плане «акции» Ходорковского на фоне остальных проигрывали. Они с женой, кстати, чем-то похожи. Их похожесть заключается в полном равнодушии к дорогим вещам и прочим атрибутам «успешной жизни». Они просто не зависели от этого всего. Инна не вписывалась в клуб жен олигархов, светских львиц или кого-то в этом роде. Никаких светских раутов и тусовок, где нужно демонстрировать надетые на тебя наряды последних марок, серьги, кольца, колье… У него – никаких яхт, футбольных клубов и прочего-прочего-прочего, что приобретаешь, когда сходишь с ума от такого количества денег и не знаешь, куда их потратить еще… В их жизни это было не принято. Как-то так сразу повелось. Неинтересно было.

– Зачем накручивать себя?! У меня должно быть все в золоте, по 10 машин, 10 яхт… Б-ли-и-и-ннн, – горячится Инна. – Как же это все тащить-то на себе всю жизнь?! У Миши, у меня – у нас не было крупной собственности. Мы свободны, мы не тащим все это на себе. Вот честно скажу: чем меньше у меня вещей, тем мне лучше. И Мише – тоже.

На самом деле собственность – это не важно. Важно – чтобы были отношения близких людей. Главное – семья.

И Миша, и я – мы свободны, мы не тащим все это на себе. Вот честно скажу: чем меньше у меня вещей, тем мне лучше. И Мише – тоже.

Наконец, Ходорковский соответствующим образом воспитывал и своих детей. Не прививал ни любви к роскоши, ни к удовольствиям, ни нахождению в тени своего отцовского плеча… Его дети росли самостоятельными. Они были нетипичными детьми своего нетипичного отца – хоть и бывшего, но крупного предпринимателя. Главное – в них отсутствовал звездный налет дорогой жизни.

– Надо будет – поеду на метро, – говорила Настя, когда машина, которую она только-только училась водить, ломалась. И действительно ехала на метро. В Хамовники к отцу на суд порой приезжала на велосипеде…

– А откуда им эту звездность подцепить? – спрашивает Инна. – Если у родителей звездности нет. Ну, нет ее. Не знаю, почему. Не клинит ни меня, ни Мишу. Уже и так, и так, а оно не клинится, – смеется. – И потом, у нас внутри с Мишей даже не заложено, что мы с ним должны обеспечить детей квартирами и дачами. Наверное, как родители что-то должны. Но у меня пока не родилось это чувство. Меня это не беспокоит, это не самое важное. Ну, навешал ты на себя всего этого опыта, который делает тебя взрослым, а во всем остальном внутри – ребенок. Маленький запуганный ребенок, который пытается справиться со своими страхами, убежать от них, но бесполезно – все равно проблема вылезет в другом месте, и тебе ее придется решать. Когда я вижу какой-то негатив в человеке, понимаю: ребенок с чем-то не справился. Звездность – это неизжитый комплекс. Я не говорю, что у меня нет комплексов – у меня их выше крыши, но именно звездность меня не затронула. И Мишу тоже. Мы с другими вещами боремся.

И что главное – Ходорковскому за своих детей на восьмом году тюрьмы не стыдно. Как и этим детям не стыдно за своего отца. И необходимость отвечать на их возможный в будущем вопрос, к которому он когда-то так боялся не найти ответа: «Когда ты зарабатывал свои миллионы, что ты делал, чтобы предотвратить этот бардак?» – необходимость отвечать на этот вопрос в определенный момент отпала сама собой. Дети все поняли.

Еще у Ходорковского и у многих его «коллег по цеху» абсолютно разное понимание социального аспекта. Вот Абрамович засыпал Чукотку деньгами. 100 % жителей округа отвез на курорт в Монако и на Черное море. А когда кто-то из чукотских детей пожаловался ему, что у него нет велосипеда, Абрамович всем детям округа подарил велосипеды. Результат: в Чукотке все на него смотрели, как на живого бога, спустившегося к ним с небес. Ходорковский примерно в одно время с Абрамовичем вошел в Эвенкию. Проинвестировал туда деньги, сравнимые с инвестициями Абрамовича в Чукотку. Ходорковский на эвенкийских оленей надевает спутниковые датчики, чтоб мониторить их местонахождение и тем самым сократить затраты на оленеводство, сделать его рентабельным и так далее, и тому подобное, и в том же духе… Абрамович же дает просто очень много денег оленеводам. Каждый месяц. Ну, и какая рентабельность?..

До ареста Ходорковский давал интервью, количество которых зашкаливало по сравнению с другими его коллегами – акулами бизнеса. Он непредвзято слушал журналиста, внимательно следя за его мыслью, старался дать развернутые ответы.

– Он тебя слушал не просто для виду. Мол, да-да, я весь внимание. Типичная маска, которая висит на лицах чиновников или тех же его коллег «по цеху», – рассказывала мне журналистка Зоя Ерошок. – Я уже привыкла к этому притворству. Вроде слушают, а на лице видно: по барабану. Абсолютно пустые глаза. Смотрят не на тебя, а в окно, в компьютер, отвечают штампами типа: «Как известно»… Ходорковскому никогда до фонаря не было. С ним было интересно. Он внимательно, нацеленно слушал, а потом так интересно отвечал, выводил беседу за рамки темы, на новый уровень… И главное – у него было всегда осмысленное лицо, наполненные интересом глаза…

Про этот его неподдельный интерес в глазах в разговоре с любым собеседником мне говорили многие, кто брал у него интервью или просто успел пообщаться с ним до ареста.

– Я лично брала интервью у него два раза. Последний раз – уже после наезда, перед самой посадкой, – рассказывает журналистка томского телеканала «ТВ2» Юлия Мучник. – Уже был арестован Лебедев, ситуация напряженная, самого Ходорковского уже вызывали на допросы в Генпрокуратуру. И вот он прилетает в Томск… Думала, откажется давать интервью. Когда не отказался, была уверена, что придется долго согласовывать вопросы с его пресс-службой. Но никаких согласований, на удивление, не потребовалось. При этом мне было заранее понятно, что в интервью Ходорковский будет взвешивать каждое свое слово, от неудобных вопросов уходить и, в общем, не сможет в этой ситуации быть абсолютно откровенным. Так и произошло, он несколько раз во время интервью говорил: «Я это комментировать не могу». Хотя в итоге сказал в эфире, по-моему, главное: «Люди в погонах могут теперь почувствовать, что у них есть карт-бланш. И если для (посадки. – В. Ч.) олигарха нужен генерал или генерал-полковник, то это означает, что для обычного человека будет достаточно лейтенанта».

После интервью мы еще немного поговорили в редакции. Мы спрашивали: «Почему не уезжаете?», кто-то говорил даже определеннее: «Валить вам отсюда надо, Михаил Борисович». Он отвечал, что ни он, ни его семья на отъезд не настроены, что его сотрудники в сложной ситуации, и он не может так просто все бросить и уехать. По-моему, он отвечал совершенно искренне. При этом у меня было какое-то странное ощущение: с одной стороны, казалось, он ко всему готов, с другой – что он так до конца и не понимает, что происходит и чем, все-таки, он так разозлил…. Какая-то растерянность в нем чувствовалась. Но это, впрочем, и понятно в тех обстоятельствах. Хотя, по-моему, никто не мог тогда представить до конца, насколько все серьезно…. А через несколько недель после того интервью его арестовали.

Вообще с Ходорковским у нас были особые отношения. Потому что в 2001-м ЮКОС по крупному помог моей телекомпании. У нас в коллективе случился раскол. Часть журналистов, стоявшие у истоков этой телекомпании, в том числе и я, были резко против появления ЮКОСа. Мы воспринимали Ходорковского как олигарха, который будет непременно вмешиваться в редакционную политику, давить-душить «уникальный журналистский коллектив».

…Казалось бы, какое дело Ходорковскому до этого раскола, но он специально прилетел из Москвы только для того, чтобы встретиться с нами. Сидел в нашей редакции в окружении достаточно буйной компании журналистов, терпеливо слушал и отвечал на крайне неудобные вопросы, уверял, что никакую цензуру устанавливать не собирается. Сказал только, что хотел бы, чтобы в эфире не пропагандировались фашистские идеи. Ну, тут у нас, надо сказать, и не могло быть расхождений. А во всем остальном, говорил на том собрании Ходорковский, «наши либеральные взгляды на ситуацию в стране и на ее будущее во многом сходятся, и вмешиваться в редакционную политику я не буду». И надо сказать – обещание свое сдержал. Причем мы в эфире по разным поводам нередко критиковали ЮКОС. А наши молодые горячие журналисты вообще действовали по принципу «мимо тещиного дома я без шутки не хожу». В любом сюжете на экономические или политические темы они норовили продемонстрировать свою независимость, и обязательно сказать о ЮКОСе что-нибудь критическое… И, надо сказать, что ни разу мы не столкнулись с цензурой или каким-либо давлением. Ну, а потом руководству ЮКОСа стало совсем не до нас, а в нашей редакции, которая так упорно и иной раз по-ребячески (как я уже сейчас понимаю) отстаивала свою независимость от владельца, – с 2003 года в этой редакции над столами журналистов стали появляться портреты Ходорковского… и до сих пор они повсюду висят.

Ну, а самое первое свое интервью у Ходорковского я брала, когда еще никакого наезда на ЮКОС не было – в 2001 году, как раз сразу после приобретения ЮКОСом контрольного пакета акций нашей телекомпании. Это было не телевизионное интервью. Я вела встречу Ходорковского с региональными журналистами, которую организовал «Интерньюс» (организация, которая многие годы учила провинциальных журналистов делать профессиональное ТВ). Ходорковский говорил журналистам о том, как он видит будущее России, и о том, что страна должна развиваться по либеральному пути, говорил, с какими вызовами мы можем на этом пути столкнуться в ближайшее время, говорил о взаимоотношениях бизнеса и власти, бизнеса и СМИ…. И тут я своими вопросами свернула разговор к самой для меня в тот момент болезненной и актуальной теме – я спросила, зачем он скупает по всей стране независимые, негосударственные телекомпании и, мол, о каких либеральных ценностях можно говорить, если в стране скоро не останется ни одной независимой телекомпании? Меня, конечно, интересовали в первую очередь взаимоотношения ЮКОСа и «ТВ2»… И он запросто мог сказать: «Имею право покупать актив, который хочу. Не нравится – увольняйтесь». А он очень терпеливо для олигарха пытался объясниться. Говорил, что в его представлении СМИ должны быть независимыми, и он как владелец постарается это обеспечить. Я уж не знаю, насколько он верил в то, что говорил, но что совершенно точно – он был убедителен. После этого интервью ко мне подходили мои коллеги: «Чего вы расстраиваетесь? Вам такой симпатичный олигарх достался». А многие директора и владельцы региональных телекомпаний после нашей беседы еще долго о чем-то с ним в кулуарах говорили – может, надеялись, что он и их телекомпании приобретет… Помню, мы после этого интервью стоим с коллегами на крылечке, выходит Ходорковский, направляется к машинам (не помню, чтобы был с охраной), но, завидев нас, подходит, и мы еще о чем-то поговорили. Вообще, он мне показался человеком диалогичным. Тогда ведь в политике и в бизнесе уже очень много появилось людей с таким особым стальным взглядом. Людей, с которыми диалог невозможен по определению. А вот Ходорковский всегда казался человеком, способным слушать и слышать…

Потом мне мои московские коллеги рассказывали: как-то у Ходорковского спросили, как там поживает «ТВ2», которое против вас «бунтует»? Он в ответ: «Да там пара буйных есть, пытаюсь им объяснить, что все не так страшно. Они как-то все болезненно воспринимают, но ведь со мной можно иметь дело…»

Будучи в Москве, я специально пришла в Хамовнический суд, чтобы передать МБХ привет из Томска, ну и вообще как-то поддержать, насколько это возможно. Он мне передал – «Видите, как мы тут развлекаемся» – и, мол, рад видеть, как там у вас дела в Томске, с удовольствием вспоминаю нашу «совместную работу и даже былое противостояние». И еще улыбку изобразил, – вспоминает Мучник.

Ну, и, наконец, главное отличие Ходорковского от «коллег по цеху» – он восстал. Восстал так, что совершенно справедливо эти самые «коллеги по цеху», глядя на него восстающего, словно в американском фильме, могли сказать: «Мы его теряем»… Терять начнут в 2001 году – с разгрома НТВ. Он сам назовет этот момент своим Рубиконом. Случившееся назовет и «поворотным пунктом» в его отношениях с властью. Нет, Ходорковский вовсе не имел доли в НТВ. Просто, как он сам объясняет, информация для него оказалась важней нефтяной трубы. На глазах происходил разгром целой команды и самой идеи альтернативной власти информационной политики, а никакой не спор хозяйствующих субъектов. Не одному ему, конечно, это было очевидно, но опять же – в отличие от «коллег по цеху» только у него возникает тот самый «внутренний протест». И если до НТВ, как объясняет он Улицкой, отношения с властью как-то удавалось выстраивать, то теперь возникло «ощущение удавки на шее». Он вовсе не революционер – «просто если бы НТВ сохранили, то, возможно, к остальным событиям относился бы менее внимательно. Не спешил бы «выделяться»»[12]…

А тут не смог.

И он даст тогда НТВ кредит, что ему потом среди прочего запишут в обвинение…

Ходорковский убежден: единственно правильный поступок – перестать быть рабом и идти дальше.

А в 2002 году он объявит, что до 2008 года уйдет из компании. Устал? Да нет, просто понял: мечта – стать «директором огромного, на всю страну, завода» реализовалась, а дальше – нет перспективы развития. Или иными словами – пустота. Раньше уйти не сможет, но и дольше не протянет – уж очень трудно быть рабом воплощенной тобою мечты. Рабом – потому что в какой-то момент осознаешь груз обрушившейся на тебя ответственности – за сотни тысяч судеб, надежд, за неизбежные несчастья, которые не смог предотвратить. «И понимаешь, что уже не ты воплощаешь мечту в жизнь, а ожившая мечта хватает твою судьбу в свои руки. Ты говоришь то, что должен, твое время распланировано на месяцы и годы, ты общаешься с теми, кто нужен «воплощенной мечте». Ты ее раб. Оглядываешься и видишь: мечта сама по себе, а жизнь сама по себе, и то, что казалось важным, мешает гораздо более важному из того, что ты мог, а может быть, даже обязан был сделать»[13]…

Эти его ощущения в какой-то степени сродни ощущениям человека, которому надоела обстановка в квартире, и он либо все переставляет, либо – как Ходорковский со своей семьей часто делали – все бросает и переезжает на новое место. Здесь – то же самое. Возник внутренний протест, удавка на шее, ощущение несвободы – называйте, как хотите, – надо бросать все и бежать. Мешают убежать сила привычки, положение, деньги, собственность – оставайся рабом созданного тобою же. Ходорковский убежден: единственно правильный поступок – перестать быть рабом и идти дальше.

И он запланирует новый этап в своей жизни к 2008 году. Только вот обстоятельства сложатся так, что помимо его воли случится совсем другой «новый этап». Да и куда раньше запланированного срока…

Глава 13

Конфликт

2003-й год. Год падения с обрыва в пропасть. Год, когда он перестанет быть заложником своей мечты, только вот с мечтой этой порвет не сам…

Конфликт назревал постепенно. Если в течение 2001–2002 годов произошедшие в нем изменения лишь накапливались, то в 2003-м не вылезти наружу, как джинн из бутылки, они уже не могли… А он, как известно, человек, не любящий что-то делать под давлением силы, а не аргументов…

Может, это и есть главная причина всего произошедшего с ним. А все остальное – только поводы, тысячи поводов для неизбежного конфликта?

Доктор экономических наук Аузан называет это мотивами для конфликта.

Конфликт назревал постепенно. Если в течение 2001–2002 годов произошедшие в нем изменения лишь накапливались, то в 2003-м не вылезти наружу, как джинн из бутылки, они уже не могли…

– Начнем с личных особенностей. Путин и Ходорковский – очень разные люди. Разные психотипы. Я видел того и другого. Это невероятно, до какой степени могут быть несовместимы люди. Как могут раздражать друг друга, причем взаимно. Нельзя сказать, что только Путин ненавидел. Нельзя сказать, что Ходорковский уж очень вежливо к нему относился. Их совещания послушайте, они же сохранились, в какой тональности обращается к нему Ходорковский, как говорит о коррумпированности сделки совместно с администрацией Кремля…

Это Аузан вспоминает то самое совещание у Путина с членами РСПП 19 февраля 2003 года, которое принято называть «точкой отсчета». Взяв слово, Ходорковский скажет о гигантском коррупционном рынке в стране – 30 млрд долларов, то есть 10 % ВВП[14], и в качестве примера укажет на непрозрачность сделки между «Роснефтью» и «Северной нефтью»… В ответ Путин заметит, что и у ЮКОСа были проблемы, например, с недоплатой налогов, «однако же вы эту проблему решили, все доплатив»… Словом, история известна. Всегда вспоминают, что Путин тогда был сильно взвинчен, расценив выступление Ходорковского как демарш. Да еще при всех, публично, на телекамеры. И этот вызов – когда ему заметили, что у него не просто в стране, а прямо под носом, коррупция – Путин примет как личное оскорбление. Хотя по логике пенять предпринимателям на такие факты, как непрозрачность заключаемых между ними сделок, должен президент. Так положено. Но эту функцию за президента исполнил Ходорковский.

– А это вещи, которые не предназначены для ушей широкой публики, – замечает Аузан. – Тем более о коррумпированности сделки с участием Кремля. Такие вещи если и говорятся, то в узком кругу. Так что личный мотив был. Теперь перейдем к мотиву политическому. Представлял ли собой ЮКОС политическую угрозу? Представлял. Его акционеры работали с разными политическими партиями. Конечно, все работали с партиями, не только ЮКОС. Между Кремлем и олигархами была устная конвенция о спонсировании, был список допустимых партий. Весь фокус заключался лишь в том, что ЮКОС спонсировал партии, которые могли получить большинство в парламенте. А такие случаи в устной конвенции не обговаривались. Не имелись в виду вообще. Так что хотя формально Ходорковский буквы конвенции не нарушал – тем более что буквы были неписаные – фактически конвенцию нарушил в том ее пункте, что власть не лезет в бизнес, а бизнес не лезет во власть, лишь оказывает спонсорскую поддержку партиям с согласия власти. Пункт был нарушен, и у кого-то возникли серьезные опасения смены власти в результате того, что большинство в парламенте получит бизнес-группа, поддерживающая сразу три партии… И еще один мотив, – продолжает Аузан. – Бюрократия. Кормушки были открыты, а теперь изменившийся и ставший прозрачным ЮКОС все целиком кормушки перекрыл. Бюрократия-то привыкла, что ЮКОС с ними делится. В общем, у бюрократии иного выхода нет – она должна сделать все, чтобы вернуть статус-кво. И президента настроить соответствующим образом, и конфликт довести до такого состояния, чтобы произошел взрыв. Иначе перекроется кислород у самой бюрократии…

Последнего, как известно, не произошло. «Кислород перекрыли» Ходорковскому. Причем бюрократия спланировала «взрыв» такой силы, чтобы ударной волной отбросить от себя Ходорковского далеко и надолго.

Ходорковский тоже говорит о бюрократии. Причину своего выступления у Путина, ну и, собственно, дальнейший взрыв объясняет наличием кормушек и их опасностью для развития. Итак, развивает он свою мысль, логика развития современного международного бизнеса требует раскрытия инвесторам всей конфиденциальной финансовой информации о себе, требует выглядеть максимально предсказуемо для бизнес-среды, а главное – требует законодательного закрепления важнейших аспектов деятельности компании. И ЮКОС, и лично Ходорковский, который хочет быть современным и европейским, требования последовательно исполняет. Исполняет в своей конкретной отрасли. Проталкивает в закон о трубопроводном транспорте так называемый равный доступ к трубе – теперь квоты, которые раньше ежеквартально утверждались чиновниками со всеми вытекающими отсюда последствиями, получили четкое законодательное закрепление. ЮКОС добивается и законодательного закрепления шкалы таможенных пошлин – еще одного места «массового кормления». ЮКОС проводит еще несколько аналогичных антикоррупционных поправок в законодательство. Что важно – делает это не кулуарно, а через открытые парламентские слушания. Однажды на открытом совещании у Касьянова Ходорковский даже предлагает четырем министрам конкретно раскрыть механизм их интереса в сохранении прежних порядков. Раскрыть интерес те публично отказываются. А чтобы все-таки интерес был раскрыт, Ходорковскому нужна политическая поддержка на самом верху. Вопрос о коррупции решено поставить в присутствии президента. Тему поддержали руководитель администрации президента Александр Волошин и… Дмитрий Медведев. Последний, будучи заместителем главы кремлевской администрации, и готовил то самое совещание с РСПП…

Совещание, смотря которое по телевидению глава аналитического управления ЮКОСа Кондауров скажет жене: «Ну все – нам хана», а на следующий день придет к Ходорковскому:

– Зачем это все?

– Ну РСПП попросило выступить…

– Ну а Вы-то зачем с этим? Мог кто-нибудь еще выступить? Не Вы один хотя бы?

– …Буйных мало.

– Ну зачем?!

– Ну буйных мало, Алексей Петрович…

– Вот так отвечал, – вспоминает Кондауров. – РСПП сказал ему: выступи с проблемой, он и выступил с «проблемой». С проблемой, которая на тот период его занимала больше всего, – коррупция. Видимо, в РСПП никто и не предполагал, какая конкретно тема будет. Да, все всё знали про «Северную нефть», но никто и никогда у Путина об этом бы и речи не осмелился завести. Не знаю, отдавал ли Ходорковский себе отчет, что будут последствия. Скорее – да, только не предполагал, что такие…

Я спрашивала Ходорковского через адвокатов, отдавал ли он себе отчет в том, что будут последствия, и как вообще относился к Путину в тот момент. Ходорковский отвечает:

– Мое отношение к Путину в 2000–2003 годах было настороженным, но уважительным. Настороженным, так как «силовик» во главе государства мне никогда не казался наилучшим выбором. Уважительным – поскольку он был законно избранным Президентом и достаточно грамотным человеком, способным понять существо проблем. Второй и третий путинский срок изменил мое к нему отношение. Хотя начало меняться оно раньше, после атаки на НТВ. Продолжение показало: он признает только авторитарные методы управления, не понимая или не принимая изменившуюся реальность. Страна нуждается в совершенно иной модели управления, адекватной новому этапу развития, переходу от индустриальной экономики к экономике знаний. А путинская модель возвращает ее к индустриально-сырьевому этапу. Я уже не говорю о проблеме ценностей. Не говорю не потому, что они менее важны, а потому, что проблему человеческих ценностей, лежащих за пределами материальных, похоже, он не воспринимает в качестве определяющей для мотивации вовсе.

Коротко: причина (всего произошедшего с ним. – В. Ч.) – жесткий конфликт между ценностями постиндустриального, открытого, конкурентного общества и сторонниками прежней модели. Я сам был таким, как Путин, но работа с Б.Н. Ельциным, «младореформаторами», иностранными партнерами, стремление к созданию современной международной компании, повышению ее капитализации, меня изменила. Путин – тоже не «классический силовик». Влияние Собчака очевидное. Однако, видимо, недостаточное. «Инстинкты» сохранились.

Я сам был таким, как Путин, но работа с Ельциным, «младореформаторами», иностранными партнерами меня изменила.

…Вскоре после совещания РСПП в марте 2003-го на Ходорковского и ЮКОС начался наезд. Наезд шел постепенно и плавно. По всем правилам игры. Только в игре этой был один существенный недостаток – там не было аргументов, к наличию которых в любом споре и конфликте он привык. Вместо аргументов было принуждение, свыкнуться с которым он не мог с того самого детского сада, когда тоном, не терпящим возражений, ему приказали вместо тихого часа носить стулья в актовый зал… Тогда, правда, за отказ «наезда» не было, здесь же… «Будет хлебать баланду 8 лет…» – передадут ему через несколько недель после ареста слова Путина.

Но пока до его ареста еще есть время. Пока арестовывают Платона, что означает начало войны. В день ареста Лебедева, 2 июля 2003-го, становится известно, что вообще ведется какое-то следствие. До 2 июля оно велось в условиях повышенной секретности… «Мошенничество при проведении приватизации «Апатита», «Хищение и уклонение от уплаты налогов»…

Я его прямо спросил: «Пап, что будет дальше?» Он ответил: «Единственное, что осталось, – это меня посадить».

После ареста Лебедева события развивались стремительно. Сообщения о предъявлении новых обвинений и проведении обысков поступают каждый день. В марте 2004-го следуют обвинения в адрес самого ЮКОСа, усиленные налоговые проверки за несколько лет (в итоге странным образом насчитанная сумма недоимок и штрафов превысит выручку компании за все годы). Самого Ходорковского Генпрокуратура поначалу не очень беспокоила – лишь один раз допросила в качестве свидетеля. Он не уезжает. Точнее, уезжает маршрутом Израиль – США – Англия, но только для того, чтобы попрощаться с друзьями и партнерами. Те предлагают остаться, получить гражданство США…

– Но он даже так вопрос не ставил – оставаться или нет, уже сидел Платон… – говорит Паша Ходорковский, который в августе 2003-го провожал отца из США в Москву. – Он навестил меня на один день. Мы с ним сходили в бар, посидели, поговорили, но так – ни о чем. Мы даже как-то специально не обсуждали эту тему. Он ничего не говорил. Серьезный разговор произошел на следующий день – когда я отвозил его в аэропорт. На мои вопросы только отвечал, что все весьма сложно, что такого еще не бывало… А я его прямо спросил: «Пап, что будет дальше?» Он ответил: «Единственное, что осталось, – это меня посадить» Сказал спокойно, без какой бы то ни было тени страха или опасения. Он вообще в ту последнюю нашу встречу выглядел жизнерадостным, спокойным, уверенным в себе. По его внешнему виду нельзя было сказать, что у него серьезные проблемы и он об этом думает. Я бы запомнил. Но меня ничего не насторожило. Да и в голову не пришло как-то с ним спорить. Не знаю, глупо, наверно. Но я даже не пытался его разубедить. Отец – авторитет. Думал, вряд ли его посадят, папа знает, что он делает. Теперь-то понимаю: он действительно знал, что он делает, но, к сожалению, его знание того, что он делает, сопровождалось пониманием того, что он сядет…

И тут очень громко начинает кричать полуторогодовалая дочка Паши Диана, словно в подтверждение только что сказанных слов своего отца. Диана, сидя у Паши на коленях во время нашего с ним интервью, всячески дает понять, что раз внимание ей не уделяют, то она имеет полное право принять участие в беседе тоже. Тем более, если речь идет об ее деде. «Насколько он стал мягче?» – спрашиваю я Пашу. «А-а-а-О-О-О-ооо», – вскрикивает первым делом Диана, словно говоря: мол, намного, чего и спрашивать… «Как ты считаешь, конечно, ключевая причина его неотъезда – это Платон?» – «О-О-О-оооо…» – и опять, выслушав вопрос, первая кричит Диана, причем громче прежнего, – мол, ну, конечно, чего и спрашивать… Так совпадало, что кричала она всегда в моменты ключевых вопросов про ее деда. И даже пару раз отнимала у папы микрофон от компьютера – видимо, в знак протеста против столь волнующих вопросов.

Ходорковский на вопрос – жалеет ли, что не уехал, говорит: «Да, каждый день – из-за семьи. Нет – уехав, не смог бы жить – Платон…»

– Дочка! – пытается утихомирить ее Паша. – Извините, не слы-ш-но, что вы говорите, – она выхватывает микрофон, и автоматически исчезает звук… – Ну вот, вроде успокоилась. Знаете, прошло 7 лет, и если смотреть назад, все кажется очевидным, кажется, все можно было понять легко. На самом деле было совершенно не так. Когда отец принимал решение возвращаться из Америки в Россию, он уже четко понимал: арест Платона – это предостережение для него. В августе, когда мы разговаривали у него дома в Москве, не было такого понимания. Рассматривались разные идеи, начиная с того, что это какие-то конкуренты могли помешать, и вплоть до того, что это может быть просто какое-то недоразумение… Совсем не было ощущения, что это спланированная атака на компанию, цель которой – посадить отца и обанкротить ЮКОС. Думаю, отец понял, что его арестуют, когда находился в США. Здесь очень многие его друзья, в том числе конгрессмен Том Лантос – ему говорили: «Михаил, не возвращайтесь». Здесь со стороны как-то это все четче было видно. Но папа уже принял решение, что Платона он бросить не может и что полетит обратно в любом случае. У него уже четко сложилось мнение о том, что он делает и что его ждет. Он улетел в Россию, – подытоживает Паша.

С того сентября они до сих пор больше ни разу не увидятся.

Ну, а сам Ходорковский на вопрос – жалеет ли, что не уехал, говорит, что «здесь шизофрения». Да, жалеет каждый день – из-за семьи. Нет, не жалеет – уехав, не смог бы жить – Платон…

По возвращении осенью 2003 года Ходорковского в Россию из прокуратуры начнут поступать недвусмысленные намеки о существовании серьезных претензий и к нему. К дочке Ходорковского Насте в школу приходят двое сотрудников центрального аппарата ФСБ. Интересуются, здесь ли она учится. А это уже прямой сигнал – «уезжай». И опять, он словно не слышал сигналов…

Вряд ли летом 2003 года он мог предположить, что спустя 7 лет, к 2011-му, за плечами у него и Платона будет два обвинительных приговора.

Знал ли он тем летом и той осенью, что компанию у него отнимут, а его – если не уедет – арестуют? Что, наконец, компанию у него не просто отберут, а уничтожат, что его посадят не на месяц и даже не на год, что сотрудников его, вплоть до самых рядовых, будут сажать пачками?.. Тут приходится очень много раз прибегать к сослагательным наклонениям – «а если бы знал»… А если бы знал, что развернется вокруг Алексаняна, Бахминой и многих-многих других? А если бы знал, что одним следователи на допросах будут советовать «о детях подумать» и тыкать: «Так матери настоящие себя не ведут. Вас родительских прав надо лишить», другим будут советовать «о качественном лечении подумать». «Василий Георгиевич, мы ведь знаем о ваших болезнях. Вам нужно лечиться. Вам нужно лечиться, и даже может быть за рубежом. Мы поможем вам…» Причем предлагать подумать будут не дома, а в СИЗО. Чтоб думалось лучше. И везде разменной монетой был Ходорковский. Только надо было сказать, какие незаконные, а порою совсем незаконные указания он давал… Он этого ничего не мог знать. И я понимаю, что глупо задавать такие вопросы – «а если бы»… Как позже скажет сам: недооценивал масштабы и формы мести оппонентов. И уж тем более – откуда мог знать, что ему придется устраивать в поддержку своих оказавшихся в застенках сотрудников голодовки, делать заявления о том, что они ни в чем не виноваты, что, наконец, он главный в компании, и все решения одобрял он и только он, и все вопросы к нему Но заложников не отпускали. И к 45 годам он абсолютно поседеет…

Да и вряд ли летом 2003 года он мог предположить, что спустя 7 лет, к 2011-му, за плечами у него и Платона будет два обвинительных приговора. Что перед вторым приговором, выступая с последним словом, он скажет, что гордится своими сотрудниками, оказавшимися в застенках, но не сподличавшими…

Единственное, что многие до сих пор не понимают, – почему он, не исключавший для себя вариант ареста, а скорее даже на 80 % уверенный, что арест произойдет, все равно не уехал? Ведь не мальчик же, не мог не догадываться…

Отвечая на мой вопрос – «наверняка знали же, чуть ли не в каких числах все произойдет», – Ходорковский ни про проценты, ни про числа ничего не говорит.

– Нет. Не знал. Общее понимание было, но я всегда борюсь до конца, поэтому делал то, что делал, – продолжал встречи, выступления. Необходимо учитывать: 2003 год – это не нынешнее время. Мы жили еще в демократической стране, без «правящей партии» и «национального лидера» в их нынешнем понимании.

И осенью 2003-го он вернулся в «еще демократическую страну». За сентябрем пошел октябрь. Ходорковский предлагал уехать родным, только без него. Ему ответили категорическим «нет». Больше тема не поднималась.

Да и сигналов ему больше не подавали, видимо, поняв, что его решение остаться в стране – окончательное. Полит – технолог и журналист Марина Литвинович, осенью 2003-го сопровождавшая Ходорковского в последнюю поездку по регионам России, где он читал лекции студентам и встречался с представителями местных властей, и из которой не вернулся, говорит, что то и дело были какие-то странные звонки осведомленных товарищей, что, мол, со дня на день. А в городах, в которые Ходорковский приезжал выступать с лекциями, за его машиной постоянно велась слежка, на которую то и дело натыкалась его служба охраны… Но он и без осведомителей и службы охраны уже понимал: что-либо менять уже поздно. И запланировал именно на эти числа свой тур с лекциями по российским городам. Он решил первый раз в жизни читать в регионах лекции, которые до этого читал лишь на мероприятиях «Открытой России». Лекция о демократии. В регионах он ее читал в студенческих аудиториях по 500–700 человек. Марина вспоминает, что в эту последнюю его поездку их команда случайно заехала даже в воинскую часть. По ошибке. Думали, здесь какой-то институт, а оказалось – режимный объект.

– Как ни странно – нас не выгнали, пригласили выступить. Мы в некоторой растерянности были, все-таки воинская часть – немного не наш контингент. Даже Ходорковский замешкался, – вспоминает Литвинович. – Я ему посоветовала: «Михаил Борисович, надо упростить текст лекции. Сократите и обобщите». И он так и сделал. Слушали три часа. Солдатам, правда, не столько лекция была интересна, сколько, как мне кажется, сам Ходорковский… Они его внимательно разглядывали, потом вопросы задавали, про него, про его бизнес.

И еще говорят, что якобы после этого визита Ходорковского в воинскую часть было принято решение его брать. А то, мол, уже перебор…

Глава 14

Молчание бизнеса

За день до ареста Ходорковского состоялся гражданский форум в Нижнем Новгороде, обозначенный его устроителями как «начало масштабного диалога власти и бизнеса». Организован рядом различных институтов, общественных организаций и видных российских экспертов от политики и экономики. На этом форуме остановимся подробнее. «Добро» на мероприятие давал Путин – к нему в августе, уже после ареста Платона Лебедева и в самый разгар конфликта между Кремлем и ЮКОСом, с закрытым письмом обратились члены Комиссии по правам человека при Президенте РФ – так называемая антикризисная группа во главе с Алексеевой, Аузаном и прочими. Сложившуюся ситуацию называли «общественно-политическим кризисом» и просили не допускать силового решения ситуации. «Нужен диалог», говорили правозащитники, «нужно найти новую схему общественного договора», «давайте придумаем компенсации за приватизацию начала 90-х», «давайте вступим в диалог…». Путин вроде бы сказал «давайте»…

«А. Волошину, В. Иванову. Прошу оказать содействие» – такую резолюцию поставил он на письме. Что, конечно, интересно: поручение дал двум совершенно полярным людям из администрации – один возглавляет экономическую группу, другой – силовую… Волошин и Иванов, реализуя поручение начальника, начали заниматься организацией форума, на котором и должны были состояться (и в итоге состоялись) все эти диалоги… На форуме присутствовали делегации от всех федеральных округов России, представители администрации президента. Поднималась даже такая экзотическая тема, как «Обеспечение конституционных прав предпринимателей: взаимная ответственность бизнеса и власти»… Приветствие форуму послал президент. Съехался силовой блок…

Но…

– Представители экономического блока кремлевской администрации выступали, а силовики – нет, они прилетели на форум, но сидели в VIP-зоне и пили коньяк. Так и не вышли ни разу, – рассказывает мне один из устроителей этого форума. – В РСПП даже возмутились: «Они пьют наш коньяк, но отказываются с нами разговаривать». На следующий день – когда был арестован Ходорковский – мы поняли, почему силовики к нам не выходили. Они просто знали: на следующий день будет арестован Ходорковский. И потому говорить что-либо на форуме сочли излишним. Их бы потом не так поняли. И потому они сидели в VIP-зонах и пили…

Сам Ходорковский на форум не успел – задержался в Самаре из-за нелетной погоды. Приехал к самому концу, когда практически все уже обсудили. После чего сразу полетел в Иркутск для очередного выступления… Но до Иркутска не долетел. Это был полет, из которого он не вернулся. Точнее – вернулся, но под конвоем… Дальнейшие события опишу пунктиром: …Его, Ходорковского, самолет блокируется сотрудниками ФСБ в аэропорту Новосибирска, где совершил посадку для дозаправки… Происходит захват бизнесмена как какого-нибудь главы бандформирования. Вооруженные люди в масках врываются в салон с криками: «ФСБ! Оружие на пол!» И объявляют: есть постановление о приводе Ходорковского в Генеральную прокуратуру для допроса, он должен пройти с ними… «Без проблем. Давайте пройдем», – ответит он и возьмет куртку… Его пересаживают на спецсамолет… Доставка в Москву, пустой суд (дело было в субботу, адвоката Дреля к Ходорковскому допустили)… Санкционирование ареста… «Матросская тишина»…

Кроме Вольского, из бизнеса за Ходорковского открыто еще заступятся Чубайс, Бендукидзе и Зимин. А потом Вольского не станет. И наступит молчание.

Российский союз промышленников и предпринимателей (РСПП) в тот же день проводит внеочередное собрание. Бизнес пытается хоть как-то повлиять на ситуацию. Слова Чубайса: «Действия правоохранительной системы страны и ее руководителей практически подорвали доверие бизнеса к ним. Остановить это крайне опасное развитие событий может сейчас только ясная и недвусмысленно высказанная позиция Президента России Путина»…

Путин с позицией выходит быстро. Требует: «Прекратите истерику и спекуляции вокруг ЮКОСа» – и выходит из диалога с бизнесом вообще. И весь бизнес тут же рассыпается, ложится на дно, демобилизуется… А ведь это еще не бой даже был, а так… Таким образом, это заявление РСПП – первое и единственное – за все годы отсидки Ходорковского. Все. Больше ничего не будет. Ни звука. В принципе это закономерное проявление эгоистической природы бизнеса.

Впрочем, нельзя сказать, что бизнес ничего не делал в дальнейшем и ограничился одним лишь заявлением в день ареста Ходорковского. Нет, отдельные действия предпринимались. Правда, под «бизнесом» в данном случае стоит понимать лишь тогдашнего главу РСПП Аркадия Вольского. Он даже специально совещание антикризисной группы в РСПП собирал в июле 2003-го, уже после ареста Лебедева, на котором кричал на олигархов, отчитывая их за то, что те ничего не делают в рамках программы по изменению образа бизнеса в глазах общественности, не идут на контакты с массмедиа.

Грубо говоря, это можно было расценивать как то, что Вольский их просто отчитывал за молчание.

– Но все же против нас! – заметил ему один олигарх.

– Я что-то вас не понимаю, – отвечал Вольский. – Вы что, хотите сказать, что главный редактор вашей газеты смотрит сначала на Кремль, что ли, а потом уже на владельца?! А телеканалы, кроме государственных?! А?!

В общем, Вольский сознательно не давал бизнесу уходить в подполье. Бизнес-то уже ожидал силовых акций, включая аресты и отъёмы, и потому молчал… А Вольский не молчал и, говорят, в роли руководителя операции по выходу из конфликта Вольский был прекрасен и действовал совершенно осознанно. Он пытался установить диалог с прокуратурой, он несколько раз бывал у Путина. То есть бизнес, представителем которого в те месяцы был Вольский, не хотел силового варианта развития событий. Более того – Вольский делал все, чтобы этого силового варианта не произошло. И еще, кажется, был убежден, что никаких силовых действий не начнут. Точно так же в этом были убеждены премьер Михаил Касьянов и глава кремлевской администрации Александр Волошин…

Но их никто не спросил. Через несколько дней после ареста Ходорковского Волошин, которого относили к немногочисленной группе чиновников, не боявшихся вступать с Путиным в спор, уходит в отставку. Касьянова Путин отправит в отставку через полгода – в феврале 2004-го. Вольский опять ходил к Путину сам, но тот ему говорил, что «все решают правоохранительные органы»…

«А меня, – признавался в тот период Вольский журналистам, – больше всего беспокоит то, что, посадив руководителя компании, стали уничтожать фирму В ЮКОСе работают 150 тыс. человек, а мы его банкротим! Вы бы знали, какого труда нам стоило остановить забастовки на предприятиях ЮКОСа – у меня 70 человек не вылезали из командировок! А тут выходит к телекамерам генерал Наталья Вешнякова[15] из Генпрокуратуры и заявляет: «Вольский оказывает давление на суд». Да никакого я давления не оказывал, просто считаю, что нельзя неаккуратными действиями и заявлениями разрушать эффективный бизнес!»

Кроме Вольского, в тот период из бизнеса за Ходорковского и ЮКОС открыто еще заступятся тот же Чубайс, Бендукидзе и Зимин. В 2006-м Вольского не станет. И наступит молчание. Разве что следующий глава РСПП Шохин, когда начнется второй процесс над Ходорковским, заметит аккуратно, что, мол, за одно и то же два раза не судят. Все. Даже когда 14-летний приговор будет вынесен – промолчат…

– Я объясняю это «проклятием» 90-х годов, – говорит Александр Аузан, – когда бизнес воевал друг против друга. И потому бизнесмены друг другу не верили со страшной силой, даже когда их общие интересы требовали консолидации. Они ужасно боялись последствий, если выступят. Ведь им могут тогда припомнить, что они там в 91-м… а в 93-м… а в 94-м… И вот теперь ввязанные в эти взаимные войны, они должны были решиться на совместные действия против верховного носителя власти, который пошел на силовое решение. А между тем тогда, в 2003-м, считалось, что шансы на победу бизнеса высоки. Но на деле оказалось достаточным, чтобы Путин рыкнул: «Прекратите истерику!» – и бизнес в момент разбежался. Осталась горсточка правозащитников. Думаю, юкосовцы были по-своему изумлены, когда все разбежались, и единственные, кто устоял, – это, как многие в бизнесе считают, «идиоты-правозащитники». От них никто не требовал защищать ЮКОС, а они защищали. И до сих пор защищают. Точно та же история была вокруг защиты НТВ. Ведь там в один момент к компании были отозваны все иски… Сговор произошел. А кто по-прежнему остался на площади? Алексей Кириллович Симонов[16] с людьми! Хотя никто не требовал защищать НТВ…

Вот так обстоят дела с правозащитниками. А бизнес посчитал для себя нормальным одномоментно демобилизоваться…

Глава 15

Первый суд…

Потом, через несколько дней после ареста, у Ходорковского будет первое свидание с родными. Через стекло. По телефонной трубке. Шок и у него в глазах, и у жены… Потом – следствие, закончившееся в рекордные два месяца… «Претензии», суть которых – хищение чужого имущества, уклонение от уплаты налогов. Потом – генеральное наступление на саму компанию. Сыплющиеся пачками обвинения сотрудникам, аресты – тоже пачками… К маю 2005 список обвиняемых по делу ЮКОСа уже превышает 30 человек… Заморозка всех счетов компании и ее «дочек». Средства разрешат снимать лишь на уплату налогов и зарплаты сотрудникам, но потом перекроют и это… Постепенное сокращение персонала, прекращение экспорта нефти – нет денег на таможенные платежи… Самая крупная нефтяная компания России разваливалась… Никому не известная «Байкалфинансгрупп» за цену вдвое меньше реальной приобретет главный добывающий актив ЮКОСа – «Юганскнефтегаз»… Как бы случайно не будет на аукционе никаких конкурентов, как бы случайно «Байкалфинансгрупп» сразу после аукциона будет куплена «Роснефтью»…

ЮКОС расчленяли на куски. Его мечту, воплотившуюся когда-то в жизнь, расчленяли на куски. Он и сам хотел дистанцироваться от этой мечты, став ее рабом. Но такой сценарий дистанцирования от нее не прописывал. Ходорковскому будет жалко не столько того, что компанию отнимают (в конце концов, он был к этому готов). Ему было жалко то, что огромную компанию, которую он вывел на колоссальные показатели, теперь раздробляют на куски, вместо того, чтобы взять и пользоваться ею целиком. На благо страны…

И потому мартовским утром 2006 года он сидел в комнате для свиданий краснокаменской колонии осунувшийся, постаревший и все говорил, говорил без остановки. Сам с собой. Словно в забытье. И пугал своим видом впервые заставшего его в таком состоянии адвоката Юрия Шмидта. За несколько минут до этого Шмидт сообщит ему, что принято решение о банкротстве ЮКОСа…

– Ну, зачем?.. Зачем банкротить такую компанию?.. За-а-чем… – спрашивал себя Ходорковский.

Он искренне не понимал, зачем банкротить ЮКОС. Ведь могли не банкротить, взяли бы целым, не распиливая на куски.

Шмидт говорит, что тот был рассеян, порою не слышал, что он ему говорит, и все повторял эти слова, спрашивая то ли себя, то ли адвоката: «Зачем они это делают? За-а-А-а-чем?..».

– Он искренне не понимал, зачем банкротить ЮКОС. Он, кажется, до конца так и не смог с этим смириться, – говорит мне Шмидт. – Ведь могли не банкротить, взяли бы целым, не распиливая на куски. Все наше свидание прерывалось этими его словами. Он был плохо сосредоточен на теме разговора и то и дело произносил: «Как же это можно – банкротить такую компанию? Ну, забрали бы акции. Все забрали, но компанию-то зачем банкротить?!» Он считал это совершенно идиотским нерациональным решением. Если бы он видел, что против него предпринимаются действия хоть с каким-то умом и расчетом, без вреда для страны, ему было бы легче… Ни карцеры, ни СИЗО, ни ШИЗО, ни, в общем, предательство людей, на поддержку которых рассчитывали он и мы, ни второе дело – ничего его внешне не выводило из себя так, как это. Он всегда спокойно воспринимал негатив. Да, было неприятно, но он никогда не позволял себе уйти в себя, он держался. А вот это событие, а также арест Светланы Бахминой, (второй раз, когда я видел его в унынии), – вот тогда он не смог скрыть своих переживаний, его это мучило…

Это будет зима 2004 года. А за полтора года до этого…

Бахмина присутствовала на одном из последних заседаний Совета директоров ЮКОСа в том самом августе 2003 года. В тот день по телевидению выступил замгенпрокурора Бирюков – опять что-то про «воровские деньги» и про Лебедева, «пытавшегося скрыться за границу». По телевидению Бирюков с такими разоблачениями выступал каждый день, и все сотрудники ЮКОСа смотрели это тоже каждый день… И вот теперь на заседании Совета они видели своего начальника, который впервые за все это время вдруг горячился и кричал: «Я сейчас им отвечу! Я расскажу, как они взятки берут!», потом вдруг увидел среди присутствующих юриста Бахмину и обратился к ней: «Ну и что мне за это будет?» Вжавшись в стул, Бахмина ответила: «Ну, не больше пяти лет тюрьмы… За клевету»

– Хорошо, я готов!

Правда, на все готовый Ходорковский при всей своей дальновидности и прагматизме всерьез полагал, что суд не осмелится вынести ему обвинительный приговор без доказательств, вопреки очевидным фактам, да еще и в открытом процессе. Нет, он был готов к тому, что в тюрьме держать смогут долго, что одним делом могут не ограничиться, но вот суд он считал местом, где можно защититься. О гарантиях, на которые рассчитывал, об иллюзиях, которые питал, он не говорит. Говорят за него. Что, мол, Ходорковский рассчитывал на адвоката Падву, имеющего доступы в разные кабинеты и обладающего талантом договариваться. А договориться не получилось…

– Если бы я и попытался договориться, и пошел бы в какой-нибудь кабинет, то на следующий день об этом моем походе знала бы вся страна, – говорит мне Падва. – Это не тот процесс и не то дело, где можно договориться. Даже если бы у меня были попытки, их бы сразу обернули против него. Это гиблое дело, здесь вообще ничем нельзя было помочь. В этом деле многие адвокаты Москвы хотели участвовать. Но еще больше адвокатов, и известных в том числе, в первые дни отказались в этом деле участвовать. Я – тоже. Сразу сказал Ходорковскому, что, мол, ничем Вам помочь не смогу. Ответ был такой: «Я хочу, чтобы в этом суде люди услышали голос правды». Ну, вот, собственно. Люди услышали, а суд…

Ходорковский говорит, что почти до конца не верил, что суд, кто бы им ни руководил и кто бы над ним ни стоял, вынесет обвинительный приговор при всей очевидной бредовости обвинения и доказательств. И говорит, что его подвела наивность.

– Это скорее не наивность, – говорит его сын Павел. – Не у него одного было тогда понимание, что у нас все-таки демократия и независимый суд. Конфликты конфликтами, но суд независимый. Не было такого ощущения, как сегодня: суд – это зло, и ходить туда незачем…

…Ходорковскому и Лебедеву дали по 8 лет. Этот первый процесс длился меньше года, потом копию обвинительного акта прокуратуры назвали «приговором», сохранив в нем даже технические ошибки…

Ну, а одним из результатов первого процесса станет появление термина «басманное правосудие». С годами термин закрепится. Точно так же, как закрепится термин «большое материнское дело ЮКОСа» – то, из которого со скоростью ветра будут отпочковываться уголовные дела в отношении отдельных сотрудников компании. Точно так же, как закрепится из года в год практика применения ареста к фигурантам дела ЮКОСа. Тем, кто не уехал. Точно так же…

Можно, я дальше не буду перечислять?..

Часть III

Зона. Москва – Краснокаменск-Ч 2003–2009 гг

Помните, самое главное: лагерь – отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно. Человеку – ни начальнику, ни арестанту не надо его видеть. Но уж если ты его видел – надо сказать правду, как бы она ни была страшна. […] Со своей стороны я давно решил, что всю оставшуюся жизнь я посвящу именно этой правде.

Шаламов Солженицыну. 1962 г.[17]

Глава 16

Зэк шаламовского типа

Встречаются люди, которые, сопротивляясь обстоятельствам и катаклизмам, становятся еще более твердыми и стойкими. Ходорковский – из их числа. И все это на фоне абсолютнейшего, полнейшего обаяния и легкости. Страдания, боль, отчаяние, тоска – это все, конечно, есть. Только внутри, скрыто…

И этот изначальный стержень, эта закладываемая в него собственноручно и благодаря обстоятельствам с детских лет начинка – ничего не делать под воздействием силы – помогла ему до конца остаться человеком на зоне.

Но главный вопрос – как помогла?

Солженицын считал, что опыт тюрьмы человека закаляет и ценен сам по себе, считал авторитарный, а значит тюремный способ управления страной, допустимым. Но как «гуманист» полагал необходимым опытом управленца опробование розог на собственной спине. Шаламов считал, что опыт тюрьмы в нормальной человеческой жизни непригоден, тюрьма – место антикультуры, антицивилизации, где добро – зло, ложь – правда, это «отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно». Ходорковский, поражающий всех своей несломленностью, говорит, что ему ближе Шаламов, чем Солженицын.

В целом, тюрьма – дерьмовое место.

– В целом, тюрьма – дерьмовое место. Правда, в отличие от Шаламова, я вижу определенные «плюсы» своего тюремного опыта, – отвечает он мне. – Это не только возможность посмотреть на жизнь с другой стороны, не только знакомство с самыми необычными для прежней жизни типажами.

Это еще и появившаяся привычка к многодневному всестороннему обдумыванию вопросов. Даже тех, которые с первого взгляда кажутся имеющими однозначный простой ответ. Часто приходишь к выводу, что все не так, как кажется. Однако многое из тюремного опыта я бы предпочел не знать.

Ходорковский стал зэком именно шаламовского типа. Может, даже не осознавая и не стремясь к этому.

Потому что, объясняет он, здесь отребье воспитывает отребье, а приличные люди ощущают себя глубоко несчастными, так как ничего не могут сделать внутри этой отвратительной системы. Нет, конечно, могут и делают, но так жутко смотреть, как каждый день спасаются единицы, а тонут десятки человеческих судеб. И как медленно, оборачиваясь и возвращаясь, движутся перемены… «Тюрьма – не самый лучший опыт. Здесь важнейшее условие – самодисциплина. Либо работаешь над собой, либо деградируешь. Среда пытается засосать, растворить. Конечно, бывает депрессия, но ее можно переламывать», – писал он Улицкой[18].

В общем, Ходорковский стал зэком именно шаламовского типа. Может, даже не осознавая и не стремясь к этому, – но стал зэком именно этого типа. В самом ярком его проявлении. Нет, он ничего не копировал, не переносил на себя, не изображал… Да и потом как можно копировать в течение восьми лет чужое поведение и повадки, кидать себя в чудовищные условия, просто чтобы продемонстрировать: «Вот я, новый Шаламов»… У него действительно был «крутой заход»: ни просьб о помиловании, ни жалоб на то, что с ним как-то не так обращаются в тюрьме, как следовало… Вечная полуулыбка на лице, вечная кипучая деятельность: слушания и дискуссии инициирует, статьи пишет чуть ли не с первых месяцев отсидки. Однобокие статьи, угловатые. Он еще только начинает писать. Спрашивает, много советуется с адвокатами, позволяет тем вносить правки, корректировать… Это еще не Ходорковский-публицист, хлесткий, свободный, едкий на язык, коего мы знаем сегодня. Эмоций и азарта в текстах еще ни грамма. Он еще до этого не дошел, не дорос, чего-то такого еще не прожил, чтоб так писать… Он только начинает. Но деятелен все равно до неприличия. Баллотируется в депутаты Госдумы, будучи в тюрьме… А тогдашнего президента Путина с днем рождения поздравляет. Поздравление оканчивает двусмысленной фразой: «Еще встретимся». В общем, что хочешь, то и думай…

Но заход крутой. И это не могут не признать даже его противники. Они же в большинстве своем рассчитывали: сгорит, как свеча, еще немного, и сгорит… Не сгорел. Когда его отсидке пошел восьмой год, он вызывал у них бешенство. Но надо отдать им должное: ни тогда, ни сейчас не обвинили его в притворстве, в этакую игру в «декабризм». В чем угодно обвиняли, но только не в этом.

«Вторым Ходорковским хочешь стать?!», «Как Ходорковский заговорил!», «За Ходорковским тянешься?!» – иногда кидают друг другу бизнесмены среднего звена, если у кого-то из них возникают проблемы, и они пробуют – пусть маленькими шажочками – бодаться с системой. И вот когда пробуют, кто-нибудь из коллег обязательно осекает: «Ходорковского вспомни…» Осекает, потому что хоть они, эти бизнесмены, все по-разному относятся к Ходорковскому – негативно, средне, хорошо, – но совершенно точно, все отдают себе отчет: Ходорковский способен на поступок и доказал это. И его в этом плане перепрыгнуть трудно. Потому что уж слишком много обязательств накладывает такое поведение, слишком много жертв за собой несет…

В общем, вывод тот же – он уже давно зэк шаламовского типа.

– Если бы встретились с ним, с Шаламовым, – спрашиваю я Ходорковского, – что бы у него спросили?

– Наверное, этого человека я бы просто поблагодарил за то, что его книга («Колымские рассказы». – В. Ч.) дала мне пример стойкости. Помогла понять, что люди выдерживают гораздо большее. Это важно. А спрашивать… Зачем? То, что он хотел сказать, – сказал четко и понятно.

Остальное – его личное.

Глава 17

Привыкание

Первые месяцы курил. Так, как никогда не курил. Дымил везде – само собой, в кабинетах у следователей, в камере, на прогулке. Через несколько месяцев бросил. Не его.

Первые месяцы курил. Так, как никогда не курил.

Пожалуй, это недолгое курение станет единственным его сломом за годы тюрьмы. Согласитесь, безобидным сломом.

Привыкание будет нелегким. Особенно первые три месяца тяжело, а потом как-то свыкаешься, что ли. Не думаешь, когда все окончится. И тогда не так мучительно…

Привычка придет. В том числе и к бытовым условиям. Общий туалет в камере, без заграждений, не очень чистое постельное белье, малоприятная на вид и не очень аппетитная еда… Брезгливый от природы, он переборет и это. И умудрится соблюдать чистоплотность и в таких условиях.

Он привыкнет к постоянному видеонаблюдению, к тому, что среди сокамерников всегда есть тот, кто приставлен за ним следить.

Привычка придет и к постоянному тусклому свету, к нехватке воздуха в камере (особенно когда кто-то курит. Не скажешь же: «Не кури!»), в какой-то момент привыкнет к отсутствию этого воздуха и солнца вообще. Ведь в колонии, где позволялись продолжительные прогулки на воздухе, из восьми лет он просидит только год с небольшим, все остальное время – СИЗО, где условия приравниваются к тюремному режиму… И, конечно, в случае Ходорковского не разрешалось никаких звонков по телефону. Боже упаси. Если уж Бахминой не разрешали маленьким детям позвонить, которые без мамы первое время не засыпали, то уж о каких звонках Ходорковского детям можно говорить? А вдруг передаст через них указания «членам ОПГ»?!

Он привыкнет, наконец, и к постоянному видеонаблюдению, к тому, что среди сокамерников всегда есть тот, кто приставлен за ним следить и слушать, что он говорит и делает…

Привыкнет. Не сойдет с ума. Ни разу не пожалуется на условия и сокамерников. Даже когда один из засланных администрацией казачков порежет ему, спящему, лицо сапожным ножом. Ни претензий, ничего от Ходорковского не последует. Лишь оговорится: человек неадекватен и психически нездоров, претензий нет.

Привыкнет к постоянным карцерам и ШИЗО. Чем жестче внешняя обстановка, тем ему лично лучше, говорит. Удобнее всего работать в ШИЗО – появляется ощущение прямого, непосредственного противостояния враждебной силе. В обычных, по тюремным меркам, условиях поддерживать мобилизацию тяжелее. Ну, точно Шаламов…

Привыкнет и к тоске. Точнее, привыкнет ее отгонять. Тоска будет приходить часто. А он с ней научится справляться. Потому что, опять же, важнейшее условие – самодисциплина. Либо работаешь над собой, либо деградируешь. Он над собой работал в этом плане всегда. И работает до сих пор…

А еще он все первые месяцы, оказавшись в застенках, занимался тем, что спасал семью. Буквально.

– Как они? Что с ними? Мне давали свидания, но ведь понимал – мои говорят далеко не всё. Привычка мужчины брать ответственность на себя. Здесь же – всё они, всё сами. Сердце болело, – пишет мне Ходорковский. – Сейчас уже проще. Хотя, конечно, не до конца.

Он все первые месяцы, оказавшись в застенках, занимался тем, что спасал семью. Буквально.

Его семья не обсуждала, «что будет». Незачем. Все всё понимали и делали, что должно. Его понимали: будет тяжело. Правда, на практике вышло еще тяжелее. Клевета каждый день по всем телеканалам. Разрушен весь круг общения… В общем, весь первый год он просто молился, чтобы они выдержали… Только и делал, что молился, чтобы не сломались. Потому что если бы сломались…

– Было бы совсем мерзко, – расскажет он позже писателю Борису Акунину. – Вообще, до тюрьмы я до конца этого не понимал, а теперь понял. Если бы с моими что-нибудь случилось, я бы наделал глупостей.

Но «его» не сломались. Хотя было непросто.

– Как он вас спасал? – спрашиваю его жену Инну.

– На свиданиях. Когда перед собой его видела, прикоснуться могла. Тогда успокаивалась. Единственная зацепка была – эти свидания. Если бы была еще поддержка какая-то, можно было бы еще за что-то зацепиться. А поддержки не было. У Миши у самого творилась катастрофа. Его реально выбило. У меня диссонанс. Это когда происходят нервные срывы, а мозги все равно работают. Не работает тело. Оно не слушается, а мозги в полной ясности. Они тебя не уносят, ты все соображаешь, ты только не можешь собрать свое тело, вегетативку, которая тебя трясет и выворачивает наизнанку. И возникает диссонанс: я могу задвинуть свои мысли, ужас, страх, могу выйти в люди, улыбнуться – мозги работают. А вот тело мешает. Не то чтобы я совсем после случившего улетела куда-то далеко, – я не улетела, просто не могла справиться с этим «взрывом на макаронной фабрике», с тем, что со мной творилось. Я не знала, какой мне подход выбрать, чтобы прийти в норму.

И вот единственная зацепка была – это когда я его видела. Успокаивалась. Обманывала себя, убеждала себя, что все идет, как надо, как будто все нормально. И тело – бац – на свидании на время приходило в норму. Как только свидание заканчивалось и я уходила, все опускалось. «Блин, – говорила ему, – не хватило заряда, с собой за ручку бери меня…»

Итак. Его главная установка на свиданиях – поднимать настроение своим так, как только можешь, изо всех сил. Никакого негатива. Только хорошее. Нет, конечно, счастья полные штаны все члены семьи на свиданиях не чувствовали. Но спокойно, без эмоций, лишних слов сдержанно всем своим видом убеждали друг друга: это только этап, который надо пройти. И, глядя на родителей, младшие – близнецы – тоже это понимали. Этап, не этап – такими сложными категориями они, конечно – в свои четыре года еще не рассуждали – но что все тип-топ, это точно…

И поэтому можно было трясти решетку, бить по стеклу, за которым сидит и подмигивает им папа, нажимать на кнопочки на каком-то устройстве, соединяющем по проводам разговаривающих маму и папу, можно даже пытаться оторвать этот провод, носиться по комнате, устраивать перегонки…

– Забирай их. Уводи. А то они сейчас здесь все разнесут… – смеясь, просил он Инну на одном из первых их свиданий «за стеклом» в 2003-м. Свидания, во время которого четырехлетние Илья и Глеб действительно так разгулялись, что и впрямь, казалось, сейчас что-нибудь разнесут…

Просто, видимо, когда тебе четыре года и папа тебе широко улыбается (хоть и из-за стекла), значит все тип-топ, просто работа у папы такая – почему-то сидеть здесь и улыбаться из-за стекла, и зря мама иногда хмурится дома. Но в какой-то момент в свои четыре близнецы поняли, что мама порой хмурится не зря. Это произошло после того, как они посетили Мещанский суд.

– Заседание уже окончилось, и Мишу с Платоном должны были выводить. Мне разрешили детей запустить на две минуты – показать отцу. Потом мы пришли домой и пошло: «Мам, а папа… со своим другом… в наручниках был…», «А вот папа тетрадку в руках держал… он меня одной рукой по голове погладил…». При виде отца в наручниках с близнецами случилась истерика, – рассказывает Инна. – Рыдали навзрыд. Я их успокоить не могла. И после этого сказала себе: «Больше такого делать не буду. Свидания в СИЗО – ладно, в суд – никогда».

При виде отца в наручниках с близнецами случилась истерика.

– А вообще, – продолжает Инна, – все свидания с участием мальчишек всегда идут по одной и той же схеме: сначала они замыкаются, сидят и умирают от ужаса, что сейчас выйдет старый дед… – смеется. – Потому что в детском сознании время бежит быстро, и перед каждым свиданием они уверены, что папа – уже глубокий старик. Я им говорю: «Здрасте!!! Вы на меня посмотрите, пожалуйста…» – и Инна снова смеется и не может договорить последнее предложение. – Им в этом плане тяжело: общаются с папой, а потом вечность не видят. Для них эти промежутки между свиданиями, особенно раньше, были целой вечностью. И потому казалось, что папа уже бородой оброс, с усами белыми – Дед Мороз какой-то… И вот на свиданиях они сначала наблюдают, как я разговариваю с папой, потом кто-то из них начинает первые пробные шажочки делать. Причем с таким видом – мол, «как там, не укусят, ничего грубого не будут нам делать?» Они сидят, как в засаде, в четыре глаза на Мишу смотрят. Когда видят, что ничего ужасного не происходит – мама и папа спокойно общаются, смеются, веселятся, их вспоминают, они начинают постепенно привыкать. И вот подходит их очередь общаться с папой: сами ничего не спрашивают, первым папа начинает. Ну, и потом оттаивают они…

И такое каждый раз происходит. Ну, не знают они, как себя вести, как общаться с Мишей. Плюс обстановка чужая, не домашняя. Общение идет по телефону, через толстое пластмассовое стекло, с двух сторон которого – ажурная решетка. И вот первый этап – мы сидим в засаде, второй этап – мы пробуем общаться, третий – мы переходим к общению по каким-нибудь предметам, и четвертый – в СИЗО начинаются разрушения… Хватаются за трубки, кнопки так, что отключают телефон, и я, в тот момент опять разговаривающая с Мишей, Мишу этого не слышу…

В общем, Ходорковский привык в тюрьме и к тому, чтобы спасать семью. И семья не сломалась, хотя все было непросто.

– Может быть, – спрашиваю я Ходорковского, – Вы не сломались во многом потому, что не сломались ваши?

– Даже не хочу строить предположений, – отвечает. – То, что может сделать человек, «выйдя за границы», можно понять, только если это произойдет. Но лучше не надо.

Сильнее всего «давили» постоянные информационные сообщения об уничтожении ЮКОСа.

А привыкать… Привыкать вообще тяжело. Сильнее всего «давили» постоянные информационные сообщения об уничтожении ЮКОСа. Арестах. Это ведь дело, которому было отдано много лет.

Люди, которых знал, с которыми дружил. Мерзко. Остальное, включая постоянный надзор, шпиков, – менее страшно.

Глава 18

Отношение к предательству

– Мам, что ты нападаешь? Человек слаб. Ну, бывает… Запугали… Ну, надо войти в положение. Они не предатели, человека тоже надо понять: боится, и совершено справедливо, за семью, за себя…

Так он будет говорить маме каждый раз во время встреч в СИЗО и колонии. Пройдет год, два, три, восемь лет, а он своего отношения к этому не изменит. Мама, Марина Филипповна, будет каждый раз переживать: и тот предал, и тот, и третий, и четвертый… Мама будет употреблять именно слово «предатель», он маму будет каждый раз поправлять: «Не предатель, боится просто». И то, что каждый из нас понимает именно как предательство, он будет называть иначе.

– Я бы всех поубивала! А он – нет. Никого не осуждает. Я ему иногда говорю на свиданиях: «Я бы всех этих свидетелей убила, типа Голубовича, Анилиониса…» Он мне говорит: ну что ты, мам, вот этот человек (свидетель на процессе, например) соврал – ну, боится… Бывает. Ну, запугали его, он и наговорил там что-то… То есть он всех пытается понять. Миша просто стал мягче. Не озлобился. А я бы их… – горячится Марина Филипповна.

Рецепт Ходорковского на этот счет – учиться понимать и прощать. Чем глубже влезаешь в чужую шкуру – тем сложнее осуждать и проще прощать, говорит он и называет это «мой рецепт выживания». И действительно – может быть, когда не думаешь о количестве предавших, и более того – пытаешься их понять, – может быть, это и помогает остаться человеком, не сломаться?..

– А я бы их всех пустил на порог, – подыгрывая какой-то мотив на гитаре и «зля» жену свою, кидает Борис Моисеевич Ходорковский. – А что, жалко, что ли?.. Пусть Лужков приходит… (разговор происходит осенью 2010-го, как раз в период отставки Лужкова). – Пусть приезжает к нам… – Борис Моисеевич продолжает тренькать на гитаре.

– Я бы еще подумала! – замечает Маша. Так он ее зовет.

– Ну, а что, жалко, что ли, – продолжает он злить Машу. Игру она вскоре раскусывает и машет на него рукой…

Чем глубже влезаешь в чужую шкуру – тем сложнее осуждать и проще прощать, говорит он и называет это «мой рецепт выживания».

При внешнем сходстве с матерью – сдержанность, закрытость, на первый взгляд кажущаяся надменность – Ходорковский, конечно, пошел в отца, хоть и не играет и никогда не играл на гитаре, не сочинял песен и стихов. Сходство – в умении прощать и не помнить причиненного тебе зла. То же самое касается предательства, отношение к которому у отца и сына одинаковое – «все может быть с человеком». Хоть Борис Моисеевич и гораздо эмоциональнее сына, но, как и он, не очень порядочные человеческие проявления по отношению к себе и к своей семье всегда сглаживает, дает человеку шанс, пытается человека понять, какое бы зло тот ни принес…

Так что он не то чтобы привык за эти годы к предательствам (их, кстати, как ни удивительно, оказалось немного) – он просто не воспринимал их как предательство и постоянно повторял маме:

– Человека надо понять, все может быть…

Глава 19

Этап

– Мы хоть что-то стали знать о своей стране, когда он к нам приехал. Раньше в вакууме жили. А теперь стали интересоваться, – признавались адвокатам и родственникам Ходорковского незнакомые люди – таксисты, продавцы в магазинах, служащие гостиниц, просто прохожие на улице… Это были жители Краснокаменска, куда Ходорковского этапировали после первого приговора.

Краснокаменск – город, образованный на урановых рудниках. Сплошные перерабатывающие урановые заводы. Счетчик Гейгера на улице показывает радиацию 18, в домах – 22… В городе – завод и колония. Колония и завод. Работать негде. Люди живут в основном тем, что ездят челноками в Китай… Живут в полном информационном вакууме: газеты и радио местные, интернет – только у единиц…

Ходорковский проведет в Краснокаменске почти полтора года.

…Из Москвы в Краснокаменск в октябре 2005-го Ходорковского увезли неожиданно. Этапа ожидали со дня на день, уже отгремело заседание в Мосгорсуде, скостившего им с Лебедевым сроки с 9 до 8 лет… Но этапа все не было. И никто не знал, в какой момент это точно случится, и главное – никто не знал, куда будет этот этап. И уж тем более никто не догадывался, что этапируют их на столь далекое расстояние. Не догадывались, потому что в соответствии с законодательством этапировать и того, и другого должны были в исправительные учреждения, расположенные не на большом удалении от региона, где проходил суд, то бишь недалеко от Москвы… А Ходорковского отвезли в Краснокаменск, Платона – в поселок Харп Ямало-Ненецкого АО…

Причем ведь Уголовно-исполнительный кодекс (УИК) специально под юкосовских подогнали, и тысячи других осужденных, никакого отношения к ЮКОСу не имеющих, отправлены были по дальним этапам… А генеральный прокурор на вопросы правозащитников и уполномоченного по правам человека Владимира Лукина как-то странно замечал тогда, что этапирования Ходорковского в отдаленную тюрьму «требовали соображения безопасности». Чьей «безопасности» – не уточнялось. Последовавшая через полгода после этого попытка сокамерника выколоть Ходорковскому глаза показывала, что не для безопасности Ходорковского точно. И ведь до сих пор администрацией тюрьмы и Федеральной службой исполнения наказаний (ФСИН) не объяснено, как проверяющие вообще могли пропустить в тщательно охраняемую зону[19] человека аж с двумя сапожными ножами… Наверняка, происходи все это недалеко от Москвы, о ЧП узнали бы сразу, и шумиха поднялась бы сразу, и проверки бы пошли… А в Краснокаменске свои устои, и впускать зэка с ножами на жилую зону охране там, видимо, разрешалось…

Прибытие Ходорковского в Краснокаменск сопровождалось огромным количеством специальных указаний и инструкций по усиленному надзору за ним.

Но вернемся к этапу. Спрашиваю Ходорковского, как этот первый этап проходил, о чем он думал, добираясь в Краснокаменск.

– С комедийной секретностью, – отвечает, – проходил. – Вызывали к начальнику тюрьмы («Матросской тишины». – В. Ч.). Поговорили ни о чем, чтобы за это время вывели всех сокамерников из камеры. Вернули в пустую камеру. Дали 15 минут на сборы. Автозак. Мешок с пайком на шесть дней. Поезд. Отдельный «Столыпин». Только я и конвой. Часовой у камеры и днем, и ночью. Камера – как секция в общем вагоне, но без окна. Куда едем? Секрет! На первой же станции объявление: «поезд Москва – Чита…». Вот и все секреты. До Читы. Там вагон перецепили к другому поезду и еще 12 часов до Краснокаменска. Автозак. Колония. Все очень спокойно. О чем думал? Книжки читал. Не нервничал.

В лагере все и вся работало против Ходорковского. Словно его кто-то постоянно ежечасно и ежесекундно проверял: а выдержит ли?

Прибытие Ходорковского в Краснокаменск сопровождалось огромным количеством специальных указаний и инструкций по усиленному надзору за ним. Инструкции спускались из Москвы. Еще до его прибытия колония была буквально поставлена на уши, режим значительно ужесточен.

После же появления здесь Ходорковского за каждым его шагом, за каждым его контактом с другими осужденными следили, как уже говорилось, специально выделенные люди – как из администрации, так и из контингента самих этих осужденных…

То ли так случайно складывались обстоятельства, то ли это было вмешательство внешних сил, в которых так угадывался почерк администрации, но в лагере все и вся работало против Ходорковского. Словно его кто-то постоянно ежечасно и ежесекундно проверял: а выдержит ли? И очевидно этот кто-то рассчитывал: не выдержит, рано или поздно сдрейфит…

Глава 20

Как ломали…

– Раньше я по профессии был просто адвокат. А сейчас по профессии я адвокат Ходорковского. Это разные профессии…

Юрий Шмидт

– Наталья Юрьевна… иного выхода нет. Иначе свидание будет прекращено, – сказал адвокату Тереховой оперативник.

– Но я не могу и не буду общаться со своим подзащитным, когда он находится в клетке. Он не представляет для меня никакой опасности. Дайте нам возможность спокойно разговаривать за столом друг напротив друга…

– Не положено, – повторил оперативник. Видя полное замешательство своего адвоката – такое в ее 20-летней практике было впервые, – Ходорковский попросил:

– Наталья Юрьевна… Не надо. Иначе они запретят нам разговаривать сегодня вообще… Я лучше сделаю, как говорит господин оперативник. Так будет лучше, зато мы продолжим наше с вами общение.

События развивались в октябре 2005-го, в той самой краснокаменской колонии, куда его только-только перевели. Это было первое свидание адвоката Тереховой и ее подзащитного Ходорковского. Они сидели и разговаривали за столом. Друг напротив друга. И проговорили, наверное, уже час, как в комнату для свиданий вошел тот самый оперативник и сказал адвокату, что в целях ее безопасности подзащитный должен встать из-за стола и войти в стоящую в этой же комнате клетку, и только после этого они могут продолжить общение… В практике адвоката Тереховой действительно никогда еще не встречалось такого, чтобы подзащитного «в целях ее же безопасности» на свиданиях заводили за решетку. Она всегда общалась глаза в глаза, а тут им пришлось разговаривать не то что через решетку (там хоть широкие проемы), а через мелко зарешеченную пружину…

– Это было похоже на вольер в зоопарке (третья часть кабинета отгорожена металлической сеткой от пола до потолка), – вспоминает Терехова. – …И, наверное, поэтому эта первая наша с ним встреча так мне запомнилась…

С этого дня и во все последующие месяцы пребывания Ходорковского в колонии Терехова научится ничему не удивляться. Или, по крайней мере, привыкнет к тому, что в ее 20-летней юридической практике наступила полоса исключений из правил. И исключения будут сыпаться одно за другим. И что самое удручающее, говорила она себе, – ты почти ничего не можешь сделать для своего подзащитного, потому что от тебя мало что зависит…

Такое же чувство испытают все адвокаты Ходорковского, которые до знакомства с ним уже имели немалый юридический стаж и богатый опыт. Им было, с чем сравнивать. Если первые месяцы и даже, может быть, первый год, обсуждая методы защиты и готовясь к заседаниям, они говорили друг другу: «По закону должно быть так и так…», то впоследствии лишь всегда констатировали: «По закону должно быть так, но в нашем деле…». К использованию этой формулировки в своем языке пришлось даже прибегнуть адвокатам Юрию Шмидту и Семену Розенбергу, имеющим 40-летнюю практику…

И почти все они могут сказать: раньше по профессии они были просто адвокаты. А сейчас их профессия – адвокаты Ходорковского. Просто потому, что у их подзащитного тоже совсем иной статус, нежели у какого-то любого другого заключенного, чья фамилия не Ходорковский…

…Мы разговариваем с Натальей Тереховой в день, когда с момента вынесения 14-летнего приговора прошел ровно месяц. И хотя дата обжалования Мосгорсудом еще не назначена, и, соответственно, не назначена дата этапа Ходорковского и Лебедева, мы обсуждали вероятность этого самого этапа опять в тьмутаракань – например, в те же Краснокаменск или Читу, или Харп, да мало ли ещё куда… Вероятность, приходим мы к выводу, большая. И Наталья рассказывает мне, что они, защитники, уже сейчас принимают превентивные меры – составляют, например, большое письмо главе ФСИН Реймеру, разъясняя, что «по закону»… Ну, да, что по закону, черт возьми, они оба – и Ходорковский, и Лебедев – должны отбывать срок в том регионе, где они жили до ареста и где проходил суд, что Чита, Краснокаменск, Харп и иже с ними тут вообще не при чем, что… И Наталья вдруг останавливается, словно в голову ей пришла какая-то давящая и навязчивая мысль, она забывает про Реймера и снова переносится во времена пребывания Ходорковского в Краснокаменске и Чите. И говорит, что ей постоянно было страшно и жутко ходить на свидания в эти колонии – потому что каждый раз стабильно что-нибудь случалось с ее клиентом, вокруг него и с теми, кто с ним сидит…

……………..

Палки в колеса Ходорковскому вставляли постоянно. На зэковском языке это называется «подлянки». И подлянки эти были разные, но всегда заурядные и бездарно выстроенные с режиссерской точки зрения. Бесконечные отправки в ШИЗО и карцеры под анекдотическими предлогами. За то, что якобы не назвал точное количество человек в камере дневальному; за то, что вовремя не убрал руки за спину на прогулке; за оставление рабочего места, когда пошел искать наладчика швейной машины (того всегда «случайно» не было на месте); за документы общего пользования, которые нашли у него в тумбочке; за распитие чая «в неположенном месте»; за то, что поделился с сокамерниками продуктами, которые привезли жена и мать; за то, что с ним кто-то поделился своими продуктами; за то, что у него в тумбочке нашли… «запрещенные продукты питания». Хотя все, что передается в колонию для заключенных, проверяется контролерами.

Палки в колеса Ходорковскому вставляли постоянно. На зэковском языке это называется «подлянки».

Еще в краснокаменской колонии Ходорковский должен был фиксировать каждый (буквально!) свой шаг, чтобы потом в местном суде после очередного наказания карцером доказывать, что этот шаг был таким, а не эдаким. И снова повторимся: в той же колонии за Ходорковским (и только за ним одним, и конечно же, исключительно «в целях безопасности») ходил по пятам (опять же – буквально!) надзиратель, который только однажды оставил своего подопечного в покое, и аккурат в тот момент, когда ему резали лицо… А за один-единственный разговор с Ходорковским местного священника, отца Сергия, сначала отсылают за тысячу километров от Краснокаменска, а меньше чем через месяц и вовсе запрещают служить священником.

Читаю материалы, готовившиеся защитниками для одного из читинских разбирательств, где те пытались оспорить очередные наложенные на Ходорковского взыскания. Это объяснение осужденного, отбывавшего с ним наказание в колонии в одном отряде. Исполнявший там функции завхоза молодой человек (фамилию и имя в целях безопасности не называю) на вопрос, отличалось ли отношение администрации к Ходорковскому, и если да, то в чем это отличие заключалось, говорил: «Внимание особое и постоянное. За то, что другим осужденным сходило с рук, Ходорковского призывали к ответу. Вспоминаю случай. Лето. Жарко. Все ходят по пояс раздетые, загорают. Ходорковский был всегда одет в футболку, а тут снял футболку, когда находился в бараке отряда, и сидел на подоконнике, читал. Так сразу же зам. начальника пришел, взял с собой младшего инспектора, и дело чуть не закончилось взысканием. У меня сложилось впечатление, что общение Ходорковского с другими осужденными ограничивали. Если увидят, что он с кем-то задержался и разговаривает, то обязательно этого человека вызовут в оперчасть для беседы, и поэтому желание с Ходорковским беседовать быстро отпадает. Знаю случаи, когда осужденных даже переводили на другую зону. А когда Ходорковский находился в медчасти и поговорил с одним осужденным, того сразу же увезли из колонии…»

Когда Ходорковский отсидел больше половины срока и можно было подавать прошение об УДО, в изоляторе Читы ему сделали выговор за то, что, возвращаясь с прогулки, он не держал руки за спиной…

Естественно, все это будет приписываться в личное дело как «нарушения правил внутреннего распорядка», «взыскания», «выговоры», то да се. Потом со ссылкой на эти «взыскания» – отказ в УДО…

Опорочить, заклеймить, очернить. Чтобы, наконец, сериал с «декабризмом», постоянными судами по любому поводу, не унимающимися адвокатами, «открытыми россиями, химиями и жизнями», «левыми поворотами», дискуссией о праве на научную деятельность в зонах, свиданиями, широко освещаемыми в прессе… – чтобы этот сериал закончился раз и навсегда. Система с каждой конкретной задачей справлялась ловко. Но она неизменно давала сбой в главном: сломать его так и не удалось.

Еще всплывали какие-то странные люди – осужденные и отсидевшие бывшие офицеры, в том числе офицеры КГБ, с непростой репутацией, которые приходили, например, в «Новую газету» и рассказывали, что после их освобождения из мест лишения свободы им якобы предлагали участвовать в операции под кодовым названием «неудавшийся побег Ходорковского». А именно – инсценировать на территории краснокаменской колонии бунт. Протаранить на бронетехнике ограждение учреждения 14/10 (колония) и ворваться на территорию зоны… Целью был Ходорковский. Легко ведь в суматохе засадить пулю в лоб… Будто бы бунт случится, а кто еще может быть во главе бунта? Правильно, Ходорковский. А родственникам и правозащитникам все объяснить просто: «Застрелен при попытке к бегству, которую организовали члены организованной преступной группировки ЮКОС…»

Один из таких неудавшихся участников бунта даже рассказывал «Новой» о том, в каких числах все планируется… Рассказ на всякий случай газета опубликовала. Ничего же не теряла, а если слова информатора о намечающемся «бунте» были правдой, то публикацией можно спасти жизнь не только Ходорковскому, но и другим заключенным, и сотрудникам колонии…

«Бунта» в «запланированных числах» так и не произошло. А человек, который в редакцию приходил, после публикации странным образом куда-то испарился. Как оказалось позже, снова попал в тюрьму… Возможно, все это было безумием одного отдельно взятого гражданина? Может. А может, и нет… Во всяком случае, после этой публикации Ходорковского опять посадят в карцер, а именно в те числа, когда «планировался» «бунт», ему в той же колонии ночью порежут лицо… То ли числа действительно так совпали, то ли нет. Но засланный зэк Кучма нападет на него именно в те числа – «в середине апреля 2006 года», как заверял газету информатор. В том, что зэк засланный, – сомнений не было. В колонии у каждого заключенного куча проверок на дню: перед их выходом из камеры, перед заходом в камеру… Не могла охрана не заметить у зэка целых два ножа… Убивать, его в этот раз, наверное, не собирались, но если учесть, что Кучма, по его же собственным словам, «метил в глаз, но рука сорвалась», то цель сделать Ходорковского инвалидом была точно.

Проверку по факту инцидента администрация колонии и ФСИН вели как-то вяло, а потом и вовсе спустили на тормозах. А зачем? Ведь объяснять бы пришлось, как «проворонили» у себя на объекте зэка с двумя ножами…

Что нам там говорил генеральный прокурор про необходимость этапирования Ходорковского в отдаленную тюрьму? Этого «требовали» «соображения безопасности»?.. Ну-ну.

Напавшего зэка посадили в ШИЗО всего на пять суток. И то не сразу а через два дня. Странные меры наказания. За поножовщину дают пять суток, за «недозволенные продукты питания» – десять…

Убивать, его в этот раз, наверное, не собирались, но если учесть, что Кучма «метил в глаз, но рука сорвалась», то цель сделать Ходорковского инвалидом была точно.

Ну, а что касается нашего героя, то никаких претензий, как уже отмечалось выше, к Кучме он предъявлять не стал, назвав нападение поступком психически неуравновешенного человека. Нет, конечно, Ходорковский отдавал себе отчет, что Кучма – лишь псевдоним, что за ним стоит администрация, ФСИН и наверняка кто-то еще… Отчет отдавал, но уголовное дело инициировать не стал и адвокатов не просил. И на вопрос про условия содержания, как всегда, отвечал: «Нормально все».

…Потом из колонии его переведут в читинский изолятор – для «расследования» второго дела. Вообще-то и при краснокаменской колонии, как только он там появился, сразу же начали строить СИЗО. Знали что ли уже тогда, в конце 2005-го, про второе дело, которое предъявят только в конце 2006-го?.. И ведь деньги не пожалели на СИЗО. И немалые. И ведь построили. Но оставлять там Ходорковского в итоге передумали. Поняли, что следователям неудобно будет в Краснокаменск ездить – 6 часов на самолете, потом 15 на поезде… Чита все же ближе. И решили – в Читу…

Там будет то же самое. Привычные и устоявшиеся правила и распорядки СИЗО с его приездом изменялись. …Третий этаж нового корпуса СИЗО – отремонтировали и переоборудовали. Из этого помещения сделали как бы тюрьму в тюрьме: половину из 15 расположенных на этаже камер переоборудовали в кабинеты для встреч заключенных с адвокатами и следователями, посадили в коридоре круглосуточную охрану и организовали отдельный переход в прогулочный дворик. Сидельцев спецблока водили на прогулку первыми, на помывку – отдельно, чтобы не дай Бог не пересекались с другими подследственными. На их ежедневной утренней проверке всегда лично присутствовал сам начальник СИЗО. Ну, а за Ходорковским, как обычно, приставлялся следящий человек из числа зэков или персонала. Врубалось видеонаблюдение на 24 часа в сутки. И хоть в камере теперь было меньше народу, но и эти двое-трое, попавшие к Ходорковскому, не подписывались под постоянное видеонаблюдение, и слежку, и прослушку…

А ведь контроль не ограничивается лишь видеонаблюдением: возле дверей камеры Ходорковского постоянно дежурили двое сотрудников СИЗО.

– Открыть глаза! Открыть глаза! Кому сказано – глаза не закрывать! – кричал следящий, если кто-то из сокамерников Ходорковского днем пытался вздремнуть. Прилечь днем на шконку не запрещалось, а вот засыпать и закрывать глаза было нельзя. И потому лежать днем обитатели спецпродола могли лишь на боку – чтобы смотрящий в глазок видел их открытые глаза. И каждый раз, если глаза закрывались, если арестант отворачивался на другой бок или ложился на спину или на живот, тут же слышался характерный стук ключа о металлическую дверь:

– Покажи лицо! Открой глаза!.. Не мешай наблюдению!

К Ходорковскому это не относилось – днем, если не было судов или выездов в прокуратуру, он писал или читал. У его сокамерников таких забот не было, к чтению особой привычки – тоже. И вот когда делать было абсолютно нечего, глаза закрывались сами собой…

– Открыть, кому сказано! – кричал тогда смотрящий в глазок.

Конечно, сокамерники понимали, что вся причина – в их соседе Ходорковском. Но – надо отдать должное – никогда никаких упреков ему высказано не было. Но и не раздражать такое соседство не могло. Из-за постоянного видеонаблюдения ты ежесекундно не один. Смотрят на все, что ты делаешь, вплоть до того, как справляешь нужду. Сидельцы спецблока сходили с ума.

– Один его сокамерник делал все, чтобы его перевели в обычную камеру. Он находился на грани нервного срыва и постоянно нарушал все установленные из-за Михаила Борисовича правила распорядка. То и дело попадал в карцер. В итоге его перевели в другую камеру… – рассказывает адвокат Терехова.

Во многом именно вопрос о дневном сне оказался принципиальным для сокамерников Ходорковского. Ведь любой российский изолятор живет ночной жизнью. Ночью происходит основная движуха: зэки перекрикиваются через окна друг с другом, перезваниваются по мобильникам, включают музыку, поют сами… Если для арестантов общих камер этот режим приемлем – отоспаться-то им дают, то сидельцы спецблока, где Ходорковский, вынуждены бодрствовать круглые сутки: днем им не дают спать охранники, ночью – свои…

– Я имею право на сон с 22 вечера до 6 утра, обеспечьте тишину! – не выдержав всей этой жизни, стучал в дверь сокамерник нашего героя. Посидев пару месяцев в соседстве с Ходорковским, он почувствовал, что у него сносит крышу. Охранники не давали спать днем, а он в отместку мешал им ночью, стуча в дверь…

Ходорковский реагировал на это спокойно. Пытался заснуть.

Глава 21

Сокамерники

– Сколько можно этого Соловьева смотреть? Ну, Михаил Борисович, давайте на другую программу переключим, там фильм хороший.

– Подождите, давай хотя бы посмотрим, кто сегодня к нему придет.

Не то чтобы Ходорковскому так уж нравилась передача Соловьева «К барьеру», не то чтобы он так часто смотрел телевизор, просто итоговые аналитические программы и выпуски новостей – единственное, что смотрел регулярно. Ну, и еще разве что «фильмы хорошие, над которым подумать надо», как говорили его сокамерники…

Все эти просмотры, конечно, происходили в конце дня, да и то если было время. А так день его проходил в Чите и Краснокаменске по одному и тому же сценарию.

– Если колония – то утренняя проверка, развод на работу. Работа до 17.00, встреча с адвокатами. Если нет – библиотека. Отбой. Но гулять на улице можно в любое время, когда есть перерыв, – рассказывает мне Ходорковский. – Если СИЗО – подъем в 7.00 – «новости», зарядка, кофе. Если в суд, то в 8.00 – на выход. Обыск. Автозак. 10.00 – суд, там до 18.00, назад к 20.00. Ужин (он же обед). Подготовка к следующему дню. Книжка, «новости», газеты. 23.00 – отбой. Если суда нет, то прогулка 1 час, стирка, уборка, встреча с адвокатами. Чуть больше чтения и писанины.

И вот иногда вечером в читинском СИЗО, помимо чтения и писанины, он смотрел с сокамерниками телевизор – допотопную рухлядь чуть ли не с советских времен, работающую на последнем издыхании. Ходорковский постоянно шевелил антенну – «усы», переключал кнопки, снова шевелил «усы». Раз на пятый появлялось более-менее сносное изображение…

– Спортом не интересовался, развлекательные программы не любил – как начнется какое-нибудь шоу, сразу отворачивался и брал в руки книжку. А вот новостные программы смотрел от начала до конца по всем каналам. В выходные – обязательно итоговые за неделю выпуски, – говорил о Ходорковском сокамерник, в отличие от него не выносящий соловьевское «К барьеру». – Когда показывали хороший фильм, над которым подумать надо, смотрели с ним вместе. А когда боевики – я соглашался на Соловьева…

О своих сокамерниках Ходорковский отзывается нормально. Говорит, в основном, люди доброжелательные…

– Когда трезвые, правда. Уровень образования невысокий. В основном сидят за наркотики и пьяные драки.

Остальное, как правило, – следствия (воровство, грабежи, убийства). Различие между человеком в трезвом состоянии и тем же человеком, но в «датом», – драматическое. Я же для читинцев, например, был инопланетянин, поэтому и отношение было соответствующее – настороженный интерес. А в Москве соседи, как правило, обвиняются по «наркотическим» или «экономическим» статьям. «Экономисты», с которыми сижу сейчас, демонстрируют развитие тенденций, с которыми я ознакомился еще в 2004 году. Причина «посадки» – всегда чье-то рейдерство, т. е. передел собственности с помощью уголовной репрессии. Разница только в том, есть ли повод или даже повод выдуман. Бывает и так, и эдак, но если «поживиться» нечем, то уголовное дело по «экономической» статье маловероятно. Я не встречал.

Что интересно, сокамерники, окружавшие его все эти годы – будь то в Москве, Краснокаменске или Чите, – говорят о нем одинаково. Все. Общавшиеся с ним гораздо меньше, чем те, кто на воле, – эти сокамерники необычайно точны и метки в своих характеристиках Ходорковского. Данные в разное время, в разных обстоятельствах, разным изданиям, – эти характеристики идентичны. В отличие от характеристик, данных Ходорковскому теми, кто соприкасался с ним на воле. Соприкасался близко и не очень, много лет или мало, но в условиях свободы. И их характеристики, как было показано в предыдущей части книги, почти всегда разнятся и противоречат друг другу… У зэков же все наоборот.

Причина, на мой взгляд, – в разности двух этих миров – тюрьмы и воли. Жизнь на воле допускает полутона в отношениях, полутона в оценках происходящего вокруг, жизнь на зоне полутонов не приемлет в принципе. Допускается ложь или правда, правда или ложь. Третьего не дано.

Кому-то нужно будет УДО, и они, пойдя на сделку с администрацией, будут закладывать его – мол, руки на прогулке за спину не убрал…

Лжи вокруг Ходорковского в жизни на зоне будет немало. Предательств, стукачеств и лжи… Кому-то нужно будет УДО, и они, пойдя на сделку с администрацией, будут закладывать его – мол, руки на прогулке за спину не убрал… Ему – липовое взыскание, потом «на основе» кучи таких взысканий – отказ в УДО, а они свое УДО получат. Правда, некоторые объяснят ему, почему так поступили, – самих угрожали оставить без УДО. И он прощал. Некоторые, впрочем, перед ним объясняться считали излишним. И он тоже прощал. Другие – те, кто резал ему лицо, – вообще ничего не считали. Отмороженные были. И он опять прощал. И никогда не мстил – при том, что имел большой штат адвокатов и все такое… Никогда. Одни продолжали врать, стукачить, доносить. Но были и те, кто умудрился остаться человеком. Потому что… Потому что, наверное, какой бы большой механизм лжи ни закладывала зона в головы своих обитателей, ложь все равно отступает, рассеивается, забывается…

В сухом остатке всегда остается правда. Она, в отличие от лжи, остается в памяти. Вот воспоминания тех, кто в разное время сидел с Ходорковским в Москве, Краснокаменске и Чите…

……………….

«…Михаил-то не чифирит…»

……………….

«Были попытки погоняло дать – Ходор, Ходок, Умный. Но погоняло Михаилу как-то не идет…»

……………….

«…Вообще, Борисычем звали…»

……………….

«Он всегда представлялся зэкам как Михаил Борисович, хотя на зоне отчества не приняты. Однажды я попробовал перейти с ним на «ты», но сразу натолкнулся на такой стальной взгляд, что оставил попытки. Михаил Борисович объяснил мне, что на «вы» он обращается всегда и ко всем, выказывая таким образом уважение к человеку, так, мол, его воспитали, менять привычки в тюрьме он не собирается. Он так себя поставил, что даже сотрудники всегда называли его на «вы» и по имени и отчеству…»

……………….

«Как вошел, занял две койки. Спал на верхней, нижняя служила полкой для книг и бумаг».

……………….

«Первые два дня заключения переживал очень тяжело – не вставал с кровати и почти ничего не ел».

……………….

«После суда в камеру входил с неизменной солнечной улыбкой и спокойно рассказывал о слушаниях. Причем это иногда совпадало слово в слово с газетными отчетами, которые я читал на следующий день».

……………….

«Ну, по нашим понятиям – он мужик. Из правильных. Да он и сам не рвется там ни в «отрицалово», ни в красные. У него есть одна черта, редкая для зоны. Он с уважением ко всем относится. Ну, и люди тянутся к нему. Кто за советом, кто за помощью».

……………….

«Умный. Круг интересов существенно отличался от нашего: много читал, много писал, хороший рассказчик, с ним интересно».

……………….

««Британика» занимает у нас целую кровать под Михаилом Борисовичем».

……………….

«С ним говорили о литературе, философии, религии, политике. Он мечтает создать университет. Бросить все к чертовой матери! Все виды бизнеса, политику…».

……………….

«Больше говорили о религии. Он считает, что Церковь должна быть более самостоятельной. Кстати, он православный, в тюрьме встречался с одним из высокопоставленных иерархов церкви. Потом просил о второй встрече, но ему почему-то отказали…»

……………….

«Давали ли мы в разговорах оценки того, что происходило в стране? Не помню. И вообще – лучше не знать. Подальше бы от этого. И от Ходорковского подальше бы. Я ему так и сказал. Посмеялись. Он вообще человек с юмором».

……………….

«Ссорились, но до выяснения отношений дело никогда не доходило. В такие моменты каждый из нас просто замыкался в себе – ложился на свое место и утыкался носом в книжку. В камере наступала абсолютная тишина дня на два-три, а потом восстанавливались прежние отношения».

……………….

«По фене разговаривать не было принято. Но иногда Ходорковский все-таки матерился. Когда читал что-то нехорошее о себе в газетах. Однажды был вне себя после какой-то телевизионной передачи».

……………….

«Пишет много. Тетради пачками изводит. Ну, если кто подойдет, попросит составить жалобу, письмо написать – не отказывает никогда…».

……………….

«Администрация во всем этом (помощи зэкам. – В. Ч.) видела одно: что в зоне может появиться личность, способная отстоять интересы арестантов, причем законным путем…».

……………….

«Это у администрации с ним натянутые отношения, а не у него с ней. По-моему, он их просто бесит. Тем, что умнее. Они это чувствуют, ну, и подляны разные строят. Он очень спокоен, вежлив, выдержан – вот это и выводит из себя».

……………….

«Он выписывает, наверное, полсотни наименований журналов и газет, включая какие-то специализированные издания по истории, экономике, химии. У нас все свободные шконки завалены книгами и журналами. К детективам равнодушен – больше любит исторические книги. Читает он очень быстро: книгу в 300 листов может прочитать за два вечера. Я думал, что при такой скорости он не запоминает содержание, и как-то попросил его пересказать книгу, которую сам только что прочитал, – он пересказал, причем довольно подробно».

……………….

«Какие карты?! В шахматы ни разу не сыграли, хотя их можно было заказать в камеру. Михаил Борисович сказал, что он – человек азартный, поэтому ни в какие игры в тюрьме играть не будет».

……………….

«Больше спорили об истории, политике, межнациональных отношениях. Иногда чуть ли не до скандалов доходило. Он, например, считает, что прибалты и славяне – родственные народы и должны жить дружно, а мне кажется, что они нам претят и без них нам будет лучше. По его мнению, и с американцами мы тоже очень похожи, а я думаю, что мы с ними, наоборот, полностью противоположны. Разрешали споры с помощью его «Британики», где есть ответы на все вопросы. После обращения к «Британике» я обычно оказывался в пролете».

……………….

«Не отказывает в помощи. Но и на место поставить может тех, кто без понятий всяких. Есть такие – дай палец, руку загребут. Короче, ведет себя достойно».

……………….

«Так как Борисыч все свободное время читал, мы все старались ему не мешать. Кучма же (тот самый зэк, напавший на него с ножом. – В. Ч.) как будто набивался к нему в друзья – приставал с разговорами или просто садился рядом, смотрел, как тот читает. Миха (Ходорковский. – В. Ч.) быстро научился пресекать эти попытки. Он откладывал книгу в сторону и вежливо так говорил: «Если у вас ко мне какое-то дело, то обращайтесь, пожалуйста, я вас слушаю. А если вы хотите просто поболтать, то поговорите, пожалуйста, с кем-нибудь другим. Вы же видите, что я сейчас занят»».

……………….

«С его появлением никаких послаблений не было. Скорее, наоборот. До появления Ходорковского с воли разрешали передавать холодильники, телевизоры, вентиляторы. Но когда Михаил Борисович написал заявление на холодильник, ему отказали. Я написал на вентилятор – отказали. Затем пришел начальник изолятора и сказал Ходорковскому: «У нас нет возможности разрешить вам свою технику. Напишите заявление об аренде». Так у него появился казенный холодильник, который он полностью забил своими любимыми йогуртами».

……………….

«Что дадут, то и ест. Тюремную пищу ест, баланду».

……………….

«С воли ему обычно присылали самые простые продукты – йогурты, кефир, сухое молоко, орехи, изюм, шоколад, бородинский хлеб, яблоки. Еще мы с удовольствием ели китайскую лапшу «Доширак». К колбасе он относился равнодушно – мясные продукты обычно отдавал мне. Другое дело – сладкое или тыквенные семечки. Они у него слабость!»

……………….

«Он в свои проблемы никого не впускает»…

……………….

«Он держал людей на дистанции».

……………….

«Ничем нас не напрягал».

……………….

«Однажды обмолвился, что плохо спит».

……………….

«За все время, может быть, пару раз простужался и жаловался на головную боль».

«Старался, чтобы в камере всегда был свежий воздух».

……………….

«Я очень много курю. А он закурил только в следственном изоляторе – несколько сигарет в неделю легкого «Парламента». Я спросил, не мешает ли дым. Ходорковский меня успокоил: «Не парьтесь, меня это совершенно не волнует»».

……………….

«Возможно, дым его и раздражал, но внешне он этого никак не демонстрировал. Я же из уважения к нему старался курить возле открытого окошка».

……………….

«Генеральные уборки делали вместе. Полы и туалет Ходорковский не мыл. Стены, кажется, протирал… Хотя, бывало, разольет что-нибудь на пол, кинет на лужу тряпку, ну и повозит ее немного ногой…».

……………….

«Один раз в месяц бывает в отряде парно-хозяйственный день, я распределял обязанности среди осужденных, Ходорковский никогда не отлынивал, делал все, что полагается».

……………….

«В быту пользовался всем тем, что было у других, и никогда этим не выделялся: ни в еде, ни в одежде».

……………….

«Я ему сколько раз говорил: «Михал Борисыч, вы, елки-палки, такой человек… Должны, короче, выглядеть цивильно. Закажите себе костюм такой, чтобы у дежурных глаза на лоб полезли». А он мне: «Зачем?». Одевался просто: летом – китайский спортивный костюм, футболки, джинсы, кроссовки, ветровка такая черная, немаркая. Зимой – тоже спортивный костюм, только с начесом. Когда становилось совсем холодно, на прогулку выходил в валенках, под которые наматывал портянки (так удобнее), в цигейковой шапке-ушанке и армейских «однопалых» варежках».

……………….

«У Михаила Борисовича была электромашинка для стрижки, ею мы и стриглись. Он – практически наголо, надевая на ножи самую тонкую насадку – «единичку». Первое время он стриг себя сам, потом я стал ему помогать простригать голову сзади: самому-то не видно».

……………….

«Я привык рассчитывать только на себя, мне мать за все время нахождения в централе прислала, наверное, две или три передачки. Но этот вопрос был решен в первые же дни: Михаил Борисович сказал, что я могу пользоваться всем, что находится в общем шкафу, где хранились продукты и посуда».

……………….

«Швейника (швеи-мотористки. – В. Ч.) из него не получилось. Как научишь человека, если с самого начала было видно, что он в своих руках, кроме бумаг и денег, ничего не держал?»

……………….

«В общем, к швейной машине Миху не подпускали, он так и остался на должности упаковщика готовой продукции, или по-нашему пачковщика. В обязанности Борисыча входило принять от швейников верхонки (рукавицы), медицинские халаты и простыни, которые мы шили, стряхнуть с них пыль и обрывки ниток специальной щеткой, затем разложить готовые изделия по стопкам и связать пачки бечевкой. Свою работу выполнял аккуратно и быстро. Во всяком случае, претензий к упаковке продукции ни разу не возникало».

Так говорили те, кто сидел с Ходорковским в Москве, в Краснокаменске, в Чите… Сокамерник Петр Щедров из «Матросской тишины», А. Р. из Краснокаменской ИК-10, Денис Юринский, бригадир швейного цеха оттуда же. И наконец, Игорь Гнездилов – из читинского СИЗО[20].

Глава 22

Учеба в тюрьме

– Мам, ты знаешь, в этот раз так интересно вышло: комиссия приехала, и наши аж 40 жалоб ей передали. Серьезных жалоб! Так что комиссии даже пришлось их все принять… Представляешь?

– Представляю, Миш, – вздыхала мама.

Несколькими минутами ранее эта мама, войдя на территорию исправительного учреждения, завидела книжную лавку. Тюремную, естественно, где зэки могли заказывать себе книги. Ну, и не преминула поинтересоваться, а что же в этой лавке может заказывать ее сын.

– Вы знаете, – отвечал ей заведующий магазина, еле сдерживая улыбку, – Михаил Борисович хотел бы в последнее время возобновить свои знания за пятый класс, за шестой… Сейчас вот просит математику, русский…

– Понятно, – ответила мама и отправилась на свидание к сыну. О том, для чего и для кого ее сын хочет все это «возобновить», она знала.

Дело в том, что ее сын, зэка Ходорковский, никак не мог прекратить заниматься вредительской для администрации колонии работой, а именно – учить письму и счету молодых зэков, чьи знания были на уровне первого-второго классов начальной школы, образовывать зэков более продвинутых и, наконец, помогать всем вместе писать жалобы. В том числе и на эту самую администрацию…

И вот теперь он не без гордости докладывал маме о результатах: в последний заезд комиссии жалоб ушло в руки этой комиссии аж 40 штук…

– Представляю, Миш… – повторяла мама. Кажется, она смотрела на него с укором. Она даже не стала напоминать ему, что вроде на момент ареста он был главой крупной нефтяной компании России, а не правозащитником.

Ходорковский никак не мог прекратить заниматься вредительской для администрации колонии работой, – учить письму и счету молодых зэков.

Но продолжая слушать доклад сына, мама через минуту все же сдалась и расплылась в улыбке. А про себя подумала: «Ну, другого и не следовало ожидать. Он развернется и здесь…».

Укор же на мамином лице объяснялся тем, что с каждым приездом комиссии из центра зэки жалобы будут писать все больше, а администрация колонии по этой причине сыном ее будет довольна все меньше…

И это была чистая правда. Раздражение администрации росло как на дрожжах. Ходорковский «развращал» контингент. И по преимуществу молодой контингент. То есть он-то к ним не приставал: «Вам надо учиться, вам надо много читать, вам надо часто читать», «Перестаньте, наконец, играть в карты». Одни из зэков, видя, как он читает и пишет, просили помощи сами. Другие, завидев его с книжкой, спрашивали: «Слушай, а это интересно? Ну, то, что ты читаешь…» Он говорил, что «интересно», и советовал со своей стороны некоторые книги… И они начинали читать. А он уже составлял для них новые списки книг…

Когда-то Вохмянин составлял ему списки рекомендованной литературы. Как удивительно, однако, складывается жизнь…

А раздражение администрации тем временем усиливалось. Усиливалось оно еще в связи с тем обстоятельством, что с появлением Ходорковского проверяющие комиссии из центра в колонии просто поселились. Собственно, об увеличении визитов комиссий заботилась до приезда Ходорковского и сама администрация. Правда, 40 жалоб зэков за один визит в планы уфсиновцев не входили. Впрочем, как и 20 жалоб, и 10, и даже 5… Им нужно было бросить пыль в глаза московским адвокатам и прочей публике-бомонду, плешивым журналистам, сумасшедшим правозащитникам, окружившим Краснокаменск или Читу и много чего способных рассказать о здешних нравах… И потому во многом и были придуманы частые визиты комиссий из центра: мол, у нас не хухры-мухры, у нас – ого-го… «права зэков»… «жалобы принимаем»…

И что самое удивительное – жалобы действительно начали идти, а через полгода скорость потока увеличилась, еще через несколько месяцев улучшилось качество написания этих жалоб…

Еще Ходорковский добился буквально того, что Верховный суд, куда он специально обратился, своим постановлением разрешил зэкам встречаться с адвокатами в рабочее время. Раньше-то из-за этого рабочего времени, проводимого в цехах да за швейной машиной, с адвокатами зэкам не удавалось встретиться вообще…

Если на воле получать новые знания Ходорковскому удавалось урывками, то в тюрьме времени хватало вполне.

В общем, в какой-то момент не то чтобы образовательную лавочку Ходорковского прикрыли, нет. Ему просто, как выразился бы один из его сокамерников, начали массово устраивать «подлянки». Ну, а об их разнообразии я уже писала…

Что же касается его самого, то и для него в тюрьме учеба не стала исключением. Более того – если на воле получать новые знания Ходорковскому удавалось урывками, то в тюрьме времени хватало вполне.

Уже ни для кого не секрет, что за годы тюрьмы Ходорковский очень мощно прибавил и интеллектуально. Он стал читать буквально запоем. С головой погрузился в альтернативную энергетику – адвокатам и помощникам приходилось перелопачивать горы западной и отечественной литературы на этот счет, выжимать оттуда наиболее качественное и современное и приносить ему в СИЗО. А тут еще и старший сын Павел заинтересовался альтернативной энергетикой и даже создал со своими друзьями устройство, которое вставляется в электрощит – этакая коробочка с большим количеством сенсоров, что-то вроде сильно продвинутого счетчика, который мониторит не общее потребление электроэнергии в доме или квартире, а отдельно по электроцепям. Короче, ребята создали устройство для снижения потребления электричества и даже его запатентовали. А потом еще и создали компанию по мониторингу потребления электроэнергии. И, конечно, нетрудно догадаться, кто был одним из основных «консультантов» сего проекта… Паша через адвокатов или в письмах спрашивал у отца детали и тонкости, наш герой тем же манером отвечал – консультировал…

Немного отвлечемся и скажем, что Паша, помимо внутренней схожести с отцом, еще невероятно похож на него внешне. Одно лицо. Мимика. Жесты – все то же… Инна даже говорит, что, как-то встретившись с ним уже после ареста мужа, не могла с Пашей говорить – перед ней сидел не Паша, а он… «Словно мне такой привет из молодости был… Миша молодой передо мной сидит. Разговаривать можно было, только отвернувшись, иначе меня колотило…»

Ну а внутренняя схожесть Паши с отцом просто поразительная. Спрашиваю его – эти все проекты и увлечения химиями и альтернативными энергетиками – дань отцу или само собой всплывшее, независимо?

– Да нет, никакой дани ему, – смеется Паша. – Как-то все постепенно приходит, а потом ловлю себя на мысли – так это ж ровно то, чем он увлекается…

Второе место после энергетики у Ходорковского занимала и занимает философия. И опять адвокатам приходилось искать по Москве и Европе самую качественную литературу по этому направлению.

Вообще, наверное, для любого человека, оказавшегося в тюрьме, философское осмысление мира и переоценка ценностей – вещь неизбежная. У Ходорковского это приобрело характер масштабного явления. Он стал мыслить мировоззренческими категориями. Он писал письма из колонии домой и соратникам, размышляя на философско-религиозные темы. По ту сторону это рассматривали настороженно, полагая, что пройдет… Но Ходорковский углублялся. Он всерьез переосмысливал свою биографию, отдельные ее аспекты, прежние поступки, слова. Критично и с некоторой долей иронии стал относиться к себе. Теперь точно знал, что сделал не так, что и где можно было сделать по-иному, лучше…

– Я не могу поверить, что все просто так. Не могу и не хочу. Мне небезразлично, что будет после меня, потому что я тоже буду. Потому что кто-то был до меня и будет после. И это не бессмысленно. Это не просто так. Мы живем не для того, чтобы только загрязнять воду и воздух. Мы все существуем для чего-то большего. Для чего – не знаю и никогда не узнаю. Каждый из нас в отдельности – для счастья. А все вместе? Я верю, что есть Великая Цель у человечества, которую мне не дано постичь. Люди назвали эту цель Богом. Когда мы ей служим – мы счастливы, когда уходим в сторону – нас встречает Пустота. Пустота, которую не может заполнить ничто материальное. Она делает жизнь пустой, а смерть страшной… – так он рассуждал, переписываясь с Акуниным[21].

Для любого человека, оказавшегося в тюрьме, философское осмысление мира – вещь неизбежная. У Ходорковского это приобрело характер масштабного явления.

Пришел ли Ходорковский к религии в тюрьме? Не сказать, что и до тюрьмы он был атеистом. Но к чему-то такому – внутреннему и тонкому – не мог не прийти.

– Он стал философски мыслить. На многие темы, которые он затрагивает в своих статьях, он раньше не задумывался. Речь не о свободе и демократии, а о таких категориях, как Бог, судьба, вера. Таких вещей я раньше от него вообще не слышал в принципе. Это явно новое в нем. И явно влияние того места, где он находится, – говорит сын Ходорковского Павел.

Получив два моих вопроса – изменилось ли за годы тюрьмы его отношение к религии, и правда ли, что он в тюрьме крестился, Ходорковский ничего не опровергает, но и не подтверждает.

Правда, получив два моих вопроса – изменилось ли за годы тюрьмы его отношение к религии, и правда ли, что он в тюрьме крестился, Ходорковский ничего не опровергает, но и не подтверждает, отвечая: «Без комментариев».

А маме вот на свиданиях говорил:

– Почитай Александра Меня… Прочитаешь, и мы с тобой поговорим, пообсуждаем, – давал он задание маме и указывал даже отдельные главы в трудах священника, на которые стоит обратить особое внимание.

– И я начинала читать, правда, не все понимала, – смеется теперь мама. – Историю России Миша еще изучал, причем в разных вариантах – и тех авторов, и этих… Истории разных религий разбирал. Это все его и раньше интересовало. Сейчас он очень много читает такой литературы, на которую раньше просто времени не было.

В общем, в тюрьме он обрастал книгами, у него образовалась настоящая библиотека, которой он так дорожил и так не хотел расставаться.

И как итог – из Читы в Москву в феврале 2009-го на второй процесс он был этапирован с двумя баулами. Во всех были книги. Библиотеку до трапа самолета даже вызвались помочь нести конвоиры. В пользу книг многие вещи так и пришлось оставить в Чите…

Но были не только книги. Были еще научно-популяр-ные журналы, специализированные вестники и обозрения, которые он выписывал и для которых же писал статьи. Его публиковали. Да, такой вот необычный журналист… В некоторых редакциях, например, «Химии и жизни», ему даже предлагали сотрудничество на постоянной основе. Но журналистскую лавочку администрация тюрьмы запретила. Запретила и организовывать кружки в колонии, читать зэкам лекции по химии, физике и истории… Запретила передать в зону четыре компьютера (которые по заданию Ходорковского уже купили родные). Просто компьютеры – без Интернета, чтобы отвлечь молодежь от карт и прочих забав и научить элементарным вещам – печатать, работать в Outlook…

Ходорковский поражался, глядя на молодежь, с которой сидел: «Ну, ведь совершенно безграмотные».

Ничего не разрешили. Ни лекций, ни компьютеров, ни Outlook с Word'oM… Уж лучше пусть будет швеей-мотористкой…

А ею он так и не стал. Не потому, что понты. Зрение, в первую очередь, ни к черту.

– Мам, ну не вижу я на варежке шов, который строчу. Ну не вижу. Ко мне придираются по каждому шву. Ну не вижу я этот шов… – объяснял он маме. – И потом, когда в машине какой-то сбой происходит, я должен звать мастера. Если не позову, накажут. А для того, чтобы позвать мастера, надо покинуть рабочее место и идти искать. Я несколько раз сходил. Мне сказали, что я оставил рабочее место. Поэтому…

Поэтому Ходорковский в какой-то момент попросит администрацию краснокаменской колонии перевести его хотя бы в грузчики. Там особо придраться не к чему, да и своеобразная физкультура – размяться можно. Но на лекции для зэков, о которых просил, раз навсегда был наложен запрет.

– А ведь я ему методички все уже приготовила, все конспекты… – вздыхала его школьная учительница истории. – Ну почему нельзя лекции-то читать?..

И действительно, почему? Никто не отвечал. А Ходорковский поражался, глядя на молодежь, с которой сидел: «Ну ведь совершенно безграмотные, – то и дело повторял он родным и адвокатам. – Элементарных вещей не знают. Они выйдут на свободу, и у них должны хотя бы какие-то знания быть в голове… Так же нельзя…»

– Первый раз в жизни встретил взрослых неграмотных, – говорит и мне Ходорковский. И несмотря на «нельзя», он умудрился все же молодежь чему-то обучить даже в условиях «подлянок» и всяческих запретов… И потому с каждым приездом в колонию любопытство мамы относительно того, в чем еще хотел бы «возобновить свои знания» ее сын, возрастало. И она спешила в тюремный книжный магазин и интересовалась у заведующего, за какие классы на этот раз заказывает учебники «Михаил Борисович»…

И результаты были. Так, просидевший два года с Ходорковским в Чите зэк Игорь Гнездилов стал правильней говорить, писать без ошибок, увлекся историей…

Да, хоть лекции читать запрещалось, но разговаривать, книги советовать, какие-то права разъяснять никто запретить не мог.

В общем, эта его «вредительская работа» по всем фронтам шла всегда. Даже тогда, когда эти молодые ребята оказывались на свободе. Ведь, как правило, у многих по ту сторону – ни родных, ни связей, ни работы, ни жилья. Ничего. Вероятность окунуться в прежнюю жизнь – 99 %. И Ходорковский помогал. Не всем, а тем, кто не хотел окунаться в прежнее болото. Адвокаты по его просьбе, используя свои местные связи, устраивали кого-то, например, технологом лесозаготовок в местный леспромхоз имени Ленина, до первой зарплаты помогали с жильем и прочим…

Зачем он это делал? Потому что всегда надо давать человеку шанс, считал он. Любому человеку. И шанс обязательно в этой жизни. И в этой стране.

Глава 23

Главная «подлянка» и что из этого вышло

«Спите?» – в шесть утра старики-Ходорковские получили на мобильный SMS от адвоката из Читы. Предельно короткое. Они сразу поняли: что-то случилось.

Из телефонного разговора с адвокатом узнали, что сын их получил 12 суток карцера. За заочную переписку с писателем Борисом Акуниным, опубликованную в октябрьском номере журнала Esquire…

Вообще, как вы поняли, все годы лагерей он был образцово-показательным зэком. Но то ли из-за своей фамилии, то ли из-за известного бэкграунда (а администрации тюрем к бэкграунду относятся тщательно), то ли из-за влияния на контингент, то ли из-за всего вместе взятого, – но Ходорковский попадал в карцер куда чаще, чем обычные зеки…

Их диалог с Акуниным будет читаться на одном дыхании. Страна увидит другого Ходорковского. Он скажет обо всем.

И вот теперь за пять лет тюрьмы это был, конечно, не первый по счету карцер Ходорковского. Но еще никогда его не сажали туда за переписку. Тем более – за переписку с писателем. За все что угодно сажали, но только не за это. Опубликованная в журнале Esquire, переписка вызовет большой резонанс. Достать октябрьский номер журнала было невозможно. В Москве его смели за один день. Как в старые добрые времена – в буквальном смысле перепечатывали, ксерокопировали, брали друг у друга… В Интернете, конечно, все было, но хотелось иметь такую вещицу в руках…

В переписке он скажет обо всем. Их диалог с Акуниным будет читаться на одном дыхании. Страна увидит другого Ходорковского. Он скажет обо всем: о своей жизни, молодости, ЮКОСе, о том, что с ним произошло, о том, кто за этим стоит и что ими двигало, о Путине, наконец. Еще он впервые заговорит о Боге, о любви, о жизни и о том, что после нее… «Человек просто так не уходит. По ту сторону что-то есть… Иначе зачем все? Нет, не верю, что-то после нас остается…»

Это будет совсем другой Ходорковский. Многие, кто или был против, или считал его обычным олигархом, «отказавшимся делиться», посмотрят на него другими глазами. Потому что он многое этим своим диалогом с Акуниным объяснит…

Как только Esquire появится в магазинах и его вмиг раскупят, как только начнутся бурные обсуждения на страницах газет и в эфирах радиостанций, Ходорковскому дадут 12 суток карцера – за «незаконную переписку». Бред какой-то. Может, правда, системе не понравилось, как он отозвался в той же переписке про всех ее исполнителей: «Их жалко. Им будет страшно умирать»?.. Задело, что ли… Кто их разберет. А октябрьский номер Esquire стали искать еще усиленней, говорить о Ходорковском – еще больше.

Кстати, карцер читинский суд потом признает незаконным, как до этого другие суды признавали незаконным наказание за лимон, который найдут у него в тумбочке, за документ о правах осуждённых в той же тумбочке и за большинство других «провинностей». Правда, суды никого не накажут, да и подпорченное всеми этими карцерами за 6–7 лет тюрьмы здоровье тоже не вернешь…

– Что он нам говорит про здоровье? – вздыхает Марина Филипповна. – А ничего он нам не говорит. Никогда не скажет, что его может мучить. «Нормально все» – вот что говорит. Знаю лишь про его проблему с глазами. Из-за постоянного тусклого света в СИЗО и из-за того, что постоянно упирался глазами в стену в суде, сидя в «аквариуме». Вдаль уже сложно смотреть. То и дело менял очки в суде: одними читал, другими вдаль смотрел, когда кого-то слушал. Видела, как по лестнице спускался или поднимался – все время вниз смотрел, словно боясь оступиться… А на свиданиях отвечает одно: «Нормально все. Не жалуюсь».

В общем, тема здоровья обсуждению у Ходорковского не подлежит. Для него, говорит он, это, конечно, важно… но, в общем, не важно.

А нам не так уж важно, под каким предлогом сажали Ходорковского в карцер, – важно то, что карцеры и ШИЗО были одной из главных «подлянок» ему со стороны администрации колонии и СИЗО. Правда, и предполагать не могла эта администрация и те, кто за ней стоял, какую пользу приносила Ходорковскому эта «подлянка»…

Но сначала – о «причинах». Как я уже писала, «причины» для выдворения его в карцер находились всегда, и всегда их было пруд пруди, на разный манер, подбор и крой. Главное – каждый раз эти карцеры были приурочены к торжественным датам его жизни. 12 суток карцера за публикацию в Esquire дают прямиком день в день, когда его родители справляли золотую свадьбу. Или к его дню рождения (26 июня) в тумбочке якобы находят какой-то условный лимон, и Ходорковский получает 10 суток ШИЗО. Был лимон, не было – не важно. Главное – не забыть о «подарке».

– Самое большое время, проведенное в карцере? 15 суток сидел, – пишет мне Ходорковский. – А еще так называемое безопасное место – тот же карцер, но койка не пристегивается к стене, – 30 суток сидел. Потом оказалось, что меня туда засунули, так как какой-то провокатор в «Новую газету» приходил, про «побег» рассказывал.

Или его сажали в карцер перед заседанием суда, где будет рассматриваться вопрос о его условно-досрочном освобождении… На суд Ходорковский приезжает прямо из карцера. За что? Якобы не сказал начальнику СИЗО, сколько в камере человек, и проморгал, что крышка от питьевого бачка грязная… Мол, чтобы показать, как он деградировал: даже на суд из карцера приезжает. Какое УДО?!

Тюремная администрация не догадывалась, а если бы рассказали – не поверила бы, – что карцеры были для него дополнительным стимулом.

Потом получит карцер ровно за шесть дней до рассмотрения кассационной жалобы на отказ в этом УДО – тот, самый карцер, за диалог в Esquire с Акуниным…

Но не догадывалась тюремная администрация, а если бы рассказали – не поверила бы, – что карцеры были для него дополнительным стимулом. Потому что в карцере работал как никогда больше и плодотворнее, чем где бы то ни было. Да и потом Ходорковскому в какой-то степени нравился этот экстрим и драйв – когда обстоятельства работают настолько против тебя, что терять уже нечего. Никакого самомазохизма. Просто «чем жестче внешняя обстановка, тем мне лично лучше. Удобнее всего работать в ШИЗО, где появляется ощущение прямого, непосредственного противостояния враждебной силе. В обычных, по здешним меркам, условиях поддерживать мобилизацию тяжелее…»[22]

Карцер – помещение крошечное, не больше 2–3 квадратных метров, располагается либо на первом этаже, либо в подвальном помещении, с низким потолком, бетонным полом и нарами, пристегнутыми к стене. Отстегиваются только на ночь. Весь день заключенный либо стоит, либо сидит на полу…

Ходорковский из тех, у кого чем хуже обстоятельства, тем мозги работают лучше.

В карцере он остается один на один с собой. Прогулка раз в день – 30 минут. По логике тюремной администрации, в такие моменты у зэков должна ломаться психика и все такое. Ведь карцер – это, по сути, последняя черта, ниже в тюрьме упасть нельзя. И ему постоянно делали так, чтобы он падал ниже, ниже, ниже… А в случае Ходорковского цель тюремной администрации и тех, кто за ней стоял, само собой, понятно, заключалась еще и в том, чтобы раз и навсегда покончить с этой его кипучей неутихающей деятельностью. Отбить интерес, дать по рукам, пресечь… Чтоб больше не хотелось. А вот Ходорковский так не считал. Ему нравилось оставаться один на один с собой. Да, переписка, свидания (кроме свиданий с защитой), посылки, передачи – все это на время карцера запрещалось. Но зато книги, тетради, ручки… – какое счастье, что это разрешалось…

– Карцер – это время для размышлений, – объясняет мне Ходорковский. – У меня сразу рабочее настроение. Пишу, помимо того, что, как обычно, читаю. С движением – проблема. Места мало. Но терпимо. Теперь же голодом не морят, и в «холодную» бросают только пьяных и обкуренных. А так – обычная тюрьма. Правда, если спина устала, полежать можно только на полу. Но это мелочи.

У одних мозги в стрессовой ситуации работают лучше, у кого-то наоборот. Ходорковский из тех, у кого чем хуже обстоятельства, тем мозги работают лучше. Более того – оказываясь в карцере, он испытывал странный драйв, мозг в экстремальных условиях, в состоянии стресса, работал быстрее, четче, без осечек, все чувства обострялись, и само собой страх, если он и был, отходил…

Если колонию он любил (если такие места вообще можно любить) за то, что там из-за занятости на работах не было времени думать, когда в голову лезли всякие удручающие мысли, то карцер и ШИЗО любил за то, что думать там как раз можно было сколько влезет. Только думать не на тяжелые темы – удручающие мысли он «приучил» не вылезать, – а о новых идеях, планах, задумках, проектах… И без того на зоне фонтанирующий идеями, в обстановке стресса он фонтанировал этими идеями в разы активней. И сидя в карцере, уже знал, что по выходу из него надо написать, какие задания раздать адвокатам, какие идеи предложить тому-то и тому-то…

И без того на зоне фонтанирующий идеями, в обстановке стресса он фонтанировал этими идеями в разы активней.

В общем, просто если бы он ушел в себя, начал страдать и думать, как все плохо… он бы пропал, рано или поздно совершил ошибки, за которые… Нет, даже не будем договаривать. Главное – самодисциплина, самодисциплина, самодисциплина. За образец поведения, повторимся, он возьмет себе Шаламова. Ни в коем случае не Солженицина с его идеей о том, что опыт тюрьмы человека закаляет и ценен сам по себе. Шаламов со своей идеей о том, что опыт тюрьмы в человеческой жизни непригоден, ближе. Нельзя подвергать человека таким условиям. Другой вопрос. – раз уж ты в эти условия попал, будь добр, выстой. Ведь в тюрьме один шаг до падения. Один шаг – и полная деградация. Окончательная потеря человеческого облика.

Ходорковский даже не то что не ломался в карцере, в нем в такие моменты всплывали наружу качества, которые раньше лежали на дне.

Ходорковский даже не то что не ломался в карцере, в нем в такие моменты всплывали наружу качества, которые раньше лежали на дне. А теперь эти качества закреплялись в нем окончательно.

Так что все эти цели и установки администрации – раз и навсегда покончить с неслыханной по размахам тюремной деятельностью опального зэка – выполняли ровно обратную функцию. Этот зэк даже в карцерах умудрялся заниматься деятельностью, а выходил после них не то что с пошатнувшейся психикой, а какой-то обновленный, с пухлым «чемоданом» идей и планов…

А ведь на первый взгляд ничего хуже, чем карцер, с заключенным, произойти не может. А пример Ходорковского показывал: еще как может…

В общем, психика после таких его выходов из карцера ломалась уже у тюремной администрации. Администрации ведь наверняка отчитываться надо было перед… Ну, в общем, перед теми, кто носит невидимые миру погоны. И потому когда Ходорковского увезли из Краснокаменска, там облегченно вздохнули, словно избавились от тяжелого пласта проблем… Когда Ходорковского увезли из Читы, в Чите тоже облегченно вздохнули. Потому как избавились…

– От геморроя, – так прямо и отрезал как-то один из уфсиновцев.

Глава 24

Он и заложники

«Итак. Если лицо спокойное, голос обычный – значит все нормально: опять куча неприятностей и проблем, но… но терпимо в общем. То есть как всегда. Так. Если весел и даже шутит – неприятностей удивительным образом за неделю не случилось. Если… Если не шутит и голос странный, и смотрит необычно, то…» – примерно так рассуждал в уме адвокат Шмидт, каждый раз идя на свидание к своему подзащитному.

За семь лет Шмидт научился с ходу определять, какое у Ходорковского настроение. Будь то «Матросская тишина» в Москве, будь то приезд в колонию в Краснознаменск или в Читу. В первые же секунды после встречи в комнате для свиданий. По выражению лица, по глазам, по тому, теребил ли он нервно что-то в этот момент в руках – маркер, карандаш – или нет… И в зависимости от того, в каком состоянии он заставал своего подзащитного, Шмидт настраивался морально и сам.

Как правило, состояние Ходорковского всегда было нормальным – да, опять не без проблем, не без неприятностей, опять какие-нибудь выговоры, взыскания, «подлянки». «Но терпимо». Говорил подзащитный Шмидта спокойно, деловито – в общем, как всегда.

Нередко его подзащитный шутил. Это когда проблемы, может, и были, но происходило что-то такое, что не могло не радовать. Удачное обжалование какого-то судебного или прокурорского решения, или домашние чем-то порадовали…

Бахмина – это очень больная тема для Ходорковского. Он никогда этой истории простить себе не сможет.

– Улыбается он практически всегда, не только в случае маленьких успехов, – отмечает Шмидт. – Мы с ним общаемся без малого 7 лет. Я видел его в разные периоды. В изоляторе, в читинской тюрьме, бывал у него, когда он держал голодовку… В общем, за эти 7 лет он получал массу ударов, тяжелых, неожиданных, неприятных известий… Но я всегда видел его в ровном настроении. Да, это его ровное настроение, как я уже потом понял, вовсе не означало отсутствие у него каких-либо неприятностей. Он просто этого не показывал. То есть чтобы ни случилось, ничего его внешне не выводит из себя. Все спокойно воспринимает. Да, может быть неприятно, но он никогда не теряет контроля над собой. Не хватается за голову, не спрашивает, что делать и как быть… было только два раза… когда я видел его в унынии.

Это те самые два раза, когда ему сообщат, что принято решение о банкротстве ЮКОСа и арестована Бахмина…

Про реакцию на известие о банкротстве уже писалось – уйдет в себя, замкнется, то и дело будет повторять: «За-а-чем?..». Что касается известия об аресте Бахминой, то там будет срыв.

Шмидт придет к нему в изолятор утром, сообщит. Ходорковский что-то промолвит. Замкнется… Заговорит словно сам с собой. И будет ходить из стороны в сторону по комнате… Из стороны в сторону. Бахмина – это очень больная тема для Ходорковского. И никто никогда на самом деле не узнает, что он чувствовал и в тот момент, и во все последующие – когда арестовали, когда ей вынесли приговор, когда не выпускали беременную…

Но что совершенно точно – он никогда этой истории простить себе не сможет. Вина перед ней с ним всегда. Так говорят те, кто его знает.

…Да, он знал, что его арестуют, знал, что компанию его отберут, но знал ли, что они пойдут по сотрудникам, причем по сотрудникам далеко не высшего звена, по женщинам, по семьям?.. Говорят, что даже в страшном сне не предполагал.

Имел ли он право вообще как командир попадать в окружение? Некоторые из тех, кто уехал, будут упрекать его в том, что права такого он не имел.

Супругу Павла Ивлева вместе с двумя маленькими детьми задержат в аэропорту Шереметьево, когда они собирались вылететь вслед за ним, уехавшим несколькими днями ранее сразу после допроса в прокуратуре. Вот просто вышел после допроса и, не заходя домой, взял билеты и улетел. Потому что после этого допроса он понял, что в любую минуту, в любой час со дня на день его арестуют. «Я решил съездить в тот город, откуда родом моя бабушка», – скажет он жене по телефону. Она все поймет, быстро соберет детей и… В Шереметьево их будут держать в комнате милиции весь день, снимая на камеру, беря отпечатки пальцев. Ивлев уже будет объявлен в розыск. А семья – маленькие дети в первую очередь – соответственно будут взяты в заложники. Маме и детям официально ничего предъявлять не станут – ограничатся намеками и расспросами про наркотики… И просто будут держать в этой комнате милиции несколько часов. В неведении, что с ними делать. Словно и отпускать жалко, но и брать в заложники как-то уж слишком… Сверху точных указаний не давали. Кроме как из страны пока не выпускать.

А наш герой в это время будет сидеть на своем первом процессе в Мещанском суде. В перерывах адвокаты то и дело будут сообщать ему о происходящем в Шереметьево. «Выпустили?», «Не выпустили», «Отпустили?»… Его бледное лицо выражало крайнюю степень растерянности и неожиданности. «Выпустили?», «Не выпустили», «Отпустили?»… И так весь день. Ближе к ночи жену и маленьких детей Павла Ивлева наконец-то выпустили из страны.

Ходорковский говорит, что не ожидал, что скатятся до такого – до женщин и детей…

Имел ли он право вообще как командир попадать в окружение? Некоторые из тех, кто уехал, будут упрекать его в том, что права такого он не имел. Будут упрекать в том, что, попав в это окружение, он не сдался, а значит, не пожалел своих солдат и кинул их в сложный и заведомо проигрышный бой… Если вдуматься, обвинения выглядят именно так. Что не признал своей «вины», не просил, не клянчил, не умолял, не унижался… О гордости своей думал, о репутации, о себе… А надо было просить, унижаться, клянчить, признавать вину. Это бы, мол, сразу же спасло сотрудников, оказавшихся в застенках…

Но только вот никто из упрекавших его не дает гарантии – даже если он и признает эту чертову «вину», отпустят ли остальных? А с какой стати вообще их отпустят? Ну, признал он «вину», и что дальше? Не сыграет ли это как раз на руку тем, кто его же и посадил? Ведь получается, что Ходорковский легализовал сам, так сказать, свою «вину»…

Не знаю. И никто из нас не знает и никогда не узнает, как надо было правильнее поступить. И потому, может быть, осуждать не надо. Не узнаем мы никогда и о том, о чем вообще думал Ходорковский, не признавая этой своей «вины». Так уж ли о гордости, о репутации, о себе?

Если учесть то, как он повел себя с первого дня – не уехал после ареста Платона и после всех других намеков и сигналов, – то ответ, по-моему, очевиден. С самого первого дня этой никак не прекращающейся истории под названием «дело ЮКОСа» о себе Ходорковский если и думал, то в самую последнюю очередь.

И еще. Я знаю, что через адвокатов (знаю не от них) Ходорковский (и не от него) просил, например, ту же самую Бахмину (и знаю не от нее) на допросах в прокуратуре говорить, что всю свою работу она выполняла по указанию руководства, то есть по его указанию. Собственно, как и было на самом деле. Чтобы ей не навешивали, Ходорковский просил не брать на себя ничего. Чего бы ей там ни напредъявляли…

Это так, к слову.

…«Дети детьми, а наказание понести придется», – скажет после приговора Бахминой журналистам прокурор Власов. Показаний против Ходорковского она прокуратуре не даст. Попытается защититься сама. И получит шесть лет мордовских лагерей. Несмотря на двух несовершеннолетних детей. Кассация потом скостит ей полгода – не больше, чтобы под объявленную амнистию не попала…

Голодовки он объявлял и до этого, и будет объявлять после. Всегда в знак протеста. Всегда за кого-то. Но никогда – за себя.

Тот же Власов, отправивший Бахмину в мордовские лагеря, будет настаивать на «наказании» и для Алексаняна. Даже когда вся страна будет знать, что он смертельно болен. Власов будет настаивать на проведении суда над ним и, соответственно, на оставлении его в таком состоянии в СИЗО. Суд будет с Власовым соглашаться… В Москве правозащитники и просто неравнодушные граждане начнут проводить акции протеста, о деле Алексаняна будут писать и говорить почти все СМИ, за исключением, как всегда, проправительственных. Главное требование к властям – отпустить. Не отпускали. В этот момент Ходорковский идет на свой ставший традиционным и привычным в тюрьме шаг – голодовку.

Голодовки он объявлял и до этого, и будет объявлять после. Всегда в знак протеста.

Всегда за кого-то. Но никогда – за себя.

То за Платона, когда того будут держать в карцере, то за Алексаняна, то протестуя против саботажа судьями 108-й статьи УПК, запрещающей сажать бизнес, но бизнесменов судьи почему-то продолжали сажать…

Одни, причисляющие себя к либералам, будут обвинять Ходорковского в пиаре, другие – ФСИН – во лжи, каждый раз либо полностью, либо только первое время факт голодовки Ходорковского отрицая… Но его будут обвинять всегда, когда он будет прибегать к голодовкам. А он, всегда любящий аргументы, в отсутствие этих самых аргументов и вообще в отсутствие каких-либо иных средств борьбы – убеждение, логика (ну, не действовали они!) – будет находить выход в голодовках. В единственном и правильном, по его мнению, средстве. И, черт возьми, ведь действительно никогда не голодал за себя! Мало того – каждый раз всегда публично объяснял ФСИНу, прокуратуре и судам, почему идет на ту или иную голодовку.

– Обратиться непосредственно к Вам меня вынуждает сложившаяся ситуация… – писал он, например, Генпрокурору Чайке, когда произошла беда с Алексаняном. – Прошедшие несколько лет С. К. Каримов, действуя в непосредственном контакте, как я обоснованно полагаю, с И. И. Сечиным, предпринимал многочисленные, мягко скажем, сомнительные действия по формулированию доказательств несуществующих преступлений. В том числе и путем угроз, возбуждения дел против несговорчивых свидетелей. Часть этих угроз была реализована, дела сфабрикованы, люди в розыске или в тюрьме.

Именно возможности такого давления на людей приводят к сокрытию следствием документов, о чем я неоднократно заявлял. Однако пока речь не шла о непосредственной угрозе жизни потенциальных свидетелей, я считал возможным вести исключительно процессуальный спор, ожидая появления в России давно обещанного независимого суда.

Ситуация с моим адвокатом Алексаняном В. Г. из ряда вон выходящая. Мне стало известно из его выступления, что его не только допрашивали обо мне, но и впрямую связали дачу им устраивающих обвинение и лично С. К. Каримова показаний с предоставлением ему медицинской помощи в необходимом объеме. Более того, он ощущает, что может не дожить до судебного решения.

У меня нет контакта с Алексаняном В. Г., и я могу судить о его положении только из его выступления в Верховном суде.

Я знаю, что УФСИН по Москве может врать суду. Знаю на своем примере с голодовкой, поэтому их заявления меня не обнадеживают. Таким образом, я поставлен перед невозможным моральным выбором:

– признаться в несуществующих преступлениях, спасти тем самым жизнь человека, но сломать судьбы невиновных, записанных мне в «соучастники»;

– отстаивать свои права, дожидаться становления независимого суда, но стать причиной возможной гибели своего адвоката Алексаняна.

Я долго думал и не могу сделать выбора, перед которым меня поставили. Именно поэтому я вынужден выйти за процессуальные рамки и проинформировать Вас о начале голодовки. Очень надеюсь на то, что возглавляемое Вами ведомство примет решение, гарантирующие Алексаняну В. Г. жизнь и медицинскую помощь.

Что же произошло дальше? А вот что. Алексаняна в скором времени перевели из СИЗО в больницу. Гордость, говорите… Ну-ну. Гордость не гордость, но Ходорковский свою роль сыграл. Его даже, вопреки опасениям правозащитников, не стали насильно кормить. Прекратил голодать сам. Когда своего добился…

Вот такие, в общем, были у нашего героя состояния в тюрьме, когда речь касалась его людей. Заложников его ситуации.

Глава 25

Отказ в УДО

…20-е число августа 2008-го. Вовсю идет война в Грузии. А в Чите в эти дни происходит красочный и анекдотичный отказ Ходорковскому в условно-досрочном освобождении. Съехавшиеся из Москвы журналисты, правда, думают не столько о его УДО, сколько о том, как бы умудриться и в перерыве спросить его всем скопом о том, что он думает об этой войне… Спросить или передать записочку так и не удастся. Как только суд зачитает отказ – его тут же уведет конвой. Грубо и жестко – потому что увидят, как мы задаем вопросы. Ходорковский уже начнет что-то отвечать, как его свинтят. «Извините…» – успевает только бросить он нам.

Да и сам как-то внешне изменился. Не постарел, не поседел, но был уже не тем, кем был еще три года назад. Обычно в таких случаях говорят: помудрел.

Я такого «винтилова» с ним никогда не видела. И, наверное, поэтому оно – одно из самых ярких моих впечатлений от той поездки в Читу. Впрочем, запомнилось и другое.

…В Ингодинском райсуде Читы он встречал каждого входящего в зал кивком и, конечно же, своей широкой улыбкой. Даже тех, кого не знал лично. За три года, прошедших после приговора в Мещанском суде, от постоянного присутствия большого количества публики, вспышек и устремленных на него глаз и телекамер к тому времени он уже отвык. Теперь же все повторялось снова – на рассмотрение его УДО большое количество журналистов съехались из Москвы специально. И, конечно, приехали родные.

Но и от него успели отвыкнуть. Теперь он был не тот, нежели три года назад. Замшевую куртку и джинсы сменила темная тюремная роба, ботинки без шнурков… Да и сам как-то внешне изменился. Не постарел, не поседел, но был уже не тем, кем был еще три года назад. Обычно в таких случаях говорят: помудрел. Да, что-то такое проступило на его лице. Какая-то доля смирения что ли, мягкости… Он повзрослел больше, нежели постарел. Ему было 45. Говорят, в эти годы на лице человека начинает проступать душа. Чем и как живешь, поступки, которые совершаешь, – все, что заслужил, проявляется на лице. И если это действительно так, то к августу 2008-го душа на его лице уже проступила. От его прежнего известного всем обаяния, от прежних огоньков в глазах не осталось и следа. Он обрел настоящую, мужскую красоту. То, что, наверное, заслужил…

– Здравствуйте… здравствуйте… здравствуйте, – приветствовал он каждого входящего в зал. Даже, повторюсь, тех, кого видел впервые. И у тех, кто тоже видел его впервые, настроение сразу поднималось. От неожиданности: вроде суд, такое строгое серое место, заседание, исход которого уже наперед предрешен. И, черт возьми, в первую очередь это понятно ему. А он улыбается. Словно радуясь представившейся возможности увидеть много знакомых и незнакомых лиц.

– Уважаемый суд, Ваша честь, – взял он слово, когда судья Фалилеев открыл заседание. – Я обращаюсь с ходатайством об условно-досрочном освобождении, потому что считаю, что положительное решение вопроса будет справедливым и законным во всех отношениях: и для общества, которому я могу принести гораздо больше пользы на свободе, чем в тюрьме, и для моей семьи, и для меня. Формальное требование, позволяющее принять решение об УДО, соблюдено – я отбыл более половины назначенного мне срока. Главное и содержательное требование, наличие которого должен установить суд, состоит в отсутствии необходимости в дальнейшем отбывании наказания. И такое требование соблюдено в полном соответствии с духом и буквой Закона. Я человек законопослушный по внутреннему убеждению, это отмечено и в моей первоначальной характеристике, представленной в суд. Даже когда закон представляется мне несправедливым, я как законопослушный гражданин этот закон, прежде всего, исполняю. Одновременно, насколько это возможно, борюсь за его отмену или изменение.

Судья Фалилеев, как в будущем и судья Данилкин, слушал его с неподдельным вниманием.

– В течение почти пяти лет лишения свободы я соблюдал все правила поведения. Ни разу и никому я не дал никакого реального повода считать, что не выполняю законные требования, которые на меня распространяются, касаются ли они работы, внутреннего распорядка, отношений с администрацией или чего бы то ни было еще. Именно поэтому в последние 10 месяцев, когда не предпринималось искусственных попыток придумать какие-то нарушения с моей стороны, не было и никаких официальных претензий ко мне.

Однако <…> в понедельник я узнал, что мне предъявлены претензии – ложные и смешные. Во-первых, я будто бы отказался сообщить начальнику СИЗО, сколько человек в моей камере. Я – ЕМУ! Сообщаю: два (раз и два)… – негодуя, Ходорковский даже показал это на пальцах. – Раз и два!

Во-вторых, будто бы крышка бачка для питьевой воды грязная. А специальную питьевую воду здесь в тюрьме ни разу не давали… В суд я приехал из карцера. Кому и зачем понадобилось именно сейчас выставлять нашу власть в таком виде? Для меня это было бы неприемлемо. Вернусь к главному. Я по-прежнему убежден, что приговор по моему делу несправедливый, и именно поэтому я его оспариваю. Реализация этого права не может являться законным основанием для отказа в УДО.

Я провел в тюрьме почти 5 лет, и люди вправе спросить меня: не раскаиваюсь ли я в содеянном, возместил ли ущерб и готов ли его возместить?! Конечно, я очень переживаю и за людей, безвинно страдающих в связи с моим преследованием, и за своих близких. И готов сделать все возможное и невозможное, чтобы облегчить их участь. Но я не могу каяться в преступлениях, которых не было. Не могу не только из-за своей убежденности в несправедливости приговора, но и из-за опасения за судьбу людей, ставших заложниками ситуации, связанной с моим осуждением.

Что касается раскаяния в грешных поступках, которые мне, как и всем, приходилось в жизни совершать, то такое раскаяние – постоянный спутник любого нормального человека. И в любом случае, оно не требует нахождения за решеткой.

В отношении ущерба необходимо уточнить, что перед моим арестом стоимость компании ЮКОС составляла около 40 млрд долларов США. Сегодня мне уже ничего не принадлежит. Если кто-то и считает, что был нанесен какой-то дополнительный ущерб, то после завершения истории с ЮКОСом он погашен с лихвой. <…> Больше с меня лично нечего взять, сколько ни держи меня в заключении.

Еще один важный вопрос, который задается многими и может возникнуть у суда: с какими приоритетами я собираюсь жить на свободе и чем заниматься? Хочу по этому поводу сказать следующее. Я всегда работал тяжело и упорно. Построил лучшую и крупнейшую в стране компанию. Помогал многим людям, в первую очередь – детям.

Мне за свою работу не стыдно. Мой 25-летний стаж работы и большая семья, а также мои собственные жизненные приоритеты служат гарантией моей устроенности в жизни.

УДО ему, конечно, не дали. Формальные причины – «не встал на путь исправления», так как вовремя не убрал руки за спину на прогулке и не «проявил энтузиазма» в овладении специальностью «швея-мотористка»…

Я не люблю разрушительной деятельности и никогда ею не занимался, не собираюсь заниматься и впредь. Наоборот – всегда старался что-то создавать. У меня немало получилось и, надеюсь, еще получится. После освобождения я не намерен возвращаться в нефтегазовый бизнес и добиваться пересмотра неправосудных решений, касавшихся ЮКОСа. Я намерен посвятить себя гуманитарным проектам и, самое главное, заниматься семьей: у меня четверо детей, из них трое несовершеннолетних, которые уже пять лет, может быть, пять самых важных лет своей юной жизни, не видели отца. Мне есть, кому и каким добрым делам посвятить свой опыт и свои силы, и я только прошу суд об одном – в полном соответствии с законом – дать мне такую возможность.

УДО ему, конечно, не дали. Формальные причины – «не встал на путь исправления», так как вовремя не убрал руки за спину на прогулке и не «проявил энтузиазма» в овладении специальностью «швея-мотористка»… То есть отказа становиться швеей с его стороны не было – наоборот, в суде оглашалось его письменное заявление: «если администрация так решила – буду». Просто «горячего желания» с его стороны не было, а это есть признак «неисправления»… Об этом говорили какие-то шишки из администрации СИЗО, УФСИНа Читы и почему-то колонии в Краснокаменске, из которой Ходорковский убыл более чем за полтора года до этого суда… Фамилий уже не помню, да это и не так важно. В зале постоянно стоял смех. Особенно когда чины рассказывали, как Ходорковский не хотел быть швеей-мотористкой, а хотел, видите ли, заниматься научной деятельностью, работать в библиотеке, читать зэкам лекции и писать статьи в научные журналы… Ну, в общем, чины изготовили для читинского суда соответствующую характеристику, с которой, мол, не только УДО применять нельзя, а впору переводить на особый режим.

Больше всех говорил прокурор. Говорил громко. В поведении осужденного, отмечал прокурор, наблюдается «устойчивая тенденция к совершению новых преступлений». «Жизнь показывает», – пояснил он устало.

В зале послышались смешки.

«У него нет ни одного поощрения… – Не успел прокурор закончить свою фразу, как снова смешки. – Попрошу без комментариев. Я ведь спокоен».

Судья Фалилеев, как почти все судьи, которые судили за эти годы Ходорковского, слушал прокурорских и уфсиновских работников с нескрываемым раздражением и усталостью, что, впрочем, потом не помешало ему с ними со всеми согласиться. Точно так же, как Данилкину спустя два года его раздражение и смех над прокурорами не помешают вынести 14-летний приговор – то, что и просили прокуроры…

Но вернемся в Читу.

– Вам понятно решение суда? – спросил Ходорковского судья, отказав ему в УДО.

– Да… Все понятно, – каким-то совершенно безразличным голосом произнес он. И через минуту его быстро-быстро уведут конвойные, не разрешив ни попрощаться родным, ни задать вопросы журналистам…

Глава 26

Что поняли и не поняли дети

– Ну, что, ты не жалеешь… что не уехал? – спросила его однажды мама на очередном свидании. Он посмотрел на маму несколько оценивающе: неожиданно, у них это вроде никогда обсуждению не подлежало, а тут… Он посмотрел на нее, помолчал и ответил:

– Нет, не жалею. …Детям в глаза смотреть будет не стыдно. А если уехал бы, им сказали бы – вор… Как бы я ни доказывал.

Не то чтобы мама сомневалась в ответе. Просто у наших родителей есть свойство по прошествии энного количества времени, когда какое-то важное решение их ребенком уже принято, когда прожит и пройден большой этап, задавать такого вот рода вопросы. Не жалеешь ли? А ведь ответ наперед все равно знают.

Ему задавал этот вопрос и отец. Инна говорит, что не задавала. Настя и Паша – тоже. Близнецы… С ними все намного сложнее.

В том самом интервью Акунину, за которое его посадят в карцер, Ходорковский сказал: «Очень надеюсь, что дети, с детского сада хорошо знающие, что «папа в тюрьме», вырастут, понимая, почему нельзя было по-другому. Жена обещает, что сможет им это объяснить».

– Объяснили? – спрашиваю я теперь Инну.

Для близнецов будет шоком, когда папа вернется. Этот момент они будут переживать намного сильнее, чем момент его исчезновения.

– А ничего не надо было объяснять. У них обиды нет на него. Для них это нормальное явление – отсутствие папы. Если бы у них было, с чем сравнивать, а так они не успели даже сравнить, есть папа, нет папы. Поэтому и обиды не может быть. Это ненормальное явление, ставшее нормальным, – что его нет, – Инна сама выделяет это предложение. – Для них это уже норма. Я тоже, например, без отца росла. Его просто вообще не было. Не могу сказать, что я ущербна, что я страдала. Я не знала, с чем сравнивать. Да, были друзья, у которых полная семья. Когда приходила к ним в гости, ощущение было – словно книжку открываешь и читаешь: оказывается, и так бывает… Я с этим выросла. И близнецы с этим выросли. Из всех Мишиных детей только у Паши и Насти был отец, который вдруг исчез. И они поняли потерю. Им есть, с чем сравнивать. А вот для близнецов будет шоком, когда папа вернется. Этот момент они будут переживать намного сильнее, чем момент его исчезновения. Когда он исчез, они дома на каждом шагу слышали одни лишь встревоженные разговоры взрослых. У них ассоциации с папой с раннего возраста были такие: «папа – проблема», «папа – тюрьма». И «папа – проблема» для них пока норма. Но они не страдают, как страдаю я, как страдают Паша, Настя, как страдает его мама, папа, моя мама… Они уже с этим выросли. Если бы это сейчас произошло в их 12 лет, то тогда бы были шок, волнения, переживания, может быть, обиды… У них один-единственный вопрос за эти 7–8 лет: когда он придет? Все. Почему это произошло – только старший, Глеб, интересуется. Но у него нет ненависти по отношению к тем, кто это сделал. У него просто есть голый факт, не обросший его эмоциями. Возможно, когда у обоих начнется переходный период – а он вот-вот наступит – у них возникнет жесткость, злоба, ненависть… Не знаю. А может, все спокойно пройдет. Может, кто-то из них будет просто дело папы продолжать.

По прошествии нескольких лет тюрьмы он понимал, что как бы детям тяжело ни было, им наверняка не стыдно за него.

Что же касается Ходорковского, то по прошествии нескольких лет тюрьмы он, повторимся, понимал, что уж теперь-то как бы детям тяжело ни было, им наверняка не стыдно за него. Он знал, что у Насти в школе нормальные педагоги, окружившие ее еще большей заботой после случившегося, что у малышей тоже в этом плане нормальные воспитатели в детском саду. И дай бог, никаких оскорблений и насмешек в свой адрес они не услышат, вырастут с нормальной детской психикой в отличие от тех их сверстников 30-40-х годов прошлого столетия, которым повезло куда меньше – отцов их расстреливали, а они, эти дети, отправлявшиеся пачками в детские дома, получали клички «детей врагов народа»…

Настя училась в обычной специализированной школе. Ни насмешек, ни обзываний – ничего. Всегда – поддержка со стороны педагогов и одноклассников. Все вместе порой даже садились в классе и вместо урока читали статьи о ее отце.

– Настина школа даже держала оборону, – вспоминая, с азартом говорит Инна. – Педагогический состав не пустил сотрудников прокуратуры, помните?..

Я киваю. Известный приход сотрудников центрального аппарата ФСБ в Настину школу был, напомню, одним из многочисленных сигналов Ходорковскому: «уезжай»…

У близнецов тоже в школе все было нормально. Только один раз пожаловались маме, что на переменах на них ходят смотреть ученики других классов: «Вот эти Ходорковские, смотрите». «Как в обезьянник ходят смотреть», – сетовали близнецы. «Ребят, ну не обращайте внимание. Людям интересно. Пусть смотрят, если так хочется», – говорила мама. И тема была закрыта.

Впрочем, об одном случае все же стоит рассказать.

……………..

– Мам, а чего мы не в школе-то? – спрашивали Инну близнецы в первых числах сентября 2009 года.

– Знаете… – Инна натянула улыбку на лицо и пыталась говорить как можно спокойней. – Знаете, ребят, такое количество школ, что… что я просто не могу выбрать. Подождите еще чуть-чуть, хорошо?

Инна лгала, не лукавила, не недоговаривала, а именно лгала. Потому что не знала, как сказать 10-летним Илье и Глебу, что в школу, где обещали их взять, не берут. Из-за фамилии.

И теперь, когда близнецы, так ничего и не поняв, ушли в свою комнату, она повернулась к окну и снова судорожно начала думать – что делать…

Еще три месяца назад со школой близнецов все было отлично. Они оканчивали третий класс немецкой спецшколы на Арбате. В пяти минутах ходьбы Инна с детьми снимала квартиру. Все было здорово, кроме одного «но». На второй год жизни в Москве у нее опять начались проблемы со здоровьем. Она задыхалась, по ночам не могла уснуть. У нее обнаружили астму. В их квартиру на Арбате то и дело приезжала скорая. А врачи – они тоже пугать любят – с каждым приездом сообщали ей о новом букете обнаруженных у нее болячек. «Вам нужно то-то, то-то и то-то», – и писали ей рецепты… И в какой-то момент в несвойственной ей манере Инна сорвется: «Так, вы приехали, сделали мне укол, уехали. Больше от вас ничего не требуется». «Но Вы понимаете, у вас то-то и то-то…» – продолжали врачи. «Уваливайте отсюда…» Она жила на уколах. Врачи приезжали, ей на время становилось лучше, а потом «опять заклинивало». В общем, ближе к окончанию летних каникул она приняла твердое решение – возвращаться в область, где ей будет легче. Да, процесс реанимации себя, детей, который она так ловко придумала в городе, теперь летел в тартарары. Мальчишки теряли хорошую школу, язык… Но решение она приняла – если останется, то окончательно согнется, что будет уже плохо для всех…

Они сняли дом в Истринском районе. Школ – немного, выбрали более-менее нормальную, близнецы успешно прошли тест и торжественно были зачислены в четвертый класс. Про их фамилию, конечно, знали, директриса, милая женщина, вошла в положение, прониклась ситуацией и даже три часа разговаривала с Инной, советуя мамочке не беспокоиться: «Детей выучим. И даже немку возьмем, чтоб не теряли язык»…

На этом и разошлись, договорившись, что документы из старой школы Инна подвезет в первый день занятий – 1 сентября.

А за два дня до события, 29 августа, на мобильный Инне раздался звонок с какого-то непонятного номера. Телефон директрисы высветился бы… Представившись психологом из новой школы, собеседник железным голосом проговорил: «У нас только что прошел педсовет, который общим голосованием пришел к выводу, что ваши дети не могут быть зачислены в нашу школу. По причине вашей фамилии».

От неожиданности Инна опустилась с трубкой в руках на стул. На дворе было 29 августа. Близнецов не было ни в старой школе, ни в новой. Их документы у нее на руках.

– Я даже не успела этому психологу задать вопрос: «Подождите, но так вообще не де-ла-ют… Что происходит?» Но ни «что происходит», ничего вообще психолог не ответила и просто бросила трубку. Директриса на звонки не отвечала…

В панике она начала обзванивать школы: «У меня дети на улице. Мы не зачислены ни в какую школу. Наша фамилия Ходорковские…» – сразу докладывала Инна. Следовали отказы. Теперь она уже стала не звонить, она обегала школы, докладывая то же самое: «Здравствуйте, у меня дети на улице. Мы не зачислены ни в какую школу. Наша фамилия Ходорковские…» – и обрисовывала ситуацию последних дней. Двери закрывались одна за другой…

У нее было шоковое состояние. Еще немного – и очередного нервного срыва было бы не миновать. Что делать?

То ли так сработал материнский инстинкт («идут в атаку уже на детей»), то ли что-то еще, но Инна действовала, как никогда еще не действовала. «Я просто как терминатор увидела цель и била по ней», – вспоминает она теперь. Она обзванивала РОНО и департаменты образования, она звонила всем подряд, чьи контакты ей помогали доставать знакомые… Но Илья и Глеб по-прежнему были дома, а на календаре уже было 5, 6, 7 сентября…

Наверное, у каждого из нас в жизни бывают такие ситуации, что, испробовав все варианты и не добившись ничего, мы решаемся попробовать самый последний вариант, который как бы оставили про запас, надеясь, что прибегнуть к нему не придется… В общем, Инна позвонила Суркову. И единственный, кто ей помог, был Сурков.

– Мы же все-таки жили когда-то бок о бок на Успенке. Он быстро среагировал. И 11 сентября близнецы уже сидели за партами в новой школе. – Понимаете, – у Инны в глазах смешение удивления и радости.

Инна позвонила Суркову. И он единственный, кто ей помог.

– Причем все, кто знал об этом, были в шоке. Никто не понимал, при чем здесь дети. В итоге все устаканилось. Слава потом перезвонил: «Инн, все? Вы в школе?» Я говорю: «Да, Слав, мы в школе, все нормально. Совершенно молодец, четко сработал. Спасибо». «Ну, слава богу. Я закрываю тему?» «Закрывай».

А Илья и Глеб даже не поняли, что произошло…

Глава 27

Быстрым бегом от хандры…

– Все в нашей семье очень боятся подорвать его состояние в тюрьме, – говорит мне один из близких Ходорковского, но просит не называть его имя. – Да, он так замечательно держится эти годы. Да, в письмах всегда заверяет, что все хорошо, все нормально, все в порядке.

Но мы все равно стараемся не грузить его нашими проблемами. Зачем? Это может только навредить. Да и по поводу нас ему не нужно беспокоиться. У нас в целом все в порядке… Мы смотрим на то, как он себя ведет, и сами не сдаемся…

Ведет себя Ходорковский действительно так, что всех поражает. Но и его порой посещает апатия. Живой же человек…

Что делать, когда депрессия, хандра обуревают нас? Когда тоска принимается грызть сердце? Что мы делаем с запрятанным вглубь отчаянием? Правильно. Мы бежим, прячемся за хороводом будней, обстоятельств, быта…

Как можно убежать от этого в тюрьме? Никак. Хоть раз дашь тоске завладеть тобой, считай, пропал. В тюрьме в этом плане все жестче: или ломаешься, или нет. Восемью годами лагерей Ходорковский доказал: не сломаться можно. Как бы трудно и мучительно ни было.

По идее, запас терпения, какой бы большой он у него ни был, у Ходорковского должен был закончиться. Ну, просто потому что невозможно так. И самый смелый, по идее, должен сорваться. Сначала первый приговор, потом второй приговор… С человеком в этих условиях должно что-то происходить… Движение души, колебания, сомнения в правильности выбранной позиции…

Да, апатия, да, иногда депрессии – они у него будут. Но он проделал над собой огромную работу, установил строгую самодисциплину – не поддаваться эмоциям, иначе пропадешь. Он запретил упадническому настроению навещать его, лезть в голову плохим мыслям. Вот просто так – повесил замок, и все. Иначе пропадешь…

Да, апатия, да, иногда депрессии – они у него будут. Но он проделал над собой огромную работу, установил строгую самодисциплину – не поддаваться эмоциям, иначе пропадешь.

Его спасала работа. Он работал запоем. В колонии – все свободное от швейных мастерских время. В СИЗО – все свободное от судебных заседаний время. Читал материалы дела, скрупулезно изучая каждую деталь и каждый абзац обвинения. Часто удивленно поднимал брови – от «знакомства» с тем или иным аспектом обвинения, всегда нестандартным и противоречащим элементарному здравому смыслу… Так что к моменту прихода адвокатов у него уже были готовы испещренные этими нестыковками листы со своими комментариями, бесчисленными вопросами, пояснениями и прочими разъяснениями к ним. Объяснялось, в чем конкретно нестыковка.

«В начале абзаца говорится, что «Ходорковский как руководитель ОПГ…», в конце того же абзаца «Ходорковский как глава НК ЮКОС…». Так кто же Ходорковский?..» – отмечал он карандашом на листке, который потом передавал адвокатам для дальнейшей работы. – «Нефть похищалась путем перевода на баланс». А вот это уже бред…» и т. д.

Он штудировал свежие редакции Уголовного кодекса, Гражданского кодекса… Конечно, окунался в это отнюдь не только с целью спрятаться от давящих мыслей. Так уж складывались обстоятельства, так складывалась в данный момент жизнь, что без знания сих строго юридических нормативов, уверял он себя, он не сможет защититься, и его акции упадут в глазах… Прежде всего, собственных. Хотя с такой командой адвокатов, которую он имел, можно было особо не беспокоиться. Среди защитников – специалисты по экономике, финансам, налогам, консалтингу, нефтянке, международной защите… В общем, у Ходорковского первоклассная команда адвокатов, которая, по идее, и приглашается, чтобы все сделать за тебя, а ты лишь сиди и не мешай. И если для многих такая форма выстраивания защиты была удобна и потому приемлема, то для Ходорковского она была неприемлема в принципе.

Он вовсю штудирует материалы дела, выписывает, сравнивает очередные ноу-хау прокуратуры с тем, как это стыкуется, а точнее, не стыкуется с Гражданским кодексом и прописанной в нем свободой договора. Нет, полностью положиться на адвокатов – это не его. Сам-сам-сам. Конечно, многое обсуждает с адвокатами, совместно с ними работает над темами, совместно выстраивает позицию, совместно ищет выходы… Но…

И еще. Это может показаться удивительным и наивным, в это можно даже не верить, – но при изучении и выстраивании своей защиты Ходорковский всерьез опирался на закон. То есть он полагал, что против закона и вопреки ему суд не пойдет. Он в это верил. Он всерьез считал, что иначе и быть не может. Как они могут среагировать иначе, если в законе четко прописано, как надо. Ну, не совсем же они дураки. Нет, конечно, он отдавал себе отчет: по большей части закон для них не писан…

– Но Каринна Акоповна, – говорил он на свидании адвокату Москаленко, – здесь очевидная вещь. Здесь… Как они мимо этого-то пройдут? Это же тупик для них…

С горящими глазами он восторженно, как студент, аспирант-физик, открывший какой-то новый закон, объяснял ей, например, что следователи сами себя посадили в ловушку, написав, что нефть похищалась путем перевода на баланс…

– Ха-ха-ха! Как они с этим собираются выступать в суде? Как они это докажут? Такого хищения сроду не бывает… Ха-ха… – смеялся он.

Адвокат Москаленко качала головой. Не то чтобы она привыкла к наивности подзащитного. Скорее наоборот – к этой поражающей своим масштабом наивности она как раз привыкнуть и не могла. И потому подзащитного приходилось постоянно спускать с неба на землю.

– Михаил Борисович, ОНИ СМОГУТ ВСЕ! ОНИ ДОКАЖУТ ВСЕ! – парировала ему адвокат.

И так спускать его с неба на землю приходилось почти каждый раз.

Его рационализм, логическое мышление, прагматизм, которыми он с таким успехом руководствовался на свободе и которые почти никогда не давали осечек, в условиях тюрьмы хромали на обе ноги. И осечка шла за осечкой. Сталкиваясь с суровой действительностью, миром понятий, ужившихся традиций и прочим, свойственным прокурорско-следовательскому миру вещей, его логическое мышление проигрывало. Не отступало, не пасовало, а проигрывало…

Но он упрямо продолжал работать, четко сверяясь с законами и статьями и все так же наталкиваясь на противоречащие этим статьям и законам несуразицы обвинения…

Помимо основной работы по защите, занимавшей большую часть времени, он взял себе за правило каждый день читать. Газеты, журналы, общественно-политические блоги – чтобы постоянно находиться в курсе событий.

Художественную литературу, беллетристику, научные статьи и исследования – для себя. На последнее уходило так мало времени, что это чтение, если оно и выпадало, считалось роскошью.

Его рационализм, логическое мышление, прагматизм, которыми он с таким успехом руководствовался на свободе и которые почти никогда не давали осечек, в условиях тюрьмы хромали на обе ноги.

Прессу выписывал сам, книги шли в передачах. Подборку постов в блоге и кучу прочих любопытных вещей из сетевых СМИ приносили адвокаты – Интернета-то в тюрьме нет.

Еще от тоски и уныний спасали хозяйственные хлопоты. Стирка – прачечную, конечно, не разводил, но то, что можно было постирать в условиях камеры, стирал. Наводил порядок в вещах, коих было немного, но все же их время от времени нужно разбирать. Убирался и в своей «библиотеке»: уже не нужные бумаги на выброс, учет книг, то да се…

Прогулки? Они, конечно, могли отвлечь. Но прогулки были раз-два в неделю. И то не на улице, а в специальном «пенале» с решетчатой крышей. Такие «прогулки» могли происходить и каждый день, но каждый будний день у него были судебные заседания, заканчивались они вечером, в СИЗО по пробкам доставляли порою за полночь… В колонии, конечно, и прогулки не в «пенале», а на свежем воздухе, и условия легче… Только вот незадача – из восьми лет они с Лебедевым провели в колонии всего один год, все остальное время – СИЗО, условия, к которым ни один суд их не приговаривал…

– Колония – легче. Солнце, возможность гулять на улице. Много людей. Долгосрочные свидания. Хотя, конечно, в отношении меня действовала команда «гнобить», – пишет мне из тюрьмы Ходорковский. – Начальник колонии публично признался во время суда по УДО. Гнобили. Но все равно веселее. Я ведь люблю «драку». Даже когда порезали меня, когда моего соседа избили так, что порвали селезенку, – страшно не было. Бой – это нормально.

Его спасала литературная работа. В тюрьме он всерьез стал писать.

Опять же – на условия Ходорковский никогда жаловаться не будет и на вопрос, а какие они, эти условия, как всегда ответит: «Нормально все».

Классика жанра…

Ну и, наконец, его спасала литературная работа. В тюрьме он всерьез стал писать. И речь не о политических и экономических статьях в деловой прессе типа «Левого поворота» или о независимости судебной реформы. Это, конечно, тоже важно и войдет в историю. Но я о другом. Ходорковский в какой-то момент стал писать о себе. О жизни. О судьбе. О религии. О любви. О том, что останется после нас…

И главное – он стал писать для людей. Вне зависимости от того, к какому классу они принадлежали. Для людей вообще.

«Бог, фатум, судьба, предназначение – мы почти все верим во что-то, что выше нас. Да и странно было бы не верить, живя в огромном, непознанном мире, сами себя толком не зная, считать, что все вокруг – продукт случайного стечения обстоятельств. Можно верить, что Бога нет, можно верить, что он есть. Вера доказательств не требует, как известно. Но если Бога нет, а вся наша жизнь – это секунда на пути из праха в прах, то зачем все? Зачем наши мечты, стремления, страдания? Зачем знать? Зачем любить? Зачем жить, в конце концов?» – задавался он вопросами в переписке с Акуниным.

Это была публицистика чистой воды. Настоящая публицистика. С той лишь разницей, что писались эти тексты не в уютненькой редакции или дома, а в тюрьме. Это были слова из-за решетки. И тем ценнее были эти слова.

Публицист-Ходорковский рос год от года.

«Начинал он как деловой журналист, типичный для четвертой полосы «Ведомостей», а сейчас хлесткий публицист и полемист с очень разными стилистическими оттенками…» – заметил про него Леонид Парфенов[23].

Возможность вступить с ним в переписку считали за честь известные писатели. С Улицкой он, например, переписывался, сидя на втором процессе, и часто извинялся за «неуклюжий слог и лишний пафос – отвлекают…». С Акуниным переписывался, сидя в читинском изоляторе, пытаясь одновременно окончить ознакомление со вторым обвинением… Со Стругацким – тоже из Читы и сидя на втором процессе…

Издательства заключали с ним контракты на опубликование его интервью, переписок, статей. Наконец, он стал получать литературные премии…

Почему? Да потому что публично анализировал свою жизнь, пересматривал биографию и осмысливал судьбу. На страницах газет и журналов. Деловых и общественно-популярных СМИ. И это не было пиаром, какой-то заслугой и хитростью его адвокатов и сохранившейся пресс-службы. Не всяким российским СМИ навяжешь какую-то тему, а уже «тему Ходорковского» – тем более.

Опубликовать у себя мнение и мысли Ходорковского по той или иной проблеме, его письменное интервью, а порою и просто пару строк, но данные именно этому изданию лично Ходорковским, для СМИ было честью. Редакции соревновались друг с другом. Главные редактора могли звонить друг другу по ночам, если узнавали, что у одного из них «завтра выходит Ходорковский». Публикация с его интервью по эксклюзивности уступала разве что интервью с президентом. Да и то не для всех… Один главред не спал перед очным интервью с Ходорковским и Лебедевым несколько дней. Буквально. На вопрос, волновался ли он так перед интервью с Медведевым, махнул рукой: «Я догадывался, что с ним будет только чаепитие, а по сути – ни слова. А тут…»

Однажды Ходорковский давал импровизированное интервью в Читинском суде в перерыве очередного заседания. Это не было официальным интервью: оно не было заявлено и на него не давалось разрешение. Просто во время перерыва конвой как бы не замечал журналистов в зале и происходящего между ними и Ходорковским разговора… Тут журналистская братия и поймала птицу удачи. Вопросы, в основном, задавал корреспондент Financial Times. Подключились и несколько местных молодых читинских журналистов. И получилось даже не интервью, а беседа почти на целых два часа. Беседа, где каждый мог вставить свое мнение и свой вопрос. Он отвечал на интересовавшие молодежь вопросы, в том числе про перспективы Читинской области. Говорили долго. Слово за слово, журналисты все спрашивали, он отвечал… Его заслушалась даже пресс-секретарь суда. И потому никого – ни Ходорковского, ни журналистов – она не останавливала, не говорила: «Время истекло», она слушала тоже и понимала, что прервать это нельзя.

Потом вышло большое интервью в Financial Times с пометкой о том, что давал это интервью Ходорковский в суде не один час… Потом у пресс-секретаря суда были проблемы.

– Да, интервью было, может быть, слишком длинным. Да, может быть, больше, чем надо. И мне, возможно, надо было его приостановить… – говорила мне потом пресс-секретарь. – Я не стала. Неприятностей особых не было с начальством. Небольшие. Но меня бы никто не посмел уволить. У меня большой стаж, авторитет….

Особенно много интервью у Ходорковского было во время второго процесса. За интервью к нему становились в длинные очереди, порою на год-два. Никому никогда не отказывал. Иногда лишь переносил – из-за нехватки времени.

Вообще, он рассматривал это как обязанность – отвечать людям на их «запросы об информации». Как когда-то в ЮКОСе… Любой эту обязанность мог обойти или в лучшем случае повесить на своих секретарей. А вот он взял себе за правило. Журналисты до сих пор вспоминают: единственным в стране олигархом, позволявшим корреспондентам звонить себе на мобильник, причем даже в позднее время суток, был Ходорковский. Никто из прежних и нынешних олигархов его рекорд не побил. Главе крупной нефтяной компании миллиардеру из списка «Форбс» можно было звонить на мобильник, не тратя время и нервы и словарный запас (не всегда цензурный), на длинную цепочку из его пресс-секретарей, замов и замов замов… И эти журналисты, когда звонившие ему напрямую, не все, конечно, но часть будут приходить к нему на процесс. Теперь не как журналисты (хоть и работающие в этой отрасли), а чтобы поддержать, некоторые – выступить свидетелями…

Глава 28

Счастье

– Скажите, за эти семь лет, это же огромный срок, вы бывали счастливы хоть как-то, когда-нибудь, в какой-то ситуации? – этот вопрос Ходорковскому и Лебедеву задал Юрий Рост, когда вместе с главредом «Новой Газеты» Муратовым и мной брал у них интервью. Было это перед самым вторым приговором. Лебедев: «Конечно! И очень часто». А Ходорковский ответить не успел – конвой нам показал, что время истекло, тем более мы и так превысили лимит…

Теперь этот вопрос я задаю Инне. Бывал ли он хоть раз счастлив настоящим человеческим счастьем за эти годы? Она задумывается, потом, видимо что-то вспомнив, улыбается, глядя вдаль.

– В Чите, когда на общение давалось три часа, первые два что они, что папа просто привыкали друг к другу… А потом началось безобразие полное! Там летало все! Стоит стол, с одной стороны Миша за ним сидит, с другой – мы, а сбоку – наблюдающий. Без стекла общались, иногда разрешали даже дотрагиваться друг до друга. Близнецы сидели, взявшись за руки с папой. Выдумывали какие-то штучки. И потом у меня, конечно, дети такие – они не могут вообще сидеть на месте, очень активные, им надо, чтобы их что-то все время занимало. На третьем часу свидания мне было стыдно перед наблюдающим. Я вся красная была. У Миши просто была с собой какая-то салфеточка, в течение трех часов она превратилась силами всех троих – близнецов и его – в клочья, все оказалось на полу. Они носились, кувыркались, кидались этой салфеткой… Ну, а я сидела и думала: главное, чтобы третья сторона – наблюдающие – не испортили это все. Но ничего не могу сказать – наблюдающие нам ни одного замечания не сделали. Видели, что эти творят, но ни слова, ни голосом, ни жестом ничего не показали. И я им очень благодарна, потому что они дали Мише и близнецам вот этих недостающих отношений – отца с детьми, пусть они черт-те что творили, но все же… Но вот это тонкое, что между ними возникло, это очень важно было. Пускай всего на три часа…

Потом, вспоминает Инна, после свидания близнецы были в таком разгоряченном состоянии, что, идя по коридорам на выход, забыли, что находятся в тюрьме, где вести себя надо строго. По коридорам – словно катакомбам – они с мамой и с тетенькой-конвоиршей шли минут двадцать. Все напоминало какие-то блоки, лабиринты, как из фильмов. То один из близнецов увидит толпу зэков, которых выводят из камер, и его уже тянет туда узнать и посмотреть, другого несет в какую-то дырку, которую он умудрился заметить в темноте. Конвоирша все время напоминала: «Идите четко за мной. Руки держать в карманах». Но в какой-то момент за ней уже никто не шел —

Инна пошла ловить близнецов, которые разбежались кто куда.

– И она на нас как на инопланетян смотрела. Ведь эта тюремная система не принимает какой-то самодеятельности, все надо действительно четко делать. А этим двоим – им же все равно… У них все хорошо сложилось, с папой они поговорили, все замечательно, мы идем домой и соответственно у них отходняк начался. И, конечно, нужно было побезобразничать. Конвоирша ушла, думает, мы идем за ней. А я стою, кричу: «Ребята, идите сюда». Конвоирша увидела: «Куда у Вас ребенок пошел?» «А что я могу сказать? Я говорю… – Инна смеется, – ему интересно там стало». Какие «руки в карманах»! В общем, еле-еле выкатились из этого СИЗО. Но нас никто не ругал, только сказали: «О, экскурсия идет!».

Часть IV

И снова Москва. Второй приговор

СИЗО «Матросская тишина» – Хамовнический суд, 2009–2011

– Ваша честь, законного пути для вынесения обвинительного приговора я вам не оставлю…

Это обещание из уст Ходорковского прозвучит в августе 2009 года, когда Данилкин в очередной раз продлит ему и Лебедеву арест по второму делу, согласившись абсолютно со всеми доводами прокуроров.

Когда Ходорковский произнесет эту фразу, судья Данилкин остановит свой взгляд на нем, посмотрит сотую долю секунды, а затем снова опустит взгляд в бумаги.

Что самое интересное – обещание Ходорковский сдержит. И что еще более интересное – незаконность пути, по которому все же пойдет Данилкин, подтвердят даже его собственные пресс-секретари. Правда, это все уже будет происходить независимо от Ходорковского и его обещаний.

Кажется, это сама жизнь расставит все на свои места. Так иногда бывает…

Глава 29

И снова Москва

В 20-х числах февраля 2009-го рано утром старикам Ходорковским позвонили читинские адвокаты: «В Чите его уже нет. Привезли в Москву. Все подробности потом. Доставили самолетом. Он уже в «Матросской тишине». Дают свидание жене и одному из родителей. Выбирайте…»

Старики решили, что поедет отец – ему реже всех удавалось встречаться с сыном (тяжело переносил длинные перелеты). Впопыхах засовывали в сумку все, что попадалось под руки, откопали где-то старое отцовское зимнее пальто, допотопную лыжную шапку – им сказали, что в СИЗО холодно. Настроение было приподнятое – все-таки сын в Москве…

……………….

Ходорковского и Лебедева и вправду доставили самолетом, а не спецэтапом на поезде. Более того – они летели в хвосте медведевского кортежа. Президент в тот момент совершал поездку по Забайкальскому краю и подхватил их в Чите…

– Вот как нас привезли… – рассказывал в первый день адвокатам Платон Лебедев.

– Да ладно!.. – не верили адвокаты.

Спрашиваю Ходорковского, какие-то надежды появились тогда в связи с тем, что летели в хвосте президентского кортежа?

Ходорковского и Лебедева доставили самолетом, а не спецэтапом на поезде. Более того – они летели в хвосте медведевского кортежа.

– Этапирование в Москву означало, что принято решение провести открытый процесс, и решение принималось на политическом уровне, – отвечает он. – Открытый процесс позволял обратиться к общественному мнению. Одновременно было ясно – в Москве оправдательных приговоров не бывает. Значит, политических возможностей прекратить позорище нет.

Но настроение у обоих все же было приподнятое. То ли от этой странной и быстрой доставки в Москву в хвосте президентского кортежа. То ли от предстоящего суда, к которому они, черт возьми, готовы как никогда. Аж руки чешутся… Только бы побыстрее начать доказывать бредовость обвинения – украли нефть у самих себя, да еще не заплатили с этого налоги…

«Зрелище гарантирую небезынтересное… – передает через адвокатов такое вот свое обращение к общественности Ходорковский. – Прятаться за процессуальные увертки не буду. Не буду говорить и о политической мотивированности процесса, чтобы не затруднять понимания шокирующей простоты дела. О моих политических взглядах всем и так известно…»

Еще бы.

3 марта 2009-го начался его второй суд.

Глава 30

Другой Ходорковский

– Поставлю в угол! Нет! Убью! Прекращай! – так на протяжении 2009–2010 годов начиналось мое каждое субботнее утро. Сии угрозы присылал мне по скайпу редактор Михалыч, вычитывающий мои тексты. А тексты – обзор за неделю из Хамовнического суда – всегда превышали все мыслимые и немыслимые лимиты. Идея писать хронику с каждого судебного заседания возникла у моей редакции, когда стало понятно, что второе дело Ходорковского и Лебедева будет слушаться в Москве. Проведение эксперимента поручили мне…

В суде я сидела у окна, на скамейке за маленьким столиком, который мне и моей напарнице – чтобы удобнее писать – любезно в начале процесса согласился выдать судья Данилкин. Место было дальше всех от «аквариума», но удобное тем, что было видно всех и вся. Например, следователя Салавата Каримова. Не вживую, конечно, а сидящего в аське у прокурора Лахтина и консультирующего его на протяжении всего процесса…

На этом месте я и просижу ровно год и восемь месяцев – все время процесса. И вместе с «аквариумом», прокурорами, адвокатами и судьей я с этим своим столиком стану постоянным атрибутом зала № 7, а также постоянной головной болью прокуроров (самое их мягкое ругательство в мой адрес – «журналюга») и того самого редактора Михалыча, который на протяжении двух лет каждое субботнее утро будет хвататься за голову и с криками: «Я больше не могу», «Это опять война и мир!!!», «Убью!» закидывать мне в Скайп бомбочки вместо смайликов…

К постоянной головной боли редактора примешивалось еще и то, что тексты я сдавала в самый последний момент. Ближе к концу процесса это запаздывание стало нормой. Свидетели говорили много, но одно и то же. Прокуроры говорили не меньше, но каждый раз что-то новое. То новый способ хищения изобретали, забраковывая опровергнутые свидетелями прежние 30 вариантов, то озвучивали такую конструкцию из оскорблений в адрес «аквариума», которую не слышали даже хамоватые и нагловатые студенты театральных вузов, иногда заскакивающие к нам на процесс…

– Вот загибает! – хором орали они, когда прокурор Лахтин выдавал, например, такое: «Ходорковский и Лебедев испытывают полное пренебрежение к правосудию. Обладая внешней мягкостью, Ходорковский на самом деле не такой, хоть и играет в суде роль нормального человека…» или «Преступления Ходорковского подрывают основу безопасности и устои государства. Всякий, кто так не считает, подрывает устои государства тоже…»

Прокурор Лахтин выдавал, например, такое: «Преступления Ходорковского подрывают основу безопасности и устои государства. Всякий, кто так не считает, подрывает устои государства тоже…»

В общем, каждый день отечественная юриспруденция пополнялась изумительными ноу-хау. А мне каждый раз сию фактуру надо было переварить, разложить по полочкам и в более-менее удобоваримой форме представить читателям. Чтоб было понятно и не скучно… Да, и не забыть про угрозы редактора – «Войну и мир не писать!».

Впрочем, все это было внешней стороной жизни. А вот внутренней… На самом деле причиной моего запаздывания в номер чаще служило иное. Уж слишком много времени у меня уходило на то, чтобы прийти в себя после этих заседаний в Хамовниках, постоянно присутствовать на которых нужно было разрешать лишь людям с устойчивой нервной системой…

– Михаил Борисович, успокойтесь!.. – умолял судья.

– Ваша честь, занесите в протокол возражения на ваши действия!

– Михаил Борисович…

– У вас нет возможности лишать меня права выразить мое мнение! То, что происходит, окончательно теряет связь с правосудием. Обвинение слеплено за взятку Каримовым. Ведь Каримов был вызван в Москву из Башкирии в ноябре 2006 года по рекомендации Сечина…

– Михаил Борисович, переходим к обвинительному заключению и оставим Каримова в покое! – напирал судья. Но Ходорковский продолжал:

– Генпрокурор и суды были обмануты Каримовым. Сначала власть требует с ЮКОСа дополнительные налоги за проданную нефть в 2004 году, потом утверждает, что ЮКОС нефть не продавал, а она похищена. А теперь в Страсбурге иски о незаконном банкротстве ЮКОСа. Появляется вопрос, зачем все это в таком виде предъявлено суду? Зачем сокрытие доказательств, давление на свидетелей? Следователи даже не сумели сформулировать нужные ложные показания…

– Михаил Борисович…

Если не каждый день, то уж каждую неделю такие диалоги в зале № 7 обязательно происходили. Любое напоминание о зачинателях дела ЮКОСа запрещалось. Любые инициативы подсудимых заворачивались на корню. На все накладывалось табу, запрет, цензура… Нельзя было требовать балансы и акты инвентаризации имущества у потерпевших «дочек» ЮКОСа. В обвинении говорилось, что у них украдены нефть, выручка и прибыль. Давайте посмотрим балансы, есть ли там ущерб?! Нельзя! Ну, тогда давайте хоть акты инвентаризации… Тоже нельзя?! А ведь, по логике, акты и балансы должны отражать ущерб, если он, конечно, имеется…

Нельзя было вызывать специалистов в области консалтинга, финансов и аудита – они «некомпетентны». Нельзя было вызывать свидетелем Путина и Сечина – вопросы, рассматриваемые в суде, к их сфере деятельности не относятся. Вот вам пожалуйста Христенко и Грефа, и еще Богданчикова… Ой, Богданчиков не пришел. Ну, что ж, не смог…

Нельзя было упоминать всуе громкие фамилии. Например главы Мосгорсуда Ольги Егоровой, и рассказывать о том, как она курирует данный процесс…

Зато прокурорам можно было спрашивать свидетеля, дающего не устраивающие показания, «не соскучились ли вы по Ходорковскому», «не боитесь ли вы за свой бизнес»… Разрешалось говорить свидетелям: «Вы никто», «Вы лжец и врун», «Вы проплачены Ходорковским», «Лучше сядьте в «аквариум»»…

Можно было тормозить свидетелей у суда сразу после дачи ими не совсем правильных показаний и вручать им повестки в прокуратуру…

Еще можно было кидать подсудимым: «В вашем возрасте все поздно», «С вашим пятым пунктом, Ходорковский, стоит подумать, прежде чем что-то говорить», «Лебедев, что запланировали, то и сделаем»…

Можно было подсчитывать деньги в карманах адвокатов и демонстрировать перед ними свою информированность обо всех их контактах, местах встреч, совещаний и даже то, что обсуждалось на этих совещаниях…

В общем, день ото дня было одно и то же.

А наш герой обещание свое сдержал – ни слова о политике за все два года. «Шокирующую простоту» продемонстрировал с лихвой. Продемонстрировали ее и прокуроры. И тоже с лихвой, превратив самый громкий процесс начала XXI века в откровенный фарс. А ведь могло быть все иначе… Если бы прошли элементарную экономическую подготовку перед процессом. Но не прошли. И на этот счет не комплексовали. Ни один не знал, что такое Роттердам и где он находится. Прокурор Лахтин вообще считал, что экспорт нефти – это и есть легализация «похищенных денежных средств»…

Ну, а Ходорковский к моменту этого процесса был уже другим, нежели пять-шесть лет назад – перед первым судом. Он теперь знал: суд не то что может, а без всякой застенчивости, если потребуется, вынесет обвинительный приговор без доказательств. Какие бы первоклассные адвокаты у тебя ни были. Кто бы что ни говорил и ни доказывал…

Но Ходорковский все два года все равно говорил и доказывал. И тоже делал это иначе, нежели чем пять лет назад. Так, в первый день взял и огорошил Данилкина:

– Ваша честь, мой девиз в этом процессе взят у советских политических диссидентов 70-х: «Власть, выполняй свои законы!».

Он теперь знал: суд без всякой застенчивости, если потребуется, вынесет обвинительный приговор без доказательств. Какие бы первоклассные адвокаты у тебя ни были. Кто бы что ни говорил и ни доказывал…

Вот так вообще произошло их знакомство с Данилкиным. Судья внимательно и с нескрываемым интересом посмотрел на Ходорковского. Нет, он, конечно, догадывался, что заявлений таких впереди будет много. И, конечно, черт возьми, его, наверняка, предупреждали, что с Ходорковским будет непросто, что подсудимый он непростой, что говорить будет много. Что надо не поддаваться… Но, черт возьми, ему было интересно. И чем дальше, тем больше. Ему вообще было интересно вести этот процесс. А главное – ему был интересен Ходорковский.

Как потом этот интерес будет растоптан самим же Данилкиным… Но до решающего для него события под названием «приговор» еще два года, и он еще даже не представляет, с чем столкнется через два года, накануне вынесения приговора… И похоже, пока еще не догадывается, что вынесет самый жесткий приговор по экономическим делам ЮКОСа…

Пока полное незнание. И он с нескрываемым интересом наблюдает за Ходорковским: как тот говорит, что говорит, манера поведения, стиль, характер… Отмечает про себя: сдержан. Правда, потом будут моменты в процессе, когда от сдержанности Ходорковского не останется и следа. А у Данилкина в глазах появится растерянность – когда Ходорковский будет кричать…

Но не будем забегать вперед и вернемся в весну 2009-го, когда и началось рассмотрение второго дела по существу. В открытом для публики процессе.

Глава 31

Так он думает

Расплывается в улыбке, наклоняет голову, руку прижимает к груди – так он приветствовал знакомых и друзей, приходивших к нему на суд. Вот стоял в этом своем стеклянном «аквариуме» и, завидев кого-нибудь, кланялся. И часто этим людям передавал через адвокатов: «Мы еще поборемся!», «Помню наше с Вами «противостояние»» – журналистке томского ТВ Юлии Мучник, или Марине Литвинович, осенью 2009-го написавшей громкую статью «Хочу перемен!», будет излагать свое видение темы, или показывать Немцову, не без приключений пытавшемуся в тот момент побороться за пост мэра Сочи, «рот-фронт»…

Люди вроде пришли человека поддержать, а выходили из суда совершенно обалдевшими – не они, а он их поддержал…

Он был разный в этом суде. Бодрый и усталый. Веселый и грустный. И даже не грустный, а скорее задумчивый (вспомним, что нам говорила его мама). А когда он думает о чем-то усиленно, он всегда сидит, отклонив голову к стене «аквариума», и устремляется глазами куда-то далеко-далеко, словно его и нет вовсе в этом зале, словно переносится он в какие-то иные потусторонние сферы…

– Смотри, какой Ходорковский уставший… Доконали, сволочи…

– Да… – часто говорили зрители в такие моменты.

А он просто думал.

Он был разный в этом суде. Бодрый и усталый. Веселый и грустный. И даже не грустный, а скорее задумчивый.

Еще в задумчивости он мог, наоборот, сгорбиться, опустить голову и теребить карандаш или ручку. И чем чаще он теребил что-то в руках, тем невыносимее было на него смотреть. Какая-то нервозность исходила.

– Ой, ужас… Совсем плох… – опять говорили зрители.

А он просто думал. Работал, искал, фонтанировал идеями, писал, слушал обвинителей. Но на фоне всегда уверенного в себе внешне Лебедева (что внутри – все равно не знаем), всегда невозмутимого, идущего с «накрахмаленной» уверенностью по жизни и сидящего в «аквариуме», как метко подметила одна из журналисток, словно «в залитом солнцем пентхаусе на Уолл-стрит»,

Ходорковский казался иногда каким-то незащищенным, что ли…

Еще Ходорковский по-настоящему, искренне пытался понять прокуроров. И всегда говорил им, если не понимал. А они считали это его сознательными «непонималками» перед публикой. «Тоже мне, политические узники…» – часто говорила ему и Лебедеву прокурор Ибрагимова. «Мадам, Вы не на базаре», – вставлял ей шпильку Лебедев. И тогда прокурор аж задыхалась от негодования. Ходорковский, конечно, себе таких шпилек не позволял… Он просто просил объяснить, что имеют в виду-то, что сказать-то хотели, какой «перевод нефти на баланс?». И объяснял, что перевода нефти на баланс не бывает вообще. А прокуроры в этот момент или ухмылялись, или делали вид, что не слушают.

Ходорковский по-настоящему, искренне пытался понять прокуроров. И всегда говорил им, если не понимал. А они считали это его сознательными «непонималками» перед публикой.

И в какой-то момент Ходорковский устанет. Не от них, а от накопившегося за все годы груза. Он, привыкший, что его деятельность должна приносить результаты, устанет от того, что результата все нет и нет, что вся его работа, все его объяснения из года в год, изо дня в день обессмысливаются…

– Он стучит в эту дверь, стучит, стучит, а она не открывается. Я эту его усталость почувствовала летом 2009, когда в суд пришла. На каком-то интуитивном уровне почувствовала. Я всегда четко чувствую людей, тем более – родного человека, – говорит Настя и повторяет: папа ее устал именно от этого – «когда бьешь, бьешь в одну точку, а ничего не происходит, а ведь он так привык, что его деятельность приносит результаты…» – Я в какой-то момент не выдержала и руками ему показала: мол, пап, давай выйдем отсюда. А он подумал, что я хочу уйти. Снова показываю: сначала рукой на него, потом на себя и, мол, пошли. Он улыбнулся и развел руками…

В какой-то момент Ходорковский устанет. Не от них, а от накопившегося за все годы груза. Он, привыкший, что его деятельность должна приносить результаты, устанет от того, что результата все нет и нет.

Еще Настя очень смешно пытается подобрать цензурную лексику, когда мы говорим о том, как проходил суд.

– Ахтунг… вот так бы я сказала. Ахтунг… – наконец, подбирает слово Настя.

Глава 32

Его второй процесс

– Что это вообще такое? Какие-то слайды… Я прошу сделать Ходорковскому замечание, – возмущалась прокурор Ибрагимова. Ходорковский пользовался своим излюбленным способом донесения информации до аудитории – презентации. Схемы, таблицы, чертежи – все через проектор (за устройством сидела защита) проецировалось на стену напротив судьи. К каждому слайду Ходорковский делал необходимые пояснения. Как, например, сейчас. Казалось бы, безобидная просьба – разъяснить способ, время и место «хищения нефти» и что он, Ходорковский, собственно, похитил. Он не просто просил, а предлагал оппонентам варианты: «А может, я так похитил?» – слайд изображал врезку в трубе, «А может, путем заключения договоров купли-продажи?» – слайд изображал копии этих договоров, «а может…»

– Хватит! Откуда слайды?! Ходорковский непонятно на что ссылается! Мы дезориентированы, – вмешивался Лахтин. – Прошу ограничить его выступление двумя-тремя словами…

И так все два года. Все направлено на то, чтобы заболтать, закричать, заговорить, «загасить» не нравящиеся вопросы, допросы, показания. Впрочем, в какой-то момент публика и сами подсудимые узнают, что прокуроры действуют не одни, а сообща – со следователем Салаватом Каримовым. Тот дистанционно управлял их действиями, сидя в Скайпе: «Попытайтесь снять вопрос», «Скажите то-то», «Лахтин, слушайте внимательно». И Лахтин со товарищи слушал внимательно, исполнял все, что говорил Скайп, а потом отчитывался – «судья с нами согласился»…

– Тот, кто сидит у прокурора Лахтина в компьютере… – не раз начинал так свои выступления Ходорковский. Прокурор молниеносно отрывался от компьютера и поднимал глаза на Ходорковского, а потом снова опускал их в компьютер. И ни одной попытки опровергнуть сказанное.

Вмешательство Каримова в процесс было незаконным – официально следствие-то окончилось ещё в 2008 году, и даже не им – он в то время уже не был следователем. Но никакого отношения к делу не имеющий Каримов почему-то все два года сидел в Скайпе и консультировал своих коллег, заботясь об обвинении, перед которым ответственен…

Сначала был драйв. Он с Лебедевым вошел в этот второй процесс с невероятным запасом сил и энтузиазма. Об этом говорил весь его вид.

И вот все эти дистанционные устройства, вся эта видимость самостоятельной работы – они не могли не раздражать Ходорковского. Ведь если бы они работали самостоятельно, самостоятельно гасили вопросы, допросы, слайды с презентациями, самостоятельно ругались, хамили, дерзили, забалтывали, перекрикивали – это было бы еще куда ни шло. Но присутствие вмешивающегося в процесс Каримова раздражало. Лебедев не раз говорил: почти в каждой фразе, требовании Лахтина и Ибрагимовой чувствовался Каримов. Его стиль, слова. Но если Лебедев воспринимал это с ухмылкой, то Ходорковский… Не сказать, что это было главной причиной, по которой он срывался и переходил на громкий тон. Его раздражал в целом их – Каримовых, лахтиных, ибрагимовых и прочих – подход к делу. И потому вещи, на которые раньше никто бы особого внимания не обратил, иногда вдруг переполняли чашу его долготерпения, и он, всегда подчеркнуто сдержанный, кричал или очень громко говорил. С долгими паузами, жестко и холодно. Проговаривая каждое слово. И тогда зал застывал в оцепенении…

Но новый Ходорковский «пришел» не сразу. Все происходило поэтапно. Постепенно. Сначала был драйв. Он с Лебедевым вошел в этот второй процесс с невероятным запасом сил и энтузиазма. Об этом говорил весь его вид. Лицо, глаза. То, как он говорил, объяснял, рассказывал… Во всем чувствовались подъем, темп, воодушевление, кураж.

Все-таки процесс проводят в Москве, а не в Чите. Все-таки приходит много людей. Он может рассказать, объяснить, показать. И он упивался этой возможностью. Это был его расцвет. Он состоялся. Он и Лебедев нашли, наконец, свою внутреннюю точку опоры. И, конечно, это был уже иной Ходорковский, нежели Ходорковский периода Мещанского суда. Там все же была некая осторожность, аккуратность, незнание, некая надежда на благоприятный исход, на возможность утрясти, кто-то скажет – ожидание сделки… Впрочем, уже не важно. Важно было то, что теперь, на втором процессе, он уже ничего не ждал. Во всяком случае, в его поведении не чувствовалась ни осторожность, ни аккуратность – ничего. Только готовность ко всему. Полное осознание того, что тебя ждет. «Не верь, не бойся, не проси», – читалось у него и Лебедева на лицах. И, конечно, если не в первую очередь, то и не в последнюю он работал на публику. В правильном понимании этого слова. Публика шла на него. Это не могло не подогревать. Он знал, что на него смотрят, что за ним записывают, что о нем говорят, что его обсуждают… И хотя он обращался к судье, он одновременно обращался и к людям. Доказывая свою невиновность в том числе и перед ними…

В общем, первый месяц это был драйв. Но не от понимания собственной значимости, а от того, что не один. Ну, и, конечно, драйв от того, что он опять вместе с Лебедевым. А когда вместе – вообще ничего не страшно, правда ведь?! А главное – они ведь столько могут обсудить и говорить, говорить, говорить… Что в Чите, конечно, было затруднительно – разные камеры, на суд возят почти всегда по отдельности. За пять лет после Мещанского суда виделись урывками…

Видеть их первую встречу после Читы в Хамсуде – это что-то. Он – стремительно входящий в зал, именно стремительно – складывалось впечатление, что не конвой за наручники ведет его к клетке, а он несет себя сам. Да еще такой необычный – не в кожаной куртке, а в старом широком пальто – отцовском (единственное, что в спешке прихватили с собой в СИЗО, узнав о приезде сына). Платон – в спортивной дутой куртке и белом джемпере. И тоже стремительный. Они оба войдут в «аквариум». Сначала он, потом Лебедев (такая поочередность будет всегда), их отстегнут от наручников, они повернутся друг к другу, посмотрят в глаза и пожмут друг другу руки. Под вспышки тысяч фотокамер и смотрящих на них глаз…

Короче, первый месяц Ходорковского переполняли эмоции. От людей, от друга, от прожитого, от предстоящей работы. Драйв, азарт… И одновременно – крайняя сосредоточенность на работе. Она будет всегда. Чтобы не происходило.

И – первые месяцы была еще сдержанность.

– Мне хочется знать, кого я обманул – давайте фамилии этих акционеров! – деловито говорил он прокурорам. – Для того чтобы выяснить, как проходили голосования, кто был обманут, повлиял ли чей-то голос на исход голосования, нужно этих людей установить и допросить. Я требую вызвать этих свидетелей. А то на первом процессе я уже обжегся… – и требовал от прокуратуры список «обманутых» акционеров. Список ему, конечно, не предоставляли.

Судья просто сидел, опустив голову, и молчал. Прокуроры демонстративно посмеивались. А он каждый день продолжал свое…

Но он пока воспринимает все спокойно. Даже очень спокойно. И спокойно то и дело снова требует разъяснить ему обвинение – как именно все-таки похищал нефть. И мимоходом позволяет себе даже такие заявления:

– Думаю, Ваша честь, Вам и в страшном сне не приснится оправдательный приговор. Вам не позавидуешь. С одной стороны, президент Медведев, требующий судить по закону, с другой – прокуроры, пытающиеся склонить Вас на свою сторону. Колесниковой (судья на первом процессе. – Примеч. ред.) было намного легче – ее никто не призывал действовать по закону… Ну, что на это скажешь? Судья просто сидел, опустив голову, и молчал. Прокуроры демонстративно посмеивались. А он каждый день продолжал свое – разъясните, как вина может доказываться тем обстоятельством, что с «похищенного» регулярно платились налоги, а само «похищенное» продавалось госструктурам… Не объясняли.

Спустя три месяца его голос стал жестче. Просит не обрамлять сухую документацию ЮКОСа словами «орггруппа Ходорковского», не произносить вместо «оплаты» «откаты», не завышать цифровые показатели в сотни и тысячи раз… Но пока у него – полуулыбка. Пока не устал. Пока ловит прокуроров на парадоксах.

Четыре месяца спустя. Желание ловить на парадоксах у него все реже. Реже улыбается. Эмоционален. Часто переходит на тот самый известный полушепот…

– Я на суд к Бахминой не был вызван даже в качестве свидетеля! Хотя моих показаний было бы достаточно, чтобы ее не посадили…

Прокуроры завели речь об обыске в подмосковном доме Бахминой. Постановление подписал Каримов, начав словами про «орггруппу, в которую входили Ходорковский и Бахмина».

Бахмина, повторимся, – для него больная тема. Всегда. Простить себе случившегося с ней он не сможет. Как, впрочем, случившегося со всеми сотрудниками, оказавшимися в застенках. И потому каждый раз, когда обвинение будет говорить про какое-то их участие в «орггруппе», он будет реагировать жестко и бить по рукам, если хоть слово не так про сотрудников скажут…

– Позорное дело Бахминой связано с тем, что ей и мне отказали в допросе меня по вопросу, кто и по какой причине принял решение о реструктуризации активов дочерних предприятий! Это решение принял я! С целью сокращения себестоимости производства нефти за счет ликвидации ненужных активов. В итоге значительно сократились затраты. И за ЭТО САЖАЮТ юриста! Который просто оформлял эту сделку! Да это вообще! Да обалдеть просто можно!..

Он останавливался. Делал передышку. И потом так же отрывисто продолжал, не в силах остановить себя:

– Группа Бирюкова и Каримова просто обманула Басманный суд, не допросив меня, представителя собственника и акционера, по делу Малаховского и Переверзина. В результате осуждены невиновные. А я лично юридически и фактически руководил ЮКОСом. Мои права определены Федеральным Законом «Об акционерных обществах». Претензии к действиям подчиненных у меня нет. Нет претензий к Бахминой, Переверзину, Алексаняну, Вальдесу-Гарсиа и другим перечисленным в обвинении сотрудникам ЮКОСа… Нет!..

Тогда и в лице что-то жутковатое было у него. И не то что усмешки, сказать что-либо прокуроры не могли от неожиданности…

………………

Пять месяцев после начала процесса. Все чаще эмоционален. Его обвиняют в инициировании процессов за рубежом «с целью возвращения отчужденных «Роснефтью» активов».

– Единственное обвинение, которое я признаю, – это участие в несправедливой, но законной приватизации.

Тактика судьи – «все для прокуратуры» – очевидна. Данилкин, не отрываясь, смотрит подсудимому в глаза. Нервничает.

Каримов и Лахтин позволяют себе приватизировать большее – право государства на уголовную репрессию. Заручившись поддержкой Бирюкова (бывший замгенпрокурора – Примеч. ред.), который получил полную поддержку от Путина… И хочу чистосердечно признаться: если бы руководству ЮКОСа потребовалась моя помощь в отчуждении у «Роснефти» в пользу акционеров ЮКОСа каких бы то ни было активов, я бы, несомненно, помог, поскольку считаю «Роснефть» незаконным приобретателем этих активов. Только Каримов может считать, что процедура защиты имущества международной компании в зарубежном суде является преступной, требующей создания орггруппы…

Шесть месяцев спустя. Тактика судьи – «все для прокуратуры» – очевидна. И Ходорковский позволяет себе такие, например, заявления: «Законного пути для вынесения обвинительного приговора я вам не оставлю…». Данилкин, не отрываясь, смотрит подсудимому в глаза. Нервничает.

Потом пошли свидетели. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, все лето… Наш герой окончательно изменился и был уже не тем, кем был в первые месяцы. На смену азарту и воодушевлению от предстоящей работы по доказыванию собственной невиновности пришла усталость. И как нельзя точно его тогдашнее состояние выразила все та же Настя: «Он бьется, бьется в одну точку и видит: ничего не происходит. А ведь он такой трудоголик…».

И в который раз Настя повторяет, что ее отец привык к тому, что его деятельность всегда приносила результат. «А тут вообще ничего. Пу-сто-та…»

Он и вправду устал. Было заметно. Но его всегда максимальная сосредоточенность на предмете, которым занимаешься, осталась. И как сказал в другом случае Лебедев («Лахтин и прокурорские переводчики – это страшная смесь»), про Ходорковского можно сказать, что его тогдашнее внутреннее состояние и одновременно сосредоточенность на предмете были смесью термоядерной. И эта смесь принесла результат, на который он, может, и не рассчитывал. Судья, по-моему, остался невротиком на всю оставшуюся жизнь, а люди, очарованные Ходорковским, табунами шли в суд, чтобы только посмотреть, послушать «живого Ходорковского»… И приводили с собой все новых и новых людей, и даже те, кто еще пять лет назад верили госканалам, теперь кардинально меняли свою точку зрения. Не все. Но кто-то менял. Стоило только его увидеть и услышать живьем… А это тоже был результат.

Одна знакомая рассказала, что самое страшное наказание для ее сыновей-подростков, если те в чем-то провинились, – это не взять их с собой на суд… А знакомые студенты из Высшей школы экономики, молодые балбесы, то и дело прогуливали лекции, просиживая в Хамовниках. Потом эти студенты (кстати, из обеспеченных семей) раздавали у метро информационные буклетики о процессе…

Ходорковский им был никто, и они ему были никем. Но он менял людям мировоззрение на 180 градусов. Стоило только его увидеть и услышать…

Но вернемся к нашему герою. К тому, каким он был во все оставшиеся – самые важные – месяцы процесса.

Лахтин, Ибрагимова, Шохин – они, казалось, соревновались друг с другом. Кто хлеще ответит на многочисленные ходатайства и просьбы подсудимых объяснить суть обвинения или пригласить экспертов, специалистов, следователей, чтобы они хотя бы объяснили… Ходорковский всегда ждал прямого ответа на прямой вопрос – в чем конкретно обвиняете, как можно похитить нефть при наличии прибыли; объясните, я, может, соглашусь, а, может, нет… Но никогда его не получал. А они, слушая его просьбы, всегда включали «непонималку» и прятались за те самые остроумные, как им казалось, речевки.

– …Еще раз повторю, как бы это ни было обидно для подсудимых, – для нас это очередной процесс. После Ходорковского и Лебедева будут другие подсудимые. И лично Лебедеву, который, наверное, вслух обращается с мольбами к Всевышнему, хочу сказать: не дождетесь!

И он уже и не ждал от них прямого ответа на прямой вопрос. Он все чаще слушал их, отклонив голову к стенке «аквариума». И в темных карих глазах его, казавшихся еще темнее на фоне бледного лица, стояла какая-то осатаненность. Если Лебедев смотрел на прокурорский квартет уверенно, и по лицу его было видно, что он уже готовит им ответный удар, не стесняясь в выражениях, то Ходорковский смотрел на все это с тоской. И не заметить его темные бездонные глаза, устремленные куда-то далеко сквозь прокуроров, было невозможно. Они излучали тяжесть. Обжигали. Он вроде находился в зале, но одновременно витал где-то в иной сфере, подключался к другому миру – где свои часы и свои дела… И заметить этот задумчивый, тяжелый взгляд не мешали ни отсвечивающие блики стеклянного «аквариума», в котором он сидел, ни блики стеклышек его очков…

Иногда он, впрочем, «возвращался» в зал. Удивленно вскидывал брови – когда прокуроры приписывали ему то, что он не говорил…

– А адвокатам, поддерживающим ходатайства Ходорковского, – доносилось от прокуроров, – надо было раньше заботиться о деньгах налогоплательщиков, уходящих на этот процесс. Раньше! Когда их подсудимые разворовывали страну…

Мысленно прожигаю своей зажигалкой шевелюру на голове Ибрагимовой. Через день – его ответ. Знакомым полушепотом. Встанет с места, включит микрофон в «аквариуме», скажет:

– Если прокурор не хочет или боится разъяснять свои собственные термины, то это очевидное манкирование интересами службы по причине какой-то личной заинтересованности. Разумное объяснение подобного, на мой взгляд, следующее. Разъяснение терминов уничтожит обвинение, и профессиональный прокурор Ибрагимова это понимает. «Собственник», «владение», «изъятие», «нефть» – объяснив эти термины, Ибрагимова сделает доступным даже для Лахтина то, о чем уже говорили свидетели обвинения, – 350 млн тонн нефти присвоить невозможно. Я дал Ибрагимовой приличный выход: скажите, что имели в виду, прикиньтесь, что не свинью суду подложили, а просто неудачно выразились. А она…

Лето 2010 выдалось тяжелым. Духота, смог, 40-градусная жара. Заседания велись каждый день, даже когда в зале порой стояла дымка. Жарким выдался в эти месяцы и сам процесс. Всех не переставал удивлять Ходорковский – он кричал.

Судья в просьбе разъяснить термины обвинения, как всегда, откажет. Ходорковский же ни разъяснить обвинение, ни что-либо другое просить больше не будет. Хватит.

– Интересно, на сколько суток меня посадят в обезьянник, если я запущу в него фантой?

– Запусти – увидим… Такие разговоры жарким летом 2010 года вели за моей спиной двое молодых людей. Потенциальной жертвой их так и не состоявшего эксперимента (запустить бутылку все же не решились) был прокурор Лахтин. Шло очередное заседание. Гособвинитель пачками выставлял за дверь специалистов, явившихся по приглашению защиты. Предварительно оскорбив и унизив и их, и подсудимых. «Ходорковский, сядьте! Я не вас спрашиваю!» – затыкал он подсудимого, когда тот пытался прекратить сей беспредел. Но прокурор при молчаливом согласии судьи продолжал оскорблять свидетелей и специалистов. Отчего число желающих запустить бутылкой воды, книгой и даже собственной обувью – что было под руками – день за днем увеличивалось. Некоторые, впрочем, мыслили революционней…

– Этих трех морд (прокуроров. – В. Ч.) надо расстрелять, оставить одну старуху Ковалихину, а остальных пострелять. Кащенко – для них роскошь… – баритоном говорил один мужчина.

– Да вы что?! Вы в своем уме?!

– А что…

– Все правильно человек говорит…

И велись такие разговоры нередко.

Вообще лето 2010 выдалось тяжелым. Духота, смог, 40-градусная жара. Заседания велись каждый день, даже когда в зале порой стояла дымка. Жарким выдался в эти месяцы и сам процесс. Всех не переставал удивлять Ходорковский – он кричал:

– Прошу направить в адрес Генпрокуратуры представление относительно Лахтина, который уже полтора года участвует в процессе и до сих пор не удосужился прочесть Гражданский кодекс! Пока до него это не дойдет, может, он не будет участвовать в процессе! Ну, достало уже это! – и резко отключал микрофон в «аквариуме».

Мы даже не знали, что и сказать…

Глава 33

Медведевская 108-я и последствия…

– Михаил Борисович… Встаньте… – тоном директора школы, чей ученик на перемене свесил ноги с четвертого этажа (историю помните?) обратился к Ходорковскому Данилкин. Но родителей вызывать не требовал. Речь шла о другом.

– Поскольку вы вчера объявили бессрочную голодовку, скажите, Ваше здоровье позволяет участвовать в заседании?

– Да, вполне Ваша честь.

– Прошу в случае необходимости сообщать о Вашем состоянии здоровья…

За время своего семилетнего нахождения в тюрьме на этот шаг Ходорковский, как вы понимаете, шел не первый раз. Но никогда еще он не объявлял голодовку в знак протеста против действий суда. На этот раз голодовка была начата против действий как раз обращающегося к нему Данилкина. Тот в очередной раз продлил подсудимым арест по второму делу еще на три месяца. Ходорковский бы и не объявлял голодовку – судья продлял арест каждые три месяца, – если бы не одно но… Если бы за месяц до описываемых событий Медведев не утвердил бы поправки в 108-ю статью УПК – ту самую, запрещающую применять арест или продлять его лицам, обвиняемым в экономических преступлениях. И хотя Ходорковский все равно бы не вышел (поправки могли лишь смягчить его с Лебедевым условия в СИЗО), для него претворение этих поправок в жизнь было делом принципа: раз в его показательном деле их саботируют, то что же будет твориться в делах более мелких предпринимателей…

Но ни прокуроры, прося продлить арест, ни судья, согласившийся с прокурорами и продливший арест, о вступивших в силу изменениях в законодательстве не заикнулись. Тупо проигнорировали. И Ходорковский начал голодовку.

В день, когда о ней стало известно в стране, Данилкин вышел в зал суда бледным и подавленным.

Шел уже 18-й месяц процесса… Скандалы следовали один за другим. Себя теперешнего судья, кажется, уже не выносил, впрочем, как и теперешнего Ходорковского. Тот еще и передал ему копию своего письма на имя главы Верховного суда Вячеслава Лебедева, где информировал о том, что Данилкин саботирует поправки… Да и президент Медведев был в курсе саботажа – Ходорковский тоже ему написал письмо. Медведев публично сообщил через своего пресс-секретаря, что ознакомился… По его указке даже срочно собрался Пленум Верховного суда, и сам глава ведомства объяснял районным и областным судьям, что поправки все-таки надо соблюдать, в том числе и в таких резонансных делах. Но на Хамовнический суд это продолжало не действовать, и каждые три месяца как нечто собой разумеющееся Данилкин продлевал арест. А Мосгорсуд, само собой, оставлял решение в силе…

В общем, наш герой опять не видел результата, которого он так привык добиваться в любой сфере деятельности. И потому были заявления, были эмоции, был совершенно другой, неизвестный еще никому Ходорковский…

– Причина такого поведения для меня очевидна, – жестко говорил он Данилкину. – Это московская судебная вертикаль. Где приказ важнее закона. Председатель Московского городского суда госпожа Егорова полагает, что инструкция, полученная ею лично на высоком уровне…

– Прошу пресечь такие выпады! – против любого упоминания про Егорову протестовал прокурор Лахтин. – Такие заявления Ходорковского в отношении председателя Мосгорсуда – это оскорбление!

– Я считаю, что оскорбление – это когда вы лгали! – закричал Ходорковский, как никогда еще не кричал. Судья стукнул молотком и объявил перерыв. После перерыва сам запретил Ходорковскому говорить про Егорову всуе.

– Лишаю вас возможности говорить о должностных лицах.

– У вас нет возможности лишать меня права выразить мое мнение. Занесите в протокол возражения на ваши действия, Ваша честь! Примеры судей Макаровой и Мальковой (снятых с должностей за то, что отпустили по президентской поправке предпринимателей. – В. Ч.) более чем показательны. Видимо, сейчас у неназываемой судебной вертикали есть основания полагать, что законы можно не исполнять, причем демонстративно. Власть долго терпеть это не будет, и крайними станут не те, кто давал инструкции, а те, кто эти инструкции исполнял. Так всегда было, и я не вижу причин, по которым будет нарушена эта традиция. Я просто призываю вас хотя бы ради себя, ради порядка в стране прекратить игнорировать закон. Я в ближайшее время из тюрьмы все равно не выйду. Но те основания, которые вы подберете, с учетом значимости процесса для страны, существенны. Призываю вас подойти к вопросу неформально, потому что я пройду ВСЕ судебные инстанции, чтобы они продемонстрировали, как они относятся к закону.

– Я считаю, что оскорбление – это когда вы лгали! – закричал Ходорковский, как никогда еще не кричал.

И он проходил все инстанции. И все поголовно поправки саботировали. Предпринимателей продолжали сажать или брать с них не поддающиеся здравому смыслу дикие залоги… Все будет привычно.

Непривычно будет продолжать себя вести только Ходорковский. Громкий голос, эмоциональность, задумчивость, по которой так было непонятно, то ли он сердится, то ли о чем-то усиленно думает. Не было результата – вот, скорее всего, о чем он думал. И продолжал обходить ВСЕ инстанции…

– Дураку понятен (я о себе) смысл внесенных президентом поправок, – говорил он судьям Могорсуда, где обжаловал решения Данилкина. Ведь обещал же… – Это запрет ареста по предпринимательским статьям, пока вина человека не установлена судом. Извернуться юристы всегда могут, но политически вопрос прост. Будут ли суды применять закон, очевидно невыгодный рейдерам и коррупционерам, в соответствии со смыслом или будут его саботировать. Все остальное, я считаю, – это тень на плетень. Теперь несколько слов о деталях. Специально хочу остановиться на фальшивках департамента режимных объектов МВД (говорящих о том, что в случае освобождения обвиняемый может скрыться. – В. Ч.). На них ссылается Лахтин, когда лжет, что какой-то суд положил их в основу своего решения. Но именно из-за подобных фальшивок тема намерений обвиняемого исключена из нового закона. Именно аналогичная фальшивка убила Веру Трифонову и Сергея Магнитского. Сейчас ответственность за эти последствия несут судья, следователь, начальник изолятора. А корень, оказывается, в этой фальшивке. По-хорошему, надо было бы вызвать так называемого подписанта фальшивки, на которую ссылается Лахтин, в суд, а потом возбудить уголовное дело за фальсификацию доказательств, так как бумагу этот самый подписант откровенно выдумал. Считаю, что за подобное надо безжалостно наказывать. Эти незаконные межведомственные услуги не пустяк, а преступление. Причем эти преступления, как мы видим, влекут за собой серьезные последствия.

Судьи слушали его подчеркнуто-внимательно, качали головами, как качал головой судья Данилкин, но…

– Решение суда понятно? – спрашивали судьи Ходорковского, оставляя решение Данилкина в силе.

– Понятно, – ответил он. Заседание окончилось. Все стали выходить из зала. Ходорковский посидел еще какое-то время за столом в специальной комнате СИЗО (в заседании участвовал по видео-конференц-связи из «Матросской тишины»). Его никто не торопил. Он посидел и, словно опомнившись, стал тоже собираться…

– Теперь будет весело… Очень весело… – собирая какие-то бумаги со стола, рассуждал он сам с собой. Кажется, он надеялся, что на такой откровенно-демонстративный шаг судьи не пойдут.

А они продолжали идти. Говоря, что президентские поправки в случае Ходорковского – Лебедева не работают, потому что их деятельность «не была предпринимательской» в каком-то там, неизвестном никому, кроме самих судей, смысле… При этом и других предпринимателей продолжали сажать.

Но результат от этой деятельности Ходорковского все равно был. Вне зависимости от того, хотел ли он именно такого результата или не хотел. Этот результат – люди, у которых «крышу» из-за этого Ходорковского и всего происходящего вокруг него уносило далеко и надолго. В хорошем смысле слова.

Глава 34

Зал

– Вот рожа!.. Ну идиот… – произносилось это так громко, что трое в мантиях от неловкости ежились. «Рожа», впрочем, относилось не к ним, а к прокурору Лахтину, который в этот момент убеждал мантий оставить решение Хамсуда в силе. Дело было в Мосгорсуде. Речь о поправках…

– Ну, идиот… – почти вслух комментировал прокурора импозантный гражданин в возрасте. Он ходил на все столичные суды, где рассматривались мало-мальски резонансные процессы. К Немцову, судившемуся с Лужковым, к Лимонову, к Яшину, судившимся с задержавшими их на митинге милиционерами, ну и, конечно, к Ходорковскому. Ему было интересно. Да к тому же имелся и свой «личный опыт». Не раз предлагал мне написать статью о том, как три месяца провел в «Матросской тишине» за то, что в каком-то очередном суде… прищемил палец судье и бросил судебного пристава на клетку. Я засмеялась. Человек обиделся. Что, впрочем, не помешало ему в следующий раз предложить мне написать о том, как он ворвался в кабинет к прокурору города, предварительно обматерив секретаршу и судебного пристава. Его судили за «хулиганку» и приговорили к штрафу в 1000 рублей… Я читала материалы дела и опять смеялась.

– Чем я хуже? У нас судьбы с Ходорковским почти похожи!

Таких чудиков было много. Особенный их наплыв суд переживал весной. Честное слово, не иронизирую. Они постоянно с кем-то спорили, вслух комментировали что-то во время заседания, ругались с приставами, если те просили их выйти из зала: «Отошел от меня, мандр…ла». И пристав действительно отходил…

Мы к ним привыкли. Мы принимали их такими, какие они есть. А им нравился ход процесса, то, как «бойко» работают подсудимые, но зато почти всех их раздражали адвокаты. «Надо сильнее. Надо кричать. Давить этих гнид (прокуроров. – Примеч. ред.)… А они, как вяленые рыбы. Фу…» И, конечно, они сами хотели бы быть адвокатами и даже возглавить команду адвокатов. Как им казалось, вот тогда бы…

Но были и другие. Спокойные, неприметные. Инженеры, учителя, молодые преподаватели Высшей школы экономики, биологи, научные сотрудники, доктора наук. Сидели с блокнотиками и с благоговейным видом записывали за Ходорковским и Лебедевым, иногда тоже не выдерживали и тихо ругались на прокуроров. Еле слышно. Но не опускались до нецензурщины…

Приходили молодые мамаши, которые в тот момент кормили детей грудью, чад оставляли на мужей. Потом сменялись, и приходили их мужья, а мамаш с чадами оставляли дома… Ходили даже будущие мамаши с животами… Ходили актеры из «Современника», МХАТа и БДТ. Актеру Юрскому Данилкин даже сделал замечание за «разговоры»… Актер Александр Феклистов в суде оставался даже до вечера и кушал вместе со всеми в столовой суда… Ходил офисный планктон (народ на полном серьезе брал отгул за свой счет), студенты-юристы и экономисты, ходили мелкие предприниматели (крупные – ни разу, ни одного лица из оставшихся олигархов и представителей крупного бизнеса), ходили учителя (специально выстраивали свой график в школах так, чтобы один день на рабочей неделе капитально был свободен), ходили инженеры, пенсионеры. Ходили все.

И опять же – Ходорковский им был никем, и они ему были никем. Но для него была очень важна их поддержка, для них было важно поддержать его. Это даже и объяснить-то трудно – зачем люди ходили в суд. Просто стоило его один раз увидеть и услышать…

Так что совершенно резонен был упрек Лахтина, как-то оглядевшего публику и заявившего, что надо, мол, всех присутствующих переписать. «Сидят тут в рабочее время»…

Ходорковский им был никто, и они ему были никем. Но он менял людям мировоззрение на 180 градусов. Стоило только его увидеть и услышать…

– О, Андропова вспомнил! – засмеется Ходорковский, на которого и приходил народ «в рабочее время». Что поражало народ? То, как говорит, держится, выступает, формирует мысли. Им восхищались. Впрочем, как и Лебедевым. Вибрации их голоса, тембр, умение держать себя, отсутствие какой-либо игры, двойного смысла в словах, темы, которые они поднимали, и то, как поднимали, – все это не могло оставить публику равнодушной. Зрители чувствовали подъем и сопричастность к какому-то важному историческому событию. Разворачивающемуся на их глазах здесь и сейчас.

Да, шестым чувством мы все улавливали: в этих стенах определенно происходит что-то исторически важное.

Перешагивая порог зала суда, мы попадали в другой мир, оставляя свои проблемы и проблемки за дверями… Поведение подсудимых давало импульс нашему обыденному сознанию. Импульс к творчеству, уверенности в себе, максимализму. К бесстрашию в какой-то степени. Ходорковский и Лебедев существовали в невидимом обывателю мире – мире бизнес-процессов, сделок, законов. И им не надо было знать эти законы наизусть. Они все чувствовали. Лебедев чувствовал финансы, наш герой – нефтянку…

И вот народ попадал в этот их мир, и на заседаниях через этих обоих подключался к сопереживанию весь зал, включая судью… И не процесс шел – шла сама жизнь. Зрители, становившиеся очевидцами этой жизни, испытывали такой подъем духовного переживания, что чувствовали: выйдя за порог суда, уже не смогут жить и видеть мир по-старому, не имеют права погрязать в мелочах. Потому что вот она, жизнь настоящая…

И в том, другом мире, за порогом суда, как правило, мы все сталкивались с непониманием окружающих. Почти все. Автору этих строк в родной редакции, например, было сказано, что он излишне впечатлителен…

– Это твои личные субъективные ощущения…

Вскоре перед «впечатлительной» мной встала еще одна проблема – Ходорковский. Он менялся на глазах. Нет, не осунулся, не постарел… Хотя и это тоже. Потухшие глаза. В них не было прежних огоньков, не было больше этой голливудской улыбки несмотря ни на что. И вроде улыбался по-прежнему, а в глазах – тоска.

Нет, это не значит, что что-то в нем сломалось. Просто менялся. И менялся, прежде всего, характер. Это был уже не прежний, известный своей сдержанностью, спокойствием и невозмутимостью подсудимый. Повторюсь: стал кричать. И это был не привычный тихий сдавленный полушепот в моменты крайнего недовольства, от которого проступали мурашки по коже, а буквальный крик. Крик, заставлявший прокуроров отрывать головы от своих компьютеров, а судью – снимать очки и нервно теребить оправу…

Ходорковский стал позволять себе то, что Лебедев позволял себе с первого дня ареста. Лебедев не изменял этой своей манере со 2 июля 2003 года, когда на допросе у следователя положил ноги на стол, сразу продемонстрировав свое отношение. У Ходорковского семь лет тюрьмы все было иначе. Он никогда не писал язвительных писем и жалоб на следователей и прокуроров, называя их «бандой преступников» и «шпаной» и требуя привлечь к ответственности. Ходорковский искренне пытался объяснить, показать, доказать что-то судьям, прокурорам, следователям, которые, как ему казалось, просто в силу своей некомпетентности не понимают гражданское законодательство, специфику ценообразования, свободу договора и прочее… И уж тем более никогда Ходорковский не повышал голос и не срывался. А тут… Он кричал. Громко, раздраженно и зло. Он говорил язвительные речи. Он вступал в полемику. Временами, устав от чтения и писанины за своим раскладным столиком в «аквариуме», он откидывал голову и смотрел в одну точку. Словно четки, перебирал пальцами те же ручку, маркер, карандаш – все, что попадалось под руку. И под взгляд его в этот момент было лучше не попадаться. Взгляд был напряженный и, казалось, устремлялся на вас, будто его обладатель недоволен и вами тоже. Напряжение Ходорковского стремительно передавалось залу…

В редкие минуты напряжение, впрочем, улетучивалось. Ходорковский вдруг начинал шутить.

– Ну, пусть на митинг тогда выйдут к Госдуме, с плакатом постоят, выражают недовольство! – это про следователя Каримова и прокурора Лахтина, вопреки Гражданскому кодексу считающим, что свободы договора не существует.

– Платон… ну, не дерзи!.. – а это уже относилось к Лебедеву, чересчур, по мнению Ходорковского, спорившего с судьей.

Обалдевать от Ходорковского будет и судья. Он будет слушать его с неподдельным интересом, в кулуарах даже делиться впечатлениеями – что поражен уровнем его интеллекта и складом ума, что уважает его позицию, что, наконец, все понимает, но…

– Ха! Молчите, представитель государства! – а это, смеясь, Ходорковский требовал от представителя Российского фонда федерального имущества, до какого-то момента присутствующего на процессе постоянно, но никогда не объясняющего, какой же урон потерпело от ЮКОСа государство, которое он представляет, зато всегда автоматически поддерживающего все ходатайства обвинения…

Но эта смена настроения Ходорковского была сиюминутной. Потом им снова надолго завладевало напряжение, он уходил в себя, о чем-то размышлял в уже привычной позе – откинув голову и смотря в одну точку. И не приведи Господь поймать на себе его тяжелый взгляд…

– Нет, вообще, он так думает. Он ни на кого не смотрит. Он так всегда думает, смотря в одну точку. Даже в детстве он так всегда думал, – говорит мне мама Ходорковского Марина Филипповна. – Я тоже поначалу думала: с мальчиком, наверное, чего-то того… Вот иду с ним по улице. Все дети как дети. А он уставится в одну точку, молчит, лицо сосредоточенное. И так всю дорогу. Как полоумный, ей-богу. Я говорю: «Миш, что с тобой?». Он отвечает: «Не мешай. Я прокручиваю фильм целиком». Мы накануне фильм смотрели, и он потом в голове его восстанавливал по фрагментам. Потом я к этому его методу думать привыкла. А сначала тоже пугалась…

……………..

Этой его особенности пугались и в ЮКОСе – правда, уже от того, что Ходорковский всегда такой разный.

……………..

– На очередном совещании он нас всех разнес, – вспоминает бывший сотрудник ЮКОСа. – Как всегда, говорил полушепотом. Прошелся по всем, в том числе и по мне. Все разошлись по кабинетам. Через пять минут мне звонок, поднимаю трубку – он. «Александр… Я извиняюсь… Вы не думайте, что я… Я не сильно вас обидел?» Я держу трубку в руке и медленно схожу с ума. «А… Михаил Борисович… чего?» – говорю. И так он довольно часто после совещаний многим названивал. Ну, да, разносил часто, но это были обычные рядовые совещания с разбором полетов, как и в любой компании… Что извиняться?.. Мы все обалдевали от этих его звонков…

Спустя годы обалдевать от Ходорковского будет и судья. Он будет слушать его с неподдельным интересом, в кулуарах даже делиться впечатлениеями – что поражен уровнем его интеллекта и складом ума, что уважает его позицию, что, наконец, все понимает, но…

Но Ходорковский менялся день ото дня, и все сталкивались с тем, с чем не сталкивались ни в школе, ни дома, ни в институте, ни в комсомоле, ни даже в ЮКОСе – с его громким, переходящим в крик, голосом…

И эту новую черту в Ходорковском всем предстояло понять и принять. Как неизбежность, не сейчас, так потом все равно бы просочившуюся на поверхность…

А народ на него продолжал ходить. Народ – как результат всей его этой семилетней деятельности. Результат, к которому наш герой, может быть, и не стремился.

Но Ходорковский менялся день ото дня, и все сталкивались с тем, с чем не сталкивались ни в школе, ни дома, ни в институте, ни в комсомоле, ни даже в ЮКОСе – с его громким, переходящим в крик, голосом…

Прокуроры же обзывали этот народ проплаченными маргиналами. Прямо на заседаниях. И именно про этих людей прокуроры потом в «Комсомольской правде» скажут, что, мол, их специально нанимала защита – для поднятия репутации подсудимых…

Думаю, стоит отдельно рассказать о некоторых из тех, кто приходил в суд.

…………………

Ливан – завсегдатай всех столичных митингов, пикетов и акций протеста. Состоял в ОГФ, «Солидарности», коллеги иногда подозревали его в двойной работе на органы. Впрочем, от задержаний, побоев и штрафов Ливана эта возможная работа почему-то не спасала…

Итак. Однажды Ливан кинул в спортивную сумку молоток и вечером, когда стемнело, отправился к Хамовническому суду. Подойдя к Хамовникам, Ливан посмотрел сначала на пятачок суда, поежился – стояли приставы, потом кинул взгляд на окна зала № 7, затем перенес взгляд на противоположную сторону – многоэтажка. Аккуратно сверил, какие окна дома находятся на том же расстоянии, что и окна зала № 7. Что-то просчитал в уме и двинулся во двор многоэтажки…

…Утром прокурор Лахтин как обычно монотонным голосом читал обвинительное заключение прокуратуры по второму делу Ходорковского и Лебедева. Он так делал уже месяц, спугнув от скуки часть публики и журналистов.

Было тепло, май, солнечные лучи наполняли зал. Окна были приоткрыты…

– В организованную группу Ходорковского и Лебедева также входил административный персонал…

– Банду Путина под суд! Позор! Банду Путина под суд!

– Роли в организованной группе были распределены следующим образом…

– Банду Путина под суд! Позор! Банду Путина под суд!

Это был Ливан. Он кричал из той самой многоэтажки. Накануне вечером он без проблем зашел в подъезд дома, поднялся на чердак, вбил в дверь принесенный замок, закрыл на ключ, чтобы вернуться сюда утром. Утром Ливан пришел не один. Участвовать в операции с ним вызвалась пенсионерка Здравомудрова (инвалид второй группы). Третий человек закрыл Ливана и Здравомудрову на замок, ключ положил себе в карман и ретировался – как и договаривались…

Когда на третий выкрик «Банду Путина под суд!» приставы испуганно стали закрывать окна в зале, они увидели следующую картину: пожилая женщина с костылем и в вязаной шапке, а рядом с ней небритый молодой человек лет тридцати держат плакаты и кричат… Молодой пристав зажмурился: не показалось ли. Открыл глаза – картина прежняя. Лишь заметил, что пожилая женщина еще и в солнечных очках…

Что интересно, операция Ливана удалась. Его слышали все, «аквариум», потупивший голову судья, прокуроры…

Брали Ливана и пожилую женщину долго. Точнее, их никак не могли взять. Ключ-то был унесен в неизвестном милиционерам направлении, а попытки выбить замок самостоятельно подручными средствами не удались. Так прошел час. Еще через час на место прибыло МЧС, замок выбит, Ливан и Здравомудрова доставлены в ОВД, статья – «хулиганка», штраф – 1000 рублей…

Жителям многоэтажки наказали внимательно следить за тем, кто входит в подъезд. Вход же на чердак стражи порядка зацементировали. Чтоб уж наверняка…

А Ливан и Здравомудрова через час уже сидели в суде. В качестве зрителей…

…………………

– Ну, кто так держит плакат?! Встаньте левее. Плакат на себя, распрямите. Два шага на меня. Еще, еще, еще… Стойте. Господи, все приходится объяснять!

Это Марина. Учительница русского языка и литературы в одной из крутых московских школ. Уверена: «Настоящие мужики сидят только в тюрьме». У нее неплохая зарплата. У нее есть машина. Ей чуть за сорок. Немного потрепанная жизнью, со своими сложностями и проблемами. Но в них она как-то ловко умела не погружаться и все свободное от своей крутой школы время проводила на конференциях «Солидарности» (в которой и состояла), митингах оппозиции, у выходов из метро (где раздавала листовки), ну и в Хамовниках. Где теперь на улице и отчитывала старушку-коллегу из «Солидарности», стоящую у дороги и протягивающую проезжающим машинам буклетики о процессе.

– Поближе к дороге встаньте! У вас же никто листовки не возьмет. Ну, как вы встали?!

Такой пикет напротив окон Данилкина собирался раз в неделю. Все два года. Каждый четверг. И каждый четверг Марина была дежурной на «объекте». Следила, чтобы все прошло нормально, сама стояла с буклетиками, сменяя других, потом сменяли ее. Но за все и всех отвечала она.

– Милая, – кричал ей амбал из джипа, выхватывая буклет, – и какая у тебя почасовая ставка за все это?

– Встань со мной, узнаешь!

И амбал уезжал. Листовки за день расхватывались неплохо. Водители их брали через одного, некоторые хамили, материли, другие улыбались и брали листовку, третьи улыбались, брали листовку и вдобавок сигналили…

Еще Марина была одной из тех, кто следил, чтобы у адвокатов всегда на столе были свежие цветы. Это про нее потом Ибрагимова и Лахтин скажут «Комсомольской правде», что у защиты, мол, был «специальный человек, который следил, чтобы цветы в вазах не прокисали». Прям так и сказали – «не прокисали»… Ну, и, естественно, по их логике, Марине и остальным Ходорковский за это платил.

Хотя ни Марине, ни остальным ни он, ни защита ничего не платили. Все покупалось на профсоюзные взносы в «Солидарности» и собственные деньги.

Потом Марина разбила машину: «Представляешь, еду по Садовому, вроде все нормально, и вдруг подрезаю мужика, а он следующего, я закрываю лицо руками…» Машина вдребезги, у Марины – ни одной царапины. Но теперь так часто ходить в Хамовники не могла – нужно было оплачивать ремонт «мужиков» и кредит за свою разбитую машину, которая уже была в металлоломе. Марина погрузилась в частные уроки и дополнительные занятия в школе. Прибегала на заседания урывками, минут на 20: «Только одним глазком поглядеть на них, убедиться, что живы. Бледные. МБХ что-то какой-то грустный». И убегала.

Она была одной из тех, кто организовал флешмоб у суда в дни оглашения приговора. И хотя боялась, что «придут всего две-три калеки и один Шендерович», пришли полторы тысячи человек…

Ну, а после 14-летнего приговора и интервью Данилкина на Первом канале («Меня ломали, но я не сломался»), Марина окончательно удостоверилась в том, что «настоящие мужики – только в тюрьме».

………………….

…Е. Г. – родственница Сахарова (тетки были родными сестрами), коренная ленинградка, преподает в Санкт-петербургском университете. Генетику. За плечами – 75 лет. Интеллигентка. Профессор. По приезде в Москву на суд («больно на это смотреть») бегает вместе с молодежью из суда по столичным крышам, где пьет красное вино и слушает разговоры молодых. Да и сама рассказывает про свою жизнь так, что дух захватывает. В ее питерской квартире мы – молодежь из суда – всегда будем останавливаться по приезде в Питер. Без всяких стеснений.

Между лекциями в своем университете она иногда занимается вот чем: берет речь известных людей, высказавшихся в поддержку Ходорковского – Ахеджакову, Юрского, Ефремова – делает много экземпляров на своем принтере, распечатывает и разносит по почтовым ящикам своего и ближних районов. А живет она в самом центре Питера – Владимирская, Достоевская, Невский, площадь Пяти углов…

– Клянусь, лично потом проверяла: ни один из жильцов листки не выкинул… – говорила она мне.

Таким «хулиганством» Е. Г. занимается второй раз за свою взрослую жизнь. Первый раз – в 1991-м. Раскидывала по ящикам (у нее одной тогда появился первый принтер – друзья привезли из-за границы) речь Ельцина…

– Было так страшно, я занавесила окна и распечатывала до поздней ночи, а с утра шла и распихивала в магазинах, трамваях. Люди кидались и читали, а я убегала…

Не сумасшедшая, не правозащитница, митингов не выносила и никогда на них не ходила, вечера коротала за чтением диссертаций учеников («разучились писать совсем»), немного одинокая (муж умер, сын жил отдельно), – она радовалась, когда мы приезжали к ней из Москвы. Потому что вечерами можно было говорить только об одном. В университете об этом особо не поговоришь. Некоторые отшатывались, другие наоборот – под ее воздействием посещали Хамовники в Москве, третьим она перестала подавать руку – например 80-летнему профессору, «зло отзывавшемуся о Ходорковском». И еще. Ей было лично стыдно, что Путин «и вся эта шпана» из ее города и университета…

Просила, чтобы институт чаще отправлял ее в Москву на симпозиумы и конференции по генетике. Отпускали. Симпозиумы часто «прогуливала» в пользу Хамовников…

– Знаешь, генетика мне уже неинтересна, – как-то говорила она мне. – Я ей отдала всю себя. Хватит. Для меня сейчас главней вот это… Мне больно и стыдно.

Родственники ее не понимали, иногда подтрунивали.

– Мой сын, его семья, их друзья – хорошие успешные ребята. Но пока в силу возраста живут другой жизнью, другими интересами. Они знают, что где-то там есть Ходорковский и вся его история. Знают, за что его посадили. Но в подробности не вдаются. Это их не отягощает. Я не осуждаю. Молодость…

Глава 35

Он и Платон

– Дьявол кроется в деталях. Так что давайте это проверим еще раз, а то, может, Лахтину опять что-то в глазик попало…

В зале – смех, судья морщится, Лахтину все равно. Так о методах работы прокурора, конечно же, отзывается Платон Лебедев. Ну, а кто еще? Представить в этом амплуа Ходорковского, согласитесь, трудно. Такие разборы полетов, а иногда и похлеще, Лебедев проводил в суде каждый день. Словно на совещании в «МЕНАТЕПе»…

– Дьявол кроется в деталях, – часто о чем-то сосредоточенно думая, повторял он. И в этом весь он, Платон Лебедев. Угодивший в тюрьму на три с половиной месяца раньше Ходорковского. Официально – как подозреваемый в преступлении. Неофициально – и это все понимали – как заложник.

Это про него, арестованного в госпитале имени Вишневского (схватило сердце) прокурор Лахтин потом будет везде и всюду говорить, что тот, мол, не являлся на повестки в прокуратуру и вообще «пытался скрыться» от органов дознания… Это Лебедев-то «пытался скрыться», у которого за две недели до ареста дочка родилась…

Оба понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Как медиумы, принимали сигналы друг друга, трансформировали их и в свойственной каждому индивидуальной форме направляли эти сигналы в дело, в работу.

Без Лебедева книга о Ходорковском была бы не полной. Мы уже как-то привыкли, что он на втором плане, что, говоря о Ходорковском, мы, да, конечно, и Лебедева имеем в виду, но почему-то всегда говорим в единственном числе. «Когда освободят Ходорковского», «Ходорковский сидит», «дело Ходорковского» и т. д. Лебедеву нисколько не обидно, Ходорковскому – наоборот. Он даже просит СМИ, если у них обоих берут интервью, «напирать в вопросах в основном на Платона».

Но они оба уже давно одно целое. Они друг друга обожают.

Внешне незащищенный, до какого-то момента тихий Ходорковский и он, казалось бы, баловень судьбы, всегда с той самой накрахмаленной уверенностью по жизни… Ходорковскому импонирует его волевое начало, Лебедеву в Ходорковском импонирует все, за исключением некоторых моментов. Ну не надо говорить этому «псевдопрокурору Лахтину», у которого шпаргалки на столе, а в компьютере – следователь Каримов, – не надо говорить ему «уважаемый прокурор Лахтин».

Платон так и передразнивал при всех Ходорковского в суде. Выступал Ходорковский, а следом за ним Лебедев, и нарочито растянуто начинал свою речь:

– Глубоко УВА-ЖА-ААА-ЕМЫЙ мною (зал лежал, Ходорковский стеснительно опускал глаза) прокурор, точнее, псевдопрокурор Лахтин опять врет суду.

– Эти комментарии можно не слушать! – нервничал Лахтин.

– Платон Леонидович, замечание! – традиционно доносилось от судьи.

А Лебедеву хоть бы хны. В суде между ним и Ходорковским установилась связь. Оба понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Как медиумы, принимали сигналы друг друга, трансформировали их и в свойственной каждому индивидуальной форме направляли эти сигналы в дело, в работу. Так выстраивали свою линию поведения, свою каждодневную жизнь, свою защиту.

Ходорковскому, казалось, не хватало хулиганистого азарта, язвительности. Уж слишком внешне интеллигентный и воспитанный он был. Представить его советующим Лахтину обратиться за помощью в Кащенко, согласитесь, весьма трудно. Это уже будет не Ходорковский. Но зрителей его вежливое обращение «уважаемый прокурор» порой тоже раздражало. Да так, что по рядам проносился шепот: «Да не уважаемый он, не уважаемый… Ну, Михаил Борисыч…».

На один и тот же вопрос судьи, были ли они судимы ранее, Ходорковский ответил: «Да, в 2005 году», Лебедев: «Да, преступным приговором Мещанского суда».

Вообще, характер и поступки Лебедева преображали черты Ходорковского – его сдержанность, интеллигентность. Рядом друг с другом они испытывали вдохновение, заряжались…

На первый взгляд, незащищенный от внешнего мира Ходорковский и Лебедев, внешне ничего не боящийся и самоуверенный. Он относился к Ходорковскому с каким-то трепетом что ли. Часто можно было увидеть картину, как они оба стоят в «аквариуме», разговаривая с адвокатами.

Ходорковский напряжен, Лебедев кладет ему руку на плечо. И вот так они стоят и слушают адвокатов…

Щепетильный, пунктуальный, Платон Лебедев не пропускает и не прощает мелочей. Даже с какой-то порой болезненной педантичностью. «Дьявол кроется в деталях», – если не девиз, то любимое выражение. С каждой деталью работает подолгу, показывая ее с разных ракурсов. Вывод часто один – «не годится, не позорились бы». А уж если это крупная ошибка, то все… «Ваша честь, свидетельского иммунитета у подельника Лахтина – Каримова нет. Сюда его, на трибуну!»

Строг, но справедлив. К прокурорам обращается не иначе как «подставные», следователей и всех, кто причастных к делу ЮКОСа, называет «шпаной». На время процесса по просьбе всего боящегося судьи Данилкина от употребления этого термина согласится временно отказаться. В обмен на то, что судья все же будет делать прокурорам замечания. Судья слово часто не сдерживал. Лебедев каждый раз публично напоминал о договоренностях. Данилкин молчал.

Такое отношение к прокурорско-следовательскому институту не показное, а образ жизни. Рядовыми исполнителями этих людей не считает. Да, все вместе с зачинателями дела ЮКОСа из высших эшелонов власти – «шпана». Причем, по Лебедеву, в прямом смысле этого слова. Даже не раз приводил судье определение термина из словаря Ожегова… «Шпана» – потому что заинтересована, потому что – и в этом с ним согласен Ходорковский – доходы «шпаны» с 2003 года выросли в разы. Например, в разы выросли доходы у прокурора Лахтина, всегда для виду катающегося на метро и ходящего в мундире круглый год…

Лебедев своенравен. Сидит в «аквариуме», положив ногу на ногу. Абсолютно свободен. Раскрепощен. Жует жвачку. Что не может не раздражать. «Жвачку-то выньте изо рта, когда с прокурором говорите», – прокурор Ибрагимова. Ноль внимания. Презрения нет. Просто ноль внимания. И это еще больше раздражает. «Хам, хам, хам!..» – возбужденно кричит Ибрагимова. И дальше уже смешит весь зал. – «Привыкли быть там у себя на лидирующих позициях…»

И на язык в том числе. Взгляд орлиный. Чертовски обаятелен.

– Орел, в общем, – вдыхают поклонницы всех возрастов, которых я лично за все время процесса насчитала от пяти до десяти, хотя наверняка их больше…

Лебедева обожают. Как и на Ходорковского, на Лебедева собираются аншлаги во время дачи им показаний.

Мужчины любят его за четкость мысли, хулиганистый слог, женщины – за все вместе взятое. Судья, когда выступает Лебедев, всегда нервничает и держит наготове молоток – чтобы стукнуть по столу, или ручку – чтобы записать тысячное замечание в протокол…

– Пишите, пишите, Ваша честь, – не останавливаясь и боясь потерять мысль (а говорит в этот момент, как правило, о «шулерстве» Лахтина), мимоходом бросает Лебедев.

Сначала судья, не встречавший еще такого в своей практике, балдел. Потом решил повторять: «Я заношу вам повторное замечание».

– Я понял, понял. Заносите, Ваша честь… Итак, идем дальше.

Эмоционален и свободен в проявлении чувств. Когда приходит красивая жена Маша, расплывается в улыбке. Просит Ходорковского поменяться с ним местами, чтобы быть ближе…

– И обязательно купи им мороженое. Много! – всегда кидает, когда Маша уходит и даже показывает руками – как «много».

Ходорковский в проявлении чувств при приходе жены менее эмоционален. Он разговаривает с Инной глазами. Часто ее чем-то смешит. Иногда они так подолгу беседуют глазами, что ими не может не любоваться судья – уставится на них, как в кино, и даже не слушает, что там в данный момент читает Лахтин… А Ходорковский показывает Инне глазами на Лахтина, подносит палец к виску, косит глаза… Инна смеется. Судья смотрит на них, забыв обо всем на свете…

Ходорковский и Лебедев разные. Ходорковский – гораздо публичнее, строго в рамках бизнеса себя к моменту ареста уже не держащий. Не для формы, а с головой погружавшийся в общественные проекты, не для формы, а осознанно спонсирующий политические партии. Словом, к 2003 году коллеги по цеху вполне справедливо могли про него сказать: «Мы его теряем». И его действительно теряли стремительно. И он терялся среди них. Окончательно и бесповоротно. Лебедев был менее публичен, не закрывался работой, но и за ее рамки не выходил. Это была частная жизнь частного успешного человека. Занимающегося частной благотворительностью, но в общественные проекты, политику и все то, во что так стремительно втягивался его друг и партнер, не ввязывающегося. Не то чтобы это его не интересовало. Он понимал, что где-то там есть другая жизнь, со своими бедами и трудностями, но…

– Последние года три-четыре до ареста у меня было ощущение суперкомфорта работы. Понимаете, замечательное ощущение комфортности работы, – говорил он нам с Муратовым и Ростом на очном интервью. – Конечно, коллеги (и опускал руку на плечо Ходорковского. – Примеч. ред.) к этому тоже прикладывали определенные усилия. Комфортно было работать. Некогда было, с сожалением могу сейчас констатировать, слишком глубоко задумываться о той параллельной грязи и рисках, которые существуют в стране. Ну, иногда что-то читаешь в газетах, видишь по телевизору… Но затягивание в комфортную работу притупляет, что ли, чувствительность ко многим темам, которые на самом деле есть и были, оказывается. Ты их не то что вовсе не замечал, но по-другому оценивал. А сейчас, когда это коснулось себя любимого, ну что ж!..

Возвращаясь к суду, скажу, что там Платон Лебедев был разным. Внешне – балагур, да. Но сказать, что он только и делал, что развлекал и эпатировал публику, было бы неверно. Он был разным. Он мог частенько, как и Ходорковский, сидеть, о чем-то задумавшись. Он мог быть печальным, грустным, сильно сосредоточенным. Он мог прямо во время заседания после очередной своей речи и тысячных объяснений суду о том, что при хищении не может одновременно появляться выручка и прибыль, – он мог, проговорив это все, опуститься на место, откинуть голову к стене «аквариума», закрыть глаза и о чем-то надолго задуматься, а потом вдруг тихо произнести: «Устал…».

Глава 36

Последнее слово

Наступил октябрь. Дожди, сопровождаемые сильным ветром, шли без остановки. Почти каждый день. Приближалась развязка. Вот-вот прокуроры должны были назвать суду сроки, к которым надо приговорить подсудимых. 22 октября 2010-го ближе к вечеру назвали – 14 лет каждому. Через три дня исполнилось ровно семь лет с момента ареста Ходорковского. А еще через неделю…

Ходорковский выступил со своим последним словом. В котором было выражено все, что накопилось и за два года, и за эти семь лет. Без купюр.

– Уважаемый суд! Уважаемые присутствующие! Сегодня для меня очередная возможность оглянуться назад. Я вспоминаю октябрь 2003 года. Последний мой день на свободе. Через несколько недель после ареста мне сообщили, что президент Путин решил: я должен буду «хлебать баланду» восемь лет. Тогда в это было сложно поверить. С тех пор прошло уже семь лет. Семь лет – достаточно большой срок, а в тюрьме – особенно. У всех нас было время многое переоценить и переосмыслить. Судя по смыслу выступления прокуроров: «Дайте им 14 лет» и «Наплюйте на прежние судебные решения», за эти годы меня опасаться стали больше, а закон уважать – еще меньше. <…>

Не хочу сейчас возвращаться к юридической стороне дела. Все, кто хотел что-то понять, – давно всё поняли. Думаю, признания вины от меня никто всерьез не ждет. Вряд ли сегодня кто-нибудь поверит мне, если я скажу, что похитил всю нефть собственной компании. Но также никто не верит, что в московском суде возможен оправдательный приговор по «делу ЮКОСа». Тем не менее я хочу сказать о надежде. Надежда – главное в жизни.

Я помню конец 80-х годов прошлого века. Тогда мне было 25. Наша страна жила надеждой на свободу, на то, что мы сможем добиться счастья для себя и для своих детей. Отчасти надежда осуществилась, отчасти – нет. Наверное, за то, что надежда осуществилась не до конца и не для всех, несет ответственность все наше поколение, в том числе и я. Я помню и конец прошлого десятилетия. Тогда мне было 35. Мы строили лучшую в России нефтяную компанию. Мы возводили спорткомплексы и дома культуры, прокладывали дороги, доразведывали и разрабатывали десятки новых месторождений, начали освоение восточносибирских запасов, внедряли новые технологии – в общем, делали то, чем сегодня гордится «Роснефть», получившая ЮКОС. Благодаря значительному увеличению добычи нефти, в том числе и в результате наших успехов, стране удалось воспользоваться благоприятной нефтяной конъюнктурой. У нас у всех появилась надежда, что период потрясений, смуты – позади, что в условиях достигнутой огромными трудами и жертвами стабильности мы сможем спокойно строить новую жизнь, великую страну.

Увы, и эта надежда пока не оправдалась. Стабильность стала похожа на застой. Общество замерло. Хотя надежда пока живет. Живет даже здесь, в зале Хамовнического суда, когда мне уже без малого 50 лет. С приходом нового президента, а с того времени прошло уже больше двух лет, у многих моих сограждан тоже вновь появилась надежда. Надежда, что Россия все же станет современной страной с развитым гражданским обществом. Свободным от чиновничьего беспредела, от коррупции, от несправедливости и беззакония.

Ясно, что это не могло случиться само собой и за один день. Но и делать вид, что мы развиваемся, а на самом деле стоять на месте и пятиться назад, пусть и под личиной благородного консерватизма, – уже невозможно и просто опасно для страны. Невозможно мириться с тем, что люди, называющие себя патриотами, так отчаянно сопротивляются любому изменению, ограничивающему их кормушки или вседозволенность. Достаточно вспомнить ст. 108 УПК РФ – арест предпринимателей или чиновничьи декларации о доходах. А ведь именно саботаж реформ лишает нашу страну перспектив. Это не патриотизм, а лицемерие. Мне стыдно смотреть, как некоторые, в прошлом уважаемые мной люди, пытаются оправдывать бюрократический произвол и беззаконие. Они обменивают свою репутацию на спокойную жизнь в рамках сложившейся системы, на привилегии и подачки. К счастью, такие – не все, и других всё больше.

Я горжусь тем, что среди тысяч сотрудников ЮКОСа за 7 лет гонений не нашлось тех, кто согласился бы стать лжесвидетелем, продать душу и совесть. Десятки человек испытали на себе угрозы, были оторваны от родных и близких, брошены в застенки. Некоторых пытали. Но, теряя здоровье и годы жизни* люди сохранили то, что сочли для себя главным, – человеческое достоинство. Те, кто начинал это позорное дело – Бирюков, Каримов и другие, – тогда презрительно называли нас «коммерсантами», считали быдлом, готовым на все, чтобы защитить свое благополучие, избежать тюрьмы. Прошли годы. Кто оказался быдлом? Кто ради денег и из трусости перед начальством врал, пытал, брал заложников? И это они называли «государевым делом»!

Стыдно. Мне стыдно за свое государство.

Ваша честь, я думаю, мы все прекрасно понимаем: значение нашего процесса выходит далеко за пределы наших с Платоном судеб, и даже судеб всех тех, кто безвинно пострадал в ходе масштабной расправы над ЮКОСом, тех, кого я оказался не в состоянии защитить, но о ком я не забываю, помню каждый день. Спросим себя: что сегодня думает предприниматель, высококлассный организатор производства, просто образованный, творческий человек, глядя на наш процесс и полагая абсолютно предсказуемым его результат? Очевидный вывод думающего человека страшен своей простотой: силовая бюрократия может все. Права частной собственности нет. Прав у человека при столкновении с «системой» вообще нет. Будучи даже закрепленными в законе, права не защищаются судом. Потому что суд либо тоже боится, либо является частью «системы». Стоит ли удивляться, что думающие люди не стремятся к самореализации здесь, в России? Кто будет модернизировать экономику? Прокуроры? Милиционеры? Чекисты? Такую модернизацию уже пробовали – не получилось. Водородную бомбу, и даже ракету, сделать смогли, а вот свой хороший, современный телевизор, свой дешевый, конкурентный, современный автомобиль, свой современный мобильник и еще кучу современных товаров – до сих пор не можем. Зато научились красиво демонстрировать производимые у нас чужие, устаревшие модели и редкие разработки российских изо – бретателей, которые если и найдут применение, то не у нас, за границей.

Прав у человека при столкновении с «системой» вообще нет. Будучи даже закрепленными в законе, права не защищаются судом. Потому что суд либо тоже боится, либо является частью «системы».

Что случилось с прошлогодними президентскими инициативами в области промышленной политики? Похоронены? А ведь они – реальный шанс слезть с сырьевой иглы. Почему похоронены? Потому что для их реализации стране нужен не один Королев, и не один Сахаров под крылом всемогущего Берии и его миллионного войска, а сотни тысяч Королевых и Сахаровых, защищенных справедливыми и понятными законами и независимыми судами, которые дадут этим законам жизнь, а не место на пыльной полке, как в свое время Конституции 1937 года. Где эти Королевы и Сахаровы сегодня? Уехали? Готовятся уехать? Опять ушли во внутреннюю эмиграцию? Спрятались среди серых бюрократов, чтобы не попасть под каток «системы»? Мы, граждане России, патриоты своей страны, можем и должны это изменить. Как сможет Москва стать финансовым центром Евразии, если наши прокуроры в публичном процессе прямо и недвусмысленно, как 20 и 50 лет назад, призывают признать стремление к увеличению производства и капитализации частной компании преступно-корыстной целью, за которую надо сажать на 14 лет?

<…> Страна, которая мирится с тем, что силовая бюрократия в своих интересах, а вовсе не в интересах страны, держит по тюрьмам – вместо и вместе с преступниками – десятки, если не сотни тысяч талантливых предпринимателей, управленцев, простых граждан, – это больная страна. Государство, уничтожающее свои лучшие компании, готовые стать мировыми чемпионами, государство, презирающее своих граждан, доверяющее только бюрократии и спецслужбам, – больное государство.

Надежда – главный движитель больших реформ и преобразований, залог их успеха. Если она угаснет, если сменится глухим разочарованием – кто и что сможет вывести нашу Россию из нового застоя?

Я не преувеличу, если скажу, что за исходом этого процесса следят миллионы глаз по всей стране, по всему миру. Следят с надеждой, что Россия все-таки станет страной свободы, где закон будет выше чиновника. Где поддержка оппозиционных партий перестанет быть поводом для репрессий. Где спецслужбы будут защищать народ и закон, а не бюрократию от народа и закона. Где права человека не станут больше зависеть от настроения царя. Доброго или злого. Где, наоборот, власть будет зависеть от граждан, а суд – только от права и Бога. Хотите – называйте это совестью. Я верю, так – будет. Я совсем не идеальный человек, но я – человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется – у меня не будет колебаний. Моя Вера стоит моей жизни. Думаю, я это доказал. А ваша, господа оппоненты? Во что вы верите? В правоту начальства? В деньги? В безнаказанность «системы»?Я не знаю. Вам решать.

Я совсем не идеальный человек, но я – человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется – у меня не будет колебаний. Моя Вера стоит моей жизни.

Ваша честь! В ваших руках гораздо больше, чем две судьбы. Здесь и сейчас решается судьба каждого гражданина нашей страны. Тех, кто на улицах Москвы и Читы, Питера и Томска, иных городов и поселков рассчитывает не стать жертвой милицейского беззакония, кто завел свой бизнес, построил дом, добился успеха и хочет, чтобы это досталось их детям, а не рейдерам в погонах, – наконец, тех, кто хочет честно исполнять свой долг за справедливую зарплату, не ожидая ежеминутно, что будет под любым предлогом уволен коррумпированным начальством. Не в нас с Платоном дело, во всяком случае – не только в нас. Дело в надежде для многих наших сограждан. В надежде на то, что суд завтра сможет защитить их права, если каким-то очередным бюрократам-чиновникам придет в голову эти права нагло и демонстративно нарушать.

Ваша честь, я знаю, есть люди (я называл их в процессе), которые хотят оставить нас в тюрьме. Оставить навсегда! В общем, они это не скрывают, публично напоминая о существовании «вечного» «дела ЮКОСа». Потому что хотят показать: они выше закона, они всегда добьются того, «что задумали». Пока добились обратного: из нас – обычных людей сделали символ борьбы с произволом. Это не наша заслуга. Но им необходим обвинительный приговор, чтобы не стать «козлами отпущения». Я хочу надеяться, что суд с честью выдержит их психологическое давление. А давление будет. Мы все знаем, как и через кого оно будет происходить. Я хочу, чтобы независимый суд стал реальностью и буднями моей страны, чтобы слова о «самом справедливом суде в мире», рожденные в «совке», перестали столь же иронично звучать сегодня. Чтобы мы не оставили в наследство нашим детям и внукам опасные символы тоталитарной системы. Ваша честь, я готов понять, что вам очень непросто, может быть, даже страшно, и желаю вам мужества. Все понимают, что ваш приговор по этому делу – каким бы он ни был – станет частью истории России. Более того, он ее будет формировать для будущих поколений. И вы это понимаете лучше других. Все имена останутся в истории – и обвинителей, и судей – так же, как они остались в истории после печально известных советских процессов. Ваша честь, у меня все.

Когда Ходорковский окончил, все молчали. Несколько секунд. Оторопь – ничего не сказать. В зале было оцепенение. У каждого присутствующего оборвалось что-то внутри…

Выдержав паузу, хотя по закону судопроизводства мог и не выдерживать, судья поинтересовался у Лебедева, будет ли тот что-то говорить и, получив ответ: «Свое последнее слово я скажу в другом месте и в другом суде», объявил:

– Дата оглашения приговора 15 декабря…

Глава 37

Ходорковский жалеет Путина

Но 15-го числа не случилось. Дальнейшие события опишу пунктиром. Объявление на двери суда – «Переносится на 27 декабря». На следующий день – прямой телемост «Путина с народом». Слова «Российский суд – самый гуманный суд в мире». «Я, как известный персонаж Владимира Высоцкого, скажу: вор должен сидеть в тюрьме», «исхожу из того, что доказано судом», «суровые приговоры за хищение – норма в других странах. У нас гораздо либеральнее».

И, как всегда, лицо премьера при упоминании фамилии Ходорковского было злым, а голос нервным…

И, как всегда, лицо премьера при упоминании фамилии Ходорковского было злым, а голос нервным… Вроде все старое и пора уже привыкнуть, но так демонстративно – с прямым указанием суду, что ему делать, еще не было…

А Ходорковскому нервов премьера по его, Ходорковскому, поводу было жалко. Что он так не бережет и растрачивает себя. Правда. Ему было жалко Путина как человека. Как личность.

И впервые за много лет он решит пожалеть премьера публично. Буквально накануне приговора. Рисковать в принципе было нечем – на приговор уже ничего не влияло.

И впервые за много лет он решит пожалеть премьера публично. Буквально накануне приговора. Рисковать в принципе было нечем – на приговор уже ничего не влияло, а его публичная жалость и напутствие к Путину быть хоть чуточку добрее к народу (о себе и речи не шло) – тем более уже не могли ни на что повлиять. Это был очень эмоциональный текст. Очень личностный. Впервые Ходорковский писал так. Точно, емко, хлестко. Как настоящий публицист. Каковым он собственно к тому времени окончательно и стал. В тексте – ни агрессии, ни жестокости, ни презрения. Да и он не производил впечатления униженного и оскорбленного. Просто выразил то, что почему-то не могли выразить мы на свободе. А он по ту сторону, в тюрьме, смог…

И еще. Впервые позволил себе стеб, что, конечно, было для него ново…

– Признаюсь, во время предновогоднего телемарафона нашего «национального лидера» я с трудом сдерживал раздражение. Когда знаешь, даже из СМИ, что происходит в стране, ощущение, что тебя держат за малолетнего несмышленыша, – неприятно. Однако после первых эмоций пришло иное чувство – чувство жалости к этому уже немолодому человеку, такому бодрому и такому одинокому перед бескрайней и беспощадной страной. Заметно – он не в состоянии оторвать себя от ставшего неподъемным «весла» выстроенной им самим чудовищной «галеры». Галеры, равнодушно плывущей по судьбам людей. Галеры, на которой гражданам России все чаще мерещится черный пиратский флаг.

С ним никто не спорил «в эфире» – не тот «формат». Но и убеждал он не нас – себя. Что во всем прав, что «рулит», что все еще «на месте». Но будучи, очевидно, человеком неглупым, Путин прекрасно все понимал. Он привычно «рычал» на оппозицию, которая, «придя к власти, разворует страну», а в поседевшей голове несомненно мелькала мысль: «Это ведь при мне, а не при «них» коррупция выросла в 10 раз, при мне, а не при «них» имеющие власть бюрократы стали богатейшим сословием России».

И, вероятно, вспоминалась злая, но справедливая мысль его финансиста Кудрина, что невозможно с пользой для страны вложить в экономику шальные нефтегазовые доходы, поскольку «вертикаль» разворует все, все обратит в прах, растащит по бездонным и бесчисленным карманам… Его, «путинская», «вертикаль», его галера, его «подарок» России.

Устав от горьких упреков, он еще скажет, что «если система не работает, то нельзя же сидеть сложа руки», что пусть хоть «ручное управление»…

Он вспомнит Гусь-Хрустальный[24] и свое поручение «разобраться». А потом, возможно, с раскаянием сообразит, что жаловались ему те женщины в октябре 2009 года, и тогда же он решил – все в порядке, несправедливость устранена, «вертикаль» сработала… Теперь же, оказывается, на самом деле в городе еще целый год продолжался бандитско-милицейский беспредел, завершившийся грандиозным скандалом ноября 2010 года. Уже после Кущевской, после жутких слов губернатора Ткачева, что таких «кущевских» по всей России – море безбрежное…

А дальше – на неизбежный вопрос о Манежной в Москве, Сенатской в Питере, Ростове-на-Дону, об Ижевске, о Солнечногорске, Люберцах – он привычно включит свой «стальной взгляд», традиционно грубо съязвит о «бородатых либералах». Кто привиделся ему? Лимонов? Чуров? Может быть, покойный Солженицын?

Но себя не обманешь. Тысячи и тысячи внезапно озверевших подростков – слишком яркий сигнал: наши дети не видят для себя жизненных перспектив. Грозный и очевидный результат его, путинской, «стабильности». Русские дети и дети народов Кавказа. Такая похожая, жалкая злоба, такое общее ощущение ненужности и беззащитности вне стаи… Они – наше будущее, они – наше горе, они – самый трагичный итог десятилетия «вставания с колен», когда есть деньги, но нет сострадания…

Скоро наступят светлые, праздничные дни. Мы будем желать друг другу добра и счастья. Это – мудрая традиция. Вот и я желаю Путину добра и терпимости, чтобы его не боялись, но любили.

Он все понимает, но «держит марку», – ему «не стыдно». Он так и заявил – «не стыдно». Пусть так. Пусть стыдно – нам. Ведь это мы позволили себе, ему, им стать такими жестокими, какими стали. Любовь к собакам – единственное искреннее, доброе чувство, прорывающее ледяной панцирь «национального символа» начала 2000-х. Любовь к собакам, как и любовь к футболу у этих детей, заменившая любовь к людям… Человек в таком панцире счастлив быть не может.

«Вас все боятся» – страшный комплимент, прозвучавший с экрана. Нужно ли нам, чтобы Россия снова строилась на жестокости? Хотим ли мы, чтобы наши дети доказывали, чего на самом деле надо бояться?

Скоро наступят светлые, праздничные дни. Мы будем желать друг другу добра и счастья. Это – мудрая традиция. Вот и я желаю Путину добра и терпимости, чтобы его не боялись, но любили. Пусть не все, но искренне, бескорыстно, и не только собаки. Это и будет его настоящее счастье. А нашу страну мы обустроим сами. Без злобы и зубовного скрежета. Без выдуманных врагов и корыстной «вертикали». Все вместе. Для детей и внуков. Мы сумеем. Мы ведь народ. А она – наша. Россия. Счастья вам, люди[25].

Это один из лучших его текстов. Чистая эмоция на сказанное Путиным. Эмоция, которую он себя впервые позволил публично. На бумаге. У него, правда, будут сомнения – давать или не давать текст в печать. Решился дать. И какое счастье, что решился…

А жене Инне перед приговором скажет: «Готовь вещи». Она вопросов не задаст. Привыкла за семь лет их не задавать. И с этого дня начнет шить робы для зоны, искать нужного размера ботинки на зиму, лето, осень и весну…

Жене Инне перед приговором скажет: «Готовь вещи». Она вопросов не задаст. Привыкла за семь лет их не задавать. И с этого дня начнет шить робы.

Семья была готова ко всему: и к новому приговору, и к новому сроку, и к новому этапу. Он научил их не обольщаться…

– Он просто фаталист, – говорит Инна.

То есть считает, что события в его жизни уже предопределены и изменить эту предопределенность нельзя?.. И это Ходорковский, о котором принято считать, что он человек исключительно практического склада ума, химик, прагматик, рационалист и т. д., и т. п.?..

Фаталист не фаталист, но однозначно – уже совсем другой человек, нежели раньше.

Глава 38

Второй приговор

В ночь на 27 декабря мы почти и не спали. Мы – это я и мои коллеги. В «Газете. ру» появилось то самое известное сообщение о том, что «Накануне оглашения приговора по делу ЮКОСа на судью Данилкина оказывается давление». Говорилось, что Данилкина за два дня до приговора доставляли в Мосгорсуд, что за ним приехали домой «несколько человек в штатском»… Издание ссылалось на источник в силовых структурах, по словам которого в это же время в Мосгорсуде, возможно, находилась Ольга Егорова, а также ожидался «приезд крупного начальства». И якобы от Данилкина желали увидеть подпись под приговором, предусматривающим более жесткое наказание, чем запросило обвинение. И, мол, если Данилкин не согласится, то начало оглашения приговора «будет отложено» «в связи с болезнью судьи»…

И в ту ночь мы все уже не уснули, гадая, что же выберет Данилкин. По телефону не общались, сидели в Скайпах (кажется, их не прослушивают).

– А что ей оставалось еще сказать? – спрашивала моя подруга Марина.

– Ничего не говорила бы, – отвечала я. Мы обсуждали пресс-секретаря Мосгорсуда Усачеву, чей комментарий стоял в конце статьи: «Ольга Александровна Егорова работает в суде 16 лет и хорошо знает особенности судебной системы. Общаться с судьями по делам и вмешиваться в отправление правосудия не только не принято, но и прямо запрещено законом. Тем более в случаях, когда судьи находятся на приговоре. Я призываю Вас не тиражировать слухи непроверенных источников. Цель распространения в СМИ таких мифов – создание нервозного медийного фона… К журналистике такого рода материалы не имеют никакого отношения»…

– Ага, мы так и думали… – переписывались мы. А утром поехали в то самое место, чтобы посмотреть, как мы все нервно смеялись, на «отправление правосудия»…

Судья не заболел. Оглашение заняло четыре дня. В двух словах условно эти четыре дня можно назвать так: «Рассказ о том, как судья Данилкин вместо приговора читал обвинительное заключение Генпрокуратуры». Схема оказалась проста: вместо слова «по данным следствия» вставляешь слово «суд установил»…

Чего уж лукавить – в каждом из нас сидела надежда. Она иногда отдалялась, иногда приближалась, но она была. Все два года нам казалось, что Данилкин может совершить подвиг.

Чего уж лукавить – в каждом из нас сидела надежда. Она иногда отдалялась, иногда приближалась, но она была. Все два года нам казалось, что Данилкин может совершить подвиг. Может, потому что он внешне был необычный судья. Вежлив, доброжелателен, предельно внимательно выслушивал подсудимых, с нескрываемым, как казалось, интересом на лице. Старался их понять, мучился, когда не понимал сложных финансовых вопросов, которые поднимал Лебедев, или сложных вопросов нефтянки, знатоком коей был Ходорковский. А уж когда эти двое читали суду свои длинные лекции (они же – показания), это был праздник не только для публики, заполнявшей в такие дни суд до упора, но и для Данилкина. На его лице была гордость за себя, за профессию, за них, за свою причастность ко всему этому Он чувствовал уникальность их обоих. Их масштаб. Мне даже иногда казалось, что Данилкин их любит и за то, что те оказались в его жизни, в его юридической практике, наконец, просто за то, что они такие…

Он кивал головой, когда те что-то объяснили. Помимо того, что он смеялся над прокурорами, он на прокуроров еще и кричал, когда те его доводили. Мелочи, да. Но не в каждом суде такие мелочи есть. А по сути – ни в одном.

Еще казалось, что он реально хочет разобраться в деле. Он часто задумывался, слушая Ходорковского и Лебедева. Опускал голову, когда они затрагивали больную тему – называли главных следователей, создавших это обвинение и сделавших на этом себе неплохую карьеру. А когда называли прямых заказчиков дела, опускал голову, как бы умоляя: «Давайте не будем. Я и так все понимаю»…

Он внушал нам маленький, но оптимизм. Надежду.

27 декабря 2010 года все надежды рухнули в одночасье. Со вступительного слова судьи, как только он приступил к оглашению приговора. «Суд установил, что Ходорковский и Лебедев совершили хищение нефти путем присвоения». Не «согласно обвинению», а «суд установил». Именно суд.

Читал без интонаций, быстро, еле слышно, заглатывая слова, спешил. Читал, что суд установил и хищение нефти, и хищение акций, и легализацию, и обман аудиторов… Читал. Но не свой приговор. И даже не приговор вовсе, а обвинительное заключение прокуратуры. Я раньше слышала, что такое бывает в 90 % российских судах: судья переписывает обвинительное заключение, переданное ему прокуратурой, и выдает его за приговор. Я лишь слышала об этом. А теперь…

Мои старшие коллеги-журналисты, гораздо опытнее меня, принесли с собой то самое обвинительное заключение Генпрокуратуры по второму делу Ходорковского и Лебедева, раскрыли и сверяли его по буквам, по запятой с тем, что читал Данилкин. Калька. Идентичность абсолютная. Просто вместо слов «по данным следствия», вставлял «суд установил»…

– Как же так, ребята? – спрашивала я своих коллег.

– Успокойся. Почти для каждого суда – это норма. Ну, норма это… Люди на этом руку набили.

И мы с коллегами все сверяли и сверяли имеющиеся у себя тексты обвинительного заключения с тем, что говорит Данилкин, и передавали в свои редакции: по тому эпизоду виновными признал, по другому, по третьему… Кстати, по распоряжению Данилкина журналистам вырубили трансляцию в другом зале. Почему он так не хотел, чтобы его видели больше журналистов?..

Кстати, о журналистах. Каждое утро нас держали на морозе возле суда и только потом запускали внутрь. То ли таково было распоряжение председательствующего, то ли службы судебных приставов, но стабильно каждый день по часу мы, огороженные железными заборчиками (как в гетто: вокруг все было оцеплено – ни души), стояли возле огромной урны и ждали, когда нас «запустят» на событие под названием «отправление правосудия»… В один из дней я увидела девушку-журналистку, скорее похожую на 13-летнего подростка или на молодую сотрудницу детской библиотеки. Что-то детское в ней самой было. Невыспавшаяся и явно чем-то недовольная в столь утренний час. В какой-то момент мы с ней поравнялись.

– Я ведь… – вдруг обратилась она ко мне. Голос был печален, – всегда каждый год в это время на утренниках в детских садах работаю. Пишу об этих маленьких Снегурочках, снежинках, хороводах вокруг елок… Каждый год в последних числах декабря меня всегда отправляли на утренники… А тут…

Ну, думаю, шутит. Шутит человек. Стою и молчу. Жду, когда скажет, мол, «а тут отправили на такой утренник – ничего себе – ха-ха-ха».

– Понимаете, так удобно мне всегда было, знала, что в 30-х числах у меня всегда утренники, дети, елки… – голос становился еще печальнее.

И я, наконец, поняла: она не шутит.

– А тут, – кинула она наполненный ужасом взгляд на здание суда, – так все сложно, долго, муторно… Ужас… Надолго все так. Не ХО-О-О-ЧУ… А наши отправили – я из многотиражки чеховской… А ведь могла уже на утреннике быть…

Я даже не знала, что сказать…

А вскоре открылись двери в суд, и я отправилась освещать свой «утренник». Эх…

Данилкин по-прежнему выезжал в своем «приговоре» на криминализированных штампах прокуратуры, от которых ранее кривил лицо, смеялся вместе с залом, слушая их из уст прокуроров. Но теперь он лица не кривил и с залом не смеялся.

Не смеялся теперь и зал. Видя уже совсем другого Данилкина. Обычного чиновника, обычного председателя районного суда Москвы, судью, каких тысячи по всей России… Он был бледный, невыспавшийся, затюканный работой, начальством…

И четыре дня дублировал в «приговоре» обвинительное заключение…

Прокуроры слушали свое обвинительное заключение в исполнении Данилкина равнодушно. Только Лахтин занимался делом – сверял читаемое судьей с обвинительным заключением. С ручкой следил за каждым абзацем, где пропускает судья, где обобщает, как обобщает тот или иной следовательский пассаж. Прямо на глазах у всех: журналистов, адвокатов, подсудимых.

Лебедев улыбался чаще. Ходорковский выглядел уставшим и, кажется, еще больше поседевшим. Но это только казалось, что он устал. На самом деле наш герой в эти минуты триумфально стартовал в твиттере.

А эти оба, слушая судью, были внешне спокойны. Задумывались, что-то читали, записывали. Лебедев улыбался чаще. Ходорковский выглядел уставшим и, кажется, еще больше поседевшим. Но это только казалось, что он устал. На самом деле наш герой в эти минуты триумфально стартовал в твиттере. Прямо во время того, как Данилкин читал приговор, Ходорковский в режиме реального времени закидывал в микро-блог ироничные комментарии по поводу всех двусмысленностей, нестыковок и сомнительных выводов Данилкина и следствия.

Как он это делал? Компьютера-то нет, а уж интернета – тем более… В общем, комментарии его появлялись в твиттере каким-то неведомым образом… Кто и как успевал передавать? Не знаю. Да и не важно это. Мысли его. Кто читал – понял.

Записи появлялись иногда с интервалом в несколько секунд. В большинстве из них приводились отрывочные цитаты из зачитанного Данилкиным и его, Ходорковского, краткие реплики «вдогонку» – «Бред», «Вы что-нибудь понимаете?», «Мозги закипели?» и т. п.

Обалдевший от появления в твиттере Ходорковского народ ринулся отвечать. Не успевали участники форума расправиться с одним блоком комментариев, у Ходорковского уже была готова кипа других. Его втянуло – ведь в режиме реального времени ему отвечали, спрашивали, и он мог отвечать…

«Судья говорит, что нефть Ходорковскому была «вверена». А 15 минут назад тот же судья сказал: X. не имел полномочий. Забыл? Или не сам писал?» – строчил он. – «Суд: «Признаю у ЮКОСа многомиллиардную прибыль». Откуда? Ведь вся нефть похищена? Еще одна «Данилкина загадка»».

В то время, когда суд называл сроки, премьер Путин пил чай с профессорско-преподавательским составом Высшей школы экономики.

«Суд: «Нарушались права миноритарных акционеров»». «Каких? В 2001 никаких миноритарных акционеров в дочерних добывающих компаниях не было».

Вспоминая цитаты из приговора, озвученные Данилкиным, слово «судья» ставил в кавычки: «Судья»: «У ЮКОСа похищено 347 млн т нефти, т. е. больше, чем произведено. Даже прокуроры отказались! У них глаза как тарелки были!» «Судья «установил», что Ходорковский не имел полномочий от акционеров на руководство компанией, и руководителем компании не являлся». Бред…»

«Зарплата всех сотрудников ЮКОСа названа «распределением похищенного»??????» «Напомню: этот «судья» установил: «Ходорковский и Лебедев скрывали консолидированную прибыль ЮКОСа от акционеров, но показывали ее рынку… для увеличения капитализации компании. Как вам перл?»»

На Данилкина, какой день читающего обвинительное заключение прокуратуры, никто внимания уже не обращал. Кроме разве что Лахтина, сверяющего все по своим листкам…

«Судья назвал «отмыванием» перевод денег от одной 100 %-ной «дочки» ЮКОСа – Yukos Capital другой «дочке» – ОАО «Юганскнефтегаз». Вы что-нибудь понимаете?»

«Суд решил: доводы Ходорковского о том, что он не изымал нефть, опровергаются тем, что он обвиняется в организации ее изъятия».

«Судья «пачками» признает вступившие в силу судебные решения ошибочными. В стране вообще есть закон?»…

И так далее в том же духе.

Отвечали твиттерцы Ходорковскому активно, ну и он не отставал… На Данилкина, какой день читающего обвинительное заключение прокуратуры, никто внимания не обращал. Кроме разве что Лахтина, сверяющего все по своим листкам…

Так что у Ходорковского дел в эти дни было выше крыши. Он опять пробовал себя в новом…

…На пятый день Данилкин, еще немного пооглашав обвинение, возьмет ровно полтора часа, чтобы пройтись по доводам Ходорковского и Лебедева. Ну, чтоб потом не упрекнули, что совсем не обратил на них внимание. В 16 часов 10 минут назвал сроки – 14 лет. Как и просила прокуратура.

– Будьте прокляты вы и ваши потомки, – как только судья назвал цифру «14», в зале раздался чей-то спокойный отрывистый голос. Это была Марина Филипповна Ходорковская. Судья дернулся. На сотую долю секунды. А затем снова продолжил что-то дочитывать… Но он понял, кто это кричал. Правда, за «нарушение порядка», выразившееся в комментировании чего бы то ни было вслух – за что он все 20 месяца выгонял зрителей – теперь выгонять кричавшего не стал…

В то время, когда суд называл сроки, премьер Путин пил чай с профессорско-преподавательским составом Высшей школы экономики. Что, как заметили тогда многие, было апогеем всего цинизма. Ходорковскому выносят приговор, а тот, кто прямо перед приговором сказал, что «вор должен сидеть в тюрьме», приезжает в оплот свободомыслия и встречается с ректоратом самого нашего либерального университета.

Научного руководителя школы, профессора Евгения Ясина, на встрече не было. Говорят, что заболел…

Эпилог

Через полтора месяца после сего события стали происходить удивительные вещи. А по сути, исполнялось обещание Ходорковского, данное им в августе 2009-го Данилкину – законного пути для вынесения обвинительного приговора он ему не оставит. Только наш герой здесь был уже ни при чем – события развивались помимо его воли и независимо от него. Законность пути, по которому в декабре 2010-го пошел Данилкин не то, чтобы была поставлена под сомнение, – она была опровергнута его же собственным помощником и пресс-секретарем… Отправившемуся в ту самую «Газету. ру» и открыто сказавшему, что приговор за шефа писал Мосгорсуд. Наташа Васильева, на которую этот Мосгорсуд немедленно объявил травлю, даже прошла детектор лжи, который признал ее правоту, а также то, что действует она самостоятельно, и ни адвокаты Ходорковского, ни кто-либо еще за ней не стоят…

Судью Данилкина после сего скандального интервью Мосгорсуд срочно отправил в передачу «Человек и закон», где тот сказал, что будет «нести ответственность за этот приговор до конца своих дней»… Это что ж надо сделать с человеком, чтоб он такое говорил?..

Наш герой выразил этому судье публичное сожаление. Не осуждал…

Что же касается нас – чудиков и не чудиков, в общем, всех тех, кто посещал все два года этот процесс, то 30 декабря 2010 года многие из нас напились. А потом некоторые ушли со старых работ, кто-то нашел новые, кто-то не нашел и продолжает находиться в творческом поиске… Но что совершенно точно – наши мозги теперь повернуты на 180 градусов. Как и для Ходорковского, для нас теперь, прежде всего, важен результат, а еще мы, кажется, научились никого не осуждать…

Учительница Марина все так же ходит на митинги оппозиции и раздает в свободное от уроков время у метро листовки соответствующего содержания. На одном из митингов ей разбили очки. А не так давно ее на три часа посадили вместе с молодыми нашистами в КПЗ. Марина стояла в одиночном пикете в поддержку Немцова, задержанного на очередном «31 числе», нашисты рядом с ней – против Немцова. «Вер, представляешь, эти три дуры все три часа, что мы сидели в КПЗ, обсуждали мою шубу и говорили, что «у училки такого дорогого прикида быть не может – фуфло, подделка». Все три часа! И эти люди из государственного движения… А шуба у меня, Вер, неподдельная!»

Петербуженка Е. Г. продолжает агитировать соседей и педагогический состав биофака СПбУ. Способ старый – разнос листовок по ящикам и электронная рассылка корреспонденции – статей, интервью Ходорковского и прочего-прочего-прочего. Жалуется мне на интервью прокуроров, что полным ходом идут после приговора на всех госканалах и в печати: «Пошел черный пиар, но они грубо работают, Верочка. Мне наплевать, будет им страшно или не будет. Мне вообще наплевать на них. Мне абсолютно не наплевать на то, что происходит с МБХ и ПЛЛ, с их семьями, с бедными их родителями и детьми. И меня убивает бессилие. Я просто не знаю, чем еще можно помочь, помимо рассылки друзьям корреспонденции… Хотя вот смотрите, как поток подписей под обращением в защиту растет – всякое действие имеет противодействие!»

Инна Ходорковская, наконец-то, по ее собственным словам, нашла «компромисс» для мужа относительно ее самостоятельности. Она надеется, что он этот компромисс одобрит. «Меня сейчас привлекает радио. Тем, что это искусство, которое умирает тут же. Но проникает в мозг людей и, значит, остается. Возможно, такой род занятий мне бы подошел. И Миша не будет сильно переживать по этому поводу. Интересно было бы, правда. Я люблю обсуждать что-то, единственное – мне надо только не уходить от темы разговора в глубины, как часто делаю. Так что я нашла компромисс для Михаила Борисовича относительно моей деятельности. Думаю, с радио у меня получится. Но это уже когда он выйдет…»

Брак Марины Филипповны и Бориса Моисеевича Ходорковских чуть «не распался». Но одна из сторон пожаловалась на другую сыну, и брак удалось спасти. Говорит Марина Филипповна: «Я ему на Борю пожаловалась, когда у нас в Кораллово весной птицы повытаскивали снаружи дома всю конопатку. Такой холод был зимой, аж свистит. Я даже ватой закидывала изнутри. Боря никак не мог ничего сделать. Пришлось жаловаться: «Миш, скажи отцу, чтобы он что-нибудь придумал и меня не заморозил, а то я разведусь». В этом году дед, наконец, что-то «придумал» и уже не так холодно. Но я на Борю продолжаю иногда жаловаться – когда он лекарства не пьет. Миша его ругает».

Остальные действующие лица

Владислав Сурков – когда-то «вышедший от МБХ и пришедший к ВВП» (так о нем говорят в народе) по-прежнему замглавы кремлевской администрации. Перед приговором Ходорковскому и Лебедеву он подробно разъяснил Макаревичу и Гребенщикову, осторожно обратившимся к Медведеву с письмом (мол, два раза за одно и то же не судят, обеспечьте, пожалуйста справедливый суд), что хотя они и круты, но им и другим крутым нужно «делать не агитки, а стихи»… Ну, а после приговора, прямиком после демарша помощницы Данилкина, господин Сурков стал инициатором самой что ни на есть настоящей агитки – «письма 55». Подписанты которого «просили оградить» российские суды от влияния поддерживающей Ходорковского и Лебедева общественности, блогеров и журналистов. На условиях анонимности некоторые из поставивших свои фамилии так и говорили: «Сурков попросил»…

Поистине интересная, парадоксальная и по-своему трагическая фигура, по какой-то причине так загнавшая себя в тупик… Талантливый, одаренный, но одновременно – способный громить политические партии, имитировать заговоры, разоблачать и т. д., и т. п.

Премьер Путин окончательно закрепил в сознании российского народа фразу «Российский суд – самый гуманный суд в мире». С необычайно легкостью и успехом премьер одержал победу в суде над Немцовым, Миловым, Рыжковым и всеми прочими, «поураганившими в 90-е…»

Вице-премьер, председатель совета директоров «Роснефти» Сечин в последнее время очень похудел и осунулся. Связано ли это с нашим героем – неизвестно. Известно только то, что, отвечая на вопрос журналистов, как второй приговор Ходорковскому повлияет на инвестиционный климат в России, Сечин ответил: «Киллеры и жулики сидят, бардак прекращен, правила игры есть, для инвесторов это основное».

Президент Медведев все так же повторяет, что он «не в курсе всего дела ЮКОСа» и «процедуру помилования никто не отменял», но поддержал инициативу президентского совета по развитию институтов гражданского общества дать независимое экспертное заключение процессу в Хамсуде.

Прокуроры Ибрагимова и Лахтин успешно провели на ТВ и в прессе операцию по закреплению в сознании масс того, под чем подписался Данилкин. Причем не исключили, что против Ходорковского и Лебедева может быть возбуждено третье дело и объясняли репортерам «схему хищения нефти» в виде «схемы… ухода от налогов». Про оба факта пояснили: «Это чистая уголовщина, которую подсудимые, их адвокаты и оппозиция пытаются представить как политический заказ. Такие разговоры – не более чем пиар-ход, необходимый для отвлечения внимания и создания образа политического узника. На самом деле перед судом предстали расхитители, обокравшие государство и простых акционеров на миллиарды долларов. Они должны и будут сидеть».

Михаил Ходорковский и Платон Лебедев продолжают сидеть.

Наш герой по-прежнему занимается публицистикой. Еще он периодически пишет письма. Очень разным адресатам. Так, гендиректор ВГКТРК Добродеев недавно получил от Ходорковского письмо со множеством смайликов. Наш герой благодарил телеканал «Вести» за «точное отражение позиции обвинения». С учетом того, что кроме позиции обвинения там не было больше ничего, главному телевизионщику страны Ходорковский рассказал много чего из того, что все два года рассказывал судье Данилкину, а именно – то, что налоги с похищенного не платятся. Глава ВТРК не ответил.

Периодически наш герой пишет и президенту Медведеву. Речь опять не о себе. Он просто просит вернуть суды в рамки закона и избавить их от давления. А в своих публицистических статьях задается такими вопросами: «Еще в IV веке Бл. Августин сказал, что государство без справедливости – банда разбойников. А в XXI веке Россия заслуживает большего. Согласны?»[26]

Но это все внешняя сторона его жизни. А внутренняя… внутренняя протекает так же, как и все эти восемь лет.

Итоги

Монологи Михаила и Инны Ходорковских

Что ж, подошла к концу эта книга. И надо подвести итоги. И ответить на вопрос, что же это за человек такой – Михаил Ходорковский, что помогает ему не сломаться все эти 8 лет и как он за эти годы изменился. Я решила предоставить для этого слово ему самому и его жене Инне. Отвечают, естественно, по отдельности.

Михаил Ходорковский

– Конечно, восемь лет – большой срок, за который любой человек меняется. Но увидеть различия можно только со стороны. Самому заметно лишь то, что бизнес перестал меня интересовать. Проблемы экономики в размышлениях заметно отошли назад, уступив место разным аспектам человеческих отношений. Впрочем, думаю, это заметно и по моим статьям. Где здесь влияние тюрьмы, а где – просто времени? Трудно сказать. Но начался этот процесс точно «до».

Еще читаю много. Последнее время плотнее занялся политологией. Шаламова прочел все, что «достали». Сильно.

Мое отношение к прокурорам, следователям, судьям – они все очень разные. Понятно, что для такого процесса, как наш, происходил серьезный отбор. Но вот что интересно: умные следователи долго не задерживались. Что это?

Порядочность? Нежелание пачкаться? Не знаю. Мое мнение простое: поставил подпись – отвечай. Заставили? Кто и как? Героизма мы требовать не вправе, но строить карьеру на нарушении закона – преступно. Офицер, судья, принимая свои полномочия, приняли на себя и обязательство «служить обществу, закону, стране». Это их моральный долг, а те, кто говорят, что «служат государю», – нарушают присягу в поиске личных благ. Они просто коррупционеры.

А что помогает мне так держаться все эти годы? Никто из нас не знает точно, как поведет себя в критической ситуации. Я тоже не знал. Главное – Вера, Надежда, Любовь. Ничего нового. Если они есть, то человека можно, конечно, убить, но не более того.

Инна Ходорковская. Монолог

О жизни «до»

У меня Мишин ЮКОС связан с постоянным внедрением в частную жизнь внешних вещей. Мы все время жили, как в офисе, постоянно кто-то приходил по его работе, постоянно куча людей была. Дурдом полный. До рождения близнецов еще более-менее терпимо, а после – завал начался. У него – объем работы огромный, много командировок, он несется, я несусь с детьми. Крики, оры, дети болели все время… Бесконечный нон-стоп. Сумасшествие. Так что какого-то относительно спокойного периода после рождения близнецов и до его ареста как-то не сложилось. Все быстро неслось, неслось, неслось… Эта внешняя система – няньки, горничные, охрана была нам необходима, когда были ЮКОС, «МЕНАТЕП», словом, в той жизни, когда Миша был на свободе. От этой системы некуда убежать было. Сейчас я отошла от этого полностью, потому что устала от того, что не принадлежу себе вообще. Ты вроде построил дом, а живешь в своей комнате, в своем мире, закрывшись от всего внешнего. Это тяжело и неприлично мало для человека.

И он тоже страдал от этого внешнего вмешательства в жизнь. Тоже любил уединяться. И всегда любит общаться тет-а-тет. Собрать всех родственников и собранием что-то обсуждать – не его. Когда ты смотришь человеку в глаза, тем более близкому, ты контакт не теряешь. Он любил разговаривать с каждым членом семьи по отдельности, наедине. И разговоры эти не выносились на общее обсуждение. Никто не залезал на территорию другого. Нам так комфортно. Это уважение друг к другу, я считаю. Духом-то мы все равно вместе и были, и есть.

Да и я была не домашним человеком. Я, как и Миша, все время куда-то уносилась. Потому что у меня то институт (помимо Менделеевки, училась еще в Плехановском на «финансах и кредите». Посередине учебы поняла: «Боже мой, что я делаю?! Это не мое!»), то я что-то организую, то мне надо пообщаться. В какой-то момент я поняла: дети важнее. Потом силы, дай Бог, будут, к себе приду. И я себя «переломала».

Недавно меня спросили знакомые из одного банка: «Ну что? Вы хотите что-нибудь организовать еще? Вот Юля Высоцкая ведет передачу «Едим дома»…» Я говорю: «Меня бесполезно искушать».

О жизни «после»

Сейчас я должна отдать себя детям полностью. Я должна их научить, поставить на ноги, показать этот мир, пусть пока без Миши, пусть пока сама, но я должна это сделать. Когда все произошло, я была не в норме. Папу-то они уже потеряли из виду на тот момент. Ну, давайте маму еще потеряем, у которой вечно какие-то идеи фикс, она вечно что-то придумывает. И я оставила все свои идеи фикс. Мне понадобилось три года, чтобы порушить всю прежнюю систему нашей жизни. За один раз не смогла. А потом смогла избавиться от нянек, горничных, охранников, уехала вообще в город. Разрушала я целенаправленно. И у меня получилось. Я человек резкий в плане перемен. Если ломаю, то напрочь, и начинаю все с нуля. Так проще. У детей все сломала в сознании – они у меня начали убираться, стирать, готовить, мыть посуду. Конечно, первоначально были вопли: «Мы не хотим это делать! Мы привыкли к…». Они ждали, когда их обслужат. Я говорю: «Ничего подобного не будет». Благо, у меня был опыт жизни нормального человека, который живет в коммуналках со всеми вытекающими трудностями и последствиями. И это мне очень помогло. Я из детей всю дурь повыкидывала. Как вспомню, как это было… – смеется. – Говорю: «Глеб, подмети кухню». Прихожу через несколько минут на кухню, Глеб пол подмел, но мусор быстренько заметает под мусорное ведро. «Куда? – кричу я. – Ну-ка поднимай ведро. Ты что делаешь?! Это же твоя территория». «Ну, я же подмел!» «А дальше ты что делаешь?!» Я просто выметала из них весь этот бред. Теперь ничего, нормально: готовить умеем, убираться умеем, стирать умеем, за собой ухаживать тоже умеем. Все умеем. Конечно, помощь нужна.

Да и я болела одно время по полной программе. У меня обнаруживали все подряд. Нервная система не выдерживала. Сейчас мы снова вернулись жить в область. Но я продолжаю делать из детей людей. И вижу результаты: они почти самостоятельные, многое умеют. Близнецы обливаются по утрам холодной водой. Я их наставляю: «Не будете обливаться – будете болеть». И как только кто-то из них начинает сопливиться, я говорю: «Ну-ка иди сюда. Ты обливался?». «Ну, я…это…», – начинается. Я в ответ: «Теперь ты понял, что надо обливаться? Хочешь себя в форме держать – заботься о себе».

Я вовсе не строгая, и не пытаюсь заменить им отца, как это делала на первых порах. Я просто пытаюсь научить их жить.

Вот, Настя сама захотела на психологический факультет Высшей школы экономики. Я поддержала.

Близнецы пока ищут себя. Они еще в пятом классе. Заставить их заниматься физкультурой пока тяжело. Но ничего, у них сейчас начнется переходный возраст и сами поймут, что им это нужно. Сейчас они всем подряд занимаются. Баскетбол, скоро на футбол пойдем, карате уже бросили – не хотят больше, в театральной студии занимаются. Участвовали в последней новогодней постановке – Илья был оленем, Глеб – Дедом Морозом. Это надо было видеть…

После инцидента со школой я два с половиной месяца приходила в себя. Это просто от неожиданности. Если бы я была подготовлена к тому, что нас выпрут из школы, может, получилось бы как-то иначе. А тут так шарахнули! Я ведь всегда от людей жду человечности, а они такое выдают, что я просто шизею. Как будто меня обливают кипятком. Но люди все разные… Я никого не осуждаю. Не осуждаю и как раз могу понять любого человека.

Я еще одну вещь могу сказать по этому поводу Я понимаю, что, допустим, человека, который со мной поступает как-то не так, завтра может не быть. Мы так давим иногда друг друга, не понимая, что каждый день для кого-то из нас может быть последним. Мне очень интересно, даже если во время какого-то разговора тона повышены. Мы все равно чего-то друг для друга важное выясняем. А давить, закапывать… это ни к чему. Ведь потом, когда человека не будет, подумаешь: «Блин, ну и для чего это надо было? Ну для чего?». И потому, когда какие-то конфликты происходят, у меня сразу все на нет сходит. У меня не жалость, а сострадание к людям. Жалость – это от слова «жалок», а сострадание – это понимание человека, что ли. Ну, нельзя друг друга давить. Мы все несем тяжелый груз – каждый свой. Мне больно за людей, несмотря на то, что они… – Инна не договаривает, останавливается и не поясняет, что она хотела сказать после фразы «несмотря на то, что они…». Впрочем, понятно, что она имеет в виду и что касается этого непосредственного героя этой книги. – Они поймут наверное… – после некоторой паузы, продолжает она. – Их жизнь, ситуация в какой-то момент подведет к той точке, когда придется решать. Все равно придется решать. Ведь мы все рождаемся чистыми. Последующие события нас делают такими, какими мы в итоге становимся. И эти люди – прокуроры, судьи – они нормально со своей работой живут. Мы их оцениваем, пропуская через себя. У нас есть свои приоритеты и свои моральные устои. А у этих людей – свои. У этих людей отсутствует что-то. Их же притянуло к этой профессии. Они уже знают, что будут вынуждены поступать не по совести. Вас же не притянуло бы, меня не притянуло бы к такой деятельности… А их притянуло. Как притягивает к адвокатской деятельности. На самом деле чем прокурор отличается от адвоката? Одна и та же сфера деятельности. По идее, все должно быть чисто и с этой стороны, и с той. Истина должна быть.

О детях

Еще, конечно, и Мишу, и меня наши дети держат. Близнецы в него пошли, хоть у них и смешанные характеры. В них вложено и Мишино, и мое. Но внешне очень много проявляется его. Просто порой до смеха. Те же повадки, те же жесты. Вот, например, Миша часто вот так примаргивает, – и Инна примаргивает одним глазом, – здесь такая же штука с близнецами. И чем они старше становятся, тем сходство с отцом все больше. Хотя ведь не общаются близко, а все те же «симптомы» вылезают. А голова… ну как сказать? Близнецы какую-то гремучую смесь себе в головы набрали. Они совершенно разные. Один очень легок по жизни. Не мудрит, но анализ ситуации у него очень быстрый, конкретный, четкий. Илья – это такая пуля, которая пролетела, все собрала, что нужно, важное оставила, мусор отсеяла. И все – он счастлив, доволен, у него проблем нет. У второго… – Инна наполняет глаза ужасом и страхом, затем смеется. – Глеб соберет все, ничего не отдаст, с этим грузом будет ходить, переваривать, умирать. И выцепить из него что-то очень тяжело. Но если сравнивать их с мужем, то близнецам обоим как раз досталась эта Мишина сосредоточенность. От меня им досталась эмоциональность – в основном Глебу. Он часто переживает и не может расслабиться. Илья тоже переживает, но у него всплеск эмоций быстро все смывает. У их отца вообще всплесков нет. У него – полное отсутствие эмоциональности, у меня – полное присутствие. Мы два очень разных человека. Я думаю, близнецам в будущем будет легко владеть собой, потому что они смогут переключаться. Им просто надо научиться это делать, чтобы не залететь в эмоциональность. Сегодня главная моя задача перед детьми – научить их владеть своими эмоциями. Я не хочу, чтобы они учились так же грубо и болезненно, как я. Хочу, чтобы они это умело обходили. Вот Глеб эмоциональнее Ильи. Но не слабее. Он на фоне Или (так Илью зовут дома. – В. Ч.) будет держаться. А Иля – это тот человек, который просто не даст ему сломаться. Причем они оба все время в контрах. Между ними все время идет конкуренция. Это два лидера, а точнее – два барана на мосту. Никто друг другу не уступит. И как раз вот эту слабинку Глеба Иля добивает, но я думаю, со временем Глеб будет сильнее. Потому что есть вот эта спица по имени Иля, которая Глеба все время заводит. В какой-то момент это выработает в Глебе стрежень. Как у отца.

О муже

А что касается Миши, то эта его сталь появилась не в тюрьме. Она там просто закалилась. Эти его задатки, этот его характер – он просто наиболее ярко проявился в тюрьме. Он такой же, как и все, живой человек. Стресс все равно присутствует. Он есть. В любом случае. Но стресс стрессом, а человек выживает. Помогают ему выжить, подпитывают, как мне кажется, люди и их мнение. Он всегда был направлен на людей. Близкие – это близкие, а люди – это уже совсем другая категория. Серьезно говорю: люди для него в данной ситуации значат многое. Он читает каждое письмо, которое ему приходит, а приходит ему огромное количество писем от совершенно неизвестных и незнакомых людей. Он не просто механически отвечает на эти письма. Он видит, что не зря это делает.

Когда близнецы учились в немецкой школе, ко мне подошла мама одного их одноклассника и, словно за что-то извиняясь, сказала: «Знаете, это удивительно – я написала письмо Михаилу Борисовичу, и он ответил…». Я говорю: «Вы продолжайте писать в том же духе. Он Вам будет отвечать».

Люди просто думают, что такого ранга человек не будет отвечать какой-нибудь маленькой «точке». А на самом деле он к людям относится так же, как к самому себе. Это для него совершенно нормально. Он человек социума, человек общества. Какой бы эгоистичной я ни была, все равно не смогу его вот так вот спрятать когда он выйдет, сказать: «Так, Миш, хватит тебе всех этих экспериментов уже. Все. Давай залечим ранки. Давай я тебя поглажу. Давай посидим, подумаем». Нет, это не тот человек, он не будет сидеть дома. Он создан для общества. Для общественной деятельности. И здесь уже ничего не сделаешь. У него были эти задатки всегда. Не будь этой ситуации, не будь того, что произошло, возможно, это еще в нем какое-то время где-то росло бы, росло, росло, но он бы все равно попал в какую-нибудь ситуацию, когда бы все это прорвалось. Обязательно бы прорвалось.

Он по-прежнему лидер. Ведущий, а не ведомый. Хоть народу вокруг и над ним сейчас много, но он ведущий.

Еще Мише, как мне кажется, помогает умение не поддаваться искушению азарта. Одно из его интересных качеств. Он человек по натуре абсолютно не азартный. Независимый. Он не может включиться в процесс игры, забыв, что это игра. Я имею в виду игру не на политическом каком-то уровне, а в бытовом смысле. Он все время в трезвом уме, в сознании, понимает, что делает. Люди могут расслабляться, идти, например, в казино, зациклиться на этом: ах, деньги, сейчас я поставлю. У него этого нет вообще. Человек может начать курить или пить и подсесть на это. Он не может. Для него это закрыто. Он первые месяцы курил в тюрьме. Просто не знал, чем отвлечься. Потом легко бросил. Понял: это не его. Вот если мне сейчас взять сигарету, затянуться, то я найду массу причин, чтобы курить, – «с кофе это классно», «это располагает к мыслям», «это снимает стресс»… Я 20 лет курила. А когда все произошло, я постепенно избавилась почти от всех зависимостей. Он всегда боролся с моим курением. Ведь курение – это страх и невозможность достичь цели на самом деле. И то, что у Миши нет зависимости, за которую можно спрятаться, многое о нем говорит как о человеке. Он самодостаточный. Я это очень ценю. В людях это качество редко встречается. Мне за всю жизнь, пожалуй, пара-тройка мужиков таких встречалась, на которых можно смотреть и наслаждаться. Сейчас путь, по которому идет Миша, – это отметание практически всех комплексов. И я знаю, как он это делает. И я это делаю. Это очень трудно и в то же время легко. Так что его особенность сейчас заключается в том, что он дошел до той черты, когда можно распрощаться практически со всем с бытовой точки зрения. Это фигня просто. Не говорю уже о каких-то зависимостях в виде алкоголя и сигарет. Наверное, вот это и есть еще одна его особенность.

Он вообще уникальный человек. И я безумно благодарна судьбе, что мы встретились. Несмотря ни на какие жертвы и в моей, и в его жизни.

Еще в нем много мягкости за эти годы появилось. Мягкость с возрастом приходит. Мужчины – они ведь достаточно категоричны сами по себе, а с возрастом – то ли играет свою роль влияние женщины, то ли еще что-то, – но они сдают свои позиции. Даже грубые и неотесанные в любом случае становятся мягче. Мне сейчас комфортно с ним общаться. Раньше, в первые годы, когда я приходила на свидания в тюрьму, тяжело было. Половина из того, что говорили на свидании друг другу, – непонятна. Потому что не все же скажешь, когда сидит наблюдающий рядом. Все надо переворачивать вверх ногами. Он не понимает, что я имею в виду, я не понимаю, что – он. Мы шли в разных направлениях. А сейчас… Сейчас много не надо объяснять друг другу, много говорить не надо. Сейчас вообще не надо ничего говорить – все понятно нам с ним.

И, конечно, он по-прежнему лидер. Ведущий, а не ведомый. Хоть народу вокруг и над ним сейчас много, но он ведущий. Как он говорил Улицкой, «хотел всю жизнь быть директором завода». Даже если бы он им не стал, он бы все равно ни под кем не был. Он под независимость заточен. Он – организатор. Когда он формировался, он, конечно, в общий поток вливался для того, чтобы научиться. Всего лишь научиться, набраться опыта, получить навыки. И он стал лидером.

Он вообще уникальный человек. И я безумно благодарна судьбе, что мы встретились. Несмотря ни на какие жертвы и в моей, и в его жизни. Еще неизвестно, если бы не все, то чтобы с нами произошло, с нашими-то амбициями? Может быть рассорились…Наверное, то, что Бог ни делает, все к лучшему. Что есть, то есть. Что мы с ним прошли, то прошли. И хорошо. Тяжело – да. Я не говорю, что у него легкая жизнь, у меня легкая жизнь… Пусть так.

Март 2011 года

Об авторе

Вера Челищева окончила факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова. В 2004 году пришла в «Новую газету», где и работает до сих пор. Сразу стала «мешать» коллегам, специализирующимся по «делу ЮКОСа». В конце концов, те сдались и отдали тему ей. По словам самой Веры, первым серьезным столкновением с «делом ЮКОСа» стали мучительные для человеческого восприятия судебные заседания по делу тогда еще не отпущенного под залог тяжелобольного Василия Алексаняна: «…человек еле держится на ногах в клетке и просит судью отпустить его лечиться хотя бы в тюремную больницу, а ему в этом отказывают… – в общем, тогда меня всерьез заинтересовало состояние отечественного судопроизводства и его применение на конкретном деле…»

Летала в Читу на несостоявшееся УДО Михаила Ходорковского. Затем 20 месяцев наблюдала в Хамовническом суде за вторым процессом Ходорковского и Лебедева. За эти два года поняла многое. Например, правильное значение слова «шпана» (спасибо Платону Лебедеву) и то, что ни при каких обстоятельствах не надо никогда ни перед кем унижаться (это от Ходорковского).

Любимый писатель – Сергей Довлатов.

Примечания

1

После загадочной смерти Г. К. Орджоникидзе последовала расправа с родственниками и знакомыми наркома. Я. И. Весника расстреляли 17 ноября 1937 г.; его жену отправили в ссылку в Казахстан.

2

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

3

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

4

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

5

Кеннет Дарт действительно вошел в историю мирового бизнеса как первый фондовый спекулянт, применивший схему корпоративного шантажа – greenmail. Пакет акций – около 10–15 % – позволяет шантажисту блокировать соответствующие решения на собрании акционеров до тех пор, пока его пакет не купят в 2–3 раза дороже. Что и применял Дарт. И в этом качестве «инвестора-стервятника», как о нем принято говорить, отметился и в России, скупив в 90-х гг. 10–15 %-е пакеты акций «дочек» «ЛУКойла», ЮКОСа и «Сибнефти» накануне их поглощения материнскими компаниями, а затем шантажировал руководство компаний своим правом блокировать соответствующие решения собраний акционеров и требовал отступных. В случае с ЮКОСом Дарт сконцентрировала в своих руках примерно по 10 % акций принадлежащих ЮКОСу «дочек» и в момент перехода ЮКОСа и этих «дочек» на единую акцию, долго блокировал реорганизацию компании, требуя за свой пакет акций отступных чуть ли не в 10 раз больше. Впрочем, сказать, что Ходорковский «отучил» Дарта от шантажа было бы неверно. Обе стороны инициировали многочисленные судебные разбирательства, вели информационные войны… А в один момент Ходорковский и Дарт вдруг догововорились: первый заплатил второму отступные, выкупив у того акции ЮКОСа значительно выше рыночной цены. Больше друг друга не актовали.

6

Главный нефтедобывающий актив ЮКОСа, ныне – у Роснефти.

7

Также бывший актив ЮКОСа.

8

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

9

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

10

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

11

В настоящее время его директор – Евгений Травин.

12

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

13

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

14

В начале 2008 года заместитель генерального прокурора называет цифру 240 млрд долларов, то есть уже 20 % ВВП.

15

На тот момент – начальник управления информации и общественных связей Генпрокуратуры.

16

Советский и российский писатель, правозащитник, президент Фонда защиты гласности.

17

Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. – М., 2004. – С. 652.

18

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

19

Дело в том, что в колонии не камеры, а общежитие (жилая зона) и рабочая зона, и порез был в общежитии. Камеры там только в качестве меры наказания – ШИЗО, ПКТ.

20

Газета «Экстра» № 22 (491) 31 мая 2006 г., Журнал «Власть» № 7 (811) от 23.02.2009, Журнал «Власть» № 25 (779) от 30.06.2008.

21

Разговор писателя Б. Акунина с М. Ходорковским. Журнал Esquire. 03.10.2008.

22

Из переписки Ходорковского М. Б. и Улицкой Л. Е. «Улицкая – Ходорковский. Без протокола», «Новая газета» № 100 от 11 сентября 2009 г.

23

На презентации книги Ходорковского «Статьи. Диалоги. Интервью» в январе 2011 г.

24

Криминальная обстановка в Гусь-Хрустальном районе Владимирской области заинтересовала СМИ и правоохранителей после того, как осенью 2010 года группа местных жителей – предприниматели, политики и общественные деятели – публично пожаловались на засилье криминала, который, по их мнению, рвется во власть. Жители заявили о десятках нерасследованных преступлений в отношении местных бизнесменов. Обращение жителей Гусь-Хрустального вызвало большой общественный резонанс в контексте убийства в ноябре 2010 года 12 человек в кубанской станице Кущевская. После публичного обнародования информации о засилье криминала в Гусь-Хрустальном премьер-министр Путин поручил провести проверки. Хотя, как утверждает Ходорковский, о плачевной ситуации в их городе жители Гусь-Хрустального писали Путину еще за год до этого…

25

«Независимая газета», 2010-12-24.

26

Михиал Ходорковский. «Ведомости», 02.02.2011, № 17 (2783).

Content

Вера Челищева
Заключенный № 1: Несломленный Ходорковский

От издателя

Часть I Фундамент

Глава 1 Ничего не делать под давлением силы

Глава 2 Школа

Глава 3 Почва, идеалы, авторитеты

Глава 4 Влияние Ельцина

Глава 5 О чем умолчал Путин

Глава 6 Учеба

Глава 7 Любовь

Глава 8 Дети

Глава 9 О жесткости

Часть II Неудобные мысли Ходорковского

Глава 10 Кризис

Глава 11 Парламентская республика

Глава 12 Он и они

Глава 13 Конфликт

Глава 14 Молчание бизнеса

Глава 15 Первый суд…

Часть III Зона. Москва – Краснокаменск-Ч 2003–2009 гг

Глава 16 Зэк шаламовского типа

Глава 17 Привыкание

Глава 18 Отношение к предательству

Глава 19 Этап

Глава 20 Как ломали…

Глава 21 Сокамерники

Глава 22 Учеба в тюрьме

Глава 23 Главная «подлянка» и что из этого вышло

Глава 24 Он и заложники

Глава 25 Отказ в УДО

Глава 26 Что поняли и не поняли дети

Глава 27 Быстрым бегом от хандры…

Глава 28 Счастье

Часть IV И снова Москва. Второй приговор

Глава 29 И снова Москва

Глава 30 Другой Ходорковский

Глава 31 Так он думает

Глава 32 Его второй процесс

Глава 33 Медведевская 108-я и последствия…

Глава 34 Зал

Глава 35 Он и Платон

Глава 36 Последнее слово

Глава 37 Ходорковский жалеет Путина

Глава 38 Второй приговор

Эпилог

Итоги Монологи Михаила и Инны Ходорковских

Об авторе

Примечания