Андрей Левонович Шляхов

Скорая помощь. Обычные ужасы и необычная жизнь доктора Данилова

Все события, описанные в этой книге, являются вымыслом автора, который очень старался, чтобы вымысел этот как можно больше походил на правду.

«Мы вернемся к месту нашей встречи,

Где возникли ласковые речи,

Где возникли чистые мечты…»

Игорь Северянин, «Мы вернемся…»

Жизнь на десять процентов состоит из того, что с нами происходит, и на девяносто процентов из того, как мы на это реагируем.

Станислав Лем

Пролог

Клятва врача

«Получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности, я торжественно клянусь:

1) честно исполнять свой врачебный долг, посвятить свои знания и умения предупреждению и лечению заболеваний, сохранению и укреплению здоровья человека;

2) быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, хранить врачебную тайну, внимательно и заботливо относиться к больному, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств;

3) проявлять высочайшее уважение к жизни человека, никогда не прибегать к осуществлению эвтаназии;

4) хранить благодарность и уважение к своим учителям, быть требовательным и справедливым к своим ученикам, способствовать их профессиональному росту;

5) доброжелательно относиться к коллегам, обращаться к ним за помощью и советом, если этого требуют интересы больного, и самому никогда не отказывать коллегам в помощи и совете;

6) постоянно совершенствовать свое профессиональное мастерство, беречь и развивать благородные традиции медицины».

Глава первая

Новость

— А-а-а-а! — орал мужчина средних лет, картинно раскинувшийся на мокром асфальте. — Нога-а-а! Боль-но-о-о! О-о-о!

Около него прыгал стажер Эдик Старчинский. Тощий, высокий, похожий на гигантского кузнечика. Ощупал поврежденную конечность, высвободил из рукава кожаной куртки руку пострадавшего, быстро измерил давление, удовлетворенно кивнул лохматой головой, сунул тонометр в карман халата (синий форменный костюм долговязому новичку сестра-хозяйка в своих закромах подобрать не смогла, отправила заявку на Центр) и принялся внимательно разглядывать зрачки.

Пациент покорно ждал конца осмотра, время от времени спохватываясь и издавая очередной стон, проникновенности и трагизму которого позавидовал бы любой актер.

Глядя на них, Данилов вспомнил институтскую лекцию, посвященную принципам сортировки раненых.

— Запомните, доктора, — внушал студентам подполковник Таланкин, за пылкую страсть к этиловому спирту прозванный Спиртовкой. — В первую очередь помощь оказывается не тем, кто кричит и рыдает, а тем, кто делать это уже не в состоянии. Только так! Крикуны подождут, ничего с ними не случится, разве что охрипнут немного. Вы больше нужны тем, кто без сознания. Им помощь оказывается в первую очередь…

Даниловская бригада, прибыв на место аварии, так и поступила. Сам Данилов с фельдшером Верой Каликиной занялся водителем старой заслуженной «четверки», пока еще живым, но уже затихшим в предчувствии близкого конца, а врача-стажера Эдика отправил к единственному пассажиру, проклинавшему судьбу-злодейку на весь ночной Волгоградский проспект, пустынный и безразличный.

— Твою мать, что делают, а? — раздалось за спиной Данилова.

Водитель Петрович принес носилки и выразил свое неодобрение произошедшим. Его можно понять — если бы его горемычный коллега не врезался бы на полном ходу в фонарный столб, то одиннадцатая бригада сейчас бы отдыхала на родной шестьдесят второй подстанции.

Скорее всего — не отдыхала бы, а мчалась на новый вызов. Это в седую лохматую старину, когда Петровича называли Колькой и среди водителей «скорой» он был одним из самых юных, ночью можно было и впрямь урвать пару-тройку часов для сна. А то и все шесть — если подстанция «спокойная», с тихим, слабо телефонизированным районом обслуживания. Там была благодать, тем более что в те времена свободные бригады посылались в помощь соседям редко, в самом крайнем случае, а не походя, как сейчас.

— Как-то раз, летом, вышел я на сутки с девяти часов, а первый вызов мы получили в семнадцать сорок, — вспоминал Петрович. — Скучали порой по вызовам, как сейчас по отдыху. Эх, бывали времена!

Так уж устроен человек. Ему всегда верится в лучшее.

Если бы…

Да кабы…

— Не переживай, Петрович, — отозвался Данилов, накладывая кровоостанавливающий жгут на левое бедро пострадавшего. — Сейчас полечим, отвезем в «кузницу здоровья», а там уже и до конца смены недалеко. Время работает на нас!

— Тьфу-тьфу! — суеверный Петрович трижды сплюнул через левое плечо.

В прошлую смену, в семь тридцать, за полчаса до окончания суточной смены, им дали вызов с поводом «ребенок три года, отравление таблетками». Повод из самых серьезных, на который мчатся пулей, с включенными сиреной и мигалкой. Счет идет на минуты, пока таблетки всасываются в детском желудке.

Трехлетняя девочка Арина проснулась утром первой, тихо вылезла из своей кроватки и отправилась пробовать «конфетки», лежащие на бабушкиной тумбочке. Хорошо хоть начала свою «дегустацию» с относительно безвредного «аспаркама», препарата калия, обойдя своим вниманием «капотен» и нитросорбид, резко понижающие артериальное давление. Пока промывали желудок, да пока везли по забитой машинами Москве в детскую больницу, да пока вернулись обратно на подстанцию, на часах уже было без четверти два. Повезло, называется.

— В Америке, например, закон запрещает оставлять без присмотра детей до двенадцати лет! — сказала на обратном пути Вера, высовываясь в водительский отсек. — Там, наверное, не раскидывают таблетки где попало!

— Законы законами, а здравый смысл здравым смыслом, — вздохнул Данилов, проезжая мимо своего дома, где ему полагалось уже второй час отдыхать после дежурства…

Разрезанные по шву, чтобы можно было осмотреть рану, и намокшие от крови брюки пострадавшего нестерпимо воняли бензином. Скрючившись в три погибели, Данилов насколько возможно втиснулся в салон покореженного автомобиля, убедился в том, что правая нога водителя ничем не зажата, что в салоне шину на сломанную левую ногу (открытый перелом костей голени) не наложить и что позвоночник у водителя вроде бы цел, а затем скомандовал:

— Достаем! Максимально плавно и осторожно! Без рывков!

— Плавали — знаем! — отвечает Петрович.

Дела были не так уж и плохи — несчастного водителя не зажало в салоне и дверцы открылись сразу же, с первой попытки, а то пришлось бы спасателей вызывать, чтобы вскрывали машину гигантскими ножницами, словно консервную банку. Бригада бы их дождалась, а вот дождался бы пострадавший — это еще бабушка надвое сказала. Опять же бензин в салоне — тут и до пожара недалеко.

Данилов подхватил вялое тело под мышки, Петрович синхронно взялся за ноги, а Вера развернула носилки так, чтобы им было удобнее.

Данилов с Петровичем осторожно положили пострадавшего на носилки. Плавно и нежно, как драгоценную антикварную вазу из хрупкого фарфора.

— О, господи! — вырвалось у Петровича.

В свете уличных фонарей он разглядел в полной красе голень пострадавшего, точнее не ногу, а бурое месиво, похожее на плохо провернутый фарш, из которого торчали наружу желтые обломки костей. Благодаря наложенному доктором жгуту, кровь уже не текла из раны, но все равно общее впечатление было сильным и весьма удручающим.

Данилова всегда удивляло то, что на рынке люди могут спокойно наблюдать за процессом рубки мясных туш, без содрогания перебирать куски мяса с костями и без, а вот вид открытой раны, да еще «с косточкой», чаще всего приводит их в шоковое состояние. Почему так? Сам он давно уже смотрел на все спокойно — то ли привык, то ли огрубел душой. Мясо и кости, как ни крути, остаются мясом и костями.

— А ты отвернись, — посоветовала Вера. — Твое дело на дорогу смотреть, а не на переломы.

Петрович, несмотря на более чем солидный стаж работы на «скорой», так и не смог до конца изжить в себе впечатлительность. Особенно его смущают «угольки» — пациенты с большими ожогами. Зрелище и впрямь не из приятных — обуглившиеся ошметки кожи, волдыри, заполненные мутной жидкостью, сочащиеся влагой ткани, лишившиеся своего защитного покрова… Этот своеобразный этюд в багрово-желтых тонах с примесью черного обильно приправлен флюидами ужаса и боли, исходящими от пострадавших. В подобных случаях Петрович вооружается ватным тампоном, пропитанном нашатырем, и с его помощью спасается от обморока.

— Взяли, — негромко бросил Данилов.

Врач и водитель с носилками в руках почти бегом устремились к своей «ласточке» — белой машине, украшенной красными цифрами «03». Вера побежала за ними. За те секунды, которые ушли на то, чтобы запихнуть носилки в салон, она успела залезть в ящик и выдать Эдику шприц-пятерку, спиртовую салфетку и по одной ампуле анальгина и димедрола.

— Что там? — осведомился Данилов, заскакивая в салон следом за носилками.

— Ушиб коленного сустава! — ответил Эдик и добавил: — Повезло!

— Ему или тебе?! — не смогла удержаться от шутки Вера.

— Ему, ясное дело.

Эдик поспешил вернуться к пациенту.

— Эдик, ты его не отпускай! — крикнул Данилов вдогонку стажеру. — По любому надо госпитализировать.

Отказ от госпитализации при «авто» (так на «скорой» называют автомобильные аварии) обязательно вызовет недовольство у старшего врача Дмитрия Александровича Кочергина, которого за гадкий характер на подстанции прозвали Лжедмитрием. На утреннем совещании Лжедмитрий, поглаживая лысину, поправляя сползающие очки и теребя козлиную бородку, будет долго говорить об отсроченных осложнениях, врачебной самонадеянности и людском легкомыслии. Так, невзначай, можно и выговор огрести, и премии лишиться. Нет уж — никаких отказов от госпитализации и «я пойду домой». Сдать его в приемный покой — оттуда пусть домой и уходит. Скатертью дорога.

Привычными, тысячекратно отработанными движениями, Данилов засунул страдальцу в трахею пластиковую интубационную трубку, зафиксировал ее, надув ртом баллончик, кольцом эту самую трубку опоясывавший, и подключил к аппарату искусственной вентиляции легких, сокращенно ИВЛ, в режиме вспомогательной вентиляции. Теперь, если пациент забудет сделать очередной вдох, это возьмет на себя аппарат. Потому вентиляция и называется вспомогательной.

Вера тем временем укрепила на правом предплечье пациента манжету тонометра, измерила давление, поставила на левом предплечье катетер и наладила капельницу с полиглюкином, одним из так называемых «кровезамещающих» растворов, по физическим характеристикам весьма схожим с кровью.

— Восемьдесят на пятьдесят пять, — доложила она Данилову.

— Преднизолон!

Работая с опытным фельдшером, дозировки можно не указывать. Это удобно. Иметь в составе бригады опытного фельдшера вообще очень удобно. И к тому же приятно, если у фельдшера хороший характер и он не любит «стучать» начальству. Вера Каликина отвечала всем требованиям, и Данилов постоянно работал с ней в одной бригаде уже третий год.

В машине работать тесно, но все привыкшие. Быстро, но без суеты Данилов и Вера делали свое дело. Через несколько минут артериальное давление пациента немного поднялось и стабилизировалось.

Теперь настало время заняться сломанной ногой. Данилов, насколько возможно в «полевых условиях», обработал рану, извлекая пинцетом осколки костей, а Вера наложила на нее стерильную, иначе говоря — асептическую повязку. Затем они приложили к пострадавшей конечности шину и осторожно, но туго прибинтовали ее в трех местах. Теперь пациента можно транспортировать.

Главное — правильная очередность действий. Умный отличается от дурака знанием того, что надо делать сначала и что — потом. Дурак, а среди врачей такие попадаются так же часто, как и среди представителей других специальностей, начал бы шинировать ногу еще на улице, возле машины и непременно «потерял» бы пациента, умершего как раз к окончанию манипуляции.

К этому времени пациент Эдика оклемался настолько, что в сопровождении доктора подошел к машине «на своих двоих». Шел он хорошо — прихрамывал, но не шатался.

— Будем на себя вторую машину вызывать? — поинтересовался Эдик.

Так вообще-то положено. Один больной — одна бригада. Правда, вызови Данилов «на себя» в подобной ситуации кого-нибудь из коллег, он надолго стал бы для них посмешищем, требующим «усиления» для госпитализации «сидячего» амбулаторного больного. Другое дело, если бы и второй пострадавший был бы так же плох, как и первый — тогда без помощи коллег было не обойтись.

— Зачем? — в очередной раз измеряя «своему» пациенту давление, удивился Данилов. — Доедет с нами. Какой ставишь диагноз?

— Ушиб правого коленного сустава…

— Алкогольное опьянение, — добавляет Вера, принюхавшись к «выхлопу» от «ушибленного», доносящемуся через открытую дверь салона.

— Поедет сидя, — Данилов покрутил колесико на трубке капельницы, слегка замедляя течение полиглюкина.

— А может, я лучше домой? — предположил мужик, всем своим бравым видом демонстрируя, что он здоров и получасом раньше умирающего лебедя на асфальте изображал кто-то другой.

— В больницу! — твердо ответил Данилов.

— Домой, а? — заканючил мужик, не торопясь усаживаться в салон. — Пешочком. Я тут недалеко живу…

— У нас один сосед вот так пришел домой после аварии, — вступает в разговор Петрович. — Пешочком, не торопясь, по холодку, чтобы солнышко голову не напекло…

Все истории Петровича имеют один и тот же конец. Фатально-летальный.

— И что? — вскинулся мужик, ошибочно видя в Петровиче союзника.

— Ничего… — Петрович невозмутим. — Умылся, перекусил, лег отдохнуть и помер. Субарахноидальное кровоизлияние. Тридцать восемь лет дураку было. Жена, двое детей. Теперь вдова и двое сирот. Тебе-то сколько?

— Сорок один.

— Дети есть?

— Дочка.

— Ну и решай, что делать. Каждый сам выбирает, где ему помирать…

Пациент Эдика молча залез в салон и устроился на заднем боковом сиденье, именуемом на «скорой» «креслом для сопровождающих». Обычно на нем едут родственники или друзья больного. Эдик уселся на единственное, оставшееся свободным место — рядом с водителем, и обернулся к Данилову.

— Запрашивай место, — протягивая ему свой «наладонник», сказал Данилов. — Мужчина сорока лет, че-эм-тэ, открытый перелом правой голени, кома и второго не забудь… да, и обрати внимание, чтобы места в одном стационаре дали!

Человеку свойственно ошибаться, говорили древние. Тем более — на Центре. Тем более — под конец смены. Вполне можно «не включить мозги» и дать «тяжелому» место в реанимации сто шестьдесят восьмой больницы, а «легкого» отправить в Первую градскую. Бывали прецеденты…

«Легкий» больной с любопытством оглядел убранство салона, стараясь не смотреть на манипуляции врача и фельдшера с его собратом по несчастью, и вдруг начал блевать. Блевал он обстоятельно, обильно, при этом деликатно пытаясь прикрыть рот обеими руками.

— Фу, не мог на улице… — поморщилась Вера.

— Ты б хоть окно открыл! — взревел Петрович.

— Эдик! Добавь своему пациенту сотрясение головного мозга средней тяжести, — подсказал Данилов.

— Есть, сэр! — откликнулся Эдик и тотчас же, устыдившись своей фамильярности, добавил: — Хорошо, Владимир Александрович.

Эдик уже третью смену стажировался в бригаде. Данилову он нравился. Толковый парень, знающий, вроде бы не вредный. Эдик имел все шансы стать нормальным врачом. Лет через несколько…

— Извините, пожалуйста, — смутился пациент, наконец-то закончив блевать. — У вас тряпка есть? Я подотру…

— Чего уж там, — свеликодушничала Вера, — дело житейское. Вы лучше скажите, как зовут вашего товарища.

— Он мне не товарищ, — пытаясь привести себя в порядок при помощи носового платка, ответил тот. — Мы не знакомы. Он подрядился меня домой довести и вот — довез, называется…

И после небольшой паузы, как-то совсем по-детски спросил:

— Можно выйти? Отряхнуться хотя бы…

— «Кузницу здоровья» дали, — доложил Эдик, возвращая Данилову «наладонник». — Сто шестьдесят восьмую.

Подобно всем новичкам, он тут же впитал в себя профессиональный жаргон и то и дело пользовался им, стараясь походить на бывалого «скоропомощника». Оксибутират натрия называет «Оксаной», магнезию — «магнолией», инфаркт миокарда — «Иваном Михайловичем»…

— В стационаре отряхнешься! — крикнул пациенту Петрович. — Через три минуты!

Петрович повернул ключ зажигания, нажал на педаль газа и плавно тронул машину с места.

— С Метастазом полчаса бы ехали, — Вера отодвинула оконное стекло, впуская в салон свежий воздух.

— Да уж, — согласился Данилов, прощупывая пульсацию сонной артерии на шее лежащего на носилках пациента.

Метастаз, по паспорту Георгий Иванович Ольшевский — худший из водителей шестьдесят второй подстанции. Он не любит мыться, но любит медленную езду со скоростью двадцать — тридцать километров в час. Со включенной светомузыкой — мигалкой и сиренами — Метастаз способен выжать из машины все сорок километров. В то же время он незлобив, ездит без аварий и безотказно выходит на замену в свой выходной, поэтому его и терпят.

Перемерив давление, Вера доложила:

— Девяносто пять на шестьдесят пять.

— Пациент определенно более жив, чем мертв. Пустячок, а приятно, — улыбнулся Данилов.

По прибытии в сто шестьдесят восьмую больницу, в то время пока машина ехала по территории, Данилов, выполняя требования инструкции, достал наладонник и нажал на нем кнопку, извещая диспетчера своей подстанции о прибытии в стационар. Когда машина остановилась, бригада разделилась надвое. Данилов и Вера выгрузили носилки с пострадавшим из салона, водрузили их на каталку и повезли «свой кадр» прямиком в реанимацию, минуя приемный покой, куда повел «своего» пациента Эдик. Петрович же остался «наводить порядок» в салоне.

В реанимации дежурил знакомый Данилову доктор.

— Как дежурство? — спросил он, беря карту вызова и расписываясь в приеме больного.

— Так себе, — пожал плечами Данилов.

— У нас тоже, — мотнул головой реаниматолог. — Три покойника, два кандидата, пять поступлений. Ваш — шестой.

— Покой нам только снится, — посочувствовал Данилов.

— Помотался бы как мы, — высказалась Вера на обратном пути. — Вообще не понимаю, как сидя на одном месте можно уставать на работе?

— Поработай в стационаре — поймешь! — посоветовал Данилов. — Везде свои сложности. Не забывай, что мы всегда имеем дело с одним больным, ну иногда, как сегодня, с двумя, а у них на двух врачей лежит от двенадцати до шестнадцати потенциальных «жмуриков». Порой не надвое, а на четыре части разрываться приходится. Потом — мы сдали больного и можем по пути на следующий вызов немного расслабиться, тоже плюс… И вообще — хорошо там, где нас нет.

— Это точно! — согласилась Вера. — Тем более нам, фельдшерам, кроме «скорой», и деться-то некуда. Не в медсестры же идти!

На улице Данилова с Верой ждал один Петрович. Уже покончивший с уборкой, он стоял возле своей распахнутой дверцы и с наслаждением курил.

Завидев свою бригаду, Петрович подскочил к заду машины и, распахнув настежь «задний проход», помог убрать носилки в салон.

— А где стажер? — спросила Вера, берясь за ручки опустевшей каталки, чтобы отвезти ее в тамбур приемного отделения.

— Еще не возвращался, — ответил Петрович. — Молодой еще, пока освоится.

— Наверно любезничает с кем-нибудь из девчонок, — предположила Вера. — Пойду шугану…

Она докатила каталку до входа, привычно вначале нажала на ручки каталки, а затем приподняла их, помогая своему «транспортному средству» перевалить через высокий порог приемного отделения, и скрылась за дверями, чтобы, спустя несколько секунд, высунуться из них и поманить рукой Данилова.

По озабоченному лицу Веры тот понял, что стряслось нечто неприятное, и поспешил в приемное, чувствуя, как в висках зарождается пульсирующая боль.

В приемном, при виде Эдика, пререкающегося с лысым мужчиной лет пятидесяти с круглым, скуластым лицом и узенькими щелочками глаз, Данилов обреченно вздохнул и почувствовал, что боль превратилась в обруч, безжалостно сдавливающий голову.

Причина для расстройства была основательной. Собеседником Эдика оказался известный на всю московскую «скорую» Соловей-разбойник — врач линейного контроля Соловьев, встреча с которым всегда заканчивалась для любой бригады плачевно, если не фатально. Как минимум — строгим выговором с лишением премии на год, а зачастую — и увольнением. Повсюду и везде Соловьев находил нарушения, сладострастно и безжалостно фиксировал их и всячески пытался раздуть при этом из мухи слона. Подобному служебному рвению имелось объяснение. Поговаривали, что Соловьев метит на место Сыроежкина, всесильного заместителя главного врача Станции скорой и неотложной помощи города Москвы, и оттого-то пытается выслужиться, роя носом землю. Данилов в эту версию не верил, считая Соловьева обычной закомплексованной сволочью, дорвавшейся до места, на котором можно безнаказанно и с пользой для себя издеваться над людьми.

В случае с Эдиком Соловьеву не пришлось долго искать нарушений. Налицо было целых два — отсутствие форменной одежды и транспортировка пострадавшего из машины «скорой помощи» в приемное отделение своим ходом. При диагнозе «Сотрясение головного мозга. Ушиб правого коленного сустава» подобный способ транспортировки грозил немалыми осложнениями.

Превозмогая головную боль, Данилов изобразил на лице великую радость и (чем черт не шутит — вдруг удастся «отмазать» стажера) устремился к Соловьеву.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич! — еще издали начал он. — Полностью разделяю ваше негодование, но молодой человек всего лишь третьи сутки работает на «скорой» и ему еще не подобрали одежду по размеру. Согласитесь, что он в этом не виноват.

— Здравствуйте, — холодно кивнул Соловьев. — Третьи сутки — это хорошо. Так и запишем — систематически нарушает форму одежды.

Он черкнул дорогой чернильной ручкой (Соловьев был франт) в маленьком блокнотике, который терялся в его широкой, похожей на лопату ладони, и оттого казалось, что Соловьев пишет прямо на своей руке.

— А вы — его, с позволения сказать, наставник? — испытующе посмотрев на Данилова, скривился Соловьев. — Фамилия?

— Доктор Данилов, бригада шестьдесят два — одиннадцать.

— Угу, — новый взмах ручки был вполовину короче прежнего. — Доктор Данилов. Помню вас. Вы, кажется, не первый год работаете на «скорой помощи»?

— Десять лет…

— Десять лет. Солидный стаж. И вы допустили, чтобы ваш стажер транспортировал тяжелого больного своим ходом? Как вы могли? Десять лет ведь работаете. Впрочем, есть такая поговорка: «Можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником». Это сказано про вас?

Данилов прикинул, что неплохо бы было дать Соловьеву в челюсть, а когда он упадет, для острастки добавить разок ногой по ребрам. От милой сердцу картины, родившейся в воображении, головная боль немного утихла.

— Я сам так решил! — подал голос Эдик, но не был услышан.

Данилов молчал. Он терпеть не мог выволочек, особенно прилюдных — посреди многолюдного, несмотря на ночное время, коридора приемного отделения. Провинился — наказывай, а мораль читать незачем.

Но была еще крошечная, малюсенькая надежда, что выплеснув свой негатив, Соловьев примет во внимание стажерство Эдика и решит ограничиться устным выговором. Письменные же последствия могли стать для Эдика поистине фатальными, так как подобно всем новым сотрудникам «скорой помощи», он был принят на работу с трехмесячным испытательным сроком и после «телеги» от линейного контроля его попросту уволили бы по инициативе администрации. С позором и соответствующей записью в трудовой книжке.

— Это я допустил, чтобы он отвел больного пешком, — вздохнул Данилов. — Признаю свою ошибку…

— Это неправда! — завелся Эдик. — Я сам так решил! Вас в этот момент не было в машине — вы повезли больного в реанимацию!

— Браво! — крикнули вдруг с ближайшей скамейки.

Соловьев тотчас же обернулся на крик и сник, увидев, что кричал не медицинский работник, а посторонний мужчина, одетый в не первой свежести спортивный костюм — то ли больной, то ли чей-то родственник.

— Давайте перестанем играть в «Трех мушкетеров»! — потребовал Соловьев и, идя совсем уж вразрез с логикой, добавил: — Здесь вам не детский сад!

Данилов молча кивнул и, улучив момент, незаметно для линейного контролера скорчил Эдику страшную рожу, призывая его во что бы то ни стало хранить молчание.

— Ну и что мне прикажете делать? — спросил Соловей-разбойник, переводя взгляд с одного виновного на другого. — Что?

«Убей себя об стену, паскуда!» — чуть не вырвалось у Данилова, но он вовремя взял себя в руки.

— Так уж и быть — оставлю все без последствий, — чудесным образом подобрел линейный контролер. — Нехорошо омрачать человеку первый день работы на новом месте…

Если бы Данилов увидел волка и ягненка, пасущихся вместе, и льва, поедающего солому, то он удивился бы этому зрелищу куда меньше, чем чудесному преображению Соловьева.

— Третий! — машинально поправил Эдик.

— Что — третий? — брови Соловьева, разделенные значительным расстоянием, начали движение к переносице.

Данилов безуспешно попытался испепелить неугомонного стажера взглядом.

— Я работаю не первый день, а третий, — Эдик застенчиво улыбнулся. — Точнее — третьи сутки…

— Какая разница, — снова скривился Соловьев. — Ступайте работать и больше не нарушайте инструкций.

— Спасибо, Алексей Николаевич, — поблагодарил Данилов, но контролер уже был у самых дверей, ведущих на улицу, и на благодарность никак не отреагировал.

Данилов снова полез за наладонником, нажал на нем клавишу, и на экране загорелось надпись «бригада свободна».

— Обошлось, слава богу, — выдохнула за спиной Данилова Вера.

Она посмотрела на Эдика, покачала головой и предупредила:

— Теперь ты должен проставиться Владимиру Александровичу. Он тебя, можно сказать, от увольнения спас.

— Да я хоть сейчас! — взвился радостный Эдик. — Давайте в круглосуточный супермаркет заскочим… Вы что предпочитаете, Владимир Александрович?

— Я предпочитаю спокойно и без геморроев доработать до конца смены, — сказал Данилов. — Затем прийти домой, съесть горячую яичницу с помидорами, выпить кофе и лечь спать…

Коммуникатор, который он продолжал держать в руке, мелодично тренькнул. Прежде чем поднести прибор к уху, Данилов машинально взглянул на экран — вызывала диспетчер подстанции.

— Шестьдесят два — одиннадцать слушает.

— Возвращайтесь, — послышался голос диспетчера Сиротиной. — Пока все тихо.

— Спасибо, Люсь, — Данилов убрал наладонник и сообщил Вере с Эдиком: — Едем домой!

— Можно и ужин взять по прибытии! — предложил Эдик, залезая в салон, вслед за Верой.

Данилов предпочитал ехать впереди. И черт с ним, с «высокой аварийной опасностью» переднего места, зато видно все хорошо. Ему нравилось глазеть по сторонам. Это при транспортировке больного врач должен ехать в салоне, когда же больных в машине нет, можно ехать, где хочется.

— Зачем? — пожала худенькими плечами Вера. — Ешь так. Успеешь — твое счастье. Не успеешь — и с ужина снимут если что.

Каждой суточной бригаде полагаются два оплачиваемых получасовых перерыва для приема пищи — на обед и на ужин. Взять их можно только с разрешения диспетчера, и тот же диспетчер вправе «снять» бригад с ужина или обеда при поступлении нового вызова. Особенно — если повод серьезный. Недели две назад, еще до появления на подстанции Эдика, Данилова экстренно сняли с обеда и отправили на вызов со страшно звучащим поводом «ребенок два года, ранение горла крючком». Пока ехали — строили всей бригадой предположения, на тему: «Как можно поранить горло ребенку крючком?»

Вера высказала мнение, что крючок — вязальный, который недалекая бабушка не удосужилась спрятать от малютки. Данилову же виделся крючок дверной, который шустрому ребенку вздумалось попробовать «на зубок». Петрович же настаивал на крючках рыболовных. По его мнению, ребенок добрался до папиных рыболовных снастей и методично лопал крючки до тех пор, пока один из них не застрял у него в горле…

Жизнь опровергла все предположения разом. На самом деле непоседливая девочка Зоя нашла себе новое занятие — стала играть с обычной пластмассовой вешалкой для одежды, а мамаша, не очень умная в силу юного возраста и плохой наследственности (кроме девочки Зои все остальные члены семьи — мать, ее сестра, бабушка и дедушка — были отмечены печатью огромной любви к зеленому змию), резко дернула вешалку на себя, желая отобрать ее, как раз в тот момент, когда крошка засунула в рот крюк. Крюк был гладким и совершенно безопасным, но, столь внезапно лишившись интересной игрушки, девочка Зоя с горя расплакалась. Мама тотчас же решила, что она поранила дочери горло — при чем тут горло, если крюк был во рту? — и бросилась набирать «ноль три».

Данилов внимательно осмотрел девочку, для надежности даже пошуровав у нее во рту стерильным ватным тампоном, но никаких ран и следов кровотечения не нашел и с чистым сердцем оставил девочку дома, за что назавтра получил нахлобучку от Лжедмитрия:

— Если от родственников поступит жалоба, вам не поздоровится, Владимир Александрович! Не будучи квалифицированным оториноларингологом и, тем более, не будучи педиатром вообще, — старший врач многозначительно поднял кверху толстый палец с холеным ногтем, — вы не вправе оставлять дома больную с подобным диагнозом.

Бесполезно было спрашивать, почему же тогда его, не педиатра, отправили на детский вызов — запросто можно нарваться на получасовую нудную лекцию о врачебном долге, а время уже было своим собственным, ведь дежурство закончилось сорок минут назад.

— Впредь, Дмитрий Александрович, я не оставлю подобную больную дома, можете быть уверены, — пообещал он. — Госпитализирую в убедительно-принудительном порядке.

— Хотелось бы, — буркнул старший врач и напомнил, что в случае, если отказ от госпитализации угрожает жизни ребенка, бригада вправе вызвать для содействия милицию (можно подумать, что Данилов не знал этого!), и отпустил Данилова восвояси, то есть домой…

Дежурство закончилось хорошо — вовремя и спокойно. По возвращении на подстанцию удалось отдохнуть от машины целых двадцать минут. Затем разок съездили в соседний район, чтобы полечить старушку от гипертонического криза, не заезжая на подстанцию, отвезли в хирургию парнишку с аппендицитом, после чего были отправлены к станции метро «Рязанский проспект», чтобы спасти мужчину, что посинел и задыхается прямо на улице, но по сообщению хохлушки, торговки цветами, которая и вызвала «скорую», за пять минут до прибытия их бригады на место, мужчина прекратил задыхаться и синеть, и ушел в неизвестном направлении.

— Дура! — в сердцах бросил Эдик уже в машине.

— А если бы тебя в Капотню на помощь услали бы, было бы лучше? — вступился за смазливую продавщицу Петрович, отличавшийся большой слабостью к женскому полу. — Да госпитализировать пришлось бы на другой край Москвы… а так — съездили, отметились и все в порядке. Время семь сорок пять, скоро — смене конец.

— Утром целый час никто не даст прохлаждаться на подстанции, — подтвердила Вера. — Непременно ушлют куда-нибудь…

— Да я разве против? — сник Эдик. — Я же понимаю…

Утренняя конференция, против ожидания, оказалась интересной.

Во-первых, тем, что на ней присутствовал сам Прыгунов, заведующий соседней, шестьдесят четвертой подстанцией, и, по совместительству, директор региональной зоны, иначе говоря — объединения из нескольких подстанций, расположенных бок о бок друг с другом. Да присутствовал не один, а вместе с Еленой Новицкой, своим старшим врачом, с которой Данилов когда-то не только вместе учился в Медицинском университете, бывшем втором «меде», но и крутил страстный роман, закончившийся тем, что Новицкая, тогда еще Морозова, к великой радости даниловской мамы, цепеневшей при мысли о возможной женитьбе «ее Володечки» на «алчной лимитчице», вышла замуж за другого.

Во-вторых, на конференции не было Тюленя, заведующего подстанцией Дениса Олеговича Тюленькова. Вчера утром он был вызван «на ковер» в Центр, к Сыроежкину, и с тех пор на подстанции не появлялся.

В-третьих, Лжедмитрий, сидевший по правую руку от Прыгунова, имел вид весьма унылый, хотя обычно в присутствии руководства он держался бодро и энергично.

— Что-то будет! — сказал в пространство врач с многообещающей фамилией Могила, усаживаясь на стул позади Данилова.

Конференции проводились в самом большом помещении шестьдесят второй подстанции — в комнате отдыха фельдшеров.

— Что-то всегда происходит, Леша, — ответил Данилов, с любопытством разглядывая Новицкую.

Ему почему-то было приятно прийти к выводу, что она хорошо выглядит. Не хуже, чем в институте, разве что под глазами легли тени… Или это от освещения? «Должно быть — от освещения», — решил Данилов.

Ровно в восемь пятнадцать Прыгунов поднялся со своего стула и объявил:

— Дорогие коллеги! Хочу сообщить вам о том, что Денис Олегович вчера попросил уволить его по собственному желанию, и эта просьба была удовлетворена.

Аудитория зашумела. Большая часть ее была преисполнена сочувствия к Тюленю. Денис Олегович был начальником флегматичным, снисходительным и не очень требовательным.

— Человеку свойственно ошибаться, — было его любимой присказкой.

Выждав с минуту, словно давая сотрудникам подстанции возможность свыкнуться с потерей, Прыгунов поднял руку, призывая к тишине.

Новым заведующим подстанцией назначена Елена Сергеевна Новицкая, ранее работавшая в должности старшего врача шестьдесят четвертой подстанции.

— Из молодых — да ранняя! — раздался голос фельдшера Малышкова.

Малышков дорабатывал полгода до пенсии и, естественно, никого не боялся. Напротив — его боялось начальство и предпочитало не связываться, так как оба сына Малышкова были адвокатами, готовыми засудить весь белый свет, защищая родного папашу.

— Не тебе судить, старый хрыч! — оборвала Малышкова старший фельдшер Надежда Казначеева. — Давайте лучше поприветствуем новое руководство.

С деланным энтузиазмом Казначеева захлопала в ладоши, но ее аплодисменты, не встретив поддержки, тут же увяли.

— Так вот кому не хотел портить первый день Соловьев, — шепнул Данилов, сидящей рядом с ним Вере.

— Новое начальство — это стихийное бедствие, — ответила Вера.

Глава вторая

Новая метла

— Нет, скажите мне — почему сантехника нужно ждать в течение целого дня, заказанную и оплаченную мебель везут неделями, а мы должны прибывать на место за пятнадцать минут? И по каким поводам — «таблеточки закончились» да «в спину стрельнуло»…

От визгливого, какого-то «наждачного» голоса доктора Бондаря у Данилова всегда начинала болеть голова. Поэтому он не стал задерживаться в диспетчерской. Поздоровался со всеми, получил от сменяемого доктора Федулаева наладонник и железную коробочку с «наркотой», расписался во всех журналах, число которых неотвратимо приближалось к двадцати, и направился на кухню — выпить чашку кофе, если удастся. За ним увязался Эдик, еще не вписавшийся в коллектив.

— Виктор Георгиевич прав, мы действительно большую часть времени работаем вхолостую, — начал Эдик, явно приготовившись ко всестороннему обсуждению проблемы.

Оба чайника оказались пустыми — предыдущая смена выдула весь кипяток и не позаботилась о тех, кто должен прийти. Данилов решил обойтись без кофе. Пока вскипятишь воду заново — начнется утренняя конференция или получишь вызов.

— Пошли в фельдшерскую, — сказал он Эдику. — И старайся поменьше слушать Виктора Георгиевича. На серьезных вызовах он теряется от непонимания и незнания, передавая всю инициативу фельдшерам. Пустые поводы, где ничего не надо делать — это как раз для него. По Бондарю все болезни происходят от употребления жареной картошки, даже сифилис.

— Да ну? — удивился Эдик.

— Истинная правда! Попросись у Дениса Олего… у новой заведующей, чтобы подсадила тебя на сутки к Бондарю — такого насмотришься! На книгу хватит…

— Нет уж, Владимир Александрович, — твердо ответил стажер. — Я лучше с вами…

Конференцию открыла Новицкая.

— Я три дня наблюдала за тем, как происходит сдача-прием смены, — без предисловий начала она. — За все это время никто из сотрудников не пересчитывал и не проверял ничего, кроме ампул с наркотическими препаратами. Ни разу не были проверены ящики, не говоря уже о машинах…

— Мы доверяем друг другу! — с пафосом выкрикнул Бондарь.

— Желающие высказаться смогут сделать это после того, как я закончу. — В голосе заведующей отчетливо зазвучал металл. — Прошу одиннадцатую, двенадцатую, четырнадцатую и шестнадцатую бригады принести сюда ящики для проверки. Прямо сейчас.

Четверо сотрудников, в числе которых была и Вера, поднялись со своих мест и направились к выходу.

— А пока несут ящики, я хотела бы узнать мнение Дмитрия Александровича по этому поводу. Прошу вас…

Красный как рак, старший врач встал, оглядел собравшихся, словно ища у них поддержки, и сказал:

— Вы правы, Елена Сергеевна, это никуда не годится. Я лично займусь…

— Да уж, пожалуйста, — заведующая кивком показала Лжедмитрию, что он может сесть. Тот покраснел еще больше, но остался стоять на ногах.

— Понимаете ли, Елена Сергеевна, специфика нашей работы такова…

В помещение вернулись посланные за ящиками.

— Я знаю специфику «скорой помощи», Дмитрий Александрович, — улыбнулась Новицкая. — Бывает, что за вызовами нет времени на проверку, но сегодня пока еще не было ни одного вызова…

В кармане у Данилова раздалась мелодичная трель, и одновременно из динамика, укрепленного под потолком грянуло:

— Шестьдесят два — одиннадцать — вызов! Одиннадцатая бригада — вызов!

Все как положено — стоит только сказать, что сегодня не было ни одного вызова, не постучав при этом по дереву, как вызовы посыплются сразу же.

— А зачем объявлять по селектору? — поинтересовался Эдик. — Ведь есть же коммуникатор.

— Чтобы мне не бегать по подстанции, собирая бригаду. Наладонник — один, а нас — четверо.

— Пронесло! — обрадованно сказала Вера, закидывая ящик в машину. — Чует мое сердце, она и машины проверять полезет. Послал же бог начальство…

Тут Вера осеклась, помолчала секунду-другую и, решившись, спросила:

— Владимир Александрович, а правду говорят, что вы с Еленой Сергеевной вместе в институте учились и даже… дружили?

— Правду, — коротко и несколько суховато ответил Данилов, удивляясь про себя Вериной осведомленности.

Он никогда никому не рассказывал про свои отношения с Еленой, да и вообще никогда не говорил о ней ни с кем на подстанции. Данилов вообще не любил вспоминать прошлое. Хватало ему маминых причитаний по поводу музыкальной школы, которую сын окончил с отличием, и консерватории, поступать в которую он наотрез отказался.

Понятливая Вера тут же перевела разговор на другую тему.

— Мужчина, тридцать пять лет, плохо с сердцем… — с выражением прочитала она повод к вызову на карточке. — Стопудово — похмельный синдром! И время самое то — утро, пора на работу идти.

— Скорее всего, — согласился Данилов. — Впрочем, инфаркты в последние годы сильно помолодели.

— А правду говорят, — вступил в ученый разговор Петрович, — что после инфаркта с этим делом нелады начинаются?

— Кто о чем — а вшивый о бане! — фыркнула Вера. — У тебя, Петрович, неладов с этим делом и после смерти не будет!

— Кому оно нужно — после смерти? — резонно возразил Петрович, сворачивая на Андижанскую улицу. — Который дом там?

— Сорок второй, первый подъезд, — ответил Данилов.

— Знакомый адрес… — наморщил лоб Петрович.

— Бабка Духанова! — напомнила из салона Вера. — Зинаида Аристарховна…

— Точно! — оживился Петрович. — Что-то давно она не вызывала.

— С весны в стационаре торчит. Скоро, наверное, выпустят.

Старуха Духанова была одним из «наказаний» шестьдесят второй подстанции, одним из ее «крестов». С утра она скандалила с соседями, обвиняя их в том, что они «травят несчастную женщину ядовитым газом», закачивая этот самый газ в квартиру Духановой по электрическим проводам.

Затем Зинаида Аристарховна обновляла в розетках по всей квартире бумажные затычки, обедала и ложилась спать. Выспавшись как следует, к полуночи она начинала скучать. Израненная в единоборстве с соседями душа бывшей заведующей продуктовым магазином требовала общения, понимания, сострадания, каковое можно было обрести одним-единственным способом — набрать на телефоне две заветные цифры, ноль и троечку.

Поводы ушлая Духанова заявляла самые «скоропомощные»: «Задыхается», «Без сознания», «Умирает», «Плохо с сердцем», «Затянувшийся приступ стенокардии». Сама всегда представлялась соседкой, «на минутку» заглянувшей к одинокой больной женщине.

Приехавшую бригаду Духанова, разумеется, встречала сама, просила измерить давление и сделать успокаивающий укол, после чего на пару часов засыпала, затем просыпалась и снова делала вызов. Рекордной стала февральская ночь этого года, когда за одну ночь было сделано семь вызовов. От настойчиво предлагаемой ей госпитализации старуха категорически отказывалась, а вызывать к ней психиатрическую бригаду было бессмысленно — те обычно не находили показаний для госпитализации, со спокойным сердцем оставляя Зинаиду Аристарховну под наблюдением районного психиатра. Лишь изредка, когда старуха начинала вместо «скорой» досаждать милиции, утверждая, что ее зарезали или ограбили, она наконец-то попадала в стационар, и жизнь шестьдесят второй подстанции на три-четыре месяца становилась чуточку легче. Чуточку, потому что кроме Духановой были и другие…

Код набирать не пришлось — подъездная дверь была гостеприимно распахнута. Кнопка седьмого этажа в лифте не работала, поэтому пришлось доехать до восьмого, а там уже спуститься этажом ниже.

Дверь открыла молодящаяся женщина лет шестидесяти в черном халате, расписанном красными и белыми иероглифами, но все равно не похожем на кимоно.

— Ну наконец-то! — выдохнула она. — Сколько же можно ждать!

— Двенадцать минут с момента вызова, — заметил Данилов, взглянув на часы. — Где больной?

— Там! — женщина махнула рукой в сторону одной из дверей.

Данилов вошел первым и увидел совсем не то, что ожидал. Впрочем, на «скорой» к неожиданностям привыкаешь быстро. На двуспальной кровати лежал и стонал мужчина, прикрытый простыней. В том месте, где полагалось быть детородному органу, простыня вздымалась ввысь, словно гора Килиманджаро посреди Африканского континента.

Диагноз был ясен с первого взгляда — оставалось выяснить нюансы.

Данилов присел на край кровати, достал из кармана тонометр, надел манжету на предплечье страдальца, отметив при этом, как тот стонет даже при незначительном движении руки, снял с шеи стетоскоп, надел его и, накачав в манжету воздух, измерил давление, оказавшееся совершенно нормальным — сто двадцать пять на восемьдесят.

Убрав тонометр обратно, он приподнял простыню и на сей раз увидел то, что и ожидал — синюшно-багровый вздыбленный член.

— Папаверин? — на всякий случай уточнил он у смутившегося мужчины.

— Да, — негромко ответил он.

— Сколько ампул?

— Три.

— Сразу?! — не поверил Данилов.

— Нет, — мужчина попытался было отрицательно помотать головой, но тут же застонал от боли, — за ночь. В три захода.

— Ну зачем же вы так, — мягко укорил Данилов. — Сопутствующие заболевания есть?

— Нет.

— На что-нибудь еще жалуетесь?

— Нет, только на боль во всем теле.

— Это закономерно. Сами пытались как-то выйти из создавшегося положения?

— Лед прикладывал. Не помогло, — страдалец покосился на Веру, с невозмутимым видом стоявшую около раскрытого ящика с медикаментами в ожидании докторских указаний, и добавил: — Только что другое отморозил…

— Аллергия на лекарства есть?

— На пенициллины.

— Анальгин с двумя миллилитрами димедрола внутримышечно, — распорядился Данилов. — Эдуард Сергеевич, сходите за «мягкими» носилками.

«Мягкие», или если правильно — плащевые носилки, они же — «сопли», используются в тесных помещениях и домах без грузового лифта, короче говоря, там, где с обычными носилками пройти нельзя.

— Петровича звать? — уточнил Старчинский.

— Обойдемся, — на вид госпитализируемый весил не больше, чем семьдесят килограммов. — Собирайтесь в больницу, брюки можете не надевать. Просто возьмите их с собой. И не забудьте паспорт и полис.

— А дома нельзя ничего сделать, доктор? Я заплачу.

— Разве что только отрезать, — совершенно серьезно ответил Данилов, наблюдая за тем, как ловко Вера делает укол, попросив больного слегка повернуться к ней боком. — Но потом все равно придется ехать в больницу.

— Катя! — громко позвал мужчина. — Помоги мне собраться!

Выгрузка больного из дома прошла незаметно — видимо, все соседи уже разошлись по своим делам, и подъезд с прилегающими окрестностями был безлюден. Зато в приемном отделении больницы пациент с приапизмом произвел такой фурор, что Данилов на свой страх и риск запихнул каталку в свободную смотровую, не дожидаясь указаний больничного персонала, и отправился на поиски дежурного по приемному врача. У «тела» остались Вера и Эдик.

Доктор нашелся прямо в коридоре, возле туалета, где он беседовал с пожилым мужчиной восточной наружности. При появлении Данилова беседа тут же закончилась рукопожатием, после которого правая рука доктора на секунду сунулась в карман, явно пряча полученное.

Минутой позже Данилов нажал на наладоннике кнопку, извещая диспетчера о том, что он освободился, после чего сразу же был послан в «узбекскую гостиницу» у станции метро «Рязанский проспект».

С этим местом у Данилова были связаны самые плохие воспоминания. Именно здесь, в здании гостиницы, некогда принадлежавшей Академии наук Узбекской ССР, молодой доктор Данилов получил на вызове по голове обрезком водопроводной трубы от впавшего в психоз эпилептика-китайца, к которому соотечественники, проживавшие в том же номере, вызвали «скорую помощь». Повод был стандартным и не вызывал опасений — «мужчина тридцать лет, болит живот». Данилов (он в тот день работал один, без фельдшера) нашел нужный номер, постучался, дверь тут же распахнулась и… больше он ничего не помнил.

Из нейрохирургического отделения сто пятнадцатой больницы он вышел через месяц с противным диагнозом «Посттравматическая энцефалопатия» и памятью о произошедшем в виде мучительных головных болей, возникающих как по любой пустяковой причине, так и без таковой.

Таблетки и уколы снимали боль плохо.

— Что вы хотите? — разводили руками невропатологи. — Скажите спасибо, что не стали идиотом. После тако-о-ой травмы, — глаза всех невропатологов в этом месте становились круглыми, — головные боли — это пустяк.

Данилов обязательно сказал бы незнакомому китайцу спасибо, но тот, убоявшись последствий своего поступка, сбежал и пропал навсегда. Редкие встречи с сотрудниками милиции постепенно сошли на нет. Удалось установить лишь то, что пресловутый китаец страдал припадками, по описанию похожими на эпилептические, и что в тот злосчастный день он перенес очередной припадок, после которого «стал странно себя вести».

На полученную страховку (все врачи «скорой помощи» в обязательном порядке застрахованы от несчастных случаев) Данилов купил крутые кроссовки, чтобы бегать по утрам и тем самым поправлять пошатнувшееся здоровье, но если работаешь на «скорой» на полторы ставки с графиком — «сутки через двое», то бегать, в сущности, нет времени. В день выхода на сутки утомляться рано поутру глупо — надо беречь силы для работы, после суток уж совсем не до бега — выспаться бы, а в единственный «нормальный» выходной между двумя дежурствами, когда ты выспался и пришел в себя, бегать почему-то совершенно не хочется.

Кроссовки, впрочем, пригодились на работе. Удобные, легкие, ноги в них не уставали совершенно. Оценив преимущества подобной обуви, доктор Данилов забыл про собственное, вынесенное из института убеждение, гласящее, что доктор всегда должен быть в костюме, при галстуке и в обуви классического фасона и непременно черного цвета. К ужасу матери (которая ужасалась всему, что шло вразрез с ее мнением) он начал носить кроссовки, джинсы, спортивные рубашки и просторные бесформенные свитера.

— Ты так опустился на этой своей «скорой», Володя, — качала головой Светлана Викторовна. — Брал бы пример с Игоря…

Игорь Полянский, друг и однокурсник Данилова, после института пошел по научной стезе, предусмотрительно выбрав такую коммерчески перспективную отрасль, как микробиология. Быстро накатал диссертацию о нюансах жизнедеятельности молочнокислых бактерий, был замечен и в итоге осел на одной из кафедр Института питания.

То ли в шутку, то ли всерьез, Игорь утверждал, что предпочитает иметь дело с микробами, а не с людьми, потому что микробы всегда молчат. Данилов же считал иначе. В сонной лабораторной тишине он не смог бы выдержать и одной недели.

На сей раз «подскочило» давление у одного из гостей столицы, бизнесмена из Саратова. В благодарность за быстрое приведение в нормальное состояние, Данилов получил роскошную визитную карточку, выполненную в виде золотой гравированной таблички и настойчивое предложение «приобрести по дармовой цене земельный участок на берегу Волги».

— И соседи хорошие, — бубнил оклемавшийся бизнесмен в спину уходящему Данилову, — чиновники городской администрации, несколько генералов, прокурор… — соглашайтесь.

— Спасибо, мы подумаем, — вежливо ответил Данилов.

От предложения на версту разило мошенничеством, к тому же участок в Саратове никому не был нужен.

— Формовская пятьдесят два, второй подъезд, женщина, девятнадцать, болит живот, — озвучил Данилов следующий вызов.

— Аппендицит или внематочная, — уверенно заявил Петрович.

— Молчи, Кассандра! — ответил Данилов.

Дверь открылась без звонка, стоило только Данилову и Вере подойти к ней.

— Как быстро! — восхитилась девушка лет двадцати, запахнутая в длинный, до пола, махровый халат.

— К себе вызывали? — осведомился Данилов, заходя в квартиру.

— К подруге, — ответила девушка.

Моя руки в ванной комнате, Данилов поразился ее убогости. Облезшая наполовину масляная краска на стенах, доисторические ванная и раковина в потеках ржавчины и чего-то черного, похожего на обычную грязь.

«Наркоманки, — подумал Данилов. — Или просто неряхи, живущие в съемной квартире».

Больная лежала на диване, попеременно поглаживая живот обеими руками. Джинсы были расстегнуты и спущены, футболка задрана кверху, выставляя напоказ небольшие крепкие груди со втянутыми сосками.

— Что вас беспокоит? — Данилов присел на краешек дивана.

— Неприятное ощущение в животе, — ответила страдалица.

— Какое именно ощущение? Боль? Жжение? Колика?

— Нет, — девушка отрицательно помотала головой. — Ощущение… Ну, доктор, знаете как это бывает?

— Не знаю, — честно признался Данилов. — А поконкретнее вы объяснить можете или нет?

— Но я же не врач! — обиделась пациентка. — Это вы должны мне объяснить, что я чувствую!

— Вот именно! — поддакнула подруга, стоявшая за спиной у Данилова.

— Попробую, — Данилов приступил к осмотру. — Снимите майку и джинсы!

— Трусы тоже? — осведомилась пациентка, послушно выполняя распоряжение.

— Трусы пока можно оставить, — разрешил Данилов.

Зрачки у девушки оказались нормальными, не суженными, следов от инъекций не было нигде — ни на руках, ни на ногах. Ногам, будучи по работе хорошо знакомым с наркоманскими повадками, Данилов уделил особое внимание, так как многие наркоманы, желая скрыть свое пагубное пристрастие, делали инъекции в разные места на ногах, гордо демонстрируя окружающим чистые, без малейших следов инъекций, руки.

Живот был мягким и совершенно безболезненным при пальпации.

— Где тут ваше ощущение? — спросил Данилов.

— Оно везде, — ответила пациентка.

— Месячные давно были?

— Позавчера закончились.

— А что вы сейчас чувствуете?

— Щекотку! — призналась пациентка.

— Сдается мне, что вы здоровы, — сказал Данилов, закончив осмотр. — Но я, как и все люди, могу ошибаться, недооценивая глубину и тяжесть ваших замечательных ощущений. Так что, ради нашего общего спокойствия, можно проехаться до больницы, там вас понаблюдают в течение суток и, если потребуется, окажут помощь.

— В больницу страшно! — высказалась подруга. — Лучше пусть пока дома полежит.

— Пусть, — согласился Данилов. — Ощущения могут пройти сами собой.

— Кажется, они уже прошли, — улыбнулась пациентка. — Точно — прошли!

Она пошлепала себя по животу.

— Здорово! Вы доктор — кудесник! Спасибо вам! Я могу встать?

— Вы можете делать все, что вам захочется, — разрешил Данилов. — Только «скорую» больше не вызывайте, ладно?

— Зачем вызывать? — пожала плечами исцелившаяся. — Ведь вы меня вылечили!

Выйдя из квартиры, Вера прошептала:

— Можно было бы и психбригаду вызвать.

— Какой повод? — тоже шепотом спросил Данилов. — Если даже она не в себе, то ничего опасного для себя или общества пока не делает.

— Сейчас еще к какому-нибудь дураку поедем. — Вера перехватила ящик в другую руку. — Закон парных случаев.

— Лучше бы он на зарплату распространялся, твой закон парных случаев, — ответил Данилов.

Следующим пациентом оказался самоубийца-симулянт — молодой парень, который, поругавшись с родителями, аккуратно поцарапал себе оба запястья, изображая готовность настоять на своем даже ценой собственной жизни.

К приезду бригады кровь на царапинах уже успела свернуться.

— Ах, мальчик чуть не истек кровью! — намекая на то, что ждать помощи пришлось бесконечно долго, причитала толстая родительница, то и дело поднося платок к покрасневшим глазам. — Еще бы чуть-чуть…

— Еще бы чуть-чуть, и эти царапины зажили бы, — докончил начатую ею фразу Данилов, разглядывая «мальчика» — тощего нескладного юношу, с длинными сальными волосами, неопрятной щетиной на лице и маленькими бегающими глазками.

Зрачки у него были размером с булавочную головку.

— Наркотики принимаете? — не то спрашивая, не то утверждая, произнес Данилов.

Парень молча отрицательно помотал головой, мать выдавила из себя деланно негодующее «Ну что вы!», а отец, до тех пор сидевший в ногах сыновней постели, возмутился:

— Вы приехали, чтобы оказать помощь или издеваться?!

— Чтобы оказать помощь, — поспешно подтвердил Данилов, чутьем угадав в отце скандалиста по призванию. — Просто положено, при попытке самоубийства интересоваться…

Ложь пришлась кстати — родители больного тут же успокоились, убедив себя в том, что им удалось скрыть свою беду от посторонних.

— Вера, наложите, пожалуйста, повязку, а вы, молодой человек, собирайтесь в стационар.

— Он никуда не поедет! — хором сказали оба родителя.

— Я все равно жить не буду! — добавил сын, морщась от перекиси, которой Вера обрабатывала его раны.

— По существующему положению, все суицидальные попытки подлежат непременной госпитализации в психосоматическое отделение для стационарного лечения, — объяснил Данилов, больше обращаясь к матери пациента. — Это обусловлено необходимостью предотвращения повторных попыток. Кстати, ваш сын только что заявил о том, что он не отказался от своего решения.

— А я никуда не поеду!

— Поедешь! — рявкнула мать. — А будешь упираться — я тебя на руках в машину отнесу! Связанного!..

Психосоматических отделений в Москве немного. Несостоявшегося самоубийцу пришлось везти в Первую градскую, через пол-Москвы. По дороге мать, не переставая, честила свое чадо на чем свет стоит и надоела всем так, что, едва избавившись от нее и ее сына, Вера вздохнула и сказала:

— У такой мамаши и колоться начнешь, и вены резать.

— Он пока еще «колесами» балуется, — обронил Данилов, — руки чистые, без следов.

— А у нас на курсе один парень в вены яичка кололся, — поведал Эдик. — Удобно и место невидное.

— Тогда откуда ты знаешь? — поддела его Вера, с каждым дежурством проявлявшая все больше интереса к симпатичному стажеру. — Вместе кололись.

— Нет, ну что вы, — уши Эдика зарделись. — Его декан в туалете застукал.

— А декан тоже уколоться зашел? — заржал Петрович.

Эдик замолчал, не желая давать больше поводов для насмешек.

— Привыкай, — посоветовал ему Данилов. — Это «скорая помощь», где шутник на зубоскале сидит и юмористом погоняет. Тебя еще не разыгрывали ни разу?

— Нет.

— Значит, все у тебя впереди…

На подстанцию удалось заехать только в шестом часу вечера, когда никого из начальства уже не было — ни заведующей, ни старшего врача, ни старшего фельдшера.

— Что тут было! — увидев входящего в диспетчерскую Данилова, начала диспетчер Валя Санникова. — Выговоры сыпались градом, молнии летели в разные стороны, Лжедмитрия чуть кондратий не хватил!

— С чего бы так?

Огреб неполное служебное соответствие. И вдобавок выговор за ослабление контроля.

— А кто еще пострадал?

Данилов протянул Вале заполненные карты вызовов. Он предпочитал писать их в машине, на ходу, чтобы не заниматься писаниной поутру на подстанции. Диспетчеры это ценили — им было важно, чтобы карты вызовов сдавались вовремя.

— Язов и Сорокин получили за отсутствие комплекта чистого белья в машине, Петров и Саркисян — за неработающий «ан восемь», Рябчиков и Кокс — за неполностью укомплектованный ящик, а Жгутиков — за выезд на вызов без наладонника.

— Опять в туалете забыл?

— Естественно! Пришлось возвращаться с полдороги. Хоть на вызов и не опоздали, на Ферганский бульвар был вызов, но выговор Артем Иванович получил.

— Расстроился, наверное?

— А то! Запыхтел и сказал, что уйдет работать в поликлинику. Короче, Вова, вам с Верой повезло — вовремя удалось смыться.

— Предопределенное — неизбежно, — пошутил Данилов. — Мой выговор от меня никуда не денется.

— Ну и свезло нам, — покачала аккуратно уложенной прической Валя.

Будучи диспетчером, сутки проводящим в помещении подстанции, она могла позволить себе подобную роскошь — на линии прически выдерживали недолго. Ветер, теснота и все такое прочее.

— Пойду сделаю пробную яйцекладку…

В переводе на обычный язык Данилов сообщил, что не прочь чуток вздремнуть в паузе между вызовами.

— Попробуй, — сказала Валя, а ее напарница Лена Котик оторвалась от компьютерного монитора и елейным голоском спросила:

— Владимир Александрович, а правда, что вас планируют назначить вместо Кочергина?

— Впервые слышу, — опешил Данилов. — Откуда такие новости?

— Ну ведь вы же в хороших отношениях с новой заведующей, — протянула Котик, — все знают, что вы вместе учились и не только…

«Как они узнали? — изумился Данилов. — Неужели Елена принародно пускалась в воспоминания? На нее непохоже».

На самом деле, Новицкая не пускалась ни в какие воспоминания. В первый день ее работы в новой должности она попросила старшего врача заочно представить ей сотрудников подстанции. Когда дошли до Данилова, Елена Сергеевна сказала:

— Доктора Данилова можно пропустить, Дмитрий Александрович, мы вместе учились, и я хорошо его знаю.

— Хорошо, — ответил Лжедмитрий и перешел к доктору Пыжненко, толстой невозмутимой врачихе из Таганрога.

Разумеется, сразу же по окончании представления Дмитрий Александрович поспешил разнести по подстанции новость, изрядно ее приукрасив, и — совершенно неожиданно — попал в цель. Его ложь случайно оказалась сильно похожей на правду.

— Я действительно учился вместе с Еленой Сергеевной с первого курса по пятый. К пятому курсу она вышла замуж и вскоре взяла академический отпуск по беременности. С тех пор мы с ней не виделись…

— Какой ужас! — Котик закатила глаза кверху.

Данилов почувствовал хорошо знакомую пульсацию в висках. Чтобы не сказать дуре Котик какую-нибудь грубость, он поспешил уйти из диспетчерской в комнату отдыха, где в одиночестве скучал доктор Саркисян.

Обрадовавшись приходу Данилова, он попытался обсудить с ним новости:

— Вова, представляешь — мне дали выговор! За какую-то совершенно незаметную утечку закиси азота!

— Страдание очищает душу, Артур, — Данилов уселся в кресло и прикрыл глаза.

Саркисян понял, что разговора не получится, и затих в ожидании новой жертвы…

По окончании утренней конференции заведующая встала, нашла взглядом утомленного дежурством Данилова и попросила:

— Владимир Александрович, загляните, пожалуйста, ко мне. Прямо сейчас.

«Ну теперь нас точно произведут в любовники», — подумал Данилов.

Кабинет заведующего подстанцией преобразился. Чистота, порядок, кактус на подоконнике. Перехватив взгляд Данилова, Новицкая улыбнулась:

— Кактусы всегда были моей слабостью.

— Я помню, — отозвался Данилов.

— А что ты еще помнишь? — заведующая уселась за стол и жестом указала Данилову на один из четырех свободных стульев, протянувшихся в ряд вдоль стены.

При Тюленькове стулья обычно стояли в центре кабинета или у стола. На одном из них обычно висел пиджак хозяина, на другом — лежали папки с документами, на третьем — фармацевтический справочник, на четвертом — еще что-нибудь.

Данилов сел и выжидательно посмотрел на начальницу.

— Что ты еще помнишь? — повторила свой вопрос та.

— Елена Сергеевна, дежурство выдалось утомительным, но скучным, — глядя прямо в ее зеленые с искорками глаза, ответил Данилов. — Вспомнить нечего. Разве что вся подстанция обсуждает наши с вами мнимые взаимоотношения и прочит мне место старшего врача.

— А из вас мог выйти неплохой старший врач, Владимир Александрович, — принимая вызов, перешла на «вы» Новицкая.

— Навряд ли, — ответил Данилов. — Я не люблю поучать людей.

Глава третья

Заговор

На подстанции — чрезвычайное происшествие. Авария. Машина четырнадцатой бригады перевернулась на повороте, возвращаясь с последнего вызова на подстанцию. За рулем был «чужой», подменный водитель, присланный вместо заболевшего бригадира Терещенко.

Бригадиров среди водителей трое — по одному на каждую смену. Работают бригадиры только на суточных бригадах.

Вообще-то «скорая помощь» — это не одна, а две разные организации «в одном флаконе». Дело в том, что у всех прочих экстренных служб — у пожарных, у милиции, у спасателей, автомобили собственные, принадлежащие той же организации. Автомобили московской «скорой помощи» принадлежат не станции, а автобазе «Моссанавтотранс», которая находится в Филях. Этой автобазе принадлежит вообще весь государственный санитарный транспорт в столице. Медицинские учреждения берут у нее в аренду автомобили вместе с водителями. Разумеется — за деньги. Автобаза ежемесячно выставляет станции «скорой» и «неотложной помощи» счет, и станция оплачивает аренду.

Машина перевернулась по вине водителя, так что с аварией предстоит разбираться автобазе — это ее ЧП. Подстанция в который уже раз слушает рассказ доктора Сафонова и радуется, что с бригадой ничего не случилось.

— Представляете — плавно так легли на бок и, вращаясь юлой, еще метров сто по асфальту проскрежетали! — взахлеб рассказывает в диспетчерской Сафонов.

Сначала метров было двадцать, потом стало пятьдесят, а теперь уже сто. Фантазия Сафонова не знает границ. Он вразвалочку сидит на стуле и делится с товарищами пережитым.

— Я чуть ящиком по голове не получил! Слава богу — обошлось.

— А вылезали как? — интересуется фельдшер Лена Еременко, не слышавшая еще эту историю.

— Мы с Коксом через задние двери, а наш «раллист» через свою. Завалились же на правый бок.

— Виталь, ты ему хоть по морде разок успел съездить? — спрашивает доктор Могила. — Я бы не удержался.

— Какое там — по морде! — машет рукой Сафонов. — Нас снимали со всех сторон. Мы даже обалдели. Вылезаем со Стасиком и видим вокруг лес рук с мобильниками. Человек двадцать, не меньше, столпилось вокруг и фотографировали. Толкались, спорили, ракурсы выбирали, но ни одна собака не поинтересовалась: «Может помочь чем-нибудь?».

— А я решил подшутить, — говорит фельдшер Стасик! Кокс, богатством фантазии превосходящий Сафонова. — Ломанулся от машины, вроде как в панике, и ору: «Спасайся, Виталь Иваныч, у портативной рентгенустановки контейнер с ураном треснул! Сейчас облучимся!! А-а-а!» Всех фотографов словно волной смыло. Вместе с идиотом водителем.

— Наверное, он задумался за рулем! — многозначительно произносит доктор Жгутиков и под дружный смех коллег покидает диспетчерскую.

— Артемушка опять на вызове начудил, — говорит Еременко, убедившись, что в диспетчерской нет старшего врача, обожающего подкрасться потихоньку и слушать разговоры сотрудников. — Могут и жалобу написать.

— Опять женщину с больным животом полтора часа осматривал? — Сафонов недоволен тем, что вниманием аудитории пытается завладеть кто-то другой.

Артем Иванович Жгутиков — старый холостяк. В Твери у него осталась мама, звонящая ему на мобильный по десять раз на дню. Мама напоминает сыну, чтобы тот не забыл зонт, не забыл поесть, не забыл надеть шапку, не забыл выключить утюг, не забыл завести будильник… Про наладонник мама не напоминает, и поэтому Жгутиков то и дело забывает его, преимущественно в туалете. К этому уже все привыкли.

Артем Иванович сносно разбирается в медицине, не пьет спиртного, не курит и отличается поразительной невозмутимостью и редкостным миролюбием. Никто на подстанции за пять лет не видел его в раздражении или гневе. Самые скандальные больные утихают, когда Артем Иванович советует им «попить водички мелкими глоточками», чтобы успокоиться.

У доктора Жгутикова всего один недостаток — тяга к длительному осмотру и ощупыванию молодых женщин. Столь интенсивное внимание никогда не влечет за собой никакого продолжения. Артем Иванович живет по принципу — натешился и забыл. Но тешится он долго. Водители, привезя доктора Жгутикова на вызов с поводом «женщина тридцать лет, болит живот», усаживаются в своем кресле поудобнее и закрывают глаза в предвкушении полутора, а то и двухчасового сна. То, что норма времени на обслуживание обычного, ничем не осложненного вызова, равна сорока минутам, доктора Жгутикова не волнует совершенно. «Все люди разные, — терпеливо объясняет он старшему врачу, — у некоторых сбор анамнеза проходит очень долго. Буквально клещами приходится вытаскивать сведения».

— Хуже, — Еременко понижает голос. — Сейчас были на детском вызове…

— Мальчик два месяца, температура тридцать девять? — уточняет диспетчер Сиротина. — Ташкентский бульвар, дом восемнадцать?

— Да-да.

— Там повтор. Пятая бригада с шестьдесят четвертой поехала.

Пятая бригада — педиатрическая. Детские вызовы — ее хлеб, ее профиль. Правда, педиатров на всех детей не хватает, и тогда вместо них на детские вызовы едут обычные линейные врачи.

— Короче — приезжаем мы на вызов. Открывает нам дверь мамочка. Такая вся из себя фигуристая и аппетитная, — Еременко руками показывает впечатляющий размер форм молодой матери. — Все так из халатика и норовит вывалиться. Артем Иваныч как увидел ее, так сразу покраснел, запыхтел и говорит: «Учитывая, что ребенку два месяца, вначале я должен осмотреть мать. Вдруг у вас какая-нибудь инфекция…»

— Юморист! — вздыхает Люся Сиротина.

Люся — землячка Жгутикова и оттого считает себя обязанной покровительствовать ему. Старается выгородить перед начальством, угощает пирожками собственной выпечки, одалживает небольшие суммы денег, которые Жгутиков исправно возвращает. Артем Иванович принимает ее заботу, как должное. Он привык к тому, что о нем кто-то постоянно заботится.

— Крутил-вертел он ее битый час! — продолжает Еременко. — Ощупал все, что только можно и что нельзя. Натешил душу и говорит мне: «Пойдемте, Елена Викторовна». Я встаю, подхватываю ящик и иду к дверям.

— А что мамочка? — спрашивает Сафонов.

— А мамочка удивляется: «Разве вы, доктор, ребенка смотреть не станете?» Артем Иваныч ей отвечает: «Нет, не станем. Мы вообще-то „взрослая“ „скорая помощь“. К ребенку вызывайте детскую».

— Так и не посмотрел младенца?! — ахает Сиротина.

— Так и не посмотрел, — подтверждает Еременко. — Я ему в лифте замечание сделала, так он стал утверждать, что вызов к мамаше был, пока повод в наладоннике не посмотрел. Замкнуло его при виде женских прелестей.

— Так можно было вернуться, — замечает Кокс.

— Не захотел, — разводит руками Еременко. — Да и что ему там делать? Опять мамочку щупать? Педиатры поехали — и ладно.

— Если они эту историю услышат в мамочкином исполнении, да стукнут на Центр… — Сафонов многозначительно округляет глаза.

— Дадут еще один выговор, — машет рукой Лена. — Этим нашего Жгутикова не проймешь. Он вообще хочет уйти в поликлинику работать, там спокойнее.

— Зато не так интересно — к терапевту одни старухи ходят, — шутит Стасик…

Пока свободные бригады обменивались новостями в диспетчерской, в крошечном кабинетике старшего фельдшера шло тайное совещание с участием самой хозяйки, старшего врача и выездного врача Людмилы Рогачевской.

На повестке дня стоял всего один вопрос: «Что делать?».

— Проверкой ящиков и машин она не ограничится, поверьте мне, — Казначеева говорила еле слышно. — Это такая стерва! На шестьдесят четвертой до сих пор не нарадуются, что избавились от нее. Въедливая, настырная…

— Чего вы хотите, Надежда Константиновна, девушка делает карьеру. На кого еще надеяться матери-одиночке, как не на себя саму?

Обе женщины были внешне сильно похожи друг на друга — высокие шатенки, с правильными чертами лица, с почти одинаковыми короткими стрижками. Разнились только глаза — у Рогачевской они были большими, «кукольными», а у Казначеевой прятались в глубине глазниц.

— Я тоже мать-одиночка, Людмила Георгиевна, если кто забыл. Но я же из-за этого не лезу со своим уставом в чужой монастырь. Можно подумать, что все вокруг дураки, а она одна умная. Екарный бабай!

— Бабай тут ни при чем, — оборвал Казначееву Лжедмитрий. — Хватит слов. Теперь нам надо действовать с учетом обстановки. Осторожно и аккуратно. Но — действовать, а не сидеть сложа руки. Использовать любой повод, любую возможность…

— Дима, ты надеешься, что Елена Сергеевна даст тебе повод? — усмехнулась Казначеева. — Не будь наивным — повод нужно создать.

— Пусть так, Надя! — согласился старший врач. — Предложи вариант, при котором никто бы не погорел.

— В смысле?

— Ну никому ведь не хочется ложиться грудью на амбразуру…

— Скажите пожалуйста — грудью на амбразуру, — глумливо передразнила его Казначеева. — Тебе вообще, кроме работы, на линии ничего не грозит. Это нам с Людмилой Георгиевной, если что, перед наркоконтролем придется отдуваться.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — Рогачевская поплевала через левое плечо и одновременно постучала по деревянной столешнице.

— Надо дать вал, — продолжала Казначеева. — Чтобы посыпались жалобы от населения, чтобы линейный контроль сидел на подстанции, не вылезая, чтобы все видели, что в сравнении с Тюленьковым, Елена Сергеевна никуда не годится.

— И тогда Прыгунов заберет ее обратно, — улыбнулся Кочергин. — А я, с божьей помощью, как говорится, стану заведующим.

— Ишь, размечтался, — хмыкнула хозяйка кабинета. — Да он небось рад без памяти, что отделался от такой ведьмы! Думаешь, для чего он ее наверх продвинул? Иначе никак от нее избавиться не мог.

— Да ну? — не поверил старший врач.

— Ты людей послушай, которые с ней работали, и все поймешь…

— Значит так — жалобы от населения я обеспечу, — пообещала Рогачевская, переводя беседу в деловое русло. — Штук двадцать — тридцать, если не больше. Есть такая возможность.

Рогачевская жила рядом с подстанцией.

— Только уж постарайтесь, чтобы все жалобы шли не только из одного вашего дома, — попросила Казначеева. — Чтобы все было… красиво.

— Учите других, которые помоложе, — огрызнулась Рогачевская. — Я ведь не тупая — соображаю помаленьку.

— Ну и славно. А тебе, Дима, придется поработать над созданием определенного мнения о новой начальнице на Центре. Ты получил шершавого за сдачу — смену без проверки — устрой несколько проверок так, чтобы по их причине пошли задержки… Нет, не так. Лучше попроси, настойчиво попроси Сорокина, Бондаря и Сафонова долго и придирчиво принимать смену. Пусть «встанут» вызовы, ты вмешаешься, поднимешь шум и выставишь новую начальницу не в лучшем свете. Сам знаешь, что для Гучкова один свет в окошке — отсутствие задержек. Пустячок — а полезно. А я поговорю с Кутяевой — пусть устроит Елене Сергеевне какой-нибудь демагогический скандалец в своем репертуаре.

Ирина Кутяева происходила из крепкой своими пролетарскими устоями семьи потомственных сварщиков. Даже муж ее — и тот был сварщиком. Наследственность и среда сделали фельдшера Кутяеву стойким борцом за свои права, ущемление которых мерещилось ей постоянно. Суровый муж-сварщик находился у нее под каблуком до такой степени, что совершенно не мешал своей любимой супруге почти в открытую крутить роман с водителем Колей Селивановым. И прежний заведующий, и Лжедмитрий избегали делать Кутяевой замечания — берегли нервы и репутацию. Как-то раз линейный контроль поймал Кутяеву, в одиночку работавшую на перевозке больных, на заезде в супермаркет. Кутяева не ограничилась скандалом, устроенным контролеру прямо у машины. В тот же день она написала письменную жалобу на имя главного врача станции, в которой заявила, что контролер остановил их машину во время следования в сто пятнадцатую больницу за больным, нуждавшимся в транспортировке, и начал откровенно домогаться у нее физической близости. После категоричного отказа честной женщины контролер взъярился и устроил пакость — обвинил бригаду в самовольном заезде в магазин.

Кутяеву, вместе с водителем Селивановым, вызывали на Центр, к заместителю главного врача Сыроежкину, который пытался найти правду, устроив всем участникам инцидента очную ставку, и был сражен обилием красочных подробностей происшедшего, вываленных честной женщиной и невинным водителем. Выговора Кутяева с Селивановым так и не получили — отбазарились, отбрехались.

— Да, эта троица возражать не станет, — протянул старший врач, имея в виду докторов Бондаря и Сафонова и фельдшера Сорокина, которым он многократно «спускал грехи на тормозах» за вознаграждение в виде небольшой суммы денег или одной-двух бутылок хорошей водки.

За задержку вызова, пусть даже и по «уважительной» причине, однозначно следовал выговор, но ради сохранения хороших отношений с Кочергиным любой из трех пошел бы на это.

— И еще попробуй умыкнуть у кого-нибудь кардиограф, хотя бы у Жгутикова. Все равно целыми днями торчишь на подстанции без дела.

— И что я с ним буду делать? — удивился Лжедмитрий.

— Принесешь мне, — ответила Казначеева, — а дальше уж мое дело. Я подпорчу кое-что из оборудования в машинах и немного намудрю со списанием медикаментов.

— Тут ты мастер! — не то польстил, не то подпустил шпильку старший врач.

— А то! — Старший фельдшер игриво повела тщательно выщипанными бровями.

Шестьдесят вторая подстанция — не из больших. Всего шесть машин, из которых три полусуточные, поэтому Казначеева, будучи старшим фельдшером, спокойно справлялась и с обязанностями заведующей аптекой, причем это совмещение приносило ей куда больше выгоды, нежели «основная» должность.

В кармане у Рогачевской подал сигнал наладонник:

— Шестьдесят два — четырнадцать — вызов, четырнадцатая бригада — вызов.

Рогачевская встала, переглянулась с Казначеевой и вышла из кабинета, неслышно притворив за собой дверь.

— А как она собирается организовать такое количество жалоб? — спросил Лжедмитрий, указывая глазами на стул, на котором сидела Рогачевская, как будто и без того не было ясно о ком идет речь.

— Так у нее мать работает завучем в школе на Ферганском бульваре. Ее весь район знает, и она всех знает. Думаю, что через нее Рогатая все и организует.

Доктор Рогачевская, женщина коммуникабельная и безотказная, подрабатывала всеми возможными путями. Госпитализировала приезжих в столичные стационары, якобы по «скорой помощи», а на самом деле — по договоренности, списывала налево и направо все, что можно было продать, пыталась «выколотить деньгу» чуть ли не на каждом вызове. Полторы ставки с выслугой лет и высшей категорией, вместе с побочными заработками порой приносили ей до ста пятидесяти тысяч в месяц, которые Рогачевская с удовольствием тратила на себя, не вылезая в свободные дни из салонов красоты и магазинов.

— Ладно, пора за работу, — Казначеева дала понять, что «совещание» окончено. — Мне кучу отчетов доделать надо.

— А мне анализом карт заняться… — Лжедмитрию не хотелось выглядеть бездельником.

— Занимайся, пока есть возможность. На линии у тебя другие дела будут.

«Сука! — подумал Дмитрий Александрович, скрывая свои мысли за искусственной улыбкой. — Сама дня на линии не работала, а туда же, угрожает…»

Надежда Казначеева действительно ни дня не работала на линии. Она пришла на «скорую» диспетчером, была замечена начальством и в скором времени из диспетчеров «поднялась» в старшие фельдшеры.

Пока нити заговора сплетались в веревку, грозящую затянуться на ее шее, Елена Сергеевна сидела в своем кабинете, разбирала бумаги, оставшиеся в ящиках стола от ее предшественника, и между делом пыталась дозвониться до своего бывшего мужа, чтобы узнать — соблаговолит ли он почтить своим присутствием день рождения их сына Никиты, которому в ближайшую субботу исполнялось одиннадцать лет.

Мобильный не отвечал, а в офисе адвокатской конторы «Новицкий и партнеры» секретарша сказала ей профессионально вежливым и безразличным голосом:

— Юрий Павлович уехал на встречу с клиентом и пока не возвращался. Как доложить о вашем звонке?

— Спасибо, никак, — поблагодарила Елена Сергеевна и время от времени позванивала на мобильный.

Прежде чем определиться с детским праздником, следовало узнать планы отца, чтобы избежать очередной серии обвинений в препятствии его встречам с сыном.

«Сам перезвонит», — Елена Сергеевна наконец отказалась от бесплодных попыток и углубилась в чтение объяснительной, написанной выездным фельдшером Еременко Е. В. на имя заведующего шестьдесят второй подстанцией Тюленькова Д. О.

«По существу обвинения меня в краже французской пудры на вызове по адресу Есенинская улица дом двадцать четыре, квартира сорок, имею сообщить следующее — никакой пудры по данному адресу я не крала».

Елену Сергеевну, как жену адвоката, пусть даже и бывшую, поразили «профессиональные» обороты речи в объяснительной «по существу обвинения», «имею сообщить следующее». Странно — откуда у фельдшера «скорой помощи» взяться такому лексикону.

Объяснительных в столе у Тюленькова хранилось много — с полсотни. Чувствовалось, что предшественник не любил «давать хода» жалобам, когда это зависело от него, и ограничивался получением объяснений, которые попросту складывал в ящик стола.

Разложив объяснительные по фамилиям, Елена Сергеевна сосчитала их и, на всякий случай, набросала на листе откидного календаря, лежавшего перед ней на столе, список:

«Д-р Сафонов — 6

Д-р Рогачевская — 5

Д-р Бондарь — 5

Д-р Пыжненко — 3

Д-р Жгутиков — 2

Д-р Могила — 1

Д-р Саркисян — 1

Д-р Грунин — 1

Ф-р Сорокин — 6

Ф-р Еременко — 4

Ф-р Кокс — 4

Ф-р Леонова — 3

Ф-р Малышков — 3

Ф-р Рябчиков — 2

Ф-р Язов — 2

Ф-р Строкова — 1».

Ей почему-то стало приятно, что в списке не оказалось доктора Данилова. Вздохнув, она призналась себе, что ее бывший возлюбленный остался таким же хамоватым, каким и был, но кому, как не ей, было знать, что хамство у него наносное, своеобразный защитный слой. Подперев голову рукой, Елена Сергеевна ударилась, было, в воспоминания, но быстро спохватилась и принялась рвать объяснительные по две или по три на мелкие клочки и бросать в корзину для мусора. При этом она старалась думать о работе, но — безуспешно. Настырный Вовка Данилов все возвращался и возвращался в ее мысли, и она ничего не могла с этим поделать.

«Интересно, он еще играет на скрипке или нет?» — подумала она, разрывая последние листы…

Данилов продолжал на досуге играть на скрипке и не собирался бросать это занятие. Скрипка дарила ему радость и помогала расслабиться (коллега Конан-Дойль сильно ошибся, заставив Шерлока Холмса играть на скрипке для того, чтобы сосредоточиться — скрипка только успокаивает, дарит покой, для концентрации мыслей как нельзя лучше подходит барабан).

Единственным недостатком музицирования был немой, уже давно не высказываемый вслух, укор во взоре матери, когда-то, с подачи педагогов музыкальной школы, прочившей сыну блестящее будущее в музыке и грандиозную исполнительскую славу. Светлана Викторовна не сомневалась в выборе своего Володи до тех пор, пока он не сообщил ей, что намерен поступать в медицинский.

— Что там хорошего?! — заламывала руки Светлана Викторовна.

Стройная, подтянутая, безукоризненно ухоженная, она как две капли воды была похожа на голливудскую актрису Мерил Стрип и втайне, про себя, гордилась этим сходством.

— Кровь, грязь, вонь, бесконечные страдания, ночные дежурства! Почитай Вересаева, он хорошо описывал свою профессию!

Светлана Викторовна преподавала русский язык и литературу в одном из московских лицеев.

— У нас в роду вообще не было врачей!

— Твой прадед работал половым в трактире, — бестактно напомнил сын. — Что же мне теперь — в официанты идти?

— Какие официанты? Музыка — вот твое призвание!

— Музыка — это мое хобби! — отрезал сын и так посмотрел на мать, что та сразу поняла — решения своего он не изменит.

Лишь изредка, не чаще одного — двух раз в год, Светлана Викторовна позволяла себе высказать сожаление о несостоявшейся музыкальной карьере сына вслух. В ответ тот рассказывал матери о том, сколько человек и каким образом он спас от смерти за последнюю неделю, после чего тема считалась исчерпанной.

— Володя, будешь сырники на ужин? — спросила Светлана Викторовна, дождавшись, пока сын сделает паузу в игре.

— Буду! — ответил Данилов и снова вскинул смычок.

Уплетая обжигающие вкусные сырники, он вдруг сказал матери:

— А у нас новая начальница.

— Симпатичная? — улыбнулась Светлана Викторовна, в последнее время начавшая тяготиться холостым положением сына.

— Ты ее знаешь, — ответил он. — Помнишь Лену Морозову? Только теперь она Новицкая.

Предчувствие беды сжало сердце матери столь сильно, что она чуть не выпустила из рук сковородку с очередной порцией своих «фирменных» сырников.

Глава четвертая

Выбора

— Тяготит однообразие, — пожаловался Эдик. — Скоро кончается моя стажировка, а сколько ситуаций еще остались неотработанными.

— В две недели всю жизнь не впихнуть, — подмигнула Вера. — Подожди, всему свое время.

— Хорошо бы сегодня на некупируемый отек легких угодить или к буйному психу… Ой!

Характерный звук, раздавшийся в салоне, позволил Данилову предположить со стопроцентной вероятностью, что Вера, привстав со своего вращающегося кресла, отвесила невоздержанному на язык стажеру подзатыльник. Оборачиваться, чтобы убедиться в своей правоте, ему не хотелось — тело, утомленное десятичасовым служением обществу, наслаждалось недолгим покоем и не желало совершать никаких движений.

— Настанет день — и ты выйдешь на работу полноправным выездным врачом «скорой помощи», — не меняя положения, громко сказал Данилов. — И вот тогда мы с Верой накаркаем тебе такую «веселую» смену, что мало не покажется.

— Уж постараемся, — пообещала Вера.

— И что вы прицепились к человеку! — вступился за Эдика Петрович. — Правильно он говорит — учиться во время стажировки надо, иначе для чего стажировка эта нужна?

— Вот и я об этом, — обрадовался Эдик. — А вы сразу…

— Петрович вступается за тебя не от чистого сердца, — пояснил Данилов, — дело в том, что у водителей и у медиков разные понятия о трудном вызове. Для нас, например, госпитализация больного с переломом ноги в больницу на другом конце города — просто праздник. Обезболил, наложил шину и спи — отдыхай. Два, если не три часа туда и столько же обратно. По любому лучше в машине дремать, чем по подъездам бегать. А для водителей такой вызов — сплошной геморрой.

— Это точно, — подтвердил Петрович. — Не по какому-нибудь Мухосранску ведь ехать — по Москве.

— Зато столь любимый вами, коллега, некупируемый отек легких или же пятичасовое ожидание психиатров в веселой компании буйного психа являются для водителя подлинным благословением небес — спи себе в кабине или газетку почитывай. Диалектика!

— Это в Питере, говорят, хорошо водителям на «скорой», — Петрович врубил «светомузыку», пытаясь расчистить себе дорогу.

— Почему? — спросила Вера. — Нагрузки меньше? Или машин на дорогах?

— Нет, просто там ночью мосты разводят, и оттого каждая подстанция катается по своему острову, без дальних концов. Красота!

— Так в чем же дело, Петрович? — Вера не может не поддеть. — Питер ждет! Чего ты в Москве застрял?

— Ну ты сказала! — от удивления Петрович забыл выключить сирену с мигалкой, в которых уже не было нужды. — У меня здесь семья, дети, внучка, дача. Куда мне в Питер?! Да и потом — там хорошо, где нас нет.

Трель наладонника возвестила о вызове.

— Формовский проезд, одиннадцать дробь пять, третий подъезд, — сказал Данилов Петровичу, ознакомившись с информацией на экране коммуникатора.

Затем он повернулся к Эдику и спросил:

— Тебе, случайно, вещая Кассандра не родственница?

— Нет, — ответил слегка обалдевший от неожиданности Эдик.

— Псих или отек? — спросила сообразительная Вера.

— Некупируемый отек легких, Язов на себя вызывает. Светомузыку, Петрович, можно не выключать, поедем в темпе…

Пути господни неисповедимы. Выезжая на повод «посинел, задыхается», можно обнаружить на вызове бодрого старичка, которому так приспичило узнать свое артериальное давление, что пришлось вызывать «скорую». И точно так же, повод «подъем АД (артериального давления)» может обернуться отеком легких, с которым не всякий фельдшер и далеко не всегда может справиться в одиночку. А так, подъем давления — типичный «фельдшерский» повод. Приехал, «уколол магнолию внутрипопочно», иначе говоря — ввел внутримышечно сульфат магнезии, напомнил о необходимости своевременного приема таблеток и уехал с чистой совестью.

По самым оптимистичным предположениям, до Формовского было не меньше десяти минут езды.

— Эдуард, а почему ты пришел на «скорую»? — обернулся в салон Данилов. — Чему ты улыбаешься?

— Есть такой фильм «Всадник по имени „Смерть“», — пояснил Эдик. — Там герои постоянно спрашивают друг дружку: «Почему вы пошли в террор»?

— И все же?

— Трудно сказать… — замялся Старчинский. — Работа живая, результат видишь сразу, это приятно… Писанины мало…

— Зато носилки таскать приходится, — добавил Данилов.

— Это проще, да и разминка всегда нужна. И — работа суточная, свободного времени много. Сутки отработал — трое дома.

— Так не получится, — поправила Вера. — Тем, кто работает на ставку, непременно ставят в месяц несколько полусуточных дежурств — «восемь — двадцать два» или «девять — двадцать три». Владимир Александрович, помните Таню Пангину?

— Такую не забудешь, — ответил за Данилова Петрович. — Ходячий тормоз, а не фельдшер.

— Что за Таня? — заинтересовался Эдик.

— Была у нас такая сотрудница, — начала Вера. — Фельдшер. Тупила по-черному, где только можно. Врачи от нее просто вешались — дозировки путала, повязки накладывать не умела, к аппаратуре подойти боялась… Прозвище у нее было — «Ходячий тормоз». Так вот, она опоздала на свое первое дежурство. Помню, входит она в фельдшерскую к самому концу «пятиминутки» и на удивленный взгляд заведующего отвечает: «Разве я опоздала? Сейчас восемь двадцать, еще две минуты до начала смены». Не просекла, что «восемь — двадцать два» означает начало и конец смены.

— А помнишь, как она у Федулаева спросила, глядя на рану: «Это мышцы или мясо»?

— Ничего себе! — помотал лохматой башкой Эдик. — Как же ее на «скорую» взяли?

— Чем-то приглянулась Сыроежкину, — фыркнула Вера, отрицательно относящаяся к любому начальству за исключением Данилова. — Он любит таких — послушных, приторно вежливых и соглашающихся с каждым его словом.

— А мы с ним друг другу не понравились, — сказал Эдик.

— Бывает, — Данилов вспомнил, как сам устраивался на «скорую». — Что не поделили?

— Я, по его мнению, слишком долго читал трудовой договор, прежде чем подписать, — ответил Эдик. — Он даже слегка нервничать начал, про очередь у кабинета вспомнил.

— А ты чего? — поторопила рассказчика Вера.

— Ничего — сказал, что в институте учили читать то, что подписываешь. Он ответил, что навряд ли из меня получится хороший выездной врач, а я сказал, что на худой конец устроюсь куда-нибудь заведовать кадрами.

— Так и сказал? — не поверил Данилов, а Вера только ахнула.

— Да, — скромно подтвердил Эдик.

— Наш человек! — в приливе чувств, Вера хлопнула стажера по плечу.

Тот слегка поморщился — хрупкая, изящная девушка, натренированная за шесть лет работы на «скорой», обладала прямо-таки недюжинной силой.

— Готовься — за первый же косяк огребешь строгий выговор с занесением в личное дело, — предупредил Данилов. — Сыроежкин злопамятен, как кардинал Ришелье.

— От судьбы не уйдешь, — махнул рукой Эдик. — А у вас, Владимир Александрович, выговоры были?

— Семь штук, — ответил Данилов. — Причем, как правило, не за то, за что следовало. Например, первый свой выговор я получил за то, что у меня в машине были посторонние.

— Пассажира подвезли?

— Нет, отвез старичка с нестабильной стенокардией в госпиталь инвалидов войны, причем не в наш, а в тот, что в Медведково. Дедушка без жены ехать наотрез отказывался, а что ей было в госпитале делать, после того как я ее мужа в реанимацию сдал? В два часа ночи? Ну, мы ее обратно и прихватили — все равно по пути.

— Помню, — вмешался Петрович. — Ночью дернул меня черт поехать через город, а не по кольцу, и на Таганке, возле бывшего ресторана «Закарпатские узоры» нас линейный контроль и тормознул. Посторонний в салоне — всем по шапке, то есть по выговору.

— Благими намерениями… — вздохнул Данилов.

Некоторое время они ехали молча. Когда машина свернула на Формовский проезд, Вера спросила:

— Ингалятор брать?

— Естественно, — отозвался Данилов. — Язов по дури не дернет — лечить будем в полном объеме.

У подъезда стояла машина тринадцатой бригады. Длинноволосый молодой водитель Бутаков так увлеченно слушал свой любимый «хэви-метал», что не сразу заметил появления коллег.

— Ромка! Аккумулятор посадишь! — на весь двор рявкнул Петрович. — Выруби магнитолу!

Бутаков не отреагировал. Петрович нехорошо помянул его родителей и вылез из машины на разборку, к которой его обязывала бригадирская должность…

Некупируемый отек легких — это ужас. Как для больного и его родственников, так и для врачей. Пена у рта, клокочущее дыхание, искаженное страданием, потное, холодное, синюшное лицо, умоляющий взгляд… Хорошо еще, если у родственников достает ума не осыпать бригаду упреками и намеками на их профессиональную несостоятельность. В противном случае работать становится еще сложнее.

Некупируемый отек легких транспортировке не подлежит, и это правильно. Куда такого в машину? Сначала надо по мере возможности стабилизировать состояние больного, а уж потом везти его в стационар.

Фельдшер Язов сработал как надо — интубировал больного, подключил его к ингалятору, установил кубитальный катетер, ввел морфий, преднизолон, мочегонные. Выслушав его краткий, толковый доклад, Данилов мотнул головой в сторону двери, отпуская Язова восвояси, и склонился над больной — толстой неопрятной старухой, не мывшейся, должно быть, с прошлого года.

Больная пока находилась в сознании, но уже не совсем адекватно оценивала обстановку. В дверях маячила соседка — невзрачная женщина неопределенного возраста. Соседка вела себя хорошо — не лезла с советами, обвинениями и причитаниями. Стояла молча и только зыркала глазами туда-сюда, смотрела, чтобы «скорая» не прихватила бы чего на память о вызове.

Данилову вспомнился Юра Меркулов, доктор с подстанции, получивший лет семь назад срок за кражу золотого обручального кольца на вызове.

Юра был парнем неплохим, но, что называется, «со странностями». Излишне обидчивым и склонным к рефлексии. В один прекрасный день у Юриной жены на Черкизовском рынке вытащили из сумочки кошелек с солидной суммой денег. Неприятно, конечно, кто спорит. Юра обиделся на весь белый свет и возжелал компенсировать потерю. Он не придумал ничего лучше, как умыкнуть на первом же вызове обручальное кольцо больной, лежавшее на тумбочке. Неопытному Юре, совершавшему кражу впервые в жизни, казалось, что он провернул дельце совершенно незаметно, но больная заметила, как доктор прячет кольцо в карман. Сразу же после убытия бригады она позвонила в милицию. Видимо, в этот день оперативники изнемогали от безделья, потому что часом позже на подстанцию прибыли двое сотрудников в штатском и поинтересовались фамилией доктора, выехавшего в такое-то время по такому-то адресу.

Опытная Люся Сиротина поняла по обрывкам фраз, что доктора Меркулова ждут нешуточные неприятности и, улучив минуту, передала ему по рации, что его ждут на подстанции по поводу такого-то вызова. Кто ждет, Люся в «прямом эфире» сказать не решилась, уповая на то, что Юра поймет ее и так. Коммуникаторов — наладонников на «скорой» тогда еще не было, а свой мобильный телефон Меркулов, приходя на дежурство, запирал в шкафчике, чтобы не потерять и не разбить во время дежурства.

Незадачливый вор понял диспетчера правильно и, незаметно для окружающих — водителя и фельдшера, спрятал свою добычу за обивкой правой передней дверцы.

Дождавшись Меркулова, менты затащили его в кабинет старшего врача, бесцеремонно выставив хозяина, и битых два часа обрабатывали подозреваемого, убеждая его признаться в совершении кражи. Обрабатывали уговорами, без всякого физического воздействия, и даже без угроз. Они больше напирали на то, что красть нехорошо, и на то, что, выдав им краденое, гражданин доктор может с чистой совестью жить дальше. Разумеется — на свободе.

Поддавшись на уговоры, доверчивый доктор Меркулов повел оперативников к машине и при двух понятых, прихваченных из числа свободных сотрудников подстанции, торжественно выдал им кольцо. Обрадованные милиционеры тут же надели на недоумевающего Юру наручники и увезли в отделение. На свободу он вышел только через два года и на «скорую», разумеется, не вернулся. Да его и не взяли бы.

С превратностей судьбы мысли Данилова съехали на новую начальницу.

К этому времени больная была полностью готова к транспортировке. Данилов запросил место в реанимации (с учетом состояния больной на Центре дали ближайший стационар — сто пятнадцатую больницу) и на всякий случай записал в карточке данные соседки — фамилию, имя, отчество и номер квартиры. На всякий пожарный, чтобы в любой момент можно было ответить, кто остался в квартире после отъезда хозяйки на лечение. Десять лет работы на «скорой» любого научат предусмотрительности.

— Дуй за «соплями»! — велела Эдику Вера, но, наткнувшись на укоризненный взгляд Данилова, поправилась: — Эдуард Сергеевич, принесите, пожалуйста, «мягкие» носилки.

— Вера, у тебя нет никаких шансов, — сказал Данилов, когда Эдик ушел.

— Почему?

— Потому что ты — хищница, а он не годится на роль добычи, — серьезно объяснил Данилов, перемеряя давление у больной перед транспортировкой. — Ваши отношения будут похожи на бурю в стакане. Недолгую и смешную.

— Где же девушке найти свое счастье? — Вера со вздохом потупила взор, изображая безгрешную страдалицу.

— Обрати внимание на Лешу. Он явно к тебе неравнодушен.

— Ну уж нет! — покачала головой Вера. — Одно дело съездить в выходной к нему на дачу, другое — выходить за него замуж! Как только представлю, что меня зовут Вера Могила… Бр-р-р! Оторопь берет!

— А может, он не будет настаивать, чтобы ты взяла его фамилию?

Вера не успела ответить, так как вернулся с носилками Эдик.

— Ногами вперед не выносите! — строго потребовала соседка.

— Конечно, конечно… — ответил Данилов. — Только головой!

Соседка трижды перекрестила больную.

— Я к тебе завтра загляну! — сказала она, когда больную уже выносили на лестничную площадку.

— Лучше послезавтра или через два дня, — посоветовал Данилов. — Завтра вас к ней точно не пустят, а о состоянии можно узнать по телефону. Номер знаете?

— У меня в сто пятнадцатой муж умер, — отчего то обиженно ответила соседка и с шумом захлопнула дверь, отделяющую «шестиквартирный» тамбур от лестницы и лифтов.

Разговор о женихах явно настроил Веру на игриво-романтический лад. По дороге в больницу, пользуясь тем, что Эдик и Петрович, громко спорившие по поводу сравнительных достоинств немецких автомобилей, их не слышат, она спросила у Данилова:

— Скажите по секрету, удовлетворите мое женское любопытство — вы до сих пор не женаты, потому что ждете Елену Сергеевну?

— Ну сколько можно, Вера! — рассердился Данилов, стараясь не повышать голоса. — Я не женился до сих пор только потому, что надеюсь добиться руки Ксении Собчак! А с Еленой Сергеевной мы до последней недели не виделись столько лет, что практически позабыли о существовании друг друга! Предупреждаю — еще один намек на эту тему…

— Намеков больше не будет, — перебила Данилова Вера. — И так все ясно. Вы сердитесь, значит — любите.

Данилову захотелось удушить доморощенного психолога фонендоскопом прямо здесь, в машине, а потом доставить больную в реанимацию и поехать сдаваться с повинной в ближайшее отделение. Чтобы унять нахлынувшее раздражение, он сделал несколько глубоких вдохов — выдохов. Раздражение сменилось головной болью.

«Перевестись, что ли, на другую подстанцию? — подумал Данилов. — Ездить дальше, зато спокойнее».

Данилов жил в Карачарове, около эстакады, и шестьдесят вторая подстанция была для него ближайшей. Всего каких-то пятнадцать минут езды на троллейбусе, сущие пустяки по московским меркам.

Искоса поглядывая на надувшуюся Веру, преувеличенно старательно наблюдавшую за работой кислородного ингалятора и поведением больной, Данилов вдруг понял, отчего он чуть было не вышел из себя.

Слова Веры были очень похожи на те, что когда-то сказала ему Елена…

Конец четвертого курса, жаркий душный московский май, пыльный кабинет для практических занятий на кафедре общей гигиены.

Занятия уже закончились, однокурсники разбежались, а они сидели за одним столом и лихорадочно списывали конспект лекции, пропущенной еще в начале семестра. Будущих врачей держали в ежовых рукавицах. Пропустил лекцию — будь любезен предъявить ее собственноручно написанный конспект, иначе к экзамену или зачету по предмету допущен не будешь. Уважительная причина? Есть справка? Отлично, но конспект все равно покажите…

У них не было уважительной причины. Лекция шла первой парой, которую студенты Данилов и Морозова бессовестно проспали в одной постели. Соседка Елены по общежитию уехала на несколько дней домой, в Липецк, проведать тяжело заболевшую мать, и грех было не использовать такую возможность.

Влюбленные использовали возможность на всю катушку, заснув на измятой мокрой от пота простыне лишь в пятом часу утра. Разумеется, ни о каком подъеме в семь часов не могло быть и речи.

— Фу-у-у! — Данилов бросил ручку на тетрадь, откинулся на спинку стула и потряс в воздухе занемевшей от писанины рукой.

— Немного осталось, — подбодрила его Елена. — Давай, не расслабляйся.

Ее усердие показалось Данилову странным. Он вспомнил, что весь сегодняшний день подруга была скованна и малоразговорчива и решил «внести ясность».

— Ты сегодня какая-то не такая, — сказал он, привычным жестом кладя руку ей на плечо.

Мягко передернув плечом, Елена продолжила писать конспект.

Данилов подумал несколько секунд и от повторной попытки благоразумно решил воздержаться.

— Что-то случилось? — участливо спросил он.

— Может — да, может — нет, — Елена продолжала писать, не отрывая головы от двух тетрадей — своей и чужой.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Бывает или — да, или — нет. А «может — да, может — нет» это — парадокс.

— Не парадокс, а жизнь.

— Так что же все-таки случилось, Лен?

— Для тебя — ничего!

«Какая муха ее укусила? — подумал Данилов. — Заболела, что ли?»

— А для тебя? — как можно более мягко спросил он, чувствуя, что обычно спокойная подруга находится, что называется, «на взводе».

Скандалов Данилов не любил. Отвращение к ним привила ему родная мать, предававшаяся выяснению отношений с чувством, толком и расстановкой. В рамках приличий, но с огромным энтузиазмом.

— Для меня кое-что произошло, но это только для меня! — Елена наконец-то прекратила писать и, продолжая держать ручку наготове, посмотрела на Данилова.

Взгляд ее был необычным — каким-то печальным и отстраненным.

— Ты беременна? — Данилов назвал первое пришедшее ему в голову предположение.

— Успокойся — нет! — сказала Елена и снова взялась за списывание лекции.

Если бы она просто ответила «нет», это был бы нормальный ответ, но презрительное «успокойся», звучало как оскорбление. Как вызов. Как брошенная перчатка, которую ее собеседник поспешил поднять.

— Я спокоен как никогда, — сказал он. — И этим отличаюсь кое от кого.

— Мои поздравления!

— Может быть, мы прекратим ерничать? А, Ленчик?

Упоминание ласкового варианта ее имени, которое обычно произносилось Даниловым в самые интимные моменты, против ожиданий не настроило девушку на миролюбивый лад. Напротив, она фыркнула, давая понять, что подобным образом к ней обращаться не стоит.

— Борьба за мир — дело обоюдное, — повторил Данилов любимую присказку Светланы Викторовны, вынесенную еще из социалистических времен, и продолжил прерванное занятие.

Молчание длилось до тех пор, пока Елена не закончила списывать.

Она убрала ручку и тетрадь в сумку, достала из нее карманное зеркальце, посмотрелась в него, поправила рукой воображаемый дефект прически, убрала зеркальце, посмотрела в окно, на исписанную кем-то из преподавателей грифельную доску, затем, словно только что увидев, посмотрела на Данилова и будничным тоном сказала:

— А я замуж выхожу.

— Подожди, я скоро… — невпопад ответил Данилов, торопясь поскорее расправиться с конспектом.

— Что — скоро?

— Я скоро закончу.

— И что?

— Пойдем вместе?

— Замуж?! — интонация подруги вернула Данилова из мира общей гигиены на грешную землю.

— При чем тут замуж? — искренне удивился он.

— В этом ты весь, — нахмурилась Лена. — Я сказала тебе, что выхожу замуж, а ты даже не расслышал.

— Я расслышал. Зачем ты так шутишь?

— Это не шутка.

— Это… предложение? — не успело последнее слово сорваться с губ Данилова, как он уже жалел о сказанном. Фраза, задуманная как остроумная, вышла тупой и пошлой.

— Это — информация!

— К размышлению?

— К сведению! — Лена встала. — Я пойду, а ты дописывай. Тетрадь завтра вернешь Бурчаковой. Мне хочется побыть одной…

— Ты не можешь так! — Данилов вскочил на ноги, едва не перевернув стол, за которым они сидели. — Ни с того ни с сего заявить, что ты выходишь замуж и после этого взять и уйти! Я хочу знать — почему?! За кого?! С какой стати?!

— Какая разница? — длинные, завивающиеся на концах волосы Лены заколыхались в такт движениям головы. — Ты сердишься — значит, ты любишь. А для тех, кто любит, совершенно не важно, почему, с какой стати и за кого. Важно только одно — моим избранником оказался не ты, а другой мужчина. Все остальное так — мелочи.

— Но…

— Свобода выбора — одно из главных завоеваний демократии, — улыбнулась Лена и стуча каблучками выпорхнула из аудитории, унося с собой лучшую частичку жизни студента четвертого курса Московского медицинского университета Владимира Данилова.

Глава пятая

Доктор едет, едет…

Больше всего на свете Данилов не любил выезжать на констатацию смерти. Мнилось ему в этом что-то неправильное, издевательское. Доктор приезжает на вызов лишь для того, чтобы подтвердить смерть человека — что может быть абсурднее?

Однако какие-то ведомственные законы и должностные инструкции запрещают тем же сотрудникам милиции или МЧС констатировать смерть. В ряде случаев это вполне обоснованно, чтобы те по незнанию и неопытности не отправили бы в морг еще живого человека.

Впрочем, однокурсник Данилова Валера Беляев, избравший для себя спокойную и непыльную стезю патологоанатома, утверждал, что как минимум раз в квартал кто-то из доставленных к нему в морг покойников оживал и принимался скандалить, отвлекая сотрудников от дел, самым важным из которых являлось распитие самых разнообразных спиртных напитков.

— Все думают, что мы пьем из-за того, что имеем дело с трупами, — сказал однажды Валера. — Тяжелая работа, запахи, мысли о смерти и все такое… На самом же деле это не так. Мы пьем потому, что наша клиентура, в отличие от вашей, не препятствует этому прекрасному процессу. Наша клиентура — это лучшие из пациентов, которые никогда не пожалуются на то, что от доктора немного веет спиртным духом.

Но какой смысл в констатации смерти на пожаре, когда от человека остается обугленная головешка, застывшая навсегда в причудливой «позе боксера» с подтянутыми к поясу ногами и вытянутыми вперед полусогнутыми руками? Происходит это вследствие посмертного сокращения мышц под действием высокой температуры. Тут и первоклассник не ошибется с констатацией, не то что взрослый мужик с погонами и служебным удостоверением.

Нет — извольте вызывать для констатации смерти врача или фельдшера. Иначе — никак.

Хорошо хоть на констатацию не пришлось долго ехать — сгорела бытовка сторожа в гаражах, находившихся напротив дома, в котором бригада Данилова купировала астматический статус у «постоянной клиентки» шестьдесят второй подстанции, сорокалетней домохозяйки, никогда не соглашающейся на госпитализацию.

— На кого я мужа с детьми оставлю, доктор, — сипела она, просяще заглядывая в глаза Данилову. — Дома перебьюсь, не впервой. Вы только облегчите мне немного…

Облегчали два с половиной часа — в довершение ко всему вены у пациентки были никудышные. Тонкие, словно ниточки, и оттого «неуловимые». Вера дважды налаживала кубитальный катетер в локтевой ямке, то на правой руке, то на левой, но тонкие стенки вен лопались, образуя гематомы, подкожные кровоизлияния — болезненные синюшные шишки.

— Может, в кисть? — предложил Эдик, стоявший «на подхвате» с заправленной «системой» в руках.

— Без толку, — ответил Данилов и обратился к больной, в силу своего состояния не лежавшей, а почти сидевшей на кровати: — Вы сможете минуту полежать без подушек? И по возможности не шевелясь? Я поставлю вам подключичный катетер.

Классными подключичными катетерами, удобными и надежными, которые никогда не обламывались при постановке, Данилова снабжал знакомый доктор из реанимации сто пятнадцатой больницы. Данилов когда-то госпитализировал его с катка с переломом лодыжки, так и познакомились.

Данилова совершенно не смущало то, что катетеры были крадеными. Он использовал их для блага своих пациентов, никогда не позволяя себе намеков на то, что использует «собственное» снаряжение, и жил в полном согласии с совестью.

Не отнимая от лица резиновой маски, в которую из переносного ингалятора подавался кислород, больная дважды кивнула.

— Эдуард Сергеевич, «подключичику» ставить доводилось? — спросил Данилов у стажера.

— Ну… в общем — да, — тон Эдика свидетельствовал о том, что постановка подключичного катетера еще не была отработана им как следует.

— Поможешь пациентке лечь и заодно освежишь знания.

Данилов быстро надел перчатки, протер руки ваткой, смоченной в спирте, и сказал больной:

— Пора ложиться.

Эдик переложил подушки с кровати на кресло и помог женщине лечь на спину. Данилов тем временем принял у Веры распечатанную ею упаковку с катетером, достал из нее толстую длинную иглу с проходящей внутри жесткой пластиковой нитью — проводником, подождал, пока Вера протрет йодом «операционное поле», прикинул «диспозицию» и одним, отработанным до рефлекса, движением проткнул кожу под левой ключицей больной прошел через тонкий слой подкожной жировой клетчатки и вошел в подключичную вену. Вошел правильно, как полагается — не проткнул ее насквозь, а немного провел иглу с проводником «по вене». Из иглы начала поступать наружу темная венозная кровь.

— Класс! — восхищенно выдохнул Эдик.

— Мастерство приходит с опытом, — утешил его Данилов, извлекая иглу и надевая на торчащий наружу конец проводника катетер. — Главное — продвигать катетер вращательными движениями, а не тупо пихать его по проводнику. Вера, пластырь!

Вера подала три заранее заготовленных ею узеньких ленточки лейкопластыря, и Данилов зафиксировал ими катетер на коже больной.

Вся операция, как он и обещал, длилась не более одной минуты.

— А теперь присядем! — Данилов и Эдик помогли больной сесть, снова превратив при помощи подушек кровать в импровизированное кресло.

Пластиковый пакет с изотоническим раствором, в который Вера при помощи шприца добавила эуфиллин, Данилов прицепил на торшер, стоявший возле кровати.

— Даем нагрузочную дозу эуфиллина из расчета пять миллиграмм на килограмм веса пациента, — пояснял он для Эдика. — Минут на пятнадцать — двадцать, судя по состоянию. Затем перейдем к поддерживающей капельной инфузии, уже с меньшей скоростью. Адреналин мы уже ввели, сейчас добавим преднизолон. Сразу две ампулы — при астматическом статусе первоначальная доза кортикостероидов непременно должна быть высокой…

— А сальбутамол? — Эдик указал глазами на приставленный к кровати стул с грудой лекарств на нем.

— У больной — передозировка симпатомиметиков! — напомнил Данилов. — Она же сама сказала, что сегодня, с начала ухудшения, извела целый флакон сальбутамола. Ну что, Юлия Романовна, лучше вам?

— Лучше, — отняв маску от лица, прошелестела губами больная.

— Лиха беда начало. В больницу точно не поедете?

Больная покачала головой и попыталась отвести от лица маску, чтобы ответить, но Данилов удержал ее руку.

— Дышите, дышите, я и так знаю, что вы мне скажете, но по долгу службы обязан предложить госпитализацию. Ладно, посмотрим, как будут развиваться события. Активчик мы в поликлинику передадим…

Если больной, нуждающийся в наблюдении врача, по каким-то причинам остается дома, бригада «скорой помощи» обязана «передать актив» в районную поликлинику, то есть вызвать к больному участкового врача.

— У нас сейчас новый участковый, — с каждой минутой больная становилась все более разговорчивой. Хороший признак. — Таджик. Общительный, но… неопытный. Он просто списывает назначения аллерголога…

— Постарайтесь попасть к толковому врачу для коррекции лечения, — ответил Данилов, мягко возвращая руку больной с маской на место. — Раз уж вы отказываетесь от стационарного лечения, то хотя бы обеспечьте себе нормальное, полноценное амбулаторное…

Спустя несколько минут больная стала дышать реже и не с таким свистом.

— Прекращаем кислород — хорошего понемножку, — распорядился Данилов.

Эдик завернул вентиль на аппарате и принял у больной маску.

— Протри спиртом, — Вера протянула ему тампон.

Железное правило «скорой помощи» — все оснащение должно быть полностью готово к использованию. Чистка, настройка, заправка и прочие процедуры производятся заблаговременно.

Данилов уменьшил скорость потока на капельнице, уселся за обеденный стол и, аккуратно отвернув скатерть, начал заполнять карту вызова. Вера и Эдик нашли себе по стулу и тоже сели.

— Учитывая, что Юлия Романовна остается дома, какой совет дадим мы ей в первую очередь? — спросил Данилов у Эдика, покончив с недолгой писаниной.

— Избегать перегрузок? — неуверенно предположил Эдик.

— Пить как можно больше жидкости в течение суток.

— Ах, да — гидратация!

— Именно — гидратация…

Стоило Данилову отсоединить капельницу и удалить подключичный катетер, как Юлия Романовна превратилась в бойкую хлопотунью. Довольно резво соскочив с кровати, она метнулась к запертому на ключ секретеру, открыла его и достала несколько голубых тысячных купюр.

— Юлия Романовна! — предостерегающе протянул Данилов. — Ну, сколько можно?

— Сколько нужно, столько и можно, — ответила та, протягивая ему деньги. — Вы же меня знаете.

— Знаю, — ответил Данилов, забирая деньги и пряча их в карман.

В лифте он сказал Эдику:

— В первый раз я наотрез отказался от вознаграждения, и вечером на подстанцию явился ее муж. Дождался меня и настоял-таки на том, чтобы я взял деньги. Я был готов сделать что угодно, лишь бы отделаться от него…

— Очень сознательная женщина, — подтвердила Вера.

— А кто у нее муж?

— Бизнесмен, у него своя авторемонтная мастерская в Вешняках. Но по виду, — Данилов усмехнулся, вспомнив вальяжного супруга Юлии Романовны, — посол или министр, не меньше.

В машине Данилов первым делом достал из кармана полученные на вызове деньги, пересчитал их, оказалось шесть тысяч, и спросил:

— Народ, по пятисотенной на сдачу у всех есть?

— Есть, — дружно откликнулся народ.

Данилов раздал Вере, Эдику и Петровичу по две тысячи, получил с каждого по пятисотенной купюре и, пряча свой пай в бумажник, сказал Эдику:

— Делиться или нет с водителем — дело хозяйское. Принцип один — хороших людей обижать нельзя, а плохих нечего баловать.

— Спасибо на добром слове! — Петрович включил зажигание.

В ответ на сообщение о том, что одиннадцатая бригада свободна, пришел вызов на констатацию смерти. Сюда же — на Ферганский бульвар, только с другой стороны.

— Быстро потушили, — сказал Петрович, выруливая на проезжую часть. — В пять минут. Я только дым увидел, как уже две машины приехало. Зачем две-то сразу?

— Потому что пожар в гаражах, — авторитетно пояснил Эдик. — Зона повышенного риска.

— Ты что — в пожарных служил? — не поверил Данилов.

— У меня муж сестры — капитан МЧС.

— Ясно…

Когда машина остановилась напротив черного обуглившегося остова, Эдик сказал:

— Давайте я законстатирую. Чего всем ходить?

— Тут такое дело, — сказал Данилов, вылезая следом за ним из машины, — если ты пойдешь констатировать, а мы с Верой останемся в машине и какая-нибудь сволочь из присутствующих, — Данилов мотнул головой в сторону старшего лейтенанта милиции и трех мужчин в одинаковых серых с отливом костюмах, стоявших чуть поодаль, — стукнет об этом на Центр, то все мы получим по строгачу и на полгода, а то и на год лишимся премии.

— Неужели такое бывает? — не поверил Эдик.

— На «скорой» не бывает так, чтобы всю ночь проспать на подстанции, — подтвердила Вера, — а все остальное бывает.

— Ты зачем ящик взяла? — удивился Данилов.

— Машинально.

Вера поставила ящик в салон и, не закрывая двери, вслед за Даниловым и Эдиком пошла констатировать смерть.

— Одиннадцатая бригада шестьдесят второй подстанции, доктор Данилов Вэ А, — не здороваясь, сказал Данилов, поравнявшись с теми, кто его вызвал. — Наряд номер…

— Спасибо, наряд у нас есть, — перебил старший лейтенант.

— Наряд у них есть, а судмедэксперта нет, — проворчала себе под нос Вера.

— На каждый труп судмедэкспертов не напасешься, — слух у старшего лейтенанта был отменным. — Пройдемте…

«„Пройдемте“ — это как визитная карточка профессии», — подумал Данилов, морщась от запаха гари, пропитавшего все вокруг.

Взгляд на обугленное тело, взгляд на часы:

— Смерть констатирована в пятнадцать сорок четыре.

— Забирать будете? — с надеждой спросил старлей.

— Жирно выйдет — трупы врачебной бригадой вывозить, — ответил Данилов. — Нас живые ждут. Вызову вам труповозку. Ваша фамилия?

— Чуплаев моя фамилия. Вашу труповозку пока дождешься… — скривился милиционер.

— Она такая же моя, как и ваша, — парировал Данилов. — Хотя, не спорю, такси по заказу приезжает гораздо быстрее. Может быть, вам вызвать такси?

— Спасибо за совет, — рассмеялся старший лейтенант. — Сам справлюсь.

Данилов достал наладонник и по одному из телефонов связался со службой трупоперевозки. Вызвал машину, кивнул всем на прощанье и, держа наладонник в руке, пошел к своему «кабинету на колесах».

— Курение в постели или плитка? — поинтересовался Петрович, стоило только Данилову открыть дверцу.

— Какая разница? — Данилов подумал о том, что неплохо было бы получить обед. Во всяком случае, стоило попытаться.

— Обедаем в городе или на подстанции? — спросил он.

Обед можно брать где угодно — как сидя на подстанции, так и в городе, заехав, к примеру, в «Макдоналдс» или какую-нибудь пельменную. Если понадобится — бригаду найдут и здесь, и там.

Данилов не любил обедать в городе. Раньше, когда сотрудники «скорой помощи» ездили по вызовам в халатах, можно было оставить халат в машине и спокойно, но «в темпе» съесть свою порцию пельменей. Данилов «халатного» времени не застал — он с первого дня носил синий «скоропомощной» костюм.

Костюм этот, надо признать, весьма удобный и немаркий, обладал одним странным свойством. Он притягивал к себе идиотов всех мастей и возрастов. Стоило бригаде в синих костюмах появиться в каком-нибудь кафе, как в спину, а то и в лицо им шипели, говорили, орали:

— Там люди помирают, а эти здесь расселись и жрут!

Или:

— Дома поесть не могли, доктора?

Вариантов было много, но все они достигали своей цели — отбивали аппетит напрочь.

Иногда случалось и обратное — население начинало донимать бригаду уважухой.

— Садитесь сюда, пожалуйста, здесь посвободнее…

— Что, много вызовов сегодня? Ну, так поешьте, как люди…

Доктору Могиле какой-то полупьяный перец предложил доесть его порцию пельменей и был очень обижен отказом, высказанном не в самых приличных словах.

— Вы представляете себе меру народного признания?! — возмущался на подстанции доктор Могила, рассказывая об инциденте. — Четыре пельменя и ложечка кетчупа!

Однако Вера частенько забывала прихватить из дома обед. Данилов подозревал, что это случалось тогда, когда она приезжала на работу прямиком «из гостей». Вера была любительницей разнообразия.

— На подстанции! — хором ответили Вера и Эдик, а Петрович покачал головой и каркнул:

— Все равно вместо обеда получим вызов!

Так и вышло — где-то на краю земли московской, в Капотне, у второй проходной нефтеперерабатывающего завода лежал мужчина пятидесяти лет, и было ему плохо с сердцем.

— Погнали! — скомандовал сам себе Петрович.

Мужчина оказался вдребезги пьяным бомжем. Отвратительным, грязным, вонючим, одетым в сальные лохмотья, нечесаным и, конечно же, вшивым. Он лежал возле проходной и пытался громко петь песню «Владимирский централ».

— Вера, достань мешок! Эдуард, принеси носилки! — распорядился Данилов, Доставая из кармана перчатки и натягивая их на руки.

От проходной за действиями бригады наблюдали два охранника в черной форменной одежде.

Пока Петрович с Эдиком принесли носилки, а Вера расстелила на них целлофановый мешок, предназначенный для транспортировки грязных больных, Данилов успел бегло осмотреть бомжа и узнать, что его зовут Гришей.

— В вытрезвитель? — спросил Эдик, тоже надевший перчатки, помогая Данилову погрузить бомжа на носилки.

— На голове ссадина, под глазом — фингал. Не возьмут. «Битым» в вытрезвитель путь заказан, только в больницу.

— В какую?

— Сейчас посмотрим.

Загрузив бомжа в машину, Данилов вдохнул как можно больше чистого воздуха и залез следом. Вера, закрывшая нос надушенным платочком, уже сидела в салоне.

— На что жалуемся, Гриша? — спросил Данилов.

— На жизнь! — цитатой из старого фильма ответил бомж и заржал, гордясь своим остроумием.

Поколебавшись несколько секунд, Данилов решил воздержаться от измерения давления. Бомж Гриша был так грязен, что манжету пришлось бы выбрасывать, а большой необходимости в этой манипуляции не было.

— Ты, Гриша, лежи спокойно, мы в больницу тебя отвезем, — сказал Данилов.

— Везите! — разрешил Гриша. — Хоть помоюсь там.

Данилов стянул перчатки, бросил их на пол и по наладоннику запросил место для мужчины пятидесяти лет с диагнозом «Сотрясение головного мозга. Педикулез», взятому с улицы. Выпала сто шестьдесят восьмая больница.

Тем временем Вера пыталась узнать анкетные данные бомжа.

— Григорий Григорьевич Григорьев, — не раздумывая, назвался тот. — Полковник авиации в отставке.

— А лет сколько?

— Не считал и тебе не советую! — ответил отставной «полковник»…

В приемном отделении «подарку» не обрадовались, но принять приняли.

Диагноз снять на месте было невозможно, да и доставлен больной не из дома, а с улицы. Дежурный врач расписался в карте вызова, что принял больного, и ехидно сказал:

— Приезжайте еще.

— Непременно, — ответил Данилов. — Вот только машину обработаем.

На этот раз он использовал наладонник, как телефон. Позвонил на подстанцию и взял у Лены Котик наряд на санитарную обработку машины. По инструкции машину полагалось обрабатывать после каждого вшивого или чесоточного больного. Не самостоятельно, а в специальном месте — на пункте санитарной обработки, единственном на всю Москву.

— Вы там не зависайте, — попросила Лена. — Вечер близится.

— В том-то и дело, что вечер, — подтвердил Данилов. — А с ним и пробки.

Дорога предстояла дальняя — на Ярославское шоссе. Другой край города. В эти места Данилова по работе заносило нечасто — или на обработку машины, или в детскую инфекционную больницу.

Выйдя на улицу из приемного отделения, Данилов и Вера, отвозившие бомжа, с наслаждением втянули в себя пыльный городской воздух.

— Нектар и амброзия! — высказалась Вера.

— Однозначно! — подтвердил Данилов.

У машины были открыты все дверцы — Петрович проветривал салон, изрядно пропитавшийся тяжелым Гришиным духом.

— Нам по-хорошему должны выдавать благовонные палочки, — сказал Петрович, смачно затягиваясь сигаретой и выпуская дым в салон, — для окуривания нутра после таких клиентов.

— Чьего нутра — твоего или автомобильного? — Вера не спешила усаживаться в салон, и Данилову пришлось легонько подтолкнуть ее.

— Вперед и с песней, — сказал он. — Негоже прохлаждаться около машины, если линейный контроль не заметит, то кто-нибудь из братьев-медиков настучит Центру, что мы на больничной территории отстаиваемся.

— На обработку? — Петрович закрыл задние дверцы и уселся на свое место.

Данилов кивнул.

— По кольцу или через город? — уточнил Петрович.

— Без разницы, — Данилов уселся поудобнее и прикрыл глаза. — Доедем — разбуди.

— А кто меня в пути развлекать будет? — возмутился Петрович. — Я ведь, глядя на тебя, сейчас сам засну за рулем.

— Тебе нельзя, — не открывая глаз, ответил Данилов. — Тебе, Петрович, доверены три человеческие жизни — две врачебные и одна фельдшерская. Ты никак не можешь заснуть за рулем. Ты ведь ответственный человек!

— В том-то и дело, что ответственный, — проворчал Петрович. — Радио не помешает?

— Наоборот, под него спится лучше.

Петрович включил негромко «Радио Шансон».

Таганка, ах ночи полные огня,

Таганка, зачем сгубила ты меня…

— На Таганке мы и застрянем, — вслух подумал Петрович и решил: — Поедем лучше по кольцу…

По кольцу тоже вышло не очень быстро. До пересечения с Шоссе Энтузиастов машины не ехали, а ползли. Потом удалось проехать с ветерком почти до самой Ярославки, но на подъезде к ней, из-за аварии, простояли в пробке минут сорок. Петрович к тому времени исчерпал весь запас ругательств и преисполнился смирения.

— Мы стоим, а смена идет, — сказал он проснувшемуся Данилову.

Чувствуя себя словно родившимся заново после недолгого, но глубокого сна, Данилов с чувством потянулся и констатировал:

— Жить можно!

— Жить нужно! — поправил его Петрович. — Тем более сейчас, когда до конца смены осталось всего ничего.

Данилов посмотрел на часы и промолчал. Половина смены была впереди. На ночь лучше не строить прогнозов. «Загад не бывает богат», — говорят в народе.

Сама процедура обработки не отняла много времени.

— Мыться будете? — спросила толстая краснолицая сотрудница, то ли медсестра, то ли санитарка, подошедшая к уже готовой для обработки машине — пустой, с наглухо закрытыми окнами.

— Нет, спасибо, — отказался Данилов и, обращаясь к Эдику, объяснил: — При желании всегда можно вымыться и даже обработать одежду.

— Тогда погуляйте пока.

Тетка подкатила к машине баллон, укрепленный на двухколесной подставке, надела извлеченный из кармана респиратор, приоткрыла одну из задних дверец, взялась за наконечник, всегда ассоциировавшийся у Данилова с брандспойтом, правой рукой просунула его в щель, а левой повернула вентиль на баллоне.

Баллон зашипел, извергая дезинфицирующее средство. Обработчица, с респиратором на лице, сильно похожая на большую свинью, одетую в белый халат, лениво водила «брандспойтом» вверх-вниз, Старательно отворачиваясь от клубов белого пара, вырывавшегося через щель наружу.

Сочтя дозу достаточной, она закрыла вентиль, вытянула «брандспойт» наружу, захлопнула дверцу и повторила процедуру, правда в сильно сокращенном виде, обрабатывая передний отсек.

— Коржики! — от волнения Петрович, до того момента спокойно куривший поодаль, выронил сигарету. — У меня там два коржика под сиденьем остались. Эн-зе!

— Плакали твои коржики, Петрович, — посочувствовал Данилов.

— А если они в пакете? — с надеждой уточнил забывчивый водитель.

— Все равно, выброси от греха подальше, — посоветовал Данилов. — Спокойнее будет.

— Спокойнее, да голоднее, — Петрович вздохнул и закурил по новой.

— Сейчас поедем обратно, свернем с шоссе на дублер и купим тебе, маленький, коржиков, — пообещала Петровичу Вера. — Сама за ними сбегаю и еще пряничков прихвачу.

— Да я сам куплю, — отмахнулся Петрович. — Обеда теперь точно не дадут…

— Дадут после полуночи… — сказал Данилов. — Вместе с ужином. Целый час будем прохлаждаться на подстанции, чаи гонять…

Разумеется, никто ему не поверил, даже Эдик. Только улыбнулись шутке.

У другой тетки, столь же пышущей жизнью, что и первая, Данилов поставил в карту вызова четырехугольный штамп, подтверждающий проведение санитарной обработки.

Погуляв по двору с четверть часа, бригада уселась в машину.

— Я думал, сильно вонять будет, — сказал Эдик. — А почти не пахнет.

Петрович пошарил правой рукой под креслом, вытащил два коржика в целлофановом пакете, с сожалением посмотрел на них и вернул обратно.

— Потом выброшу, неохота вылезать.

Данилов не обратил на его слова никакого внимания. Он решал проблему — перезагружал «зависший» наладонник. Все наладонники отличались паскудным свойством, отказываться понимать и выполнять команды, как минимум дважды за смену. Ничего не поделаешь — приходилось терпеливо перезагружать их, порой и по два раза кряду.

С одной стороны, наладонники были удобны — позволяли связаться с подстанцией или с Центром практически отовсюду, облегчали запрашивание места на госпитализацию больного и помогали, благодаря встроенной в них функции навигации, быстрее находить нужный адрес.

С другой стороны, благодаря наладонникам, начальство, как подстанционное, так и станционное, круглосуточно могло отслеживать перемещение бригад, что лишало последних возможности «отстояться» в укромном месте или заехать куда-то по своим делам. Кроме того, надо было помнить о зарядке основного и дополнительных аккумуляторов и беречь дорогостоящий прибор от ударов и падений… Но в целом, Данилов признавал, что с наладонником работать было удобнее, чем без него…

— Ничего себе! — Данилов даже присвистнул от удивления, увидев на экране информацию по следующему вызову.

— Что такое, Владимир Александрович? — подала голос Вера.

— Вызывает наше отделение милиции, женщина двадцать семь, плохо с сердцем…

— Они что, с ума сошли — передавать нам такой вызов? — удивлению Петровича не было предела. — Мы же ехать будем на него три часа…

— Сейчас переговорю… — Данилов нажал на кнопку, вызывая подстанцию.

Петрович тем временем вывел машину на Ярославское шоссе.

— Лен, я по поводу вызова… — начал Данилов.

— Можешь не продолжать, — по голосу Котик чувствовалось, что она чем-то раздражена. — У меня все врачебные бригады в разгоне, а фельдшерскую я на такой повод послать не могу…

— Но мы же на другом конце…

— Владимир Александрович, вы освободились? Освободились? Отправляйтесь на новый вызов! В примечании укажете причину долгого приезда! Что-то еще?

— Спасибо, Елена Эдуардовна, вас понял, еду на вызов, — в тон диспетчеру ответил Данилов и отсоединился.

— Совсем уж сдвинулась девка! — выполняя разворот под Северянинским мостом, высказался Петрович, недолюбливавший вредную и резковатую в общении Котик.

— Ее можно понять, — сказал Данилов, рассматривая высотки, протянувшиеся вдоль шоссе, словно гигантские зубы. — Два месяца назад у поросят («поросятами» назывались сотрудники соседней подстанции, заведующая которой носила фамилию Свиньина) прошел вызов на дом к женщине тридцати лет, повод — плохо с сердцем. Диспетчер отправила на вызов свободную фельдшерскую бригаду, которая напоролась на классический осложненный задний инфаркт…

— У бабы в тридцать лет?! — изумился подкованный в медицине Петрович. — Инфаркт?

— У женщины тридцати лет, — подтвердил Данилов, делая ударение на слове «женщины». — На фоне сахарного диабета первого типа. Редкость, конечно, но тем не менее. Так вот, умерла она при фельдшере, не дождавшись приезда «спецов»…

— Фельдшера небось затрахали и высушили? — предположил Петрович.

— Нет, — покачал головой Данилов. — Фельдшеру ничего не было — он сделал все правильно. Обезболил, наладил соответствующую капельницу и вызвал «на себя» специализированную бригаду. Досталось диспетчеру — ее уволили по статье, старшему врачу и самой Свиньиной, которая в то время загорала в Хургаде…

— Ей-то за что?

— Недоглядела, недоработала, не предусмотрела, — пожал плечами Данилов. — Начальник всегда виноват. Даже на расстоянии трех тысяч километров. На то он и начальник.

— Это точно, — кивнул Петрович. — Вон, где-нибудь в вытрезвителе менты клиента изобьют, так вместе с ними и областному милицейскому начальнику пинка под зад дают… Я считаю — справедливо!

— А я так не считаю, — Данилов потер кончиками пальцев виски, пытаясь изгнать головную боль в зародыше. — Есть инструкция, которая регламентирует порядок отправки бригад на вызовы, и все диспетчеры ознакомлены с ней под расписку. В чем тут вина Свиньиной? Разве она должна проводить свой отпуск в диспетчерской?

— Наша-то в воскресенье целый день на подстанции проторчала, — ответил Петрович, имея в виду Новицкую.

— Дело хозяйское, — буркнул Данилов, извлекая из кармана упаковку седалгина.

Петрович покосился на то, как доктор «насухую», не запивая, глотает две таблетки подряд, и вздохнул, но ничего не сказал. Он хорошо знал, что головная боль располагала Данилова к молчанию и тишине…

— Ну, вы даете, медицина, — развел руками майор, сидевший в огороженной прозрачным пластиком дежурке, — не прошло и полгода…

— Мы к вам от Северянинского моста ехали, — пояснила Вера.

— Что, ближе бригады не нашлось? — присвистнул майор. — Ничего себе…

— Можно подумать, в вашей конторе все гладко! — Майор был толст, лыс и при обручальном кольце, поэтому Вера держалась с ним строго. — Где больная?

— Проскурников, проводи! — Майор дотронулся до плеча сержанта, увлеченно решавшего кроссворд за столом.

— Пройдемте, — выйдя из дежурки, пригласил Проскурников.

По лестнице они поднялись на второй этаж и очутились в недлинном коридоре, по обеим сторонам которого протянулись двери. Обычные, а не железные с зарешеченными окошечками, которые ожидал увидеть Эдик. Возле последней с правой стороны двери Проскурников остановился, заглянул в кабинет и доложил:

— Врачи приехали.

— Пусть заходят! — раздалось из кабинета.

В тесном от мебели помещении — здесь стояли два письменных стола, несколько стульев, потертый дерматиновый диван, два громоздких сейфа и не менее громоздкий шкаф — находилось два человека: мужчина в форме с погонами капитана, сидевший за одним из столов, и молодая женщина в домашнем халате и вязаной голубой кофте, лежавшая на диване, свесив ноги на пол.

Ноги были длинные, правильной формы. Данилов невольно залюбовался ими, но тут же одернул себя и склонился над пациенткой. Липа ее не было видно — она закрывала его руками.

— На что жалуетесь?

Проскурников подставил к дивану стул. Данилов сел, достал из кармана тонометр и, мягко взявшись за правую руку женщины, попытался отнять ее от липа. Рука была, словно отлитая из стали. Данилов решил повременить с измерением давления. Он вопросительно посмотрел на капитана.

— Ребенка она проспала, двухмесячного, — буднично, словно говоря о самых обычных вещах, пояснил тот. — Насмерть…

— О, господи! — вырвалось у Веры. — Как же так?

— Устала его укачивать, прилегла на кровать, младенца положила рядом, приобняла, да и заснула. Проснулась — а ребенок мертвый…

— Нет! Нет!!! — Женщина рысью соскочила с дивана и набросилась на капитана. — Не смейте так говорить! Дашенька живая! Живая! Живая!!!

С помощью Проскурникова и Эдика, капитану удалось усадить женщину на диван.

— Мы ей уже и валерьянки давали, и компресс холодный ко лбу прикладывали, — шумно отдуваясь, доложил капитан.

— Компресс-то зачем? — спросил Данилов, накладывая манжету на руку всхлипывающей пациентки, которую придерживал за плечи Эдик.

Снять с себя кофту больная дала без сопротивления.

— Чтобы успокоить, — объяснил капитан. — Верное средство!

Давление оказалось, как и ожидал Данилов, повышенным — сто шестьдесят на девяносто пять. Пульс частый, ритмичный, хорошего наполнения.

— Реланиум внутримышечно, — сказал он Вере и уточнил: — Два кубика.

— Кардиограмму снимать будем? — спросил Эдик, скидывая с плеча кардиограф.

— Будем, — кивнул Данилов.

Кардиограмма была нужна ему не для оценки состояния пациентки, а для того, чтобы избегнуть очередной нотации Лжедмитрия.

Эдик поставил кардиограф на свободный стол, расчехлил его и начал разматывать провода. Пока Вера делала укол, они успели размотать провода и наложить электроды.

— Снимать будем сидя, — распорядился Данилов, оценив размер дивана. — Так удобнее.

Пока жужжал кардиограф, пациентка сидела не двигаясь, но когда электроды были сняты, снова заволновалась, правда не так сильно, как раньше. Теперь она рыдала, не вставая с дивана, периодически выкрикивая «Дашенька! Девочка моя!» и «Нет!». Вера присела рядом с ней и принялась гладить ее по плечу, приговаривая при этом что-то успокаивающе — ласковое.

— Ее надо госпитализировать, — сказал капитану Данилов. — Куда запрашивать место?

Госпитализация из отделения милиции могла происходить в обычную больницу, если пациент или пациентка были людьми свободными, или же в специальное «режимное» отделение, охраняемое милицией, если госпитализируемые находились под арестом.

— В «закрытое» отделение, — ответил капитан. — До выяснения всех обстоятельств она под арестом. Проскурников, найди сопровождающего…

— Кого я найду в это время?! — возмутился тот. — Скажите…

— Тогда поедешь сам! — оборвал его капитан. — Все, иди!

Глава шестая

Выговор

— Вот……! — Петрович крепко обложил судьбу-злодейку, столь неблагосклонную к нему.

Водителя можно было понять — только вернулся с северо-востока столицы на юго-восток и снова отправляйся обратно. Ярославское шоссе или станция метро «Бабушкинская» — разница небольшая. Все одно — далеко. На другом конце Москвы.

— Давненько я не брал в руки руля! — почти по-гоголевски выразился водитель, включая зажигание. — А что везем?

— Человека! — ответил Данилов.

К сильной головной боли добавилась тяжесть на душе. Так бывало всегда, когда он чувствовал свое бессилие, невозможность помочь, исцелить. Бессилие было чем-то темным, вязким, отвратительным. Оно возникало где-то внутри и пыталось поглотить, нет — не поглотить, а заместить собой все хорошее, светлое, радостное. Бессилие старалось внушить ему мысль о том, что он — никто и от него в этом мире ровным счетом ничего не зависит. В такие минуты Данилов начинал искренне сомневаться в правильности своего выбора и подчас даже жалел о том, что не послушался совета матери и не стал поступать в консерваторию.

Логике душевная боль не поддавалась. Бесполезно было объяснять самому себе, что мертвых не воскресить и что ты тут совершенно ни при чем. Все слова отступали перед рыданиями несчастной матери, доносившимися из салона. Несмотря на то что в машине ехала пациентка, Данилов сел рядом с водителем. Не потому, что хотел оградить себя от неприятного зрелища и рыданий, которые, должно быть, были слышны и снаружи, а потому что не мог чувствовать себя лишним, никчемным, беспомощным. Вера — молодец. Нашла какие-то успокаивающие слова, пыталась пробить ими стену, которую разум матери, не могущей смириться со смертью своего ребенка, воздвиг между собой и окружающим миром.

— Володя, ты бы ее полечил покрепче, что ли? — рискнул высказаться Петрович. — Прямо мочи нет слушать…

— Так можно и до остановки дыхания долечить, — ответил Данилов. — В амбулаторных условиях купирование столь сильного стресса не производится. К тому же…

Он хотел добавить еще пару соображений, но вместо этого оборвал себя на полуслове и стал смотреть в окно, словно увидев в нем нечто интересное, доселе невиданное.

Так и ехали. Петрович гнал, как мог, чтобы поскорей доехать до места назначения — сто двадцатой больницы: Данилов смотрел в окно, пациентка то плакала, то звала свою Дашеньку, Вера держала в своих руках ее руку и что-то негромко говорила; Эдик, бледный и растерянный, стараясь занять себя чем-нибудь, то мерил пациентке давление, то пытался сосчитать ее пульс, а Проскурников безуспешно пытался заснуть.

Наконец машина свернула с оживленной улицы на тихую, миновала открытые ворота и подъехала к приемному отделению.

— Нам не сюда, — напомнил Данилов.

— Да, верно, — спохватился Петрович, описывая крюк по больничной территории. — Прошу!

Сдали больную быстро, без проволочек.

— Эй, сержант, садись — отвезем обратно! — крикнул Петрович Проскурникову, увидев, как тот пешком направился к воротам.

— Спасибо, — обернулся Проскурников. — Мне обратно только завтра, я свое уже отработал.

— Везет же людям! — Петрович посмотрел на часы и горестно покачал головой. — Куда мы теперь?

— Ташкентский проезд, дом семь, квартира двести двадцать четыре, — ответил Данилов. — Женщина семьдесят два, плохо с сердцем.

— Знакомый адресок… — Петрович наморщил лоб и стал похож на Винни-Пуха.

— Малявина Александра Ивановна — бабушка божий одуванчик, как можно забывать постоянных клиентов?! — напомнила Вера, просунувшись в передний отсек.

— Точно! — просветлел лицом Петрович. — Ну, слава тебе, господи! Хоть отдохну, пока вы ее лечить станете.

— Что за бабушка божий одуванчик? — спросил Эдик.

— Милая старушка, — ответила Вера. — Померяем ей давление, сделаем укольчик, выслушаем очередное воспоминание о партизанских буднях, убедимся, что давление снизилось и уедем. Не вызов, а праздник души!

— Смотри не обломайся, — пробурчал Данилов. — Вдруг ей действительно плохо…

И как в воду глядел. Хорошо хоть доехали быстро по ночной Москве. Весь путь, местами — с сиреной и мигалкой, занял немногим больше получаса. Будь дело днем, Александра Ивановна отправилась бы со свежим инфарктом миокарда не в отделение реанимации сто шестьдесят восьмой больницы, а прямиком на небеса, на встречу со своим давно умершим супругом. Правда, надежды Петровича немного оправдались — вначале он около часа поспал в машине, пока бригада приводила старушку в транспортабельное состояние, а потом еще немного прихватил в больнице, пока Данилов сдавал Александру Ивановну дежурным врачам реанимационного отделения.

— Вот чего никогда не стоит делать — заранее настраиваться на то, что вызов пустяковый, — назидательно сказал Данилов Эдику, пока они катили пустую каталку из реанимации в приемное отделение. — Непременно обломаешься.

— Я вижу… — ответил Эдик.

Освободившись от каталки, Данилов отправил Эдика в машину, а сам зашел в туалет — облегчиться и полечиться. Лечение заключалось в приеме «трех составляющих обезболивания», именно так Данилов называл про себя таблетку анальгина, таблетку метиндола и таблетку но-шпы, совместный прием которых помогал справиться с головной болью. Не заставить ее исчезнуть совсем, но — существенно уменьшить.

Лечиться Данилов предпочитал уединенно, чтобы избежать выражений сочувствия со стороны окружающих. Сочувствие это тяготило его чуть ли не больше, чем сами боли. Оно делало Данилова каким-то ущербным, неполноценным, хотя сам он себя таковым никогда не считал.

Головная боль отступила уже в машине, когда, не веря своему счастью, они возвращались на подстанцию, но лучше себя Данилов не почувствовал. Тяжесть на душе никуда не делась, а в ушах до сих пор слышались крики матери, зовущей свою Дашеньку.

— Тормозни у супермаркета, Петрович, — попросил Данилов.

Петрович удивился, но послушно остановил машину прямо напротив круглосуточно работающего магазина.

— Кому чего взять? — спросил Данилов, вылезая из машины.

Все дружно промолчали.

— Я мигом! — Данилов захлопнул дверцу.

Войдя в супермаркет, он прямиком направился к стеллажам с водкой. Выбрал на ходу одну из бутылок, емкостью в литр, добавил к покупкам два плавленых сырка и пошел к смуглой девушке-кассирше, дремавшей за единственной работающей кассой.

— Двести шестьдесят восемь рублей двадцать копеек…

Данилов протянул пятисотенную, полученную сдачу не считая сунул в карман, положил покупки в полупрозрачный пакет и поспешил к машине. Теперь оставалось дождаться конца смены…

— Событие завтра какое? — полюбопытствовал Петрович, глядя на пакет, который Данилов положил на колени.

— День «скорой помощи», — сухо ответил Данилов, стремясь отбить у Петровича охоту к дальнейшим расспросам.

— А у нас есть свой праздник? — спросил Эдик.

— Есть, — ответила Вера. — Двадцать восьмого апреля! В этот светлый, радостный день мы желаем друг другу свободных дорог, благодарных пациентов, теплых машин, легких ящиков, справедливых заведующих и больших зарплат!

— А во все остальные, значит, не желаете? — пошутил Эдик.

— Желаем, только пользы от этого мало…

— Вот она — родная земля! Пам-пам пам-пам-пам-пам! — Петрович торжественно въехал в гараж подстанции.

— Мы первые, — подпортил его радость Данилов.

В гараже стояли только две полусуточные машины. Раньше, при прежнем заведующем, здесь стояли в ожидании своих владельцев и автомобили сотрудников, но Новицкая положила конец этой «порочной практике» на второй день работы.

— Я тоже паркуюсь на улице, — отвечала она тем, кто рискнул в открытую высказать свое возмущение новыми порядками.

Это было правдой. Свою темно-зеленую «нексию» Елена Сергеевна оставляла на обочине с таким расчетом, чтобы машина была видна из окон ее кабинета…

В диспетчерской Лена Котик учила жизни свою напарницу Валю Санникову.

— Так делают только полные дуры! По уму надо сначала сказать ему, что ты беременна, посмотреть на реакцию и только потом вынимать спиральку!

— А если он мне поверит? — волновалась Валя. — И будет ждать ребенка?

— Твое счастье! Скажешь, что ошиблась, а через месяц залетишь от него по-настоящему. Но так ты хотя бы будешь в нем уверена!

— Я и так в нем уверена! — обиделась Валя. — Без всяких проверок…

— Зря! — от избытка чувств Лена хлопнула ладонью по столу. — Послушай меня, я уж с мужиками наобламывалась…

Увидев входящего в диспетчерскую Данилова, напарницы притихли.

— Вы не заболели, доктор? — спросила Котик.

— Уработался, — Данилов положил ей на стол заполненные карты вызовов и вышел.

— А лучше всего — сначала поженитесь! — вернулась к прерванному разговору Лена.

— Он не хочет, — вздохнула Валя. — Я уже намекала.

— Плохо намекала! Возьми и на его глазах закрути с кем-нибудь роман…

— Зачем, чтобы он обиделся и бросил меня? — от одной только мысли об этом. Валя покраснела. — И потом мне, кроме него, никто не нравится.

— А Данилов? — Лена хитро прищурилась.

В глубине души она сама симпатизировала Данилову.

— Дани-и-илов?! — протянула Валя. — Ну уж нет. Хороший мужик, но больно уж закрытый. Весь в себе, как в броне.

— Хорошие мужики все такие, — возразила Лена. — Только придурки, вроде Жгутикова, живут с душой нараспашку. И то только на первый взгляд.

Среди дам шестьдесят второй подстанции Лена слыла знатоком мужчин хотя бы потому, что она, в свои двадцать восемь лет, успела трижды побывать замужем и находилась в активном поиске четвертой жертвы.

Именно что жертвы — в другом качестве Лена мужей не рассматривала.

От первого мужа она получила московскую прописку и нестандартную фамилию, от второго — комнату в Коломне, а третий в течение трех лет спонсировал Ленино заочное обучение на психолога. Учиться предстояло еще два года, потом следовало найти хорошую, денежную, работу, поэтому четвертый муж был жизненно необходим.

Выпитая наспех чашка кофе — и снова наладонник позвал в дорогу. «Авто» на девятом километре МКАД, двое пострадавших.

Двое пострадавших мирно покуривали возле своих машин в ожидании инспектора ГИБДД, составлявшего акт, сидя в служебной машине. Второй служивый, не желая терять даром драгоценного служебного времени, остановил проезжавший мимо черный «шевроле» и проверял документы у водителя.

На подъехавшую «скорую» никто из четверых не обратил ни малейшего внимания.

— А мы не вызывали! — радостно сообщил один из водителей, стоило только бригаде вылезти из машины.

— Мы в полном порядке! — подтвердил второй.

— Травм, ушибов и всего такого нет? — спросила Вера.

— Только у тачек! — первый водитель кивнул на неудачно соприкоснувшиеся боками автомобили.

Капитан, сидевший в машине, оторвался от своего занятия, высунулся в окно и поинтересовался у Данилова:

— Зачем приехали?

— Вызывали же! — ответил Данилов.

— Это, наверное, с «ноль два» вам вызов сделали, — высказал догадку капитан и вернулся к своему занятию…

Последний вызов оказался простым и несложным — к нестарому еще мужчине с остеохондрозом поясничного отдела позвоночника. Обезболивающий укол, совет избегать переохлаждений и поднятия тяжестей, «актив» в поликлинику.

«Вот и все», — сказал сам себе Данилов, сдавая смену Юре Федулаеву.

Отсидев утреннюю конференцию и даже ответив во время нее на несколько вопросов Лжедмитрия, Данилов переоделся в раздевалке и тут вспомнил, что пакет с водкой и сырками остался в комнате отдыха, за одним из складных кресел. Пришлось вернуться.

В комнате отдыха доктор Чугункин помогал доктору Федулаеву в написании аттестационной работы, необходимой для получения высшей категории.

— Анализ распределения вызовов по часам за сутки показал рост обращений в период с восьми ноль-ноль до девятнадцати ноль-ноль — скобки открываются — то есть во время работы поликлиники — скобки закрываются, что можно связать с неудовлетворительной укомплектованностью — скобки открываются — шестьдесят четыре процента цифрами — скобки закрываются — поликлиник, находящихся в районе обслуживания подстанции, врачебными кадрами…

Чугункин размеренно диктовал, держа в руках несколько листов бумаги, исписанных прыгающим, неразборчивым (настоящим «врачебным») почерком доктора Федулаева, но глядел не в записи, а в потолок.

— Так, а данные у тебя откуда? — спохватился Федулаев. — У меня процентов не было. Где ты их взял?

— С потолка, — честно признался Чугункин. — Никто же проверять не станет. Главное — все правдоподобно.

— Мне как-то неловко… — замялся Федулаев. — Так вот…

— Неловко в валенках гимнастикой заниматься и зонтик в кармане раскрывать! — отрезал Чугункин. — Ты не парься, Юра, я же не динамику распределения вызовов по показаниям тебе диктую, а так — второстепенные показатели. Не делай проблемы из ничего!

— Убедил, — согласился Федулаев, теребя рыжеватую, коротко остриженную бороду.

Спорить с Чугункиным трудно — Евгений Кириллович самый умный и знающий врач на подстанции. Это признают все, даже доктора Бондарь и Сафонов. Чугункин давно мог бы сделать карьеру хоть по административной, хоть по научной линии, но он предпочитает оставаться врачом «скорой помощи». Причину объясняет охотно — нет желания отвечать за других. Ликвидировать чужие косяки, исправлять не свои ошибки (своих ошибок у Чугункина, кажется, не бывает вовсе), отдуваться за грехи подчиненных.

— И вообще — что ты мучаешься, Юра? Возьми да скатай работу у Саркисяна. Она свеженькая, прошлогодняя, вполне подойдет. Все равно все пишут одно и то же.

— Нет, я уж лучше самостоятельно, — ответил Федулаев. — Работа ведь моя. И потом — у меня почти все готово, только с формулировками нелады. Ну не умею я выстраивать длинные гладкие и красивые предложения! Еще в школе, помню, за диктанты получал пятерки, а за изложения и сочинения — трояки…

На появление Данилова коллеги никак не отреагировали. Пришел человек — значит надо. Данилов взял пакет и отправился на кухню.

Кухня была пуста. Данилов нашел в шкафчике свою чашку, обычную керамическую чашку с черной надписью «BOSS» на красном фоне, и до половины наполнил ее водкой.

Уселся за свободный стол, поставил бутылку на пол, чтобы она не бросалась в глаза, достал из пакета оба сырка, а сам пакет положил на соседний стул. Залпом осушил чашку и принялся медленно, обстоятельно очищать сырок от фольги.

Очистил и стал есть, чувствуя, как приятное тепло, нахлынувшее откуда-то изнутри, вступает в противоборство с тоской. Доел сырок, взял в руки бутылку, снова наполнил чашку до половины, снова осушил ее залпом, удовлетворенно хмыкнул, пророча тоске скорое Ватерлоо, убрал бутылку в пакет, спустил на пол и принялся за второй сырок, предвкушая, как приедет сейчас домой, допьет водку под шпроты с лимоном и ржаные сухарики материнского приготовления, затем немного поиграет на скрипке, примет душ и завалится спать…

— Что это такое?! — в дверях стояла Новицкая и, смешно морща нос, принюхивалась к воздуху. — Во… Владимир Александрович, что вы здесь делаете?

— Завтракаю, Елена Сергеевна, — ответил Данилов, отмечая про себя тот факт, что за прошедшие десять лет его бывшая любовь, кажется, ни на грамм не поправилась. — Точнее — уже позавтракал и собираюсь домой.

Он аккуратно собрал со стола обрывки фольги, встал и выкинул их в урну, стоявшую под раковиной.

— Вы пьяны!

— Я слегка навеселе, Елена Сергеевна, — миролюбиво ответил Данилов.

Спиртное всегда настраивало его на миролюбивый лад.

— Но прошу заметить, что выпил я лишь после утренней конференции, покончив с работой на ближайшие двое суток…

— Я позволю заметить вам, что распитие спиртных напитков на подстанции строго-настрого запрещено, вне зависимости от того, делаете ли вы это в рабочее или нерабочее время! — Тон Новицкой был раздраженным, а взгляд — холодным. — Прошу вас написать объяснительную, впрочем, если вы сейчас пьяны, то можете написать ее послезавтра.

— Почему же — послезавтра? — пожал плечами Данилов, доставая из-под стола пакет с бутылкой. — Если вам, Елена Сергеевна, так нужна моя объяснительная, то я напишу ее прямо здесь.

Он улыбался, глядя на Новицкую, и ждал, что она вот-вот рассмеется и скажет нечто вроде того, из их совместного прошлого: «Купился, простофиля?». А он подмигнет ей и в двух словах объяснит, какое поганое выдалось дежурство. Данилов не мог представить себе, что заведующая подстанцией всерьез намерена получить с него объяснительную за то, что он по окончании своей смены тихо и мирно выпил на подстанции немного водки. Если бы еще он занимался бы этим после каждой смены, да, напившись, до вечера бродил бы с песнями по подстанции — тогда бы гнев Елены был бы оправданным. Но сейчас…

— Лучше у меня в кабинете, — ответила Новицкая.

— Где скажете.

Данилов проследовал за ней в ее кабинет, чувствуя, что шутка немного затянулась. Лишь тогда, когда заведующая усадила его за свой стол и положила перед ним лист бумаги и ручку, до Данилова дошло, что она и не думала шутить.

— Пишите скорее, у меня мало времени. — Заведующая подошла к окну и распахнула его, словно намекая на то, что хмельной дух, исходящий от Данилова, ей противен.

«Могла бы просто включить кондиционер», — подумал Данилов.

Он опустил пакет со злосчастной бутылкой на пол, придвинул к себе лист, взял ручку и задумался.

— Пишите! — подстегнула заведующая.

— Пишу! — огрызнулся Данилов и написал объяснительную.

Написал все, как было. Что такого-то числа, в такое-то время, им, выездным врачом шестьдесят второй подстанции доктором Даниловым, на территории подстанции, а именно на кухне, было принято внутрь около двухсот граммов водки.

Заведующая стояла за его плечом и читала написанное.

— Теперь подпись и дату! — подсказала она, когда рука Данилова на мгновение повисла в воздухе.

— Я знаю, — буркнул Данилов и дописал: «Сам я это приятное для меня событие нарушением дисциплины не считаю».

Размашисто расписался, поставил дату, подхватил с полу пакет, встал и, не оборачиваясь, не прощаясь ушел прочь.

Раздражение, охватившее его в кабинете начальницы, на улице только усилилось. Привычно заныл затылок. Данилову было плохо и больно, поэтому он не стал ждать троллейбуса, а решил пройти пешком пару — тройку остановок.

По дороге незаметно завязалась беседа с самим собой.

— Что это такое? — вопрошал про себя Данилов, и горькая улыбка играла на его губах. — Придраться к тому, что после смены человек выпил на подстанции. Выпил тихо, мирно, благопристойно. Выпил и уже собирался уходить домой. Разве так можно? Разве так надо?

И тут же ответил себе вслух:

— Нельзя, так нормальные люди не поступают!

При Тюленькове не возбранялось втихаря раздавить на кухне бутылочку после дежурства. Требований к утренним хмельным застольям у прежнего заведующего подстанцией было всего два — не возбуждаться, то есть не разговаривать громко и не расхаживать по подстанции, и не засиживаться дольше часа.

— Денис Олегович — человек! — сообщил Данилов проходящей мимо женщине.

Та испуганно шарахнулась в сторону.

Данилов на ходу достал из пакета бутылку, отвинтил крышечку и глотнул немного водки за здоровье Дениса Олеговича Тюленькова, мысленно пожелав ему всяческих благ.

Дойдя до Рязанского проспекта, Данилов сел в троллейбус.

— Как же мне повезло, что я на ней не женился! — сообщил он старичку, усевшемуся рядом с ним.

— Если не женился, то наверняка повезло! — ответил старичок, часто моргая из-за толстых стекол очков. — Вот если бы женился, то тут уж держись!

— Есть такой анекдот, — к месту вспомнил Данилов. — Жил-был холостой мужчина, которого от зависти вечно донимали женатые друзья. «Женись! — советовали они. — А то перед смертью стакан воды некому будет подать!». Мужик послушал-послушал, да и женился сдуру. Жена, конечно, попалась стервозная и всю жизнь ему испортила. А перед смертью он собрал друзей и сказал: «Самое ужасное то, что пить мне совершенно не хочется…».

Дома Данилов, как и собирался, добил бутылку под шпроты, лимон и сухарики. Опьянел настолько, что передумал играть на скрипке. Постоял с четверть часа под горячим душем, затем выпил чашку по обыкновению крепкого кофе и лег спать. Спал плохо — тяжесть с души опала, но теперь вместо нее легла обида. Во сне он несколько раз увидел Елену, распахивающую окно своего кабинета. Каждый раз она делала это немного иначе, но смысл жеста оставался прежним.

Светлана Викторовна, придя с работы, обнаружила на кухонном столе пустую емкость из-под водки и неодобрительно покачала головой. Вот уже десять лет она ужасно боялась того, что ее сын начнет спиваться на этой проклятой неблагодарной и изматывающей работе, и пожалуйста — ее опасения начинают сбываться. Пустая литровая бутылка из-под водки и никаких признаков присутствия в квартире посторонних людей. Вывод напрашивался сам собой — Володя с утра пораньше уговорил в одиночку целый литр водки! Невозможно поверить!

Вечером она позволила себе легкое, можно сказать — совсем невесомое замечание по этому поводу, но сын только отмахнулся и сказал, что он больше пролил, чем выпил. Светлана Викторовна немного успокоилась, тем более что Володя выглядел как обычно, шутил, рассказывал о прошедшей смене (рассказ был большей частью выдуманным, зато — веселым) и совершенно не высказывал желания «добавить градуса уставшему организму». Только запах перегара, исходящий от сына, напоминал о том, что утро он провел несколько необычно.

Придя на следующее дежурство, Данилов, как и ожидал, увидел на доске объявлений свежеиспеченный приказ, в котором ему объявлялся строгий выговор с занесением в личное дело за распитие спиртных напитков на территории подстанции. О премии теперь можно было забыть и забыть надолго.

Здесь, у доски, его и застал Лжедмитрий.

— Владимир Александрович, зайдите ко мне, — пригласил он. — Вам надо расписаться в приказе.

Обычно, получившие выговор, «расписывались в получении» в кабинете заведующего. «Еще один намек», — мелькнуло в голове Данилова. Он невольно улыбнулся.

— Вам приятно получать выговора? — удивился улыбке старший врач. — Вот уж не думал…

— А вы и не думайте, — стараясь сохранить на лице как можно более серьезное выражение, посоветовал Данилов. — От этого занятия голова очень сильно болит. Просто невыносимо болит. Поверьте опытному человеку.

— Зайдите и распишитесь в приказе! — нахмурился Лжедмитрий.

Данилов вышел из кабинета старшего врача преувеличенно бодрым, напевая неформальный гимн родной подстанции, сочиненный в порыве вдохновения доктором Могилой и фельдшером Тарасевичем. Исполненный ими в шутку, гимн прижился и стал народным достоянием.

Сиреневый туман

Глаза мне застилает.

На крыше все горит

Мигалка, как звезда.

А доктор не спешит,

А доктор понимает,

Что с жизнью этой я

Прощаюсь навсегда!

— Данилов, у тебя что, день рождения сегодня? — удивился попавшийся навстречу Федулаев.

— Почти, мне выговор дали! — беспечно ответил Данилов и продолжил пение:

Всего один разряд

Мне даст дефибриллятор —

И сердце застучит

Как новое в груди.

Вот кислород, шипя,

Пошел из аппарата.

Водитель, не гони!

Водитель, погоди!

— Шестьдесят два — одиннадцать — вызов! Одиннадцатая бригада — вызов! — грохнули динамики.

— Спасибо! — поблагодарил Данилов, прекращая петь.

В машине пришлось выслушать сочувственные слова от Петровича и Веры.

Петрович больше всего сокрушался по поводу лишения премии, которое неизбежно следовало за строгим выговором, а Вера делала упор на то, что обидно страдать без вины.

— Вы оба не правы, — сказал им Данилов. — Премия тут ни при чем, черт с ней, с премией. Жил без нее и еще поживу! И в наказании без вины нет ничего обидного.

Несправедливость есть, а обиды нет. Обидно разочаровываться в людях, которых ты давно знаешь и которых когда-то… уважал. Вот это хуже всего. Выбивает из колеи напрочь!

— Это верно! — согласился Петрович.

— Разочарование — страшная вещь, — подтвердила Вера.

Эдик молчал, считая неуместным в такой момент лезть к Данилову с утешениями и сочувствиями. Данилов это оценил.

Глава седьмая

Нетерпение сердца

По случаю окончания стажировки Эдик Старчинский проставился — накрыл после последней стажерской смены «сладкую поляну». Три торта, кило шоколадных конфет, миндальное печенье, чай и кофе… Эдик заикнулся было о «паре бутылочек красного вина», но Данилов тут же охладил его пыл, намекнув, что в свете новых порядков присутствие спиртных напитков в меню праздника совершенно излишне. Можно одновременно с окончанием стажировки и увольнение отметить. Умный Эдик намек понял и крепче чая ничего на стол не выставил.

Празднование любого события на «скорой помощи» касается всех сотрудников без исключения, но на деле компании группируются по взаимной приязни и общим интересам.

Чаепитие, в котором, кроме Эдика, принимали участие Данилов, Вера, доктор Могила и фельдшер Еременко, уже подходило к концу, когда на кухню явилась полусуточная двенадцатая бригада в составе доктора Бондаря и фельдшера Сорокина, решивших выпить чаю в ожидании вызова.

— Гуляете? — Бондарь был мастер задавать глупые вопросы. — По какому поводу?

— Гуляем! — ответила Вера. — Отмечаем рождение нового доктора!

— Дело хорошее, — одобрил Бондарь, усаживаясь за соседний стол.

Минутой позже напротив него уселся Сорокин, которого несмотря на довольно солидный возраст вся подстанция звала не иначе как Борькой. Сорокин занялся делом — начал поочередно макать один пакетик в две чашки с кипятком, заваривая чаек себе и Бондарю.

— Крепкий чай вреден для сердца, — прокомментировал его действия Бондарь.

Его немаленький, перебитый в верхней трети, красный нос, покрытый сетью сизых прожилок, наглядно свидетельствовал о пристрастии к иным крепким напиткам — от сорока градусов и выше.

Сочтя чай заварившимся, Сорокин пододвинул одну из чашек к Бондарю. Со стороны они были похожи на двух братьев. Оба коренастые, невысокие, с грубыми, точно рублеными, чертами лица. Только Сорокин был лыс и носил небольшую козлиную бородку, явно подражая Лжедмитрию или надеясь вызвать его расположение, а Бондарь брил лицо и голову наголо, отчего его прозвали «Котовским».

— Мне недавно на вызове подарили настоящий тибетский чай, — похвастался Сорокин. — Фантастический чай. Растет в горах, высоко-высоко, там, где охренительная экология. Очень выгодный чай, между прочим! Заваривается семь раз кряду и каждый раз вкус совершенно иной!

Бондарь и Сорокин не гнушались побираться на вызовах в прямом смысле этого слова. Пытались напроситься на угощение, в два голоса сетовали на нехватку денег, стреляли сигареты, а при случае могли, словно по рассеянности, прихватить хозяйскую пачку. На подстанции их звали «крохоборами» и «побирушками». Данилов не сомневался, что чай, о котором идет речь, Сорокин выпросил на вызове или попросту стащил.

— А вы что, нового доктора только чаем обмываете? — Бондарю не давало покоя чужое застолье.

— И кофе тоже, — ответил виновник торжества.

— Ну да, конечно, — поспешил согласиться Бондарь. — Чай и кофе, что может быть лучше? Тем более что в ваших рядах есть пострадавшие от употребления водочки…

— Витек, заткнись! — не оборачиваясь, посоветовал ему Данилов.

Обычно Бондарь понимал предупреждения с первого раза, но сегодня его потянуло покуражиться.

— Нет повести печальнее на свете! — глумливо продекламировал он, намекая на романтические отношения, некогда связывавшие доктора Данилова с заведующей подстанцией, и, чтобы быть уверенным, что смысл его намека дошел до всех, добавил: — Ах, ах, какие романтические страсти! Скажите пожалуйста…

Все, сидевшие на кухне, кроме Бондаря, тотчас же притихли в ожидании развязки. Доктор Данилов был не из тех, над кем можно было безнаказанно издеваться.

— В сущности отношения между мужчиной и женщиной есть не что иное, как вечная война за первенство… вещал Бондарь.

Данилов невозмутимо и неторопливо, словно не замечая устремленных на него взглядов, допил свой чай, сыпанул в опустевшую чашку заварки, поднялся с чашкой в руке, прошел к чайнику, стоявшему на столе около раковины, залил заварку кипятком и так же неторопливо направился обратно. Проходя мимо Бондаря, с невозмутимым видом продолжавшего рассуждать, а точнее — нести какую-то белиберду о человеческих взаимоотношениях, Данилов споткнулся и опрокинул чашку прямо на его бритую голову.

— А-а-а! — Бондарь вскочил, отшвырнув стул в сторону и бросился к раковине. — Ты что-о-о?!

Бондарь пустил на всю мочь холодную воду и сунул под нее голову, орошая все вокруг брызгами.

— Извини, Виктор, нога подвернулась на ровном месте, — сказал ему в спину Данилов и уселся на свое место с пустой чашкой в руках.

Чая ему не хотелось. Напился уже — хватит.

— Сильно обожглись, Виктор Георгиевич? — Сорокин подошел к Бондарю, но тот, в сердцах, оттолкнул его.

— Упал однажды Винни-Пух с дерева, — начал Данилов. — Пятачок подбегает к нему и спрашивает участливо: «Винни, Винни, тебе больно?» А тот ему отвечает: «Уйди, свинья, хреново мне!»

Засмеялся один Эдик.

— Что тут происходит?! — на вопль прибежали Казначеева и Лжедмитрий.

— Виктор Георгиевич, голову надо мыть дома! — строго сказал Лжедмитрий. — И по возможности молча…

Бондарь никак не отреагировал на его слова. Фыркая и брызгаясь, он продолжал держать голову под спасительной струей воды, вертя ею в разные стороны.

— Виктор Георгиевич пострадал по моей оплошности, — пояснил Данилов. — Я случайно опрокинул на него свой чай. Досадная оплошность…

По глазам Борьки Сорокина Лжедмитрий понял, что у того есть своя версия событий.

— Чай сам по себе не опрокидывается! — строгость в голосе старшего врача все прибавлялась.

— Вы ошибаетесь, — возразил Данилов. — Если желаете — можете убедиться на личном опыте. Сядьте сюда, на место доктора Бондаря, и я вам покажу, как все было…

— Спасибо, я воздержусь от экспериментов.

— Как знаете, — Данилов не стал настаивать.

Бондарь, наконец, закончил свои водно-спасательные процедуры и принялся осторожно промокать голову не первой свежести полотенцем, висевшим у раковины.

— Так, посмотрим! — Казначеева с высоты своего роста оглядела ошпаренную голову и тут же поставила диагноз: — Гиперемия без волдырей, ожог первой степени. Легко отделались, Виктор Георгиевич, могло бы быть и хуже… Пойдемте ко мне в кабинет, башку вашу мазью полечим.

Виктор Георгиевич зло сверкнул глазами в сторону стола, за которым сидел Данилов, и покинул кухню вслед за старшим фельдшером. Тут же неслышно и незаметно, словно джинн из арабской сказки, исчез Сорокин. Лжедмитрий остался.

К тому времени сладости были съедены, чай и кофе допиты. Народ, пользуясь тем, что раковина освободилась, принялся по очереди мыть свою посуду и расходиться.

Неписаное правило — на «скорой» посудомоек и официанток нет. Каждый сам моет и убирает за собой.

Данилов остался сидеть за столом, делясь с Эдиком тонкостями лечения мерцательной аритмии при синдроме Вольфа-Паркинсона-Уайта. На подошедшего старшего врача он демонстративно не обращал внимания.

Лжедмитрий потоптался около стола, принюхиваясь к воздуху, якобы случайно позволил ручке выпасть из кармана, чтобы получить повод заглянуть под стол, после чего сказал:

— Поосторожней надо быть, Владимир Александрович…

— Приму к сведению, Дмитрий Александрович, — пообещал Данилов и предложил: — Объяснительную по поводу инцидента написать?

— Не делайте из меня идиота! — вспылил Лжедмитрий и поспешил уйти.

— Ваши родители и без моего участия неплохо справились со своей задачей! — громко нахамил вслед ему Данилов (старший врач никак не отреагировал) и поморщился от боли, раскаленным гвоздем пронзившей ему виски.

— Что такое? — заволновался Эдик.

— Ничего, — ответил Данилов. — Башка трещит. Это у меня привычное состояние. Последствия чээмтэ.

— Я в курсе…

— Кто успел рассказать? — вскинулся Данилов. — Колитесь, сударь!

— Слухами земля полнится, — улыбнулся Эдик. — Сейчас уже и не вспомню кто.

— Молодец! — одобрил Данилов. — Информаторов выдавать нельзя. Кстати, ты уже получил форму?

— Да, еще до конференции. Два комплекта. Даже померить успел. Все путем! Теперь никакого нарушения формы!

— Прекрасно. Значит, тебя на подстанции ничего не задерживает?

— Нет.

— Есть предложение перенести наше общение в пространство, не скованное производственными условностями. Я знаю тут неподалеку, на Ташкентском одно кафе…

Кафе держал тбилисский армянин по имени Вазген, друг детства доктора Саркисяна. Однажды при совместном посещении заведения Саркисян познакомил Данилова с Вазгеном.

— Вова — наш человек, — серьезно сказал Саркисян, представляя Данилова.

— Армянин! — обрадовался Вазген, горячо потряс руку Данилова и разразился длинной тирадой на армянском.

— Нет, — покачал головой Саркисян. — Вова не армянин. Просто — хороший человек и хороший врач.

— Хороший врач в наше время на вес золота! — Вазген еще усерднее потряс даниловскую руку. — Рад знакомству!

— Теперь у тебя два знакомых хороших врача, — констатировал Саркисян. — Это здорово!

— А второй кто? — Вазген наконец-то выпустил руку Данилова.

— Как — кто? Я!!!

— Ай, бичо?! Ты?! — деланно удивился Вазген. — Можно подумать, я забыл, как ты у меня в школе все контрольные списывал?!

Приятели шутливо пререкались весь вечер. На прощанье Вазген, к тому времени не очень твердо державшийся на ногах, пригласил Данилова заглядывать в кафе по-свойски. Данилов не преминул воспользоваться приглашением и вскоре стал завсегдатаем. Особенно он любил после трудного дежурства побаловать себя тарелкой наваристого хаша — супа из говяжьих копыт с требухой…

— Я — за, Владимир Александрович! — обрадовался Эдик. — Как говорится — только штаны подтяну!

— Пошли, — Данилов встал из-за стола. — И прекрати называть меня на «вы» и по имени-отчеству! Просил же уже…

— Да как-то неудобно. Вы старше…

— Неудобно напоминать человеку о его возрасте, — Данилов шутливо погрозил Эдику пальцем. — Привыкай. Или же я тоже перейду на «вы» и буду называть тебя Эдуардом Сергеевичем. Получится полный… марлезонский балет.

На выходе с подстанции им повстречался Федулаев.

— Наслышан от Могилы о твоих подвигах, — сказал он Данилову. — Он говорит, что Витьку теперь голову брить не придется.

— Наш долг — помогать ближнему! — Данилов вспомнил выражение физиономии ошпаренного Бондаря и не смог сдержать улыбки. — Но бритва ему еще пригодится. Я его все-таки чаем облил, а не кислотой.

— Пожалел, значит? — усмехнулся Федулаев, на дух не переносивший Бондаря.

— Кислоты под рукой не оказалось, — ответил Данилов. — Счастливого дежурства!

— Счастливо отдыхать! — отозвался Федулаев, потрясая в воздухе сжатым кулаком.

Данилов и Старчинский вышли на улицу. Эдик посмотрел на солнце, подвешенное в чистом, без единого облачка, небе и блаженно сощурил глаза:

— Хорошо!

— Пешком? — предложил Данилов. — Или проедем две остановки?

— Погода хорошая — можно и пешком, — ответил Эдик. — Две остановки — это не расстояние и даже не дистанция.

— Тогда шагай помедленнее, а то я за тобой не успеваю. Года берут свое.

— Да ладно ва… тебе! — засмеялся Эдик. — Не надо косить под аксакала! Особенно — без седой бороды!

Данилов шел по утренней улице и пытался, как Эдик, радоваться жизни. Получалось не очень хорошо. Данилову стало завидно.

— Знаешь, что самое приятное в нашей работе? — спросил он.

— Помогать людям! — уверенно ответил Эдик.

— Нет, помогать людям — это суть нашей работы, а не самое приятное, — Данилов покачал головой. — Самое приятное — это идти утром после смены домой или еще куда, и снисходительно смотреть на тех, кто спешит на работу, немного сочувствуя всем этим бедолагам, которым еще так далеко до свободы…

— Тогда самое худшее, — Эдик, что называется, с лету подхватил мысль и развил ее, — это вечером завистливо смотреть на тех, кто спешит домой, зная, что до окончания твоей смены еще четырнадцать часов.

— Ты не прав, это не самое худшее. Самое худшее — это чувствовать свою беспомощность. А самое противное — подчиняться дуракам!

— При прежнем заведующем было лучше? — предположил догадливый Эдик. — Я-то при нем всего трое суток отработал, так что сравнивать мне не с чем.

— Я говорил не о заведующем, я говорил о тех, кто придумывает дурацкие правила, по которым мы должны жить. Все эти условности, понятия, обычаи, согласно которым… Да что там говорить! Давай лучше помолчим.

— Хорошо, давай помолчим, — согласился Эдик и до самого кафе не проронил ни слова…

— Хаша нет, — искренне огорчилась толстая официантка, как и все сотрудники кафе, приходившаяся родственницей хозяину. — Летом мы его не готовим. Жарко. Не сезон. Возьмите сациви и чанахи.

Что такое сациви, Данилов знал — холодная курица в соусе из грецких орехов. Чанахи было ему неведомо.

— Хорошо, — переглянувшись с Эдиком, согласился он. — Несите. И пол-литра водки, какая получше.

— Зелень, брынза, лаваш? — напомнила официантка.

— Естественно, — спохватился Данилов. — Без этого никуда.

— Здесь вкусно пахнет, — принюхался Эдик, оглядывая уютный, отделанный «под дерево» зал.

Данилов рассмеялся.

— Что такое? — покрасневшие уши выдали смущение Эдика.

— Ты также двигаешь носом, как и Лжедмитрий, — объяснил Данилов. — Хищно! Вы с ним не родственники?

— Я его внебрачный сын, только это строго между нами, — шепотом «признался» Эдик. — В папочке проснулись родительские чувства, и он пристроил меня под свое крылышко.

— Ты умеешь шутить с серьезным видом. Это опасно.

— Почему?

— Наши сплетники не поймут, что ты шутишь. Вот сиди на моем месте Лена Котик, назавтра вся «скорая» знала бы о ваших отношениях с Кочергиным.

— Я столько не выпью, чтобы пойти в кафе с Леной Котик, — ответил Эдик.

— Симпатичная ведь девица, — прикинулся непонимающим Данилов.

— Змея, — поморщился Эдик. — Не люблю таких.

Официантка принесла на подносе тарелки с лавашом, сыром и зеленью.

— «Парламент» вас устроит? — уточнила она насчет водки.

— Вполне, — ответил Данилов. — Лишь бы холодная была.

— Лед, а не водка, — улыбнулась официантка и исчезла, чтобы минутой позже принести запотевший графин (Вазген держал марку заведения!) с водкой, рюмки и глиняные миски с сациви.

— Запивать чем будете?

— Мы водку обычно закусываем, — отшутился Данилов.

— Тогда ешьте. Чанахи еще не скоро будет…

— Ты знаешь, что такое чанахи? — спросил Данилов, когда официантка ушла.

— Мясо с овощами в горшочке, — ответил Эдик. — Самое то после смены.

— Ну и славно! — Данилов откупорил графин, ощущая приятную прохладу, исходящую от него и наполнил рюмки.

— Ну что — в добрый, как говорится, путь! — Данилов хотел пожелать Эдику чего-то особенного, но ничего особенного ему в голову не пришло.

— Спасибо! — Эдик поднял свою рюмку. — И за доброе слово, и за стажировку!

Они выпили.

— Нет, не смей! — Данилов перехватил руку Эдика, приготовившегося подцепить на вилку кусок коричневой от орехового соуса курицы. — Первую закусываем исключительно зеленью и брынзой!

И первым подал пример.

— Здорово! — с набитым ртом промычал Эдик, одобряя даниловский метод.

— Я плохого не посоветую! — хмыкнул Данилов, снова берясь за графин. — А вторую мы пустим под курицу.

— Извините. — К их столу подошел бармен, профилем и кудрями сильно смахивающий на Пушкина. — У нас есть урц. Вчера привезли. Вам заварить?

— Конечно!

Данилов в первое посещение кафе по рекомендации Саркисяна попробовал этот душистый «чай» из травы, отдаленно напоминавшей мяту, и остался доволен…

— Ты считаешь меня алкашом? — спросил Данилов, попросив официантку, подавшую им чанахи, обновить графин.

— Ну что ты, Вова! — Эдик расплылся в улыбке. — Откуда такие подозрения?

— Ну то на подстанции напился, то вот… — Данилов указал рукой на стол.

— Если хочешь знать, что после того дежурства я сам не мог дома заснуть, пока не опрокинул стакан, — признался Эдик. — Ужасно тягостный осадок на душе остался. Так что я тебя понимаю. И выговор тебе дали не по делу…

— Это с какой стороны посмотреть, — прищурился Данилов. — За то, что выпил после смены — не по делу, а вот если принять во внимание другие обстоятельства…

— Вова! — Эдик предостерегающе поднял вверх руку. — Я не люблю обсуждать личную жизнь своих друзей. Даже с ними. Это очень тонкая сфера, в которую посторонним лучше не лезть!

— Боишься, что опрокину на тебя чайник? — Данилов покосился на полупустой чайничек с заваренной барменом травой.

— Нет, просто следую своим принципам, — твердо ответил Эдик. — Могут у меня быть принципы?

Официантка принесла новый графин.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, принимая графин у нее из рук.

Наполнив рюмки, он поставил графин в центр стола, словно проводя границу между собой и собеседником и ответил:

— Не могут, а должны. Без принципов человеку нельзя! За принципы!

— За принципы! — поддержал Эдик.

— Собственно говоря, я не собирался обсуждать с тобой свою личную жизнь, — сказал Данилов. — Мне просто хочется поговорить с тобой о чем-то хорошем, только я сам не знаю, как начать этот разговор…

Эдик внимательно слушал его, позабыв про чанахи.

— Бывает так — встретишь человека и сразу понимаешь, что это хороший человек. Понимающий, думающий. А бывает и наоборот. Вот когда я впервые увидел на подстанции Бондаря, то у меня не было сомнений, что он — козел! И я не ошибся.

— Ты классно его ошпарил, поделом.

— Это я так, спонтанно. Почувствовал вдруг, что если никак не отреагирую, то никогда не прощу себе этого. С другой стороны, понял, что если отреагирую, то буду выглядеть… мягко выражаясь — забавно. Вот и пришлось разыграть случайную оплошность. Опять же — и душу потешил, и от выговора уберегся. А то и от тюрьмы. Бондарь — гнилушка, выбей я ему пару зубов, он тут же бы в милицию с заявлением побежал.

— Такой может, — подтвердил Эдик. — Ты все сделал правильно.

— Вот! — Данилов повысил голос. — Вот о чем я хочу поговорить. О том, что правильно и что неправильно. Но не глобально — абстрактно, а применительно к моей жизни. Это не противоречит твоим принципам?

— Нет.

— Прекрасно! Тогда слушай… Когда-то, в далекие студенческие годы, когда жизнь казалась сплошным праздником, у меня была девушка… Есть варианты ее имени?

— Гюльчатай Абдурахмановна ибн Хоттаб? — не раздумывая, сказал Эдик.

— Допустим, — согласился Данилов. — Хотя для удобства можно назвать ее… ну хотя бы Еленой. Так вот, мы с Еленой любили друг друга и все у нас было хорошо. Ты ешь, ешь, а то остынет. Я долго говорить буду.

Эдик послушно начал уплетать чанахи.

— Нельзя ли принести нам всякой мясной нарезки? — Данилов отвлекся на официантку, так кстати подошедшую к столу.

— Можно! — обнадежила официантка. — Зелени еще принести?

— Да.

Официантка ушла. Данилов поразился тому, как она ходит. С одной стороны, вроде так неторопливо покачивает бедрами, а с другой — снует туда-сюда очень быстро. Загадка.

— Так вот. В один не так чтобы очень прекрасный день Елена сообщила мне, что выходит замуж за другого…

— Почему? — Эдик перестал есть.

— Потому что ее не устраивали наши отношения. Ты ешь… Она считала, что я должен сделать ей предложение, а я считал, что это ничего не изменит в наших отношениях. Не может изменить. Ну, сходим мы в загс, обменяемся там кольцами, а дальше что? Неужели это может добавить счастья?

— Традиции живучи, — вздохнул Эдик. — И женщины всегда хуже смотрят на гражданский брак, нежели мужчины.

— По-разному бывает… В общем — мы расстались.

— Ты страдал? — Эдик, кажется, позабыл о своих, недавно заявленных, принципах.

Взгляд его был полон сочувствия. Даже не сочувствия, а сострадания.

— Ты будешь хорошим врачом, — отметил Данилов. — Если не сопьешься раньше с нами.

— Я постараюсь, — серьезно пообещал Эдик. — Но ты не ответил на мой вопрос.

— Я очень страдал…

Данилов вспомнил ту хандру, накатившую на него перед самыми экзаменами, когда он чуть было не вылетел из института. Ни до чего не было ему дела, все валилось у него из рук — и учебники, и ложка, и бритва. Он отощал, зарос и еле-еле (и то, благодаря хорошему впечатлению, сложившемуся о студенте Владимире Данилове у преподавателей за время учебы) вытянул сессию на тройки.

Светлана Викторовна не знала, что и думать. Она волновалась, расспрашивала, строила предположения, но никак не могла догадаться, что виной всему та самая «наглая лимитчица», с которой дружил ее доверчивый сын.

Кульминацией стало приглашение «в гости», под видом школьной подруги, врача из наркологического диспансера. Затея окончилась крахом. Во-первых, Владимир знал всех подруг матери, а о тех, кого ему знать не довелось, много раз слышал — Светлана Викторовна любила на досуге предаться воспоминаниям, и поэтому появление доселе неведомой Миры Яковлевны насторожило Данилова. Во-вторых, Мира Яковлевна проявила чрезмерный интерес к делам сына «своей лучшей подруги» и просто засыпала его вопросами, с головой выдававшими ее профессиональный интерес.

После ухода разоблаченной докторши Светлана Викторовна долго просила у сына прощения, перемежая фразы долгими рыданиями и картинным заламыванием рук. Сын не выдержал и объяснил матери причину своей депрессии. Хоть он и не был сторонником чрезмерного посвящения матери в свои дела, но выглядеть наркоманом в ее глазах ему совсем не хотелось. Вечер закончился ссорой — Светлана Викторовна, узнав о том, что Елена выходит замуж за другого, не смогла скрыть своей радости, а Данилов, оскорбленный в лучших чувствах, наговорил матери дерзостей, и оглушительно хлопнув дверью, ушел, в чем был, из дома. Три дня он прожил у Полянского.

— А потом, в один день, вот это уже был действительно прекрасный день, без преувеличения, все прошло. Как отрезало. Превратилось в воспоминание. Со временем мне начало казаться, что это происходило не со мной, что я просто видел такой фильм или читал книгу об этом.

— Прошло бесследно? — уточнил Эдик.

— Почти бесследно. Осталась только стойкая неприязнь к длительным отношениям с женщинами…

Официантка принесла большую тарелку с тонко нарезанным вяленым мясом и тарелку поменьше со стопочкой нарезанного квадратиками лаваша. Вместо них на поднос перекочевала опустевшая посуда.

Пока она возилась у стола, Данилов сделал паузу, во время которой успел проглотить чуть ли не половину содержимого своего горшочка.

— Вкусно? — улыбнулась официантка, перехватив его взгляд.

— Очень! — подтвердил Данилов. — Ваш повар — волшебник.

— Мне тоже понравилось, — сказал Эдик.

— Спасибо, — поблагодарила официантка и ушла.

— Не могу позволить себе привыкнуть к кому-то, — продолжил Данилов, разливая водку по рюмкам. — Не хочу позволять. Лучше так — одному.

Движением бровей Эдик выразил свое несогласие с последним утверждением.

— Одному внутри, в душе, — пояснил Данилов, — психологическое одиночество не подразумевает одиночества в бытовом и физиологическом смысле этого слова. Я не монах, а обычный здоровый мужик. Ну — почти здоровый, если не брать в расчет мою знаменитую посттравматическую энцефалопатию. У меня есть и всегда были подружки, кое-кто из них даже работает на нашей подстанции…

— Фельдшер Макаренко и доктор Чанцева…

— Я был уверен, что ты учился ремеслу, а не собирал сплетни, — Данилов нахмурился и погрозил ему пальцем.

— Одно другому не мешает.

— Возможно… За все хорошее!

— За все!

Было так здорово сидеть в уютном месте с понимающим тебя собеседником, пить хорошую водку, закусывать ее вкусной, практически домашней едой, вести неспешный разговор и время от времени негромко чокаться рюмками. Было в этом что-то радостное и, одновременно, умиротворяющее. Грязный и жестокий мир, полный несправедливости и боли, отошел на второй план, уступив место гармонии грамотного застолья и блаженству задушевной беседы. Совершенно незаметно для себя Данилов выложил собеседнику все, что лежало у него на душе, и почувствовал нечто вроде облегчения от своей импровизированной исповеди. Эдик слушал молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, а под конец, когда они, откинувшись на спинки своих стульев, запивали обед обжигающе горячим кофе из крохотных чашечек, сказал:

— Мне кажется, что кое в чем ты ошибаешься, Вова…

— В чем же? — Данилов поставил пустую чашечку на блюдце и внимательно уставился на Эдика, чувствуя, что тот хочет сказать нечто важное.

— Ты не впускаешь никого в свою жизнь не потому, что боишься привыкнуть к кому-то, боишься новых разочарований, новых потерь. Ты, насколько я понимаю, очень мало чего боишься. Ты просто держишь место для нее. Ты ждешь ее возвращения…

— Эдик, ты перепил, — перебил его Данилов, — и говоришь глупости.

— …И боишься признаться в этом самому себе, — продолжил Эдик. — Ты хочешь всегда быть сильным, и в этом твое слабое место.

Глава восьмая

Смятение чувств

Бывает так — живут люди вместе около десяти лет, наживают какое-то имущество, двоих детей, заводят собаку и считаются вполне благополучной семьей. Считаются до тех пор, пока муж не приревнует жену к соседу и не нанесет ей восемнадцать колотых ран кухонным ножом.

«Женщина тридцать два года, ножевое ранение» не тот повод, который настраивает бригаду на благостный лад. Запрыгнули в машину, доехали при «светомузыке», выпрыгнули и бегом поднялись на четвертый этаж хрущевки.

Кардиограф Данилов оставил в машине — не тот повод. Вместо этого прихватил плащевые носилки. Из типовых пятиэтажек можно вынести больного и на обычных носилках, но кто его знает — какая там ситуация с мебелью в квартире, особенно в прихожей. Некоторые умудряются впихнуть в маленькое пространство столько мебели, что всю жизнь ходят бочком. И ничего — привыкают. Разумеется, им и в голову не приходит мысль о том, что когда-нибудь здесь понадобится пронести тело на носилках. Их собственное тело…

Влетев в квартиру, буквально набитую людьми в синей форме, Данилов кинулся к пострадавшей, разлегшейся в огромной луже крови, вольготно раскинув руки.

— Умерла еще до нашего приезда. — Старший лейтенант был знаком Данилову, им уже приходилось не раз встречаться «по службе».

У лейтенанта было редкое имя — Тимофей.

— Странно, если бы она была жива… — словно про себя сказал Данилов, надев перчатки и расстегнув мокрый от крови ситцевый халатик. — Два проникающих в сердце, перерезана левая сонная артерия, да и брюшной отдел аорты явно задет…

Над пупком, по центру живота, он насчитал семь ран, своим расположением напоминавших расходящиеся во все стороны лучи солнца.

Тимофей показал Данилову и Вере орудие убийства — большой кухонный нож с фигурной деревянной ручкой, уже упакованный в прозрачный пакет. И лезвие, и ручка были испачканы кровью.

— Соседка вызвала, — сказал старлей. — И нас, и вас.

— Муж? — спросил Данилов.

— Муж, — подтвердил Тимофей. — Соседка говорит — ревновал он ее сильно.

— Любил, значит, — вздохнула Вера.

— Лучше бы уж ненавидел, — зло сказал Данилов. — Глядишь, и успели бы…

Оставив Тимофею номер наряда, Данилов пошел к выходу.

— А его-то задержали? — спросила любопытная Вера.

— Сбежал, — ответил Тимофей и добавил: — Никуда он не денется — протрезвеет и сам явится. С повинной.

— Что только люди не творят! — сказала Вера, догнав Данилова на лестнице. — Ужас… Только подумаешь, что еще вчера у детей были папа и мама…

— А теперь у них никого нет! — ответил ей Данилов. — И хватит пустой болтовни!

— Вы сегодня какой-то странный… — обиделась Вера. — Уж и слова сказать нельзя.

— Можно, только зачем? — Данилов изо всей силы пнул ногой дверь и вышел на улицу.

Открыл дверцу салона, зашвырнул внутрь носилки и, обернувшись к Вере, сказал:

— Самое ужасное в том, что когда-то они любили друг друга. Или, хотя бы, испытывали приязнь…

Та промолчала — явно продолжала сердиться. Данилов знал, что надолго ее не хватит — Вера была отходчива.

— Мне только что начальник колонны звонил, — сказал Петрович, когда Данилов сел на переднее сиденье, и достал наладонник.

— Что такое? — по выражению лица водителя Данилов понял, что повод для звонка был важным.

— Ольшевского задержали с наркотой, вот что!

— Это кто такой? — не сразу врубился Данилов.

— Метастаз!

— Да ну?

— В сто шестьдесят восьмой. Пока бригада больного сдавала, Метастаз продал наркому пять ампул морфия и две упаковки трамала. Нарком оказался опером из наркоконтроля.

— И когда это случилось? — спросила Вера.

— Да еще с первого вызова, должно быть. Если уж и до Сорокина дошло…

Сорокин был начальником колонны. Его боялись даже самые «отмороженные» водители. Он умел внушать подчиненным трепет.

— А наши-то хороши — хоть бы словечко сказали! — возмутилась Вера.

— Как ты себе это представляешь? — спросил Данилов. — Сиротина забивает на работу начинает обзванивать все бригады и взахлеб живописать подробности ареста Метастаза? Или рассылает сообщения: «Метастаза повязали. Готовьте передачи»?

— Да ну вас! — рассмеялась Вера, поняв, что сказала глупость.

— Коперника восемь, четвертый подъезд, — Данилов огласил следующий адрес. — Мужчина тридцать восемь, ампутация руки. Редкий повод для квартиры, можно даже сказать — уникальный…

Травматические ампутации конечностей, преимущественно рук, случались на деревообрабатывающем комбинате, были нередки они в кулинарных отделах магазинов, где электрическими ножами разделывались продукты, и изредка происходили на железной дороге. Но на дому такого повода Данилов не припоминал.

— Как разобрало их сегодня, — заметил Петрович. — То ножевое, то ампутация. Вот ты скажи мне — как, сидя дома, можно ампутировать себе руку? Теще в пасть сунуть?

— Ну, зачем же сразу теще?! — подала голос Вера. — Можно и свекрови…

— А если серьезно? — Петрович резво вывел машину из лабиринта дворов и включил «светомузыку», чтобы с чистой совестью развернуться в неположенном месте.

— Можно рубить грудинку на суп и по рассеянности заехать топором по руке, — предположил Данилов. — Хотя — какой силы должен быть удар, чтобы сразу так взять, да и ампутировать руку?

— Да что там гадать — домашний деревообрабатывающий станок! — Вера просунула в передний отсек голову, «облагородив» атмосферу своими пряными, приторно-сладкими (по собственной тайной классификации Данилова — «душными») духами.

Одевалась Вера со вкусом, но вот с косметикой и парфюмерией вечно перебарщивала.

— Надо мной живет дед, мы его папой Карло прозвали, так у него целый день такой станок работает — не всегда удается уснуть после смены, — пожаловалась она.

— Молодец дед! — одобрил Петрович. — Трудится! Краснодеревщик небось?

— Красноносик! — рассмеялась Вера. — Такой же алкаш, как и все!

— Почему — как и все? — Петрович еще не умотался: дальних поездок не было с самого утра, и оттого был разговорчив. — Взять вот нас с доктором…

— Меня не бери, — сказал Данилов. — У меня выговор по этой части.

— Сказал бы я про твой выговор… — Петрович опасливо покосился на Данилова.

— Ты лучше на дорогу смотри, — посоветовал тот. — Поворот к восьмому дому проехал…

— Мы лучше со следующего, — снисходительно пояснил Петрович. — Здесь вечно мусорный контейнер поперек дороги стоит.

Все было так, как предсказали Петрович и Вера. И большой контейнер с целым Эверестом из мусора стоял посреди дороги, и пациент лишился большого пальца правой руки, работая на домашнем деревообрабатывающем станке.

— Я полочку хотел сделать, да рукав у халата забыл подвернуть… — оправдывался он, прижимая к груди перебинтованную пострадавшую конечность с наложенным на предплечье жгутом.

Пациенту повезло, что в момент происшествия дома оказалась жена — медсестра из Института хирургии, недавно вернувшаяся с суточного дежурства. Вместо того чтобы хлопнуться в обморок при виде залитого кровью мужа, вопящего благим матом и его окровавленного пальца, валяющегося на полу, она начала действовать.

Перво-наперво сдернула с мужа пояс от махрового халата и туго перетянула им его правое предплечье, остановив кровотечение. Затем обработала рану перекисью водорода и наложила повязку. Палец положила в один целлофановый пакет, а в другой высыпала несколько кубиков льда из холодильника, завязала оба пакета узлом и положила их рядышком в пластиковый контейнер, закрыв его крышкой. В качестве противошокового средства поднесла благоверному стакан водки, после чего снабдила наложенный на предплечье жгут запиской, в которой указала время наложения, и даже заблаговременно одела его в спортивные штаны и сандалии и собралась сама.

Бригаде осталось только сделать пациенту обезболивающий укол и запросить место на госпитализацию, хотя и так было ясно, что мужика придется вести на северо-запад Москвы в сто шестьдесят седьмую больницу, расположенную на улице Авессалома Адылова.

По пути жена пациента обсуждала с Верой сравнительные достоинства и недостатки работы на «скорой» и в хирургическом отделении, а сам пациент спокойно дремал на носилках. Лишь при выгрузке из машины он заволновался и тихим голосом потребовал:

— Ира, пообещай, что не выбросишь станок, пока меня не будет дома.

— Со станком ты уже простился, Самоделкин! — По тону любящей супруги сразу стало ясно, кто в семье привык командовать, а кто — подчиняться. — Теперь полочки станем в «Икее» покупать, так спокойнее!

— Мне же скучно будет…

— Куплю тебе аккордеон!

Ира тряхнула гривой черных волос и, неся в руках контейнер с частицей своего мужа, последовала за каталкой.

«С одной стороны, вроде бы как повезло мужику с женой, — подумал Данилов. — С другой — поживешь немного с таким домашним генералиссимусом и не руку, а голову в станок с горя сунешь…»

Доложив о том, что бригада освободилась, Данилов совершенно неожиданно, без запроса, получил полчаса на обед.

— Ну и хорошо, — обрадовался Петрович. — Сейчас затаримся в ближайшей лавочке и пообедаем. А то пока в район вернемся — сто раз новый вызов дадут!

В ближайшей лавочке — одном из сетевых супермаркетов — Петрович купил себе две булки, лоточек с нарезанной колбасой и бутылку газированной минеральной воды. Вера, вечно заботящаяся о своей фигуре, ограничилась йогуртом и двумя зелеными яблоками.

— Бери красные — они вкуснее, — посоветовал ей Петрович.

— В них сахара больше, — ответила Вера.

Данилов взял ржаную лепешку, три плавленых сырка и пол-литровый пакет томатного сока.

Пробивая ему покупки, пожилая кассирша горестно покачала головой и не сдержалась:

— Врач, а чем питаетесь — смотреть страшно!

— А есть совсем не страшно, — заверил ее Данилов. — Даже вкусно.

Место для обеда Петрович выбрал грамотно — вдали от людского потока, в каком-то богом забытом тупичке, чтобы никто не портил аппетит просьбами «смерять давление» или проконсультировать по поводу геморроя. Сам обед, вместе с закупкой провизии, занял не более двадцати минут. Оставшиеся десять минут Петрович курил у машины, а Вера рассказывала Данилову о своей новой, молочно-фруктовой диете. Данилов слушал и про себя поражался смелости и фантазии, с которыми неизвестный ему диетолог придумывал совершенно неожиданные сочетания продуктов. Впрочем, он подозревал, что большинство модных диет придумывали журналисты…

Известие об аресте водителя Ольшевского и последовавший за этим визит двух сотрудников Госнаркоконтроля Елена Сергеевна восприняла совершенно спокойно. И водители ей не подчинялись, и с учетом — хранением наркосодержащих средств на подстанции все было в порядке. Впрочем, в учет визитеры вникать и не подумали. Коротко переговорили с заведующей, поинтересовавшись ее мнением о враче Пыжненко и фельдшере Тарасевиче, работавших сегодня вместе с Метастазом, выгребли все содержимое из шкафчика арестованного и отбыли восвояси.

— Ну, Метастаз! Ну, козел старый! — удивлялась в курилке Казначеева. — Кто бы мог подумать! А я-то все удивлялась, что он в своем рюкзаке таскает — сберкнижку или бутылку?

Со своим грязно-желтым, вылинявшим от времени рюкзачком Ольшевский не расставался никогда — даже таскал его за собой в туалет. Народ на подстанции, зная, что у Ольшевского «не все дома», этому не удивлялся.

Елену Сергеевну волновало другое — за прошедшую неделю на имя главного врача Станции поступило семь письменных жалоб на врачей и фельдшеров шестьдесят второй подстанции. Жалобы были не из тех, от которых можно спокойно отмахнуться. Доктор Федулаев и фельдшер Язов вымогали у больной с почечной коликой деньги за госпитализацию. Не добившись своего, оставили пожилую женщину дома и даже не передали актив в поликлинику.

Фельдшер Федорченко произвел осмотр больного, не вымыв рук, и теми же грязными руками произвел внутримышечную инъекцию. На справедливое замечание ответил нецензурной бранью и обещанием «отдуплить на хрен одной инъекцией». И это неизменно вежливый Саша Федорченко!

Доктор Саркисян вместе с фельдшером Строковой госпитализировали больного с подозрением на нарушение мозгового кровообращения пешком.

Доктор Могила обозвал отставного полковника с воспалением седалищного нерва «трехзвездочным холуем» и уехал, не оказав ветерану Вооруженных Сил медицинской помощи.

Машина тринадцатой бригады, опознанная на Центре по номерному знаку, предложила гражданину, ждущему маршрутку, подвезти его до Рязанского проспекта за сто рублей. Гражданин возмутился и накатал жалобу. На машине в тот день работала фельдшер Кутяева и водитель Селиванов. Ну от этой «сладкой парочки» всего можно ожидать…

Доктор Чугункин, осматривая двадцатилетнюю пациентку с подозрением на аппендицит, долго щупал ее за груди, а потом, сняв диагноз, предложил счастливой девушке заняться с ним оральным сексом. Ладно — Жгутиков, но Чугункин! Ужас!

Сильнее всех отличился доктор Бондарь. Избил в машине больного с сотрясением головного мозга, взятого с улицы. Больной возмутился тем, что доктор ему «тыкает» и немедленно получил несколько оплеух, от которых голова его закружилась пуще прежнего.

Сегодня утром, в пять минут десятого, Елене Сергеевне звонил Сыроежкин, заместитель главного врача «скорой». Сыроежкин, помимо прочих обязанностей, ведал кадрами и назначениями.

— Что у вас там творится?! — раздраженно поинтересовался он. — Я уже начинаю жалеть о том, что поспешил заменить Тюленькова на вас, Елена Сергеевна! Но Борис Ефимович так вас нахваливал, так нахваливал!

— Я разберусь с жалобами, Валерий Иосифович, — пообещала Елена Сергеевна.

Что еще можно было ответить?

— Разбираться с жалобами — это наше дело! — с ударением на слове «наше» рявкнул Сыроежкин. — Ваше дело — организовать работу вверенной вам подстанции таким образом, чтобы жалоб не было. Вы понимаете — не было!

— Я понимаю…

— Семь жалоб! — Голос Сыроежкина сорвался на фальцет. — За одну неделю! Чем вы занимаетесь, Елена Сергеевна?!

— Я работаю…

— Плохо работаете! Мало работаете! Я сегодня же доложу Михаилу Юрьевичу, как вы работаете!

И бросил трубку.

Сыроежкин, конечно, хам, но гнев его справедлив. Семь жалоб за неделю!

— Да что он выдумал?! — фельдшер Кутяева вопила в кабинете заведующей так, что слышно было на всей подстанции. — Предложили подвезти за сто рублей! Мамашу бы свою он подвез за эти деньги на кладбище! Не было такого! Сукин сын!

— Больную с подозрением на аппендицит помню, — спокойно подтвердил доктор Чугункин. — Осмотрел, не нашел ни одного симптома острого аппендицита, дал совет и уехал. Предложений никаких не делал, это ложь.

— У него есть свидетели? — спросил доктор Бондарь. — Нет? Тогда пусть заткнется! Я его не бил!

— Да я и выражения такого не знаю — «трехзведочный холуй»! — возмутился доктор Могила. — Больного Петренко помню. Он, как я и написал в карте вызова, от инъекции анальгетиков отказался, заявив, что не любит уколов и будет лечиться самостоятельно.

— Как это — пешком?! — схватился за голову эмоциональный Саркисян. — Мы же этого кабана с четвертого этажа на носилках с Бутаковым спускали, чуть не надорвались! И в приемное мы его на каталке завезли, как положено!

Фельдшер Строкова и водитель Бутаков подтвердили слова Саркисяна.

— Игорь Герасимович никого пешком не госпитализирует, — добавила Строкова. — У него в самом начале работы на «скорой» пациентка упала, когда шла к машине, и сломала руку… С тех пор он даже вывих пальца на носилках тащит.

— Истинно так, — добавил Бутаков. — С доктором Саркисяном всегда так — не смена, а сплошной марш-бросок.

Фельдшер Федорченко, прочитав предъявленную ему ксерокопию жалобы, пожал плечами и сказал:

— Галлюцинации, не иначе.

Доктор Федулаев за восемнадцать лет работы на «скорой» (на пятом курсе пришел подрабатывать фельдшером, да так и втянулся) привык ко всему. В том числе и к тому, что клиент всегда считается правым.

— Можете дать нам по выговору, мы переживем, — сказал он, глядя прямо в глаза заведующей. — Хотя все это неправда, от начала и до конца. У бабки с распространенным остеохондрозом были боли, мы их купировали и уехали. Какая колика? Какая платная госпитализация? И если ей было так плохо, то почему она не вызвала повторно?

— Пишет, что побоялась, и решила перекантоваться дома.

— Это с некупированной-то почечной коликой? Эх, Елена Сергеевна, Елена Сергеевна…

«Если ты дура, то хотя бы меня за дурака не держи», — читалось в его взгляде.

Переговорив с сотрудниками, Елена Сергеевна заперлась в кабинете и обзвонила всех жалобщиков. По указанным в жалобах номерам телефонов удалось переговорить со всеми, кроме мужчины, госпитализированного Саркисяном. Результаты оказались неутешительными — авторы писем стояли на своем насмерть, подобно героическим морякам, оборонявшим Севастополь, говорили в трубку то же самое, что было написано в жалобах, и с искренним негодованием реагировали на сообщение о том, что сотрудники «скорой» отрицают свою вину.

Каждый из жалобщиков старался ради близкого человека — внука, внучки, сына, дочери, брата. Ради обалдуев и раздолбаев, которым в обмен на написанную старшими родственниками ложь, была обещана благосклонность школьной администрации. Доктор Рогачевская не привыкла бросать слов на ветер. Кроме бранных, до которых она была большая охотница.

Замотавшись с делами, заведующая вспомнила о том, что у нее есть ребенок, только после звонка сына.

— Мне ужинать и ложиться спать без тебя?

В голосе пятиклассника Никиты обида сплеталась с горечью одиночества.

Часы, висевшие над дверью кабинета, показывали четверть восьмого.

— Подожди меня! Я скоро!

Елена Сергеевна быстро сняла халат, схватила сумку и, позабыв запереть на ключ дверь своего кабинета, поспешила домой.

Чуть ли не бегом домчалась до машины, резво тронулась с места, удачно проехала на «зеленой волне» четыре светофора подряд и выехала на МКАД, моля про себя все высшие силы, управляющие дорожной ситуацией о том, чтобы до съезда на Носовихинское шоссе не было пробок.

Ей повезло — уже через четверть часа зеленая «нексия» встала на свое, «законное», место в одном из дворов южного Реутова, который местные старожилы продолжают упорно называть не «южным», а «новым».

Стоящий на балконе сын приветствовал выходящую из машины мать радостным воплем, которому позавидовал бы любой мастер кун-фу из Шаолиня. Елена Сергеевна шутливо погрозила буйному отроку пальцем и вошла в подъезд.

Как и ожидалось, пока лифт вез ее на шестой этаж, Никита уже открыл дверь и радостно подпрыгивал на пороге.

— Сколько раз повторять тебе, что нельзя открывать дверь, пока не увидишь меня в глазок? — привычно спросила она, утыкаясь носом в родную лохматую голову.

— Но я же видел тебя в окно, — беспечно ответил сын.

Покончив с объятиями, он схватил мать за руку и потянул на кухню. — Пойдем скорее, пока омлет не остыл!

В квартире пахло пригорелым молоком.

— Ах ты мой хозяин! — восхитилась Елена Сергеевна. — Дай только разуться и вымыть руки.

«У Вовки дома тоже часто пахло так же, — совсем некстати вспомнила она. — Его мать ставила кастрюлю с молоком на плиту и, чтобы не терять время зря, садилась на кухне проверять тетради. Погружалась в работу и упускала молоко».

— Это было давно и уже стало легендой! — сказала Елена Сергеевна своему отражению в зеркале. — И Вовки больше нет. Снежная королева заколдовала его и превратила в доктора Данилова — мрачного хама с манерами плохого актера. Вовку, конечно, жаль, но что поделать?

— Мама! — закричал из кухни Никита. — Ты что там — заснула?! Я уже накрыл на стол!

— Иду, иду! — отозвалась Елена Сергеевна, подмигивая своему отражению.

Есть сын, есть работа, есть квартира, машина… Есть уверенность в себе и в завтрашнем дне. Это здорово! Это чертовски здорово! А Снежная королева вместе с доктором Даниловым может катиться к чертям!

Неизвестно, что делала в этот момент Снежная королева, а вот доктор Данилов действительно ехал к черту на рога — в поселок Некрасовку, чтобы избавить женщину семидесяти шести лет от болей в сердце.

Глава девятая

В высших сферах

— Сердце и мозг «скорой» — оперативный отдел, или сокращенно — оперотдел. Сюда поступают вызовы, и здесь они распределяются. Оперотдел разделен на две части. Одна половина его ведает приемом вызовов от населения. Тридцать три «простых» пульта, три пульта — «начальственных» и четыре врачебно-консультационных. За пультами, на которые поступают звонки по заветному номеру «ноль три», сидят медицинские эвакуаторы, которых для краткости все зовут медэвакуаторами. Кроме телефона каждый пульт оснащен компьютером со специальной программой приема вызова…

На пульте со множеством кнопок, стоявшем на большом, просторном столе загорелась зеленая лампочка, извещавшая о том, что главный врач Станции хочет поговорить со своим заместителем.

— Извините, пожалуйста. Срочный разговор, — Сыроежкин улыбнулся гостям и снял трубку. — Слушаю вас, Михаил Юрьевич.

— Это я тебя хочу послушать, Валерий Иосифович. — Тон голоса главного врача не предвещал ничего хорошего. — Зайди-ка!

— У меня делегация белорусского минздрава… — Сыроежкин еще раз улыбнулся гостям, — если…

— Банкет предусмотрен? — перебил его главный врач.

— Да, в Доме кинематографистов…

— Смотри, не увлекайся там.

Михаил Юрьевич Гучков имел привычку постоянно напоминать подчиненным об их слабостях и ошибках. Слабость Сыроежкина к спиртному относилась к одной из любимых тем главного врача.

— Естественно, — заверил Сыроежкин, мысленно посылая руководителю луч поноса.

Когда тебе пятьдесят два года, когда на тебе, на твоем уме, на твоей энергии, на твоем опыте, держится самое крупное медицинское учреждение в стране, неприятно постоянно получать щелчки по носу. Тем более, если уже второй месяц не пьешь ничего крепче кефира.

— Тут у меня бумага из департамента. — Суровость в голосе шефа сгустилась до немыслимых пределов. — Насчет твоей любимой шестьдесят второй подстанции.

— Но вчера… — не прекращая разговора, Валерий Иосифович нажал кнопку вызова секретаря.

— Вчера ты докладывал о жалобах, а тут сигнал.

— Какой? — появившейся в дверях девушке Валерий Иосифович указал взглядом на гостей.

— Кто хочет кофе, а кто — чай? — с улыбкой осведомилась та у делегации из пяти человек — трех мужчин и двух женщин, давая Сыроежкину возможность продолжить разговор, не слишком нарушая ведомственные «законы гостеприимства».

— Херовый, — шеф, бывший военный врач, не привык стесняться в выражениях. — Твоя ставленница заставляет бригады дотошно сдавать — принимать смены, невзирая на «стоящие» вызовы! Она что — первый день на «скорой» или тронулась умом на радостях?

Кредо руководства Станции скорой и неотложной помощи — «Вызовы не должны „стоять“»!

«Какая сволочь „стукнула“ в департамент?» — подумал Сыроежкин и, заранее зная ответ, все же спросил:

— Кто сообщил?

Пинок не заставил себя ждать.

— Во-первых, я не привык, чтобы мне отвечали вопросом на вопрос! — вспылил главный врач. — А во-вторых, ты прекрасно знаешь, что департамент не выдает своих информаторов! Откуда мне знать — может быть, это ты сообщил Целышевскому?

Напряженные отношения руководителя столичного здравоохранения со своим бывшим заместителем не были секретом ни для кого. Лет десять назад Целышевский «выжал» чересчур прыткого подчиненного в главные врачи одной из самых худших московских больниц. Гучков не пропал, напротив — решительно взялся за дело и вскоре навел в больнице порядок, надеясь, что его усилия не останутся неоцененными.

Так оно и вышло, только вместо возвращения в департамент Гучков получил новое назначение, став главным врачом Станции скорой и неотложной медицинской помощи города Москвы. То ли руководитель департамента надеялся, что здесь Михаил Юрьевич «сломается», то ли разумно распорядился кадрами, поручив трудное дело достойному сотруднику.

— Это не я, — поспешил отмести подозрение Сыроежкин.

— Хочется верить, — угрожающе сказал Гучков. — Одно непонятно — зачем ты так убеждал меня, что Тюлькова не перевоспитать и единственное верное решение — заменить его? Бардака ведь стало не в пример больше! Или ты попросту манипулировал мной, чтобы порадеть близкому тебе человечку?

В том, как главный врач произнес слово «близкому», Валерий Иосифович услышал еще один намек. Намек на свою чрезмерную любвеобильность.

— Если позволите, Михаил Юрьевич, я зайду к вам, как только освобожусь.

— Отзвонись предварительно!

В трубке раздались короткие гудки.

— Для удобства работы в эту программу заложены алгоритмы беседы с теми, кто хочет вызвать «скорую», — Валерий Иосифович продолжил с того места, на котором его прервали. — Медэвакуатор задает положенные вопросы и в зависимости от полученных ответов принимает решение. Решений может быть только два — принять у позвонившего вызов или переключить его на врача-консультанта. Медэвакуатор не имеет высшего медицинского образования и потому не вправе отказать в приеме вызова. Это может сделать только врач-консультант. Работа у медэвакуаторов напряженная, поэтому после каждых полутора часов работы им полагается полчаса отдыха. За режимом труда и отдыха медэвакуаторов следят трое старших по приему вызовов…

«Можно подумать, что для них это новость. Как будто бы в Минске или Могилеве „скорая“ помощь устроена иначе», — раздраженно подумал Сыроежкин, продолжая свой рассказ.

— Кроме этого, они следят за тем, чтобы медэвакуаторы вовремя отвечали на звонки, точно и полностью записывали информацию и были неизменно вежливы с собеседниками…

Секретарша принесла поднос с чашками, расставила их и скрылась за дверью, чтобы тут же появиться с вазочками, полными конфет и печенья.

— Другая половина оперотдела занимается распределением вызовов по подстанциям и руководством выездными бригадами. Она состоит из старшего врача и его помощника, старшего диспетчера, которому положено целых два помощника, специального пульта из трех диспетчеров, ведающего всеми специализированными бригадами, кроме педиатрических, двух врачей-консультантов, которые консультируют бригады по сложным вопросам, диспетчера контроля, четырех диспетчеров города, педиатрического пульта, на котором работают три диспетчера во главе со старшим педиатром и около трех десятков региональных диспетчеров.

Гости слушали Сыроежкина с интересом, точно он рассказывал им последние московские сплетни.

— А вы все имеете или имели отношение к «скорой помощи»? — поинтересовался Валерий Иосифович.

Гости улыбнулись, и все, как один, отрицательно покачали головами. Только один сказал:

— Приходилось подрабатывать в студенческие годы.

Сыроежкину все стало ясно.

— На старшего врача и его помощника возложено общее руководство сменой оперативного отдела, — продолжил он. — В первую очередь они «решают вопросы» — разбирают конфликты на вызовах, ругаются со стационарами, отказывающими бригадам в приеме доставленных больных, решают судьбу тех сотрудников, которые что-то натворили, контролируют работу бригад в так называемых «очагах массовых санитарных потерь». Старший диспетчер с помощниками занимаются передачей на подстанции вызовов с «особой отметкой» — автомобильных аварий, ножевых и огнестрельных ранений, падений с высоты, отравлений. Короче говоря, настоящих «скоропомощных» вызовов. Кроме того, они распределяют бригады на дежурства во время различных мероприятий, оптимизируют работу подстанций, разгружая так называемые «завалы» — большое количество вызовов — с помощью других, соседних подстанций, а также ведают приемом вызовов от прочих экстренных служб — милиции, МЧС и взаимодействием с ними.

— Правильное взаимодействие много значит, — подтвердил гость, студентом работавший на «скорой».

— Несомненно, — согласился Валерий Иосифович.

Воспользовавшись паузой, он нажал на пульте кнопку прямой связи с секретарем и, не дожидаясь ее ответа, сказал:

— Марина, свяжитесь с Прыгуновым и пригласите его ко мне на сегодня.

— Во сколько? — уточнила Марина.

— Как сможет — чем раньше, тем лучше.

После нахлобучки главный врач потребует немедленного решения вопроса. «Вот, сообща и займемся, — решил Сыроежкин. — Борис Ефимович тоже хорош — все уши прожужжал своей Новицкой. И такая, и сякая… Спортсменка, комсомолка, отличница и вообще — цены ей нет. А что вышло? Вот вместе и будем отдуваться… Или она ему не ко двору пришлась, и он решил таким образом безболезненно „сплавить“ ее прочь. Ну, Боренька, ну, аферист — держись! Если это так — разом все твои грехи всплывут!»

— Диспетчер контроля, как видно из названия этой должности, занимается контролем. Диспетчеры города отвечают на ряд звонков населения, например, если кто-то из сделавших вызов захочет отменить его, то медэвакуатор переключит звонящего на диспетчера города, поскольку только диспетчер города вправе отменить вызов. Если линия диспетчера города занята более тридцати секунд, то вызов автоматически переключается на врача-консультанта.

Валерий Иосифович подумал, что пора заканчивать:

— С педиатрическим пультом все ясно, не так ли? Теперь скажу пару слов о регионах. Наша Москва разделена на двенадцать регионов, или, иначе говоря — направлений. Каждый регион включает в себя от трех до пяти подстанций. Есть еще пригород — Зеленоград, отдельный анклав, обслуживаемый двадцать седьмой подстанцией.

Тихий зуммер известил о том, что у секретаря есть, что сказать начальнику.

— Да? — Сыроежкин нажал кнопку громкой связи.

— Прыгунов уже в пути. Он сам собирался сегодня быть у вас.

— Спасибо, — поблагодарил Валерий Иосифович. — Зайди ко мне через минуту.

— Хорошо.

— Есть ли у вас вопросы? — поощрительно улыбнулся Сыроежкин.

Он вообще старался как можно чаще улыбаться людям, помня, что улыбка — лучшая из масок.

— Вы, Валерий Иосифович, сказали о графике отдыха медэвакуаторов, — заговорила одна из женщин. — А как обстоит дело с отдыхом у других сотрудников?

— Практически все сотрудники оперотдела, кроме меня, — Сыроежкин развел руками, мол, что поделать, положение обязывает трудиться без отдыха, — имеют право на перерывы после полутора-двух часов работы, а также могут отдыхать до четырех часов ночью.

Больше вопросов не было.

— Марина, проводи наших гостей к Ольге Ивановне, пусть она покажет воочию все то, о чем я рассказывал. А я с вами прощаюсь… до вечера.

Как только кабинет опустел, Валерий Иосифович позвонил главному врачу.

— Я освободился, Михаил Юрьевич.

— Жду!

Сыроежкин вышел из своего кабинета, миновал небольшую приемную, прошел до конца коридора и, потянув на себя одну из двух массивных дверей, оказался в большой приемной главного врача Станции.

Секретарша главного — старая грымза Майя Константиновна, молча указала глазами на дверь начальственного кабинета, давая понять, что путь свободен.

Валерий Иосифович глубоко вздохнул, словно решаясь, и взялся за отполированную до блеска медную ручку.

Против ожидания, шеф был не так уж сердит. Скривившись по обыкновению в своем огромном кресле, он читал какую-то бумагу. Взглянув на вошедшего, он взмахнул левой рукой, приглашая его заходить и присаживаться, после чего вновь углубился в чтение.

Усевшись напротив главного врача, Сыроежкин смог увидеть, что тот читает карту вызова.

«Опять шестьдесят вторая!» — мелькнуло в его голове.

Догадка оказалась ошибочной. Шестьдесят вторая подстанция здесь была ни при чем.

— На, ознакомься… — окончив чтение, главный врач протянул карту вызова заместителю.

Тот взял ее в руки и не смог сдержать улыбки. Там, где полагалось быть жалобам больного, его анамнезу, данным осмотра и проведенному лечению, дрожащим почерком было написано нечто вроде стихотворения:

«Ночь, темно,

Суставы болят внутри.

Дрожащей рукой

Она набирает „ноль три“.

Пусть приедет один,

Или два, или три…

Помогут, наверное.

Дышит ровно,

Пульс в норме, давление — тоже

И мягок живот, но, Боже!

Что делать с суставами рук —

Дистальными и проксимальными?

Гиперемия, деформация, боль…

Безысходность — имя твое, ревматизм.

Нет спасения от страданий

И только под красным крестом

Утешение можно найти!

Игла входит в мышцу,

Как скальпель в разлитое море боли.

Инъекция сделана — радость грядет…

Женщина плачет от счастья

И благословляет бригаду.

Боль отступила.

И в ночи растворятся они…

Чтобы снова приехать,

Если надо».

— Ранний Маяковский? — Сыроежкин недоуменно повертел карту вызова в руках.

Карта была самой обычной. Подстанция, дата, бригада, повод, адрес… Все графы были заполнены как положено.

— Доктор Криворучко, четвертая подстанция, — ответил главный врач. — Там указано. Сижу вот и гадаю — как подобный субъект мог оказаться в числе выездных врачей московской «скорой помощи»? И не просто оказаться, а проработать на «скорой» четыре года? Он же или сумасшедший, или наркоман!

«А как ему удалось проработать четыре года на глазах у всей подстанции, включая заведующего и старшего врача?» — хотел спросить Сыроежкин, но сразу же отказался от этой идеи, решив, что гораздо благоразумнее будет промолчать. Пусть главный врач поскорее «выпустит пар» и успокоится. Так будет лучше для всех, и в первую очередь для самого Валерия Иосифовича.

— Гнать его на все четыре стороны сегодня же! По статье! Чтобы он больше не выехал ни к одному больному! — Михаил Юрьевич привычно дал волю руководящему гневу.

Выволочка по поводу невнимательности и верхоглядства при приеме на работу новых сотрудников не оставила главному врачу времени на разбор состояния дел на шестьдесят второй подстанции. На часах было без четверти два, а в половине третьего главного ждали в мэрии, где ему предстояло сделать доклад на совещании, посвященном подготовке к очередному Дню города.

— Ты поучись налаживать работу, не тасуя кадры, — сказал Сыроежкину главный врач, словно тот был новичком в деле управления персоналом. — Вникни, разберись и прими меры. Послезавтра доложишь.

— Будет сделано, — ответил Сыроежкин и ушел к себе…

Проводив контролеров из департамента здравоохранения, Дмитрий Александрович заперся в своем кабинете, открыл окно и медленно, со смаком выкурил сигарету. Курить систематически он перестал давно, лет семь назад, и теперь позволял себе побаловаться табачком лишь в экстраординарных случаях.

Сегодня как раз выдался такой случай.

Всего-то и потребовалось пошуметь разок на подстанции, когда доктор Сафонов на четыре минуты замешкался с выездом, проверяя готовность аппаратуры к работе и самому же рассказать об этом. Сведения, переданные «на ушко» бывшему однокурснику, протиравшему штаны в самом низу департаментской «пирамиды власти», мгновенно докатились до ее вершины, благодаря тому, что «скорая помощь» всегда находилась под пристальным вниманием руководителя департамента здравоохранения, Альберта Леонидовича Целышевского.

Как и ожидал Дмитрий Александрович, на подстанцию явились двое контролеров из департамента. Мужики деятельно «рыли носом землю» в поисках компромата. Старший врач, отвечавший на их вопросы вместе с заведующей, робел, трепетал, часто путался в словах и, как бы невзначай, выпячивал то, что по-хорошему должен был скрывать.

«Ну и пентюх, — думала Елена Сергеевна, морщась при каждом „косяке“ Кочергина. — Послал же бог сотрудничка! И это — старший врач!» Сама она в бытность старшим врачом в схожих ситуациях вела себя совершенно иным образом. Во всяком случае — сначала обдумывала то, что намеревалась сказать, и лишь потом открывала рот.

Знала бы Елена Сергеевна, что поведение старшего врача было частью тщательно продуманного плана, призванного избавить шестьдесят вторую подстанцию от новой заведующей!

Проверяющие не брезговали ничем, явно руководствуясь принципом «курочка по зернышку клюет». Они докопались даже до такой мелочи, как две истертые шины, валявшиеся в углу гаража. Елена Сергеевна, приняв подстанцию, хотела, было, потребовать, чтобы их выбросили, но затем ей пришла в голову не очень оригинальная мысль сделать из этого отработавшего свое материала две клумбы с цветами.

— И в довершение всего — у вас в гараже находится пожароопасный мусор, — словно в изнеможении закатил глаза старший из проверяющих, представившийся Виталием Петровичем. — Вы что, Елена Сергеевна, никогда не заглядываете в гараж?

Новицкая промолчала. Говорить, что она чуть ли не ежедневно бывает в гараже и тем более объяснять про клумбы, не имело смысла.

— А сколько времени вы заведуете подстанцией? — по-хамски, свысока, поинтересовался тот, что помоложе.

Елена Сергеевна не запомнила, как его зовут.

— Меньше месяца, — коротко ответила она.

Проверяющие переглянулись.

— Елена Сергеевна, несмотря на недолгий срок своего заведования, уже успела многое, — «бросился на выручку» Дмитрий Александрович. — Теперь можно быть уверенным, что каждая из машин оснащена всем необходимым и вся аппаратура работает, как часы.

«Типун тебе на язык, болтун чертов», — в сердцах пожелала своему «защитнику» Елена Сергеевна, но было уже поздно.

— Хочется лично убедиться в правоте ваших слов, — сказал Виталий Петрович, глядя на единственную стоявшую в гараже машину четырнадцатой бригады. — Давайте заглянем в эту машину…

Заглянули и не нашли полного комплекта постельного белья, предназначенного для перевозки больных. Была простыня, был пододеяльник, а вот наволочки не было. Зато в салоне оказался полупустой пакет с кефиром, забытый кем-то из членов бригады. Имитируя старание, старший врач вызвал к машине бригаду — доктора Жгутикова, фельдшера Еременко и водителя Матяша. Его расчет оправдался.

— Спи…ли наволочку! Была же с утра! — воскликнула, невзирая на лица, раскованная Лена Еременко. — Как в «кузницу здоровья» не заедешь, так обязательно чего-то лишишься! Ничего, наследующей госпитализации поправим дело. Не волнуйтесь, Елена Сергеевна, к утру все будет в порядке!

У Елены Сергеевны хватило сил только на то, чтобы изумленно покачать головой.

— Каким образом вы выйдете из создавшегося положения? — вежливо осведомился Виталий Петрович.

— Спи…м наволочку у кого-нибудь! — беспечно махнула рукой Лена.

— А чей это пакет с кефиром? — спросил второй контролер.

— Мой, — ответил доктор Жгутиков. — Грешен — купил с утра и не допил. Больше такого не повторится!

— Если пакет в машине, а не на подстанции, — словно размышляя про себя, начал Виталий Петрович, — то можно предположить, что вы купили его уже во время работы. Иначе бы он был на подстанции — в холодильнике, или же в шкафчике.

— Остановились на секунду у магазина после вызова, — широко улыбнулся Жгутиков. — Что тут такого?

Елена Сергеевна пообещала себе, что пока она будет заведовать подстанцией, доктору Жгутикову не видать премии как своих собственных ушей, похожих на два больших пельменя.

— Пишите объяснительные, — распорядилась она, понимая, что должна как-то отреагировать на происходящее прямо сейчас, на глазах у контролеров, чтобы не быть обвиненной в попустительстве и бездействии. — Отдельно — по наволочке, отдельно — по самовольному заезду во время работы в магазин.

В этот момент, на счастье Елены Сергеевны, четырнадцатая бригада получила вызов и уехала с подстанции.

— Интересная у вас подстанция, Елена Сергеевна, — сказал ей на прощание Виталий Петрович. — Не подстанция, а прямо Клондайк какой-то. Столько нарушений в одном месте редко встретишь…

— Приезжайте через месяц, — дружелюбным тоном человека, которому то ли нечего терять, то ли нечего бояться, ответила Елена Сергеевна. — Уверена, что не найдете ни одного повода для замечания.

— Ловлю на слове! — ответил Виталий Петрович, улыбаясь чему-то одними уголками губ.

— До новых встреч! — бодро обнадежил его молодой напарник.

Глава десятая

Момент истины

— Это тебе не старые времена, когда любой врач в одиночку мог списать все, что только душа пожелает. По нынешним правилам списание анестезиологом любой ампулы сильнодействующего вещества надлежит заверять коллегиально! Втроем! Ну, а в случае, если заведующий операционным блоком ушел в другое отделение, или его вызвали к главному врачу, а больного в это время «спустили» на этаж с не до конца оформленной историей болезни, и в это время туда нагрянул с проверкой Госнаркоконтроль, вам кранты. Как говорится — сушите сухари, уголовное дело обеспечено! А что творится с графиком дежурств? Сейчас, летом, в пору отпусков, у нас в реанимации на двенадцать, а то и на пятнадцать больных, из которых трое-четверо находятся на искусственной вентиляции, по дежурству совершенно легко может остаться один врач и одна сестра. И это при том, что по тем же американским или израильским нормам на одного «аппаратного» больного положено по две сестры!

— Кто принял больного? — спросил Данилов, никак не реагируя на нытье дежурного реаниматолога.

Жалобы на жизнь порой уместны в дружеской беседе, да и то не всегда. На работе им не место.

— Беляев, — ответил врач и, не говоря более ни слова, расписался в приеме.

На выходе из реанимации Данилова атаковали родственники.

— Как он? — спросила супруга пациента, теперь уже бывшего.

— Как и был, — пожал плечами Данилов.

Странные люди — что могло измениться за три минуты? Даже если и изменилось, то вряд ли Данилов стал бы сообщать им об этом. Зачем пугать людей раньше времени?

— Скажите, а какое впечатление произвел на вас дежурный врач?

Дочь не понравилась Данилову с первого взгляда. Сразу же заявила, что она — юрист, вела себя очень даже по-хамски, то и дело лезла с медицинскими советами, на которые Данилов, разумеется, не обращал внимания, и уселась в машину в качестве второй сопровождающей, даже не спросив разрешения. По дороге раскритиковала стиль вождения Петровича, особенно возмущаясь тем, что он слишком медленно едет. Петрович уже открыл рот, намереваясь поставить нахалку на место, но в последний момент передумал. До больницы оставались считанные минуты езды — можно было и потерпеть.

— Вы знаете, — как можно вежливее и мягче начал Данилов, — в силу своей ориентации я совершенно не интересуюсь мужчинами, поэтому доктор, который со мной беседовал, не произвел на меня ровным счетом никакого впечатления.

— Я не в том смысле! — вскипела уязвленная дамочка. — Я в профессиональном!

Данилову показалось, что только панцирь из лака мешает тщательно уложенным прядям ее волос, взметнуться змеями и, шипя, наброситься на него.

— Уточните у отца, когда его переведут в отделение. Всего хорошего.

— Спасибо вам! — крикнула вслед бригаде старшая из женщин.

На следующий вызов пришлось мчаться «на всех парах» — со включенной всю дорогу «светомузыкой», в поддержку которой Петрович то и дело сигналил.

Обязывал повод — падение с высоты.

Падение могло быть самым разным. Намеренным, случайным, насильственным. Разной была высота, разным оказывалось место «приземления», разными были повреждения и разным был исход.

На памяти Данилова мужчина из соседнего дома вывалился из окна пятого этажа и остался жив. Неудачная попытка сооружения козырька над окном обернулась всего лишь переломом бедра, благодаря кусту сирени, на который упал «парашютист». «Парашютистами» на «скорой» называют всех, упавших с высоты, независимо от обстоятельств падения.

Случалось и иное. Женщина, мывшая окно на втором этаже, умерла до приезда «скорой», сломав шейные позвонки при ударе об асфальт. Кому как повезет…

Возле «башни», дома четырнадцать на Ташкентском бульваре, толпился народ. Соседи, прохожие, один милиционер в майорском чине, должно быть — участковый. Как и полагалось, подъехавшую «скорую» встретили традиционным:

— Сколько вас ждать?! Там человек умирает!

«Парашютистка», которой, если верить карте вызова, было тридцать лет, лежала на козырьке, установленном над подъездом. Снизу была видна только безжизненно свисающая рука.

— Сейчас пожарные подъедут, помогут снять! — майор оказался единственным, сказавшим что-то дельное.

Данилов взял у Веры ящик с медикаментами, взбежал по лестнице на второй этаж, без труда пролез в окно (сказалась юношеская любовь к разного рода спортивным занятиям) и спрыгнул на козырек.

Женщина лежала на животе, неестественно вывернув голову. Левую руку она свесила вниз, а правую подвернула под себя. Черные волосы, черный, не по сезону теплый свитер, черные с серым кроссовки. На вид ей было лет двадцать — двадцать два.

Уже по положению головы Данилов понял, что она мертва.

В подтверждение своей догадки он присел около нее, осторожно попытался нащупать пульс на сонной артерии. Пульса не было. Оттянув поочередно веки кверху, Данилов заглянул в глаза «парашютистки», после чего поднялся на ноги и вернулся в подъезд тем же путем, каким и пришел, не забыв прихватить ящик.

За несколько минут его отсутствия народа внизу существенно прибавилось. Как в форме, так и в обычной одежде.

— Мертва, — коротко доложил Данилов давешнему майору.

— Положения тела не меняли? — осведомился майор.

— Обижаете, — ответил Данилов. — В карманах тоже не рылся. Законстатирую как неизвестную, сами потом разберетесь.

— Хорошо, — согласился майор.

— А вы-то чего все тут стоите? — полюбопытствовал Данилов, удивляясь тому, что представители власти не торопятся начинать осмотр.

— Фотографа ждем.

Издалека послышался вой пожарной сирены. Данилов сообщил майору номер наряда, подошел к машине, поставил ящик в салон и, усевшись спереди, сказал Петровичу:

— Отъезжай, сейчас здесь будет буря.

— Что такое? — спросил Петрович, послушно трогая с места.

— Пожарные будут ругаться с милицией. Те их вызвали, чтобы снять «парашютистку» с козырька, а сами теперь ждут фотографа, — объяснил Данилов.

— Так чего же поторопились с пожарными? — не понял Петрович.

— Тогда думали — может, жива еще.

— А она не жива?

— Петрович! — от изумления Данилов чуть не выронил наладонник. — Ты чего, белены объелся или «колес»? Будь она жива, мы с тобой сейчас что бы делали, а?

— Действительно, что это? — спохватился Петрович.

— Старость — не радость! — поддела его Вера.

— Молодость — гадость! — огрызнулся Петрович. — Слушай, Володя, мы тут с Верой поспорили — случайно «парашютистка» упала или намеренно спрыгнула…

— Ясное дело — намеренно, — ответил Данилов. — Тут и спорить нечего. Она же на козырьке лежала, под подъездными окнами. Из подъездного окна случайно не вывалишься…

— Вот видишь, Вер! — обрадовался Петрович. — Я прав был!

— А если она под кайфом была и полезла в окно бабочек ловить? — не сдавалась Вера.

— Володя, при ней сачок был? — поинтересовался Петрович.

— Заткнитесь вы оба, — посоветовал Данилов. — Нашли повод…

Будучи циником, Данилов не распространял свой цинизм на все вокруг. Должны же быть какие-то ограничения, барьеры.

Головная боль накатила внезапно — Данилов открыл рот, чтобы назвать Петровичу следующий адрес, да так и замер. Хорошо — ненадолго, никто — ни Петрович, ни Вера — ничего странного не заметили.

— Михальского, тридцать три, Петрович.

— Поликлиника? Что там?

— Госпитализация больного с инфарктом миокарда.

— Куда?

— Доедем — узнаем.

Поликлиника может сама получить для больного место в стационаре, а может оставить это дело «скорой». Разницы никакой.

Пока ехали до поликлиники, Данилов вспомнил свой, восьмилетней давности, визит к невропатологу их районной поликлиники…

Невропатолог оказалась старой, толстой, неопрятной, заторможенной и туповатой. Медсестра была похожа на нее как две капли воды, отличаясь лишь более молодым возрастом. С первых же минут у Данилова создалось впечатление, что обе тетки засели в душном пыльном кабинете только для того, чтобы обсудить друг с другом события вчерашнего вечера. Данилов терпеливо сидел в кабинете уже десять минут, а им так и не начали заниматься.

Сестра, вооружившись докторской печатью, усердно штамповала чистые бланки рецептов, а доктор что-то писала в амбулаторных картах, горой наваленных на ее столе и при этом рассказывала подробности своей вчерашней ссоры с молодой соседкой по лестничной площадке, имевшей привычку громко, на весь дом, врубать музыку. Соседку она ласково называла «этой тварью» и «прошмандовкой».

Через четверть часа Данилов осведомился:

— Я вам не мешаю беседовать?

Вопросом ему удалось переключить их внимание на себя. Далее последовал стандартный диалог:

— На что жалуетесь?

— На сильную головную боль…

— Так… — доктор бегло изучила тонкую даниловскую карту и обрадованно воскликнула: — У вас же посттравматическая энцефалопатия!

— Я в курсе, — признался Данилов.

— Головные боли при вашем диагнозе — в порядке вещей. Я выпишу вам седальгин…

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, поднявшись со стула. — До свидания.

— Постойте! — властно приказала доктор.

Данилов вернулся к ее столу от дверей, надеясь, что сейчас его осмотрят и расспросят более подробно. Надежды не оправдались.

— Возьмите! — невропатолог протянула Данилову наскоро заполненный рецептурный бланк. — Штамп и треугольную печать поставите в регистратуре!

И снова уткнулась в свои бумаги, мгновенно потеряв к Данилову весь интерес. Сестра тут же завела какой-то рассказ. Данилов положил рецепт на край докторского стола и тихо вышел из кабинета.

Больше он в районную поликлинику не обращался…

Больной с острым инфарктом миокарда лежал на кушетке в кабинете электрокардиографии и ныл:

— Зачем мне в больницу? Не хочу я! Дома отлежусь, и все будет в порядке…

— В больнице тоже все будет в порядке, — сказал Данилов, рассматривая снятую получасом раньше кардиограмму с явными признаками крупноочагового инфаркта нижней стенки левого желудочка суточной давности.

— Да мне сегодня уже лучше! — настаивал больной. — Дома — там и стены помогают…

— Ваше счастье, — ответила пожилая заведующая терапевтическим отделением. — С болями в сердце надо на дом вызывать, а не по поликлиникам шляться! Страшно подумать — пришел со свежим инфарктом на прием к участковому!

— Сейчас какие жалобы? — спросил у больного Данилов.

— Голова слегка кружится, — ответил тот.

— Мы его обезболили. Вот, пожалуйста, — заведующая протянула Данилову листок, на котором круглым аккуратным почерком были перечислены препараты и указано давление до и после.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, аккуратно складывая листок пополам и пряча его в карман. — Вера, я пока осмотрю товарища, а ты пригласи Петровича с обычными носилками…

— Я никуда не поеду! — больной попытался встать. — Без моего желания не имеете права! Это незаконно!

— Лежите! — Данилов придержал его рукой. — Конечно, по закону вы можете сейчас отказаться от госпитализации, послать всех нас подальше и уйти домой… Только дело в том, что домой вы не дойдете, это я вам обещаю!

— Но сюда-то дошел! — возразил больной.

— Редкостное везение. Дважды в день такого не случается, не надейтесь. Ну что — будем жить или пойдем домой?

— Поехали, что уж там, — тихо выдохнул больной.

Закончив осмотр, Данилов запросил на Центре место в кардиологической реанимации, получил его в «родной» сто шестьдесят восьмой больнице, после чего с помощью Петровича, Веры и заведующей отделением аккуратно переложил мужчину на носилки.

— Пошли!

Плавно подняли носилки и пошли. Петрович — спереди, Данилов — сзади, Вера — сбоку. На улице она забежала вперед и распахнула задние дверцы.

— Вот и все, — успокаивающе сказал больному Данилов, садясь возле него в салоне машины. — Сейчас поедем. Как вы себя чувствуете?

— Норм… — начал больной и вдруг, дернувшись, перешел на хрип.

Данилов прижал пальцы к его шее и не смог нащупать пульсацию.

Размахнувшись, он изо всей силы стукнул кулаком по грудине своего пациента, столь внезапно решившего покинуть этот бренный мир.

По лицу мужчины разлилась восковая бледность. Он лежал не дыша и не двигаясь вообще. Данилов ударил еще раз. Тщетно — сердце так и не завелось…

Клиническая смерть! Считанные минуты до биологической! А там — все, конец, который, как известно, делу венец. Констатируйте смерть, доктор, и везите вашего недавнего пациента в Ползунов переулок, в вечно дежурящий столичный морг.

Но — еще есть время. Совсем чуть-чуть, но есть.

— Внутрисердечный! — это для Веры.

— Гони! — это Петровичу.

Вера и без Данилова знала, что ей делать, пока он несколько раз с силой нажал на грудную клетку умирающего обеими руками, все было готово для укола в полость сердца. Адреналин, призванный запустить остановившийся мотор, Вера набрала в шприц, на который надела толстую и очень длинную иглу.

Это в фильме «Криминальное чтиво» два придурка чуть ли не десять минут готовятся сделать внутрисердечную инъекцию. У кинематографа свои законы, у жизни — свои. Счет идет не на минуты — на секунды.

Разорвал на безжизненном теле футболку, нащупал нужную точку в межреберном промежутке (о ребро игла если не сломается, то погнется) и с маху, так же, как бил кулаком, засадил шприцем.

В нужный момент рука сама остановилась. Легкое движение поршнем назад, в шприц поступает кровь. Это — здорово, это означает — точное попадание. Игла — в полости сердца.

Нажатием на поршень шприца Данилов ввел адреналин в полость сердца и мгновенно выдернул иглу обратно. Медлить нельзя — запущенное сердце может порваться об иглу.

Еще несколько энергичных нажатий на грудную клетку. Глубокий выдох воздуха из своих легких в полуоткрытый рот умирающего. Еще один. Пятнадцать качаний — два выдоха, пятнадцать качаний — два выдоха!

— Атропин внутривенно!

И самое радостное в тяжелой и грязной работе врача — забилось остановившееся сердце, задышали уже спавшиеся, было, легкие, поползли вверх веки.

— Мне гнать или как? — спросил Петрович.

«Или как» означает «если в машине труп, то я поеду помедленнее, спешить ведь уже некуда».

— Гнать! — ответил Данилов, задвигая в гортань пациента трубку.

На радостях руки его так и летали. Что ни говори, а душевный настрой — великое дело!

— Ты будешь жить! — пообещал мужчине Данилов, фиксируя пластырем подключичный катетер. — Вера, глюкозу!

— Уже! — секундой позже ответила Вера…

То же реанимационное отделение, где они были несколько часов назад.

— Без родственников? — уточнил доктор Беляев, глядя на кардиограмму, снятую в поликлинике.

— Без, — ответил Данилов.

— Слава тебе, господи…

— Что, дочка предыдущего пациента достала? — улыбнулся Данилов.

— Не то слово! — покраснел от воспоминаний реаниматолог. — Я ему аритмию купировал и с ходу в отделение перевел. Пусть там изгаляется!

Уже на подстанции, получив долгожданный обед, по времени практически превратившийся в ужин, Данилов вспомнил, что у него начинала болеть голова и как-то сама собой прошла. Он даже не понял где — в поликлинике или позже — в машине.

— Вера, а как звали нашего реанимированного? — спросил Данилов у фельдшера, с упоением поедавшую банан.

— Борис Николаевич, как бывшего президента, — с трудом оторвавшись от своего занятия, ответила оголодавшая Вера. — А что?

— Да так, — пожал плечами Данилов. — Приду со смены домой, расскажу матери, что спас человека, а она спросит: «Кто он?» А я так ничего о нем и не знаю. Скажу хоть, как зовут.

— Он электриком на НПО «Молния» работает, — Вера доела банан и могла спокойно беседовать.

— Откуда знаешь?

— На карте прочла, в поликлинике, пока вы его осматривали. Дату рождения сказать?

— Не надо. Какое сегодня число, я и так помню, — пошутил Данилов.

— Что, Вова, опять кого-то спас? — поинтересовался только что вошедший на кухню Чугункин. — Изведал момент истины?

— Да, изведал, — скромно ответил Данилов, рассматривая бутерброд со своей любимой сырокопченой колбасой, словно примериваясь половчее вонзиться в него зубами. — А что — заметно?

— Да ты светишься ярче лампочки! — засмеялся Чугункин, подсаживаясь со своей чашкой за стол к Данилову. — Давай, рассказывай!

Глава одиннадцатая

Желания и возможности

Специализированные психиатрические бригады всегда готовы к любым неожиданностям. Оно и ясно, ведь им постоянно приходится иметь дело с психически больными людьми, да вдобавок находящимися в состоянии сильного возбуждения. К спокойным психам «скорую» вызывать не принято, а «психбригаду» и подавно.

Народ на психбригадах тертый, бывалый. Вечно спокойные, даже немного меланхоличные. На вызовы идут в «полуштатском», накинув поверх «скоропомощной» формы «гражданские» плащи или пальто, чтобы не возбуждать пациента своей профессиональной принадлежностью к миру медицины и не провоцировать лишнюю агрессию. Заранее готовят «путы» и шприцы с антипсихотическими средствами. Как говорится — на всякий «пожарный случай». Береженого и бог бережет…

Они умеют слушать. Невозмутимо выслушают любой бред: как очередную версию пленения пациента инопланетянами, так и признание в сожительстве с собственным хомячком. При этом, излучая дружелюбие и понимание, без единого лишнего слова, помогут собеседнику проследовать в машину, а из нее также внимательно и мягко проведут в приемный покой.

Когда-то, в стародавние времена, когда по кисельным берегам текли медовые реки, сотрудники психиатрических бригад московской «скорой помощи» отличались страстной любовью к футболу и даже занимали первые места на «междусобойных» чемпионатах.

«Психиатрия» в дословном переводе с греческого языка означает — «исцеление души», это Данилов запомнил еще с институтской поры. С той же поры засела в его голове формулировка, гласящая, что «восприятие есть психический процесс отражения предметов и явлений в целом, в совокупности их свойств, который не зависит от воли индивидуума».

Данилову никогда не хотелось стать психиатром. Больно уж расплывчаты, относительны и условны были психиатрические критерии. Зыбкой и призрачной казалась граница между патологией и нормой, и никогда невозможно было понять — помог ли ты пациенту на самом деле или он симулирует выздоровление, чтобы его оставили в покое и отпустили домой.

Чужая душа, впрочем, как и собственная, представлялась Данилову слишком сложной и непостижимой субстанцией, чтобы, ничтоже сумняшеся, браться за ее исцеление и тем более ожидать от этого каких-то результатов. В его восприятии психиатрия была сродни алхимии. Наука, пытающаяся постичь непостижимое.

Даже если больной много лет наблюдается у психиатра и состоит на учете в психоневрологическом диспансере, родственники, вызывая к нему «скорую помощь» при обострении шизофрении, скорее всего укажут какой-нибудь нейтральный повод, вроде «плохо с сердцем» или «болит голова», и вместо психиатра к больному приедет обычный выездной врач или, что бывает очень редко — специализированная кардиологическая бригада. Причин тому несколько. Во-первых, если сказать правду, то вызов могут и не принять — врач-консультант посоветует, не откладывая, обратиться в диспансер или же пригласить психиатра на дом. Во-вторых, обычная бригада приезжает куда быстрее специализированной психиатрической. И в-третьих, разве не может родственник человека с расстройством психической деятельности искренне заблуждаться, считая нынешнее ухудшение следствием плохой работы сердца или подъема артериального давления.

— На что жалуетесь? — спросил Данилов, присаживаясь на стул, заранее поставленный возле кровати.

Ничто не вызвало его подозрений. Обычная квартира, в меру взволнованная супруга больного. Можно понять и объяснить ее волнение — ни с того ни с сего прихватило сердце у сорокалетнего мужа. Да и сам муж ничем не выделялся среди легионов себе подобных — спокойно, даже малость безвольно, лежал на спине, слегка закатив глаза, и тихо постанывал.

У Данилова был свой метод распознавания симулянтов и тех, кто склонен преувеличивать тяжесть своего состояния. На пороге комнаты, в которой лежал пациент, Данилов имел обыкновение задержаться на несколько секунд и прислушаться. Те, кто стонет, «играя на публику», начинают делать это лишь при появлении врача.

Этот стонал не напоказ. От боли стонал. Стонал с достоинством, по-мужски — негромко и терпеливо.

— Сердце прихватило, — ответил больной. — Тяжесть в груди какая-то…

— Ясно, — сказал Данилов и далее последовал обычный в таких случаях расспрос больного.

Расспрашивать Данилов умел виртуозно. Научился за время работы.

— Боль возникла давно?

— С самого утра. Как проснулся.

Наручные даниловские часы показывали половину третьего.

— Где локализована боль? В каком месте?

— Здесь, доктор, — мужчина осторожно положил руку на середину грудной клетки, на грудину.

Классика жанра — характерное место для ишемических болей.

— Раньше так болело? Или меньше, но в этом же месте?

— Никогда, — твердо ответил мужчина.

— Сильно болит?

— Терпимо.

— Потерпите еще немного. Сейчас я вас осмотрю, затем мы снимем ЭКГ, то есть кардиограмму, и после этого сделаем укол…

— Какой?

— Какой будет нужно, тот и сделаем. Исходя из данных осмотра и кардиограммы…

Кожные покровы естественной окраски. «Синюшности» носогубного треугольника нет. Это хорошо.

Конечности слегка холодны на ощупь. Бывает.

Дышит ровно, чисто. Сразу видно, то есть слышно, некурящего человека.

И мотор работает бодро, без перебоев и замедлений. Как у здорового.

Снятая кардиограмма не содержала никаких признаков нарушения коронарного кровообращения.

По всем статьям мужчина, лежавший на кровати перед Даниловым, выходил здоровым. Точнее — практически здоровым.

Данилову вспомнился доктор Матишин, работавший на одной из специализированных кардиологических реанимационных бригад. Опытный, грамотный врач и при этом — ужасно самонадеянный. Если на кардиограмме не удавалось обнаружить признаков инфаркта, Матишин спокойно оставлял больных дома, под наблюдение участкового врача. После двух смертей, последовавших вслед за его убытием, Матишину пришлось в срочном порядке переквалифицироваться в участковые врачи.

Сам же Данилов больше верил больным, чем себе, ведь свой организм каждый чувствует лучше. Раз человек говорит, что у него болит, значит — так оно и есть. Разумеется, если человек не из тех, кто вызывает «скорую» по три раза на дню и трижды за ночь.

Тем более что в ряде случаев изменения на кардиограмме появляются с небольшим опозданием…

— Вера, сделай, пожалуйста, баралгин внутримышечно.

— Хорошо, — Вера открыла ящик.

В самом начале работы на «скорой» Данилов мог в подобном случае обезболить и чем-то посерьезнее, например промедолом. Сейчас же назначение препаратов, относящихся к наркотическим, было возможно лишь при наличии соответствующих изменений на ЭКГ. Иначе первая же проверка Госнаркоконтроля сочла бы назначение необоснованным, со всеми вытекающими отсюда последствиями и неприятностями для врача.

— Есть ли у вас какие-то хронические заболевания? — спросил Данилов, чтобы окончательно определиться с диагнозом.

— Нет! — Данилову показалось, что муж поспешил с ответом, чтобы не дать слова жене.

Бывает такое. Многие мужчины, например, даже врачу не сразу признаются в наличии у них хронического простатита.

— Все ясно… — Данилов заглянул в карту вызова, лежавшую на низеньком журнальном столике, и прочел имя и отчество больного, которое Вера узнала у жены и вписала в карту, пока он занимался осмотром. — Игорь Иванович, вас придется госпитализировать.

— Куда?

— В кардиологию, точнее — в кардиологическую реанимацию. Не надо пугаться — это просто такие правила. Все больные с нестабильной стенокардией госпитализируются в кардиологическую реанимацию, вне зависимости от состояния, а затем уже переводятся в отделение.

— Какое? — вопрос показался Данилову слегка странным.

— В кардиологическое. Так что, — Данилов посмотрел на жену пациента, — ваш муж пока полежит, ему не стоит двигаться, а вы соберите ему все необходимое для больницы — смену белья, тапочки, удобную одежду, зубную щетку, бритву…

— Бритву? — удивленно переспросила жена.

— Да, бритву, — подтвердил Данилов, чувствуя, как некая догадка готовится всплыть из глубин подсознания. Если сложить то, что больной поторопился с ответом на вопрос о наличии других заболеваний, с тем, что он проявил явно излишний интерес к тому, в какое именно отделение он попадет, и с тем, что жена так удивилась по поводу бритвы, то…

Пациент поспешил самостоятельно раскрыть карты:

— Маша, только выключи сначала свет! — потребовал он.

— Почему? — удивился Данилов.

— Чтобы они не видели, как меня увозят, — ответил мужчина. — И машину лучше подогнать вплотную к подъезду, доктор. К самым дверям, чтобы я мог прошмыгнуть в нее незамеченным.

Данилов посмотрел на жену пациента. Та, встретившись с ним глазами, кивнула и добавила:

— Он сам вызвал «скорую».

— А сказать в коридоре? — упрекнул ее Данилов, представляя, какая ржачка поднялась бы в кардиологической реанимации, привези он туда под видом нестабильной стенокардии обострение шизофрении.

Женщина пожала плечами.

— На учете?

Еще один кивок.

— Маша! — повысил голос больной. — Я же просил выключить свет!

— Это не выход, Игорь Иванович! — твердо сказал Данилов, обращаясь к мужчине. — Как только погаснет свет — они все поймут.

Самое главное — не спрашивать, кто такие «они». Надо выглядеть посвященным и понимающим. Только в этом случае можно завоевать доверие больного.

— Что же делать? — Глаза пациента наполнились тревогой.

— Надо вызвать еще одну машину, еще одну «скорую помощь», — понизив голос, ответил Данилов и, достоверности ради, оглянулся по сторонам, словно желая убедиться, что никто его не подслушивает.

Умница Вера с серьезным видом сидела в кресле. Тоже все поняла.

— Зачем?

— Следите за моей мыслью! Мы приехали первые, те приедут вторыми, отсюда следует что?

— Что?

— То, что они будут уверены в том, что вы уедете с нами! Ведь мы же приехали первыми?

— Точно! — обрадовался мужчина и тут же испуганно огляделся. — А я уеду со вторыми.

— А мы пригласим покататься кого-нибудь из ваших соседей по дому. Чтобы со стороны, казалось, что мы увозим вас…

— Лучше всего подойдет Рома из семидесятой квартиры, — посоветовал Игорь Иванович. — Мы с ним очень похожи.

— А он сейчас дома? — поинтересовался Данилов.

— Да, у него тоже инвалидность второй группы, — незаметно проговорился Игорь Иванович.

— Вера, обеспечьте нам вторую машину, — Данилов вытащил из кармана наладонник и протянул его Вере.

Вера нажала на одну из кнопок и нахмурилась.

— Не берет отсюда, попробую в подъезд выйти…

— Может, есть помещение, где окна на другую сторону выходят? — «подсказал» Данилов.

— Пойдемте на кухню! — включилась в игру жена Маша и увела за собой Веру.

Сам Данилов не захотел вызывать психиатрическую бригаду. При пациенте заниматься этим было нельзя, так же как нельзя было уходить куда-то, оставив Веру наедине с психически нездоровым человеком, пусть даже внешне и спокойным. Кто знает, что у него на уме…

— Надо Ромке позвонить, — забеспокоился Игорь Иванович.

— Пока рано! — осадил его Данилов. — Пусть сперва вторая машина приедет.

Пациент поелозил в кровати и спросил:

— А вы, доктор, откуда про них знаете?

— Доводилось встречаться, — по тону Данилова было понятно, что приятными эти встречи не были.

— Часто?

— Пару раз.

— Они хотели вас похитить?

— Они хотели меня убить за то, что я помогаю людям!

«Боже, какую чушь я несу!» — ужаснулся про себя Данилов.

Работал одно время на шестьдесят второй подстанции фельдшер Алеша Сапожков. Фельдшер как фельдшер, только вот с «психами» управляться не умел — выкладывал им в глаза всю правду. «Психи» негодовали, не желая признавать очевидного, и норовили нанести Алеше разные увечья. Алеша как мог оборонялся, а «психи» потом писали на него жалобы. Данилов во время совместных дежурств пытался объяснить Алеше ошибочность подобного поведения, но — безуспешно. После очередной драки на вызове Тюленьков пригласил Алешу к себе в кабинет и предложил ему «или — или». Или уходи сам, или вылетишь со «скорой» с треском и звоном. Алеша предпочел уволиться по собственному желанию.

— А меня — за то, что я отказался отдать им свою печень! — сообщил Игорь Иванович.

— Без печени человек жить не может, — Данилову было приятно сказать хоть что-то разумное.

— Им до нас дела нет. Мы — подопытный материал, и только!

Пациент понемногу начал возбуждаться. Покраснело лицо, загорелись глаза, движения стали более резкими. То ли обрадовался, что обрел в докторе единомышленника, то ли просто надоело спокойно лежать.

В комнату вернулась Вера.

— Все машины в разъездах, — посетовала она. — Сказали — долго ждать придется.

В наладоннике, полученном от фельдшера, Данилов, как и ожидал, обнаружил записку.

«Диагноз шизофрении установлен с 1993 года. Обострения — 1–2 раза в год. В последний раз лечился стационарно в прошлом году. Амбулаторно принимал амитриптиллин и трифтазин. Самовольно бросил пить таблетки восемь дней назад. Со вчерашнего дня — депрессия и мания преследования. Боится ведьм, которые хотят забрать себе его сердце и печень. Не буйный».

Поблагодарив Веру взглядом, Данилов незаметно для пациента переместил записку в карман халата и как бы между делом заметил:

— Ждать долго, Игорь Иванович, хорошо бы еще укольчик, поддерживающий сердечную деятельность, сделать. А то как бы вам хуже не стало…

— Раз надо — делайте! — разрешил пациент и тут же спросил: — А какой укол?

— Альфа-амилазу, — Данилов многозначительно посмотрел на Веру, — протеолитический фермент, растворяющий тромбы и препятствующий их образованию. Укол внутримышечный.

— А какую дозу, доктор? — Вера, все правильно поняв, выудила из ящика ампулу с раствором аминазина, «тормозящего» нейролептика, и издалека показала ее Данилову.

На вид в мужчине было килограмм восемьдесят — восемьдесят пять веса.

— Одну ампулу, — одобряюще кивнул Данилов.

— Сейчас! — Вера распечатала шприц.

Минут через пять после инъекции пациент уснул. Данилов измерил ему давление. Сто двадцать на восемьдесят — нормальнее не бывает.

— Что же вы в загадки играли поначалу? — высказал Данилов Маше, убедившись, что ее благоверный крепко спит.

— Так у него слух, как локатор, — ответила она. — Попробуй я только скажи чего…

— А говорили — не буйный! — напомнила ей Вера.

— Ну, говорила… — замялась женщина. — Он же мебель в окно не швыряет и с ножом ни за кем не бегает! Так, поскандалит если или стукнет разок…

— Все ясно, — Данилова насмешила столь неожиданная и самобытная классификация буйства, но он, конечно же, не подал виду. — Вы ему вещи-то соберите.

— Уже собрала, — Маша махнула рукой. — У двери пакет оставила. Чаю хотите? Или кофе? У меня настоящий кофе, не растворимый…

— Ну, если уж настоящий, — улыбнулся Данилов, — то покрепче и без сахара.

— А вам? — хозяйка обернулась к Вере.

— А мне с сахаром! — Вера задорно тряхнула кудрями. — Гулять так гулять!..

Полтора часа прошло в ожидании и приятном безделье. Данилов выпил три чашки кофе и выслушал подробную историю Машиной жизни.

— С ним жить можно, когда он таблетки пьет, — все повторяла Маша и приводила еще один довод, подтверждающий ее слова.

У Данилова сложилось стойкое впечатление, что Маша попросту любит своего мужа.

Приехавшей «психбригаде» Данилов сдал мирно спящего пациента.

— Всегда бы так, — усмехнулся один из фельдшеров.

— Помочь погрузить? — предложил Данилов.

Все трое членов специализированной бригады были невысокими и худыми, если не сказать — щуплыми.

— Да вы что, коллега! — удивился врач. — Нас же трое. Счастливого вам дежурства!

— Взаимно! — ответил Данилов, направляясь к дверям.

— А я думал — вы там отек легких лечите! — встретил Данилова с Верой посвежевший от длительного отдыха Петрович. — Потом смотрю — «спецы» приехали. Поинтересовался кто — оказались психиатры…

— Яснопольская семнадцать, первый подъезд, — Данилов объявил следующий адрес.

— Что там?

— Женщина семнадцать, болит живот.

— В наше время в семнадцать лет мало кто женщиной считался, — заявил Петрович.

— Это смотря какой смысл вкладывать, — ответил Данилов.

«Псих» Игорь Иванович оказался последним из тех, кому во время дежурства снималась кардиограмма. После школьницы с аппендицитом Данилов выехал на ножевое ранение, за которым последовало отравление таблетками. После отравления была перевозка двухнедельного младенца из родильного дома в сто тринадцатую больницу, затем — почечная колика, после колики — битый алкаш на станции метро «Рязанский проспект», после алкаша — парнишка шестнадцати лет с сотрясением головного мозга. Последним вызовом оказалась доставка больного с гемофилией, порезавшего руку во время приготовления завтрака, в стационар…

— Вова, а где кардиограф? — поинтересовался доктор Могила, принимая у Данилова смену.

— В машине, — ответил Данилов, помня, что, возвращаясь от «психа» Игоря Ивановича, он закинул кардиограф в салон.

— Там нет, я смотрел, — Могила не шутил, он вообще был не из тех, кто любит шутку.

— Ты хорошо смотрел? — уточнил Данилов.

— Я трезвый! — обиделся Могила. — Хочешь — пойдем и посмотрим вместе.

Посмотрели вместе и не нашли кардиографа.

— Что за херня! — в сердцах высказался Данилов. — Погоди, посмотрю в комнате отдыха.

Была еще надежда, что во время одного из заездов на подстанцию он «на автопилоте» утащил кардиограф с собой.

Кардиографа не оказалось ни в одной из комнат отдыха, ни в туалете, ни на кухне, ни в диспетчерской…

— Петрович, ты кардиограф из салона не забирал? — заглянув в водительскую, спросил Данилов.

— Бог с тобой, — ответил Петрович. — Зачем мне кардиограф?

— Тогда куда он делся?

— А я почем знаю? — развел руками Петрович.

Ничего не поделаешь — пришлось Данилову идти к заведующей и признаваться в потере кардиографа.

— Еще один выговор, — нахмурилась Елена Сергеевна. — Не много ли, Владимир Александрович?

— Как есть, — пробурчал Данилов.

Он ожидал несколько иной реакции. Ожидал сочувствия, понимания, может быть — предложения вызвать милицию и разобраться… Вместо этого он услышал очередной упрек. Можно подумать, что он сам у себя украл этот чертов кардиограф, будь он неладен. Ни к чему было поминать выговор, хотя и ясно, что при потере кардиографа без выговора не обойтись.

— Идите, Владимир Александрович, — вздохнула заведующая.

Если бы Данилов сейчас вспылил, обозвал бы ее дурой или еще как-нибудь, стукнул бы кулаком по столу или в другой форме выразил свое возмущение, то, возможно, она повела бы себя иначе… Но Данилов повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета заведующей.

То ли признавая свою вину, то ли ставя себя выше обстоятельств.

Вовка Данилов всегда был гордым. Это запомнилось Елене Сергеевне еще со студенческой поры. С возрастом он ничуть не изменился. Что ж — тем хуже для него.

— Владимир Александрович, а может, заявление в милицию написать надо? — предположила Вера.

— Да ну! — отверг Данилов. — Что я им скажу? Что не знаю, где пропал кардиограф — в одном из шести стационаров, где мы были, или на подстанции… Все равно — получу выговор и буду ежемесячно выплачивать по пятьсот рублей.

— Если не по тысяче, — вздохнула сердобольная Вера.

— Да хоть бы и по тысяче! — разозлился Данилов. — Снявши голову по волосам не плачут! И вообще — хватит об этом! Пропал кардиограф — ну и ладно! Выплачу, не в первой!

Данилов уже выплачивал из зарплаты за плащевые носилки и за украденный аппарат искусственной вентиляции легких. Правда, выплачивал без выговоров — прежний заведующий избегал «лепить» подчиненным выговоры. То ли жалел, то ли ленился.

— Второй выговор за месяц — это круто! — посочувствовал Данилову доктор Федулаев. — В моей практике подобного не было…

— А в моей будет, — ответил Данилов. — Как бы еще третий не огрести…

Третий выговор в течение года означал автоматическое увольнение со «скорой». Преимущественно — по инициативе администрации, говоря в просторечии — «по статье».

— Ты уж постарайся, — сказал Федулаев.

— Если бы от меня что-то зависело, — усмехнулся Данилов. — Судьба!

— Судьба — понятие относительное! — заметил Федулаев. — Вспомни Валеру Маркова.

Валера Марков был легендой шестьдесят второй подстанции. Фельдшер, ухитрившийся за неделю «словить» три «строгача».

Первый выговор Валера получил за курение в машине — неудачно нарвался на линейный контроль. Через день, выйдя на полусутки, он сгоряча нахамил Казначеевой, обозвав ее «старой сукой». Просто «суку» Надежда, может быть, и стерпела бы, но «старую» — никогда. Она тут же написала докладную на имя заведующего подстанцией, и Валера огреб второй выговор. Это печальное обстоятельство расстроило его настолько, что после первого вызова он попросил водителя Толика Бурчакова тормознуть у магазина, где купил бутылку водки и булочку с изюмом. Ополовинив в машине бутылку, Валера закусил булочкой и отправился на следующий вызов — в педагогический колледж, где одной из преподавательниц поплохело во время практического занятия. Нетвердая походка, заторможенная речь и запах спиртного, исходящий от Валеры, побудили директора колледжа сразу после убытия «скорой» позвонить на «ноль три» с жалобой. Центр, как всегда, оказался на высоте, выслав на подстанцию линейный контроль. Бедный Валера огреб третий выговор и вылетел со «скорой» с подпорченной трудовой книжкой. Спустя полгода Данилов случайно встретил его на вещевом рынке, где Валера подвизался в охранниках.

— Ночами я теперь сплю, — похвастался Марков, — дома или на работе, а денег получаю вдвое больше прежнего! И никаких госпитализаций, носилок и уколов!

— Не скучаешь? — поинтересовался Данилов.

— Смотря по чему, — пожал плечами Валера. — По людям — скучаю, по работе — нет.

На подстанции Валеру помнили в первую очередь благодаря его любимому выражению — «все было так хорошо, пока не стало так плохо»…

— Я заработал второй выговор, — сообщил Данилов матери, вернувшись домой. — И вдобавок у меня будут вычитать из зарплаты за утерянный кардиограф — дрянную машинку, которая перед выдачей записи всякий раз думала не менее сорока секунд.

— Чего еще ожидать от вашей конторы? — Светлана Викторовна сделала неопределенный жест рукой. — Можно подумать! Поговорил бы с Игорем — вдруг он пристроил бы тебя на хорошее место.

— А что ты считаешь «хорошим местом»? — спросил сын, намазывая хлеб маслом.

— Ну не знаю… — замялась мать. — Наверное то, где спят ночами, не воруют друг у друга кардиографы и не имеют дела с придурками. Такое место, где желания совпадают с возможностями, и вообще…

— Таких мест в природе не существует, — ответил Данилов. — Это утопия.

— Откуда тебе знать! — Светлана Викторовна дорезала сыр и пододвинула тарелку поближе к изголодавшемуся сыну. — Ешь, непутевый!

— Путевый или непутевый, а другого у тебя нет, — заметил сын, уничтожая сыр со скоростью света.

— А я так мечтала увидеть тебя на сцене! — вздохнула мать. — Так и видела, как выходишь ты в черном фраке со скрипкой… Эх, что теперь вспоминать!

— Если хочешь — я поиграю тебе после завтрака, — предложил сын.

— Хочу, — ответила мать. — Как не хотеть. Только это ведь совсем не то, о чем я мечтала.

— Мама, ты хотела, чтобы я вырос счастливым человеком? — спросил Данилов.

— Это было моей главной целью.

— Так радуйся — тебе это удалось!

— Если бы… — последовал еще один вздох. — Ладно уж, как ты говоришь — снявши голову, по волосам не плачут.

— Точно! — подтвердил Данилов. — Не плачут. Если бы можно было повернуть жизнь вспять, то я все равно выбрал бы работу на «скорой», и ты это знаешь. Так что — давай прекратим эти намеки относительно того, о чем ты мечтала. Ну не получилось из меня Ойстраха, что теперь? Зато я каждую смену делаю наш мир чуточку лучше…

— И это прекрасно, Володя, — поспешила согласиться Светлана Викторовна, — главное, что ты счастлив или кажешься себе счастливым. Дожить бы еще до твоей свадьбы…

— Мама! — шутливо возмутился Данилов. — Что за мысли? Неужели тебе хочется делить меня с посторонней женщиной?

— Не хочется, — призналась мать. — Но что поделать? Это жизнь. Грустно умирать, не понянчив внуков.

— Вот высплюсь и сразу же обеспечу тебе парочку внучат! — пообещал Данилов. — Гляди — не пожалей потом.

— Иди-ка ты спать, дорогой, — Светлана Викторовна улыбнулась и отвесила сыну легкий подзатыльник. — С тобой скорее инфаркта дождешься, чем внуков!

— А вот у моей начальницы сыну уже двенадцатый год пошел, — сообщил Данилов.

— А у моей подруги Ларисы Ивановны внуку на прошлой неделе четырнадцать лет исполнилось! — парировала мать. — Какое нам дело до чужих детей? Или…

— Да это я так, к слову, — отмахнулся сын. — Никаких ассоциаций!

Глава двенадцатая

Друзья встречаются

— Люди бывают разные! — вышел из себя Полянский. — Подлецы, придурки, праведники, святоши, чистоплюи, ехидны… И такие, как ты — ходячие укоры для остальных. Нет, не укоры — головоломки…

— Почему — головоломки? — Данилов повертел в руках свою бутылку и залпом осушил ее.

— Потому что невозможно понять — то ли ты на самом деле такой правильный, то ли притворяешься!

— Я никогда не притворяюсь!

— Это тебе так кажется. Все происходит неосознанно, само по себе. Дело в том, что когда-то ты придумал себе образ и теперь стараешься быть похожим на него.

— Ты извини, Игорь, но я никак не могу уловить твою мысль, — признался Данилов. — Какое, к чертям, притворство? Какой образ? Я всего-навсего стараюсь жить так, как мне хочется, вот и все!

— Тогда почему ты несчастлив? — прищурился Полянский. — Почему ты вообще завел этот разговор о желаниях, которые не сбываются? О жизни, которая проходит мимо? В чем проблемы, брателло? Если все хорошо, то я рад за тебя! Будь счастлив!

— Все хорошо не бывает, — вздохнул Данилов. — Дело в том, что чем дальше, тем больше я начинаю задумываться о том, насколько правильно я живу…

— И чего?

— А ничего! — разозлился Данилов. — Правильно написано в Библии: «Не мечи бисер перед свиньями»!

— «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас», — поправил Полянский.

— Намереваетесь пойти по духовной стезе? — Данилов открыл новую бутылку пива и сделал большой глоток.

— Куда там с моими-то грехами, — Полянский покачал лысой головой. — Так, почитываю на досуге.

— Завидую я тебе! — признался Данилов, откидываясь на спинку кресла. — Сидишь себе со своими микробами в тишине и покое. Никаких нервотрепок!

Полянский настолько поразился словам друга, что прекратил терзать толстую, янтарной жирности, чехонь, взял пульт, выключил телевизор и лишь после этого попросил:

— А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее. Корни зависти, предпосылки, обстоятельства. Все как на духу!

— Какие предпосылки? — Данилов, напротив, взялся за рыбу, показывая, что разговор между ними завелся несерьезный. Пустой, можно сказать, разговор. — Какие обстоятельства? Уже нельзя просто позавидовать человеку, нашедшему в жизни тихую спокойную гавань.

— Сказал тоже — тихую спокойную гавань! — фыркнул Полянский. — С нашим-то Валентином Семеновичем!

Валентин Семенович Федосеев заведовал кафедрой, на которой работал Полянский. В рассказах Игоря шеф представал въедливым старикашкой, весьма крутого нрава, немного — самодуром, немного — тираном. Короче говоря — типичным российским начальником.

— Тебя не связывают с Валентином Семеновичем никакие нити… — Данилов помолчал и поправился: — Не нити даже, а цепи. Чертовы цепи из прошлого.

— «Цепи из прошлого» — подходящее выражение для сериала, — заметил Полянский. — Но в жизни это звучит чересчур мелодраматично. Так же, как и «призраки» или «тени прошлого». Выражайся яснее.

— Для этого надо вначале разобраться в своих чувствах и мыслях. — Данилов в три глотка прикончил бутылку и потянулся за новой, благо гостеприимный Игорь выстроил на столе целую батарею.

— Зная тебя, я могу утверждать, что если ты начал говорить об этом, то в чувствах-то ты разобрался, — Полянский взял с блюда, стоявшего посередине стола, новую рыбину и приступил к ее разделке. — Ты просто не хочешь озвучить выводы или хочешь, но не решаешься…

— Почему?

— Да потому что у таких крутых перцев, как ты, настоящих мужчин, в ходу принцип: «мужик сказал — мужик сделал»! Ты боишься связать себя собственными словами! И в то же время ты не прочь это сделать…

— Как сложно! — Данилов впился зубами в рыбий скелет.

— Ничего сложного! — Полянский сделал вид, что не услышал иронии в словах друга. — Простая логическая задача. Вот скажи мне, почему, получив два выговора и, образно говоря — находясь на грани увольнения, ты не попробовал перейти работать на другую подстанцию?

— Это не так-то просто…

— Но и не очень сложно. Примерно на равной удаленности от твоего дома находится две подстанции — в Люблино и на Шоссе Энтузиастов. Ну может, они чуть дальше, чем твоя нынешняя, но все равно — это не другой конец Москвы. И, как я думаю, тебя — москвича с десятилетним практически беспорочным стажем работы…

— Хороша беспорочность! — хмыкнул Данилов.

— Я говорю — практически. Твои последние выговоры не стоят и выеденного яйца, особенно второй! Кстати, а почему ты не написал заявления о краже в милицию?

— Да это безнадежное дело, тем более что я не мог даже примерно сказать, где именно пропал этот чертов кардиограф! Ну — приехали бы, ну — опросили бы водителя и фельдшера, а дальше чего? А что касается «москвичей с десятилетним практически беспорочным стажем работы», о которых ты говоришь с таким пафосом, то наш верховный кадровик Сыроежкин придерживается совершенно другого мнения.

— Да ну?

— Истинная правда. Он как-то раз заявил на совещании заведующих: «Гоните в шею этих склочных москвичей и набирайте покладистый народ из провинции! Вам же легче работать будет!» И потом, в данной ситуации мой переход был бы похож на бегство…

— От самого себя? — уточнил Полянский, пытаясь прочитать ответ в глазах друга.

— И от самого себя тоже! — заорал Данилов. — Оказывается, я десять лет бегал от самого себя! И только сейчас это понял! Я считал себя хозяином собственной жизни, а вместо этого, оказывается, я был Бобиком, которого отпустили погулять на слишком длинном поводке! На таком длинном, что глупый песик со временем перестал его замечать! Извини… Пойду вымою руки.

Данилов поднялся и ушел в ванную.

«Крепко тебя зацепило», — подумал, глядя ему вслед, Полянский. В ожидании друга он приналег на рыбу, до которой был большой любитель.

Данилов вернулся не скоро. При его появлении Полянский не стал подавать никаких реплик, предоставляя другу и гостю возможность самостоятельного выбора темы для разговора.

Друг захотел вернуться к прежней теме.

— Ты помнишь, Игорь, как тяжело я переживал измену Елены, — начал он.

— Помню, — подтвердил Полянский.

— Со временем боль улеглась, обида улетучилась, и я начал жить полноценной, как мне казалось, жизнью. Я запретил себе вспоминать прошлое и тем не менее чуть ли не ежедневно возвращался к нему в снах.

— Куда только нас не заносит в снах, — поморщился Полянский. — В позапрошлую ночь мне приснилось, что я работаю в Голливуде режиссером.

— Ты снимал порнофильмы? — деловито уточнил Данилов, сворачивая набок крышку на очередной бутылке.

— Почему сразу порнофильмы! — обиделся Полянский. — Я снимал обычное кино и переживал, что не смог заманить на главную роль Пенелопу Круз… И что с того?

— Дело в том, друг мой Гоша, — преувеличенно миролюбиво начал Данилов, — что мне снилось мое собственное прошлое, а не какие-то сказки. Дело в том, что каждую из своих женщин я сравнивал с той, которую потерял. Дело в том, что, когда судьба свела меня с ней на одной подстанции, я испытал нечто вроде радости от того, что она — рядом, пусть и не в том самом смысле.

— Она свободна, ты свободен. В чем же дело? — удивился Полянский. — Купи орхидею, это стильно и не шаблонно, Елена непременно оценит, приди на подстанцию в свой нерабочий день и сделай ей предложение. Нет, лучше так — подари ей цветы, поговори минут пять на разные темы, а затем пригласи ее в театр или на выставку. В Политехническом идет вполне подходящая выставка американского постера тридцатых — пятидесятых годов.

— Чем она подходящая?

— Интересно, забавно и есть возможность от экспоната протянуть параллель в жизнь.

— Хорошо, а что дальше?

— Тебе сколько лет?! — Полянский так стукнул ладонью по столу, что бутылки жалобно зазвенели. — Зачем ты задаешь глупые вопросы?!

— Наверное, чтобы услышать на них умные ответы, — улыбнулся Данилов. — Разрази меня гром, если я понимаю, как от плаката можно протянуть параллель в жизнь? Поясни, пожалуйста.

— Ну, например, встал ты перед постером «Касабланки», вздохнул и посмотрел на Елену. А она тоже вздохнула и посмотрела на тебя. Потом ты берешь ее под руку, слегка притягиваешь к себе и проникновенно говоришь, глядя в ее глаза: «Как хорошо, что у нас с тобой есть время все исправить!»

— А она маняще улыбается мне и кружится в танце по музейным залам, распевая при этом длинную страстную песню на хинди! Гоша, тебе снятся неправильные сны. Ты не в Голливуде картины снимать должен, а в Болливуде сценарии писать! Нарасхват пойдут!

— Да ну тебя! — на этот раз Полянский, кажется, обиделся всерьез. — Пойду сварю кофе!

Он взял опустевшее блюдо, поставил на него две тарелки — свою и Данилова, полные рыбьих голов и костей, смахнул туда же сор со стола и удалился, даже не взглянув на Данилова. Стоило ему выйти, как Данилов поднялся, развернул свое кресло, поставил перед ним низкий резной столик красного дерева, единственный антикварный предмет в доме Полянского. Владелец утверждал, что столик некогда принадлежал Наполеону Бонапарту, но Данилов не спешил этому верить. Включил телевизор, уселся в кресло, водрузил ноги в носках на столик и защелкал кнопками на пульте в поисках канала путешествий.

— Вова! — от возмущения, вернувшийся с кофе и сухофруктами, Полянский чуть не выронил из рук поднос. — А ну убери ноги с мебели, на которой писал свои приказы Наполеон!

— Французский император был коротышкой, но не настолько, — Данилов остался сидеть в прежней позе, только слегка приглушил звук у телевизора. — Писать за таким столиком мог только гном или хоббит. Уж не возьмешься ли ты утверждать, что этот колченогий уродец принадлежал самому Фродо Бэггинсу?

— Убери ноги! — Полянский поставил на стол две дымящиеся чашки и вазочку из трех секций с курагой, изюмом и черносливом.

— И заруби себе на носу, — невозмутимо продолжил Данилов, — что императоры не пишут сами своих приказов, для этого существуют писцы. Императоры только подписывают приказы и прикладывают к ним личную печать. Кстати, как выглядела личная печать Бонапарта?

— Не знаю, — Полянский собрал на поднос пустые бутылки.

— Жаль, — Данилов выглядел искренне огорченным. — А то можно было бы вырезать ее в углу этой подставки для ног в подтверждение твоих слов.

— Идиот! — кратко высказался Полянский и унес поднос с пустыми бутылками на кухню.

Когда он вернулся, то застал Данилова пьющим кофе в прежней позе. Только на экране телевизора вместо передачи о путешествии в Конго под ритмичную попсовую музыку кривлялись три полуголые девицы.

— Перед визитом к тебе я вымыл ноги и надел чистые носки, — сообщил Данилов. — И надо сказать, что я не зря так готовился — кофе ты варишь превосходный.

— Твое счастье, что у меня дома нет цианистого калия… — пробурчал Полянский, усаживаясь в свое кресло и беря чашку с блюдца.

— Так вот…

Данилову надоело издеваться над приятелем. Он поставил чашку на стол, встал, вернул кресло в прежнее положение и, усевшись в него, продолжил пить кофе.

— …не подумал ли ты, что я рискую получить еще один щелчок по носу? Не швырнут ли мне в лицо мой букетик и не пошлют ли меня с моим приглашением куда подальше?

— Все, конечно, может случиться, — пожал плечами Полянский, — но, может быть, и не швырнут, и не пошлют.

— На «авось» в подобных вопросах полагаться нельзя, — заметил Данилов. — Не тот случай.

— Скажи мне, только честно — если бы ты был на все сто уверен в успехе, ты бы сделал шаг навстречу?

— Сделал бы, — Данилов поставил на стол чашку и повторил: — Сделал, и не один шаг, а несколько. Но зная, что меня не отвергнут, как десять лет назад! Не посмеются надо мной!

— Я почему-то уверен, что не отвергнет, — Полянский отправил в рот сушеный абрикос и стал тщательно его жевать.

Разжевал, проглотил и добавил:

— Мне и тогда казалось, что вся эта история с ее замужеством была всего лишь попыткой подстегнуть тебя к более решительным действиям…

— Попыткой?! — Брови Данилова взметнулись ввысь. — Хороша была попытка! Она вышла замуж, родила ребенка…

— Но ведь ты ничего не предпринял! — напомнил Полянский. — Вот она и нашла себе другую опору.

— Подпорку!

— Называй как хочешь — суть едина. Не сбрасывай со счетов то, что ты жил у себя дома, а она приехала в Москву из Нижнего Новгорода…

— Из Великого.

— Пусть будет из Великого, дело не в этом. Дело в том, что ей надо было как-то устраивать свою жизнь, закрепляться, пускать корни…

— Ладно! — оборвал друга Данилов. — Жуй лучше курагу, чем прошлое. Снявши голову, по волосам не плачут. До того, что было между нами, мне уже нет дела. Меня теперь заботит один-единственный вопрос — может ли еще что-то быть между нами или нет?

— Может! — Полянский медленно наклонил голову.

Данилову показалось, что он видит в полированной лысине друга свое отражение.

— Почему ты так уверен? — спросил он.

— Я исхожу только из тех фактов, которые ты мне сообщил. — Полянский уселся поудобнее и прикрыл глаза. — Во-первых, она предлагала тебе должность старшего врача. Это уже о чем-то говорит. Можно сказать, что она сделала шаг навстречу тебе.

— Совсем не так, — нахмурился Данилов. — Она скоропалительно попала в заведующие на новую, совершенно незнакомую ей подстанцию и, разумеется, нуждалась, как ты только что выразился, в опоре. Насколько я понимаю, из всех сотрудников она была знакома только со мной, что и определило ее выбор. Елене захотелось иметь своего, ручного старшего врача, вместо ставленника прежнего заведующего. Обычные начальственные игры.

— Она могла перетащить кого-то со старой подстанции, — предположил Полянский.

— Так ей Прыгунов и даст сманивать людей! Не забывай, что он не только заведующий шестьдесят четвертой подстанцией, но и региональный директор.

— Все равно это говорит многое о ее отношении к тебе.

— И два выговора тоже? Как ты их обоснуешь?

— Первый — очень просто. После того как ты отказался от предложения стать старшим врачом, а зная тебя, Вова, я уверен, что ты сделал это по-хамски, она, разумеется, обиделась. И то, что ты позволил себе «принять на грудь» на подстанции, расценила как брошенный ей вызов. Точнее — как плевок в лицо. Что, мол, хочу, то и делаю. Ты ущемил ее самолюбие, а этого люди обычно не прощают. Особенно тем, кого любят.

— Вся радость — в прошлом, в таком далеком и безвозвратном, — негромко начал читать по памяти Данилов. — А в настоящем — благополучье и безнадежность. Устало сердце и смутно жаждет, в огне закатном, любви и страсти — его пленяет неосторожность… Устало сердце от узких рамок благополучья, оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи… Отчаясь грезить, отчаясь верить, в немом безлучьи, оно трепещет такою скорбью, все в гипсе лени…

— А жизнь чарует и соблазняет, и переменой всего уклада семейных будней влечет куда-то! — подхватил Полянский. — В смущеньи сердце: оно боится своей изменой благополучье свое нарушить в часы заката. Ему подвластны и верность другу, и материнство, оно боится оставить близких, как жалких сирот… Но одиноко его биенье, и нет единства… А жизнь проходит, и склеп холодный, быть может, вырыт…

Северянин был одним из их любимых поэтов. Скорее даже — самым любимым.

— Ты никогда не задумывался о том, сколько тебе лет? — вставая из-за стола, спросил Полянский.

— Иногда я забываю дату рождения и тогда заглядываю в паспорт, — отшутился Данилов.

— Пойду сварю еще кофе, — хозяин поставил на поднос пустые чашки. — И буду очень признателен, если в мое отсутствие ты не придумаешь нового надругательства над мебелью.

— Что ты! Что ты! — Гость в ужасе замахал руками. — Я способен надругаться над чувствами, но над мебелью — никогда!

— Надеюсь! — Полянский ушел.

— Странные мы с тобой люди, — услышал он от Данилова по возвращении. — Сидим тут два здоровых мужика, пьем кофе, читаем стихи, меня уже на скрипке поиграть потянуло. Словно два старых хрыча или два богемных гея…

— Нет чтобы пяток девок пригласить и оттянуться по полной! — поддержал Полянский. — Так, чтобы как минимум полгода, бегая к венерологу, было что вспомнить!

— Да уж! — вздохнул Данилов и покосился на четыре полки, висевшие на стене импровизированной лесенкой.

Полочки были густо заставлены коробочками с dvd-дисками.

— «Сукияки джанго»? — перехватив его взгляд, предложил Полянский.

— Лучше «Однажды в Америке», — попросил Данилов.

Сошлись на «Криминальном чтиве».

— Я сделаю еще одну попытку, — ни с того ни с сего сказал Данилов, наблюдая за тем, как Миа Уоллес танцует под «Girl, you’ll be a woman soon».

— Какую? — не отрывая взгляда от экрана, спросил Полянский.

— Последнюю! — ответил Данилов. — Чтобы всю оставшуюся жизнь не упрекать себя ни в чем. Только дождусь подходящего момента…

— Не жди очень долго, — посоветовал Полянский. — Лет в семьдесят ты будешь представлять интерес разве что для патологоанатома.

— Я дождусь подходящего момента! — повторил Данилов. — И тогда все станет на свои места.

— А если — облом?

— Тогда я женюсь на Юле Чанцевой. Заведу с ней кучу детей и одного назову Игорем. В твою честь!

«Врачебный» роман Данилова с Чанцевой давно сошел на нет, поскольку обеим сторонам не захотелось подкидывать дров в угасающий костер страсти, но тем не менее они, по старой привычке, нередко флиртовали друг с другом. Невинный флирт — залог крепкой дружбы между мужчиной и женщиной.

— Я проникся! — рассмеялся Полянский. — Еще никто не говорил мне, что собирается в мою честь назвать своего сына! Осталось немногое — уговорить эту самую Юлю Чанцеву выйти замуж за такого мизантропа, как ты!

Глава тринадцатая

Криминал

— Сотрудникам «скорой помощи» в своей работе нередко приходится встречаться с различными, так называемыми, криминальными происшествиями. К ним относятся отравления, взрывы, нанесения телесных повреждений, дорожно-транспортные происшествия, самоубийства…

Монотонный голос старшего врача навевал сон, тем более что и рабочая ночь выдалась обычная — без сна и отдыха.

— Нередко прибывая на место происшествия первыми, сотрудники «скорой помощи» сталкиваются с фактами, имеющими очень важное значение для судебноследственных органов, — Лжедмитрий многозначительно поднял к потолку указательный палец правой руки и потряс им. — Поэтому все вы должны проявлять бдительность и уделять внимание любым деталям, даже самым незначительным!

— Зачем нам это? — Доктор Бондарь повертел лысой башкой, призывая коллег согласиться с его словами. — Орденов все равно не заслужим!

— Виктор Георгиевич! — призвал его к порядку Лжедмитрий. — Итак, по прибытии на место происшествия необходимо, разумеется после осмотра пострадавшего и оказания ему необходимой помощи, уточнить обстоятельства случившегося, записать фамилии очевидцев и их адреса…

«Сейчас! Разбежался! — подумал Данилов. — Пусть этим милиция занимается…» Данилов знал, что задерживать бригады, отработавшие смену, для проведения дурацких занятий никто из администрации не имеет права, но качать права было лень. Проще отсидеть пятнадцать минут — старший врач не любил долгих лекций — и просвещенным уйти домой.

— Полученные сведения необходимо сразу же записать в карте вызова…

— В какой графе? — задавая вопрос, Старчинский совсем по-ученически поднял вверх руку.

— В графе «Примечания», — пояснил старший врач. — Или непосредственно после статуса и лечения. Полагаться на память не следует, так как она часто нас подводит. Полученные сведения следует сразу же после оказания помощи пострадавшему передать в милицию, отметив в карте вызова, кто именно — фамилия, звание, должность — и в какое время принял сообщение.

— Вообще-то, этим должен заниматься Центр! — не вставая, высказался многоопытный фельдшер Малышков. — А именно — старший диспетчер оперотдела.

— Можно передать сведения на Центр, — согласился старший врач. — Главное — передать их, не дать им пропасть. Продолжим… По прибытии на место происшествия всем вам следует помнить о том, что многие находящиеся там предметы могут в дальнейшем стать объектами исследования судебной экспертизы. Поэтому не следует без надобности трогать или переставлять их, а также, например, перемещать труп, менять его положение, вытирать пятна крови с поверхностей и тому подобное.

— Интересно — как, не касаясь тела, можно понять, что перед тобой труп? — снова подал голос Бондарь.

«Вот ведь кретин! — рассердился Данилов. — Только задерживает всех своими тупыми репликами!»

— Конечно же, если врач не уверен в смерти пострадавшего, то он обязан оказать ему помощь, даже если для этого придется изменить положение тела и каких-то предметов, — пояснил очевидное старший врач. — Если же смерть пострадавшего не вызывает сомнений, то ни в коем случае не следует даже дотрагиваться до тела! Всем ясно?

— Ясно! — ответила за всех старший фельдшер Казначеева.

— Вы всегда должны строго контролировать свои действия на месте происшествия и быть предельно внимательными, чтобы ненароком не уничтожить важные следы. Так, например, при снятии повешенного петлю не следует развязывать — ее разрезают.

— Не всякого повешенного удастся снять без лестницы, — заметил фельдшер Язов. — Вон мы с Федулаевым месяц назад выезжали на повешение. Мужик к перилам четвертого этажа веревку привязал, петлю на шею надел и вниз с балкона спрыгнул. Нарочно или случайно веревку подобрал по длине так, чтобы перед соседями с третьего этажа раскачиваться. Как его прикажете снимать? На перилах балансировать? Мы пожарных вызывали…

— Вы поступили правильно, — одобрил Лжедмитрий. — Вам ни в коем случае не следует совершать потенциально опасные для вашей жизни и здоровья действия, предоставив это соответствующим службам…

Данилов вспомнил вызов, полученный накануне вечером. Повод был стандартным и не вызывал опасений. «Мужчина тридцать два года, боль в животе». Аппендицит, гастрит, язва, панкреатит, холецистит… Он был готов к любому из этих заболеваний, но, прибыв на вызов, увидел совершенно иную картину…

Женщину били утюгом. Долго, старательно и безжалостно. Утюг, бурый от запекшейся крови, валялся посреди комнаты, почти не отличаясь цветом от крашеного охрой пола.

— Мама! — ахнула Вера, увидев лицо пострадавшей, похожее на огромный баклажан с прорезью — ртом в нижней части.

Заплывшие глаза пропускали какую-то толику света, потому что женщина тихо попросила:

— Снежана, дай стул для доктора.

— Садитесь, — невзрачная худенькая девушка, впустившая бригаду в квартиру, пододвинула Данилову стул. — Я сейчас.

Бросившись в коридор, она вернулась с табуретом для Веры.

— Вот! — смущенно улыбнулась она. — С мебелью у нас напряженка. Хозяин пропил все, что только было можно…

— Нас вызывали к мужчине с больным животом… — не обращаясь ни к кому конкретно, сказал Данилов.

— Это я вызывала! — Снежана присела на край кровати. — Нарочно наврала, что в голову пришло.

— Зачем?

— Есть причины!

— Ладно, — Данилов не стал раньше времени вдаваться в подробности. — Что у вас здесь случилось? Побои?

— Побои, — кивнула Снежана. — Вон и орудие валяется…

— Ты не убрала? — укорила ее пострадавшая.

— Забыла. Да потом мне его и в руки взять противно.

— Вас избили утюгом? Так? — уточнил у пострадавшей Данилов.

— Так, — коротко подтвердила она.

— Сознание теряли?

— Теряла.

— Сейчас на что жалуетесь?

— Боль во всем теле, больно пошевелиться… Мне бы укол обезболивающий и посмотреть — нет ли переломов?

— Сейчас посмотрим, — Данилов осторожно взялся за край одеяла, которым женщина была укрыта до подбородка, и потянул его вниз.

Все, как и положено. Тело, усеянное ссадинами, ранами и кровоподтеками, разорванный в нескольких местах халат, кровь. Кровь везде — на теле, на халате, на простыне, на одеяле.

— Кто это вас так? — спросил Данилов, заранее зная ответ.

— Сожитель, — вздохнула пострадавшая, — теперь уже бывший.

— Когда?

— Еще на рассвете.

— Только утюгом или чем-то еще?

— Кулаками тоже… И ногами.

— Ясно. Халат придется снять, надо осмотреть и обработать все раны…

Снежана помогла пострадавшей освободиться от халата, повертела его в руках и, сочтя никуда не годным, швырнула в угол.

Данилов натянул перчатки и приступил к осмотру…

Женщина определенно родилась под счастливой звездой — столько ран, столько крови и ничего серьезного. Кости целы, печень, почки, селезенка тоже вроде в порядке.

Пациентка попалась терпеливая — не кричала при осмотре, не плакала, простонала и то всего два раза. Первый — когда Данилов согнул в коленном суставе ее правую ногу, и второй — когда он принялся ощупывать пальцами ее череп в поисках трещин.

Пульс слегка частил, доходя до восьмидесяти ударов в минуту, давление держалось в верхних пределах нормы — сто сорок на девяносто. Это хорошо. В подобной ситуации следует бояться снижения артериального давления вследствие внутреннего кровотечения.

По просьбе Данилова она села в постели и добросовестно выполнила пальце-носовую пробу, закрыла глаза и поочередно дотронулась указательными пальцами до кончика носа.

— Голова кружится? — спросил Данилов.

— От счастья! — У женщины хватило сил пошутить.

К концу осмотра Вера уже стояла наготове с флаконом перекиси водорода и стерильными ватными тампонами.

— Обработка болезненная, — предупредила она. — Потерпите.

— Может, сначала укол? — спросила Снежана.

— На ней чистого пятачка нет, куда иголку можно воткнуть, — ответила Вера. — Дайте хоть мягкое место протереть!

— Аллергии к препаратам нет? — Данилов снял перчатки.

— Нет, — ответила пострадавшая.

Снежана вскочила с кровати, подошла к картонной коробке, стоявшей у двери, и ногой пододвинула ее к Данилову.

— Мусор — сюда.

И тут же озабоченно поинтересовалась:

— С ней все в порядке?

— Насколько это возможно в ее положении, — Данилов бросил перчатки в коробку и так же, ногой, отодвинул ее в сторону. — Вера, уколи но-шпу с анальгином.

— Хорошо, — отозвалась Вера, орудуя тампонами над телом пострадавшей. — Теперь на бочок повернитесь…

— А вы собирайтесь! — обратился к пациентке Данилов.

— Куда? — хором спросили обе женщины.

— Как это — куда? В больницу.

— Зачем? — спросила Снежана, снова усаживаясь на край кровати. — Вы же сами сказали, что ничего страшного нет!

— Вроде бы нет, — поправил ее Данилов. — Но нужно сделать рентген, проверить органы брюшной полости ультразвуком, показаться невропатологу, а то и полежать с недельку.

— Это исключено, — в ожидании укола пострадавшая лежала спиной к Данилову, и оттого ее и без того тихий голос был едва слышен.

— Вам не стоит выгораживать своего сожителя, тем более — бывшего, — Данилов достал из нагрудного кармана ручку. — Ваша фамилия?

— Вот! — Снежана встала, подошла к Данилову, сунула руку в задний карман расшитых серебряными нитями джинсов и протянула ему измятый белый конверт. — Возьмите и не задавайте лишних вопросов.

— Уберите конверт и не мешайте! — цыкнул на нее Данилов. — Я могу вызвать милицию в любой момент и скорее всего так и поступлю. Слишком много тайн…

— Снежана, уймись! — попросила пострадавшая, поворачиваясь на спину и натягивая на себя одеяло. — Лучше дай мне чистый халат, он в зеленой сумке…

— Сейчас! — Снежана послушно убрала конверт обратно и, подойдя к шкафу без дверок, что стоял слева от окна, достала из него сумку, а из сумки — требуемый халат.

Пока пострадавшая с помощью подруги одевалась, Данилов изучал обстановку. Типичный съемный гадюшник — серо-коричневый потолок весь в потеках и лохмотьях штукатурки, лампочка на проводе вместо люстры, ободранные стены, облезлый пол, окно, тонированное многолетней грязью… Из мебели — шкаф, стул, кровать с панцирной сеткой, провисшей чуть ли не до пола. Присутствовало еще и кресло, валявшееся возле ржавой батареи парового отопления, но у него недоставало сиденья и одной из ножек. Предметы роскоши вроде карниза с занавесками и телевизора отсутствовали.

Судя по расположению — «топографию» многих типовых московских зданий Данилов давно заучил наизусть, — квартира была двухкомнатной.

«Вторая комната, должно быть, ничем не лучше первой, — решил Данилов. Еще бы „граффити“ на стенах — и был бы вылитый наркушный притон».

Наркоманы любят зарисовывать отрывки своих видений где попало и делают это вдохновенно, правда, редко какую из картин доводят до конца.

Одевшись, женщина улеглась под одеяло и сама начала разговор:

— Мне нельзя ни в больницу, ни в милицию, доктор…

Голос ее стал чуть более громким. Данилов догадался, что она волнуется. Догадался, потому что опухшее лицо несчастной не могло выразить никаких чувств и эмоций.

— Я в розыске. Уже полгода.

Сказав это, женщина замолкла в ожидании ответа.

— Тайны мадридского двора… — словно про себя произнес Данилов. — И вы так легко рассказываете об этом нам, совершенно не знакомым людям?

— Разве у меня есть выбор?

— Наверное, нет, — согласился Данилов, переглядываясь с Верой, переминавшейся с ноги на ногу возле стоящего на стуле ящика с медикаментами.

— Вы только не подумайте ничего плохого! — вступила в разговор Снежана. — Ее подставили! Взяли главным бухгалтером в риэлторскую фирму, она обрадовалась такой удаче и доверчиво подписывала все, что ей подсовывали… А потом начались неприятности!

— Спасибо, достаточно, я уяснил ситуацию, — сказал Данилов. — И долго вы так намерены скрываться? Неужели — всю жизнь?

— Мы скоро уедем домой, в Мелитополь, — ответила пострадавшая. — Я уже договорилась с земляком, который наезжает в Москву по делам, чтобы тот захватил нас.

— Из-за этого она и получила! — впервые за все время на заплаканном лице Снежаны мелькнуло подобие улыбки. — Ее друг приревновал…

«И почему я не писатель? — вздохнул про себя Данилов. — Столько материала пропадает… Преступление, ревность, увечья, бегство от правосудия, переход границы по тайным тропам или переезд ее по чистому полю! А в Мелитополе она в благодарность выйдет замуж за своего спасителя. Это же целый сериал! И у самых истоков их счастья будет стоять благородный доктор!»

Данилов слегка отвлекся и не выслушал полностью рассказ Снежаны, но на Веру этот самый рассказ определенно произвел впечатление — настороженность на ее лице сменилась состраданием.

— В общем, так! — Данилов взглянул на часы и поднялся. — Если возникнут сильные головные боли, усилится головокружение, начнет расти слабость или из какого-нибудь места потечет кровь — снова вызывайте «скорую» и отправляйтесь в стационар!

— Но… — попыталась перебить его Снежана.

— Или же угодите прямиком на тот свет! — Данилов сдвинул брови на переносице. — Я пока никому ничего сообщать не стану и в карте опишу, что был у мужчины с гастритом. Можете не волноваться.

Снежана снова попыталась вручить ему конверт.

— А вот это уже совершенно лишнее, — Данилов мягко, но решительно, отвел ее руку в сторону. — Мы не собираемся становиться вашими соучастниками. Мы всего лишь руководствуемся в своих действиях принципами гуманизма, а гуманизм предполагает бескорыстие.

— Спасибо вам, — поблагодарила пострадавшая. — Встану на ноги, свечки в церкви поставлю за ваше здравие. Только скажите, как вас звать?

— Владимир и Вера, — улыбнулся Данилов при мысли о том, что, кажется, никто из пациентов никогда не сулил ему подобной благодарности…

— А что в карте напишем? — шепотом спросила Вера, останавливаясь на выходе из подъезда.

— Заполним на вымышленное мужское имя, — сказал Данилов. — Например, Петр Сергеевич Кузнецов, тридцать два года, обострение хронического гастрита. Укол спазмолитика плюс совет обратиться в поликлинику. Классика жанра.

— Это как же любить надо, чтобы от ревности так избить?! — вздохнула Вера, закатывая кверху свои зеленые ведьминские глаза.

— Ну, ты даешь! — изумился Данилов. — Где там любовь? В каком месте.

— А вот вы способны избить меня… хотя бы ящиком, если я соберусь перейти на другую бригаду? — прищурилась Вера.

— Пошли в машину, соблазнительница! — Данилов легонько подтолкнул ее в спину. — И не смей даже думать о другой бригаде. Я это переживу спокойно, а Петрович — нет. Он к тебе так неровно дышит…

— Петрович стар, в его душе уже не осталось места настоящему чувству, — ответила Вера, толкая плечом дверь подъезда. — То ли дело вы, Владимир Александрович…

— Я страшный человек, Вера, — предостерег Данилов. — Тиран, садист, да вдобавок еще и алкоголик. Разве можно питать ко мне какие-либо чувства, кроме отвращения?..

Из состояния задумчивости Данилова бесцеремонно вывел доктор Чугункин.

— Проснись, лежебока! — крепким пальцем ткнул он Данилова под ребро.

— Я не сплю, я размышляю, — отозвался Данилов.

— Конечно же, некоторые сотрудники лучше всех знают, как надо вести себя на криминальном вызове! — обернулся в их сторону Лжедмитрий. — Давайте попросим Владимира Александровича рассказать нам какой-нибудь поучительный случай из собственной практики.

— Было бы что рассказывать, — отговорился Данилов. — Одна серая рутина. Правда, в позапрошлое дежурство был криминальный случай — жена утащила у мужа из заначки деньги, а он ее до гипертонического криза довел…

— Спасибо, Владимир Александрович, — Лжедмитрий решил, что с него хватит. — Все свободны.

Народ моментально ожил и повскакивал с мест. Комната наполнилась нестройным гомоном.

— Как жизнь? — к Данилову протиснулся Эдик.

— Нормально, — откликнулся Данилов, пожимая его руку. — Какие у тебя новости?

— Да никаких, разве что выговор мне светит.

— Уже успел? — удивился Данилов, выходя в коридор. — Прыткий ты, однако, юноша. А за что?

— Бабку Сваталову знаете? Лоховецкая, три?..

— Кто ж ее не знает — Прасковью Мефодьевну-то? Знаю, конечно. В чем ты провинился?

Прасковья Мефодьевна Сваталова всю свою жизнь проработала секретарем в Волгоградском районном суде, а по выходе на пенсию заскучала, но вскоре нашла себе развлечение по душе — стала матерой жалобщицей. Одно упоминание ее фамилии вводило в трепет и участкового милиционера, и участкового врача, и сотрудников ДЭЗа… Старуха Сваталова не мелочилась — писала свои жалобы сразу на имя мэра, Генерального прокурора или министра внутренних дел. С заоблачных высот жалобы спускались ниже, и начинались разбирательства, заканчивающиеся наказанием виновных. Побывать на вызове у Прасковьи Мефодьевны и не получить вслед жалобы было очень трудно, но тщательное мытье рук с мылом перед осмотром и внимательное выслушивание старушечьих жалоб помогали Данилову лечить гражданку Сваталову без последствий.

— Забыл передать актив в поликлинику, — улыбнулся Эдик, — и бедная старушка напрасно прождала участкового врача…

— Ничего, — «утешил» Данилов, — посидишь год без премии — будешь умнее и внимательнее.

— Что я узнала! — вклинилась между ними Вера. — Говорят, Надьку уже два раза на допрос вызывали.

— Что так? — Данилов остановился напротив двери, ведущей в раздевалку, и внимательно посмотрел на Веру.

— Говорят, Метастаз дал против нее показания. С того Надька и ходит злая, как черт, и то и дело на людей срывается.

— Что-то не заметил, — Данилов пожал плечами.

— Так вы-то с ней почти не общаетесь.

— Источник надежный? — спросил Старчинский.

— Надежней не бывает.

— Нам прощаться пора… — Старчинский достал из кармана пищащий наладонник.

— Шестьдесят два — двенадцать — вызов! — разнеслось по подстанции. — Двенадцатая бригада — вызов!

Старчинский пожал на прощанье Данилову руку, а Веру чмокнул в щеку.

— Какие, однако, между вами вольности! — заметил Данилов.

— Это разве вольности! — Вера пренебрежительно махнула рукой. — От вольностей дети бывают.

— Большое начинается с малого, — обронил Данилов, скрываясь в раздевалке.

Шкафчиков на подстанции всегда было вполовину меньше, чем сотрудников. Данилов делил свой шкафчик с Саркисяном. Тот был удобным, аккуратным соседом, не набивавшим шкафчик всяким мусором. Не то что Бондарь, за которым его сосед Артем Жгутиков вечно выбрасывал какие-то заплесневевшие или протухшие объедки. Простой и хваткий доктор Бондарь мог стянуть или выпросить на вызове куриную ногу, съесть ее наполовину, а остаток забыть в кармане формы.

Данилов переоделся, накинул на плечо ремень своей сумки и собрался уходить.

— До свидания, Владимир Александрович, — в раздевалку заглянула Елена Сергеевна, сделавшая утренний обход территории железным, неукоснительно соблюдаемым правилом.

— До свидания, Елена Сергеевна, — вежливо отозвался Данилов…

Стоя на троллейбусной остановке, он прокрутил в уме вчерашнюю ситуацию с избитой женщиной, скрывавшейся от розыска, и подумал о том, как бы поступила заведующая, окажись она на его месте. Сдала бы бедняжку, как говорится, «с потрохами» или же повела бы себя подобно Данилову? Почему-то он больше склонялся ко второму варианту, хотя…

— Tempora mutantur et nos mutamur in illis, — незаметно для себя Данилов произнес всплывший из глубин памяти латинский афоризм вслух.

— Что вы сказали? — обернулась к нему пожилая женщина в вязаном зеленом берете, стоявшая на той же остановке.

— Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, — перевел Данилов.

— Это точно, — согласилась женщина, — только транспорт как ходил через пень-колоду, так и ходит…

В троллейбусе было пусто — утренний поток народа двигался в других направлениях — до станций метро «Кузьминки» или «Выхино». Ехать до «Рязанского проспекта» хотелось немногим.

Данилов смотрел в окно, и каждый из проплывающих мимо домов был для него не просто домом, а «домом с историей». Вот в этой школе у директрисы часто подскакивает до заоблачных высот давление. В этом доме живет скандальный ветеран Тимошин, способный кого угодно довести до белого каления своими придирками. Данилова с Верой он недавно обвинил в том, что они вместо спирта протерли перед инъекцией его зад ацетоном. В этой башне живет журналист, которому раз в четыре дня проводят гемодиализ. В следующем за башней здании, за свою протяженность прозванному Великой китайской стеной, выездной врач Данилов принял первые в своей жизни роды. Девчонке этой осенью должно исполниться восемь лет, школьница уже. Неужели — целых восемь лет? А казалось — это было только вчера…

От шестнадцатиэтажки у метро «Рязанский проспект», где он получил по голове обрезком трубы, Данилов отвернулся заранее. Куда приятнее было созерцать супермаркет, откуда он госпитализировал в реанимацию сто шестьдесят восьмой больницы охранника, подкошенного осложненным инфарктом. Охранник дважды пытался помереть, но Данилов так и не дал ему этого сделать…

Угол Лоховецкой и Рязанского проспекта. Данилов улыбнулся, вспомнив мужика, отравившегося бутылкой паленой водки. Он потом написал на Данилова жалобу, читая которую ржала вся подстанция. Суть жалобы заключалась в том, что доктор (по халатности, а как же иначе!) использовал для промывания желудка не кипяченую, а обычную водопроводную воду. Так оно и было — не в каждом ведь доме найдется запас литров в двадцать — двадцать пять заблаговременно прокипяченной и остуженной воды. Заведующий подстанцией оставил жалобу без последствий.

А в подъезде «сталинского» дома напротив Данилова пытались ограбить наркоманы. Двое доходяг, еле стоящих на ногах, угрожали ему ножом и вообще чувствовали себя крутыми перцами. Данилов отговорился тем, что все наркотики уже успел израсходовать на вызовах и благополучно ушел. Впрочем, ему ничего не стоило выбить нож из дрожащей руки и размазать обоих горе-грабителей по грязной стене подъезда, но Данилов не любил насилия и по мере возможности старался не прибегать к нему.

Троллейбус поднялся на мост, и взору Данилова открылась малая родина — московский район с загадочным названием Карачарово. То ли кого-то когда-то здесь карали за некие злокозненные чары, то ли карали при помощи этих самых чар. Остряк Полянский на полном серьезе утверждал, что жители Карачарова издревле отличались чрезмерным пристрастием к зеленому змию, вследствие чего обычно передвигались на карачках, так как ноги отказывали им служить. Отсюда и пошло название «Карачарово».

Данилов, как и подобает коренному москвичу и истинному патриоту родных мест, придерживался более красивой версии, а Полянскому, как только тот вспоминал про «карачки», по-дружески советовал заткнуться.

Родное Карачарово нравилось Данилову больше всех прочих мест в Москве. Небольшой уютный район, до сих пор сохранивший остатки первозданной патриархальности. На узеньких зеленых улочках, где еще сохранились двухэтажные дома, возведенные после войны пленными немецкими солдатами, царили покой и умиротворение. Данилову с детства казалось, что, отгородившись от мира железнодорожным полотном с одной стороны и эстакадой — с другой, Карачарово живет в своем особом неспешном ритме, убыстряя его в самых, что ни на есть, исключительных случаях.

Глава четырнадцатая

Сотрясение основ

— Представляете? Берет и сует мне в нагрудный карман полтинник!

— Рублями?

— Естественно! Как сторожу на стоянке. И говорит так, знаете ли, вальяжно: «Держи, братан, на сигареты!»

— А ты чего?

— Достаю его полтинник, добавляю к нему свою десятку и сую ему за резинку треников, да еще от души щелкаю его по пузу и говорю: «А это тебе, братан, на надгробие! Если из дерьма делать, то как раз денег хватит!»

— Алексей Вячеславович, зайдите, пожалуйста, ко мне! — попросила Елена Сергеевна, появляясь в дверях курилки. — Немедленно.

— Иду! — доктор Могила оборвал свой рассказ, сделал одну за другой две жадные затяжки, с сожалением затушил длинный, чуть ли не в полсигареты окурок и, провожаемый ободряющими репликами коллег, пошел в кабинет заведующей.

— Садитесь, Алексей Вячеславович, — новая заведующая, в отличие от Тюленькова, не любила, чтобы подчиненные стояли перед ней в позе провинившихся детей. — Скажите, пожалуйста, неужели вам мало одной жалобы за месяц? Зачем нарываться снова?

— Да не обзывал я вашего полкаша «трехзвездочньм холуем»! — воскликнул Могила. — Сколько можно!

— Он скорее ваш, чем мой, — спокойно поправила Елена Сергеевна. — Ведь это вы были у него на вызове.

— К сожалению! — Могила надулся и демонстративно уставился в окно.

— Учитывая неопределенность ситуации, я не стала объявлять вам выговор, хотя наверху мое решение не встретило понимания, а ограничилась беседой, во время которой вы утверждали, что с больными всегда ведете себя корректно. Было такое?

— Было! — кивнул Могила.

— И как же с этим вашим утверждением вяжется ваш же рассказ, который я только что слышала?

— На оскорбление надо отвечать оскорблением!

— Да, да, конечно — око за око, зуб за зуб, — поддакнула Елена Сергеевна. — Вам сколько лет, Алексей Вячеславович?

— Сорок один.

— А мне показалось, что четырнадцать…

— Но поставьте себя на мое место, Елена Сергеевна! — Могила возбужденно замахал руками. — Какой-то хмырь позволил себе таким вот царственным жестом оскорбить меня…

— Вас оскорбил сам поступок или сумма? — уточнила Елена Сергеевна.

— И то, и другое! — вырвалось у Могилы. — То есть конечно же поступок!

— А нельзя было просто отказаться?

— Можно, но тогда у меня на душе остался бы осадок, — Могила перестал жестикулировать и понизил голос: — А так — я поставил хама на место.

— А он напишет на вас жалобу, — вздохнула заведующая. — Это будет вторая жалоба за месяц, и тогда вы точно на год распрощаетесь с премией… Стоит ли овчинка выделки?

— А вдруг не напишет? — предположил Могила.

— Напишет другой, — уверенно ответила заведующая. — Ведь вы не собираетесь менять свое поведение?

— Ну почему же, Елена Сергеевна…

— Я не могу понять, что происходит на подстанции, — заведующая нервно завертела в руках взятый со стола карандаш. — Не самая плохая подстанция, не самые плохие сотрудники, и вдруг столько жалоб… Такое впечатление, что с моим приходом все рухнуло в тартарары! Неужели при Тюленькове все было так же, но он попросту прятал концы в воду? Не может быть!

— Елена Сергеевна… — Могила поерзал на стуле, — раньше у нас действительно было поспокойнее, но… как бы вам сказать… неужели вы сами не догадываетесь — кому выгодно вас подставлять?

— И кому же? — в тонких пальцах Елены Сергеевны карандаш неожиданно переломился пополам.

— Ну, кто мог метить на ваше место?

Сказав «а», Могила не собирался говорить «б». Он вообще не стал бы затрагивать эту тему, если бы не был признателен заведующей за «спущенную на тормозах» жалобу отставного полковника.

— Дмитрий Александрович? — других вариантов у Елены Сергеевны не было.

Могила кивнул.

— Этого можно было ожидать… — про себя произвела заведующая. — Алексей Вячеславович, а что бы вы мне посоветовали?

— В каком смысле?

— Ну, вы не один год проработали в этом коллективе, вы хорошо знаете людей, куда лучше меня разбираетесь в сложившейся ситуации… Как вы поступили бы на моем месте?

— Если у вас на руках никудышный расклад — пасуйте и постарайтесь взять свое при следующей раздаче.

Могила был заядлым преферансистом. После суток дежурства он мог спокойно просидеть следующие сутки над картами. Главное — чтобы компания подобралась хорошая и карта шла.

— Боюсь, что под следующую раздачу попаду я сама, — горько усмехнулась Елена Сергеевна. — Скажите, а кого бы вы сами хотели видеть старшим врачом?

— Федулаева, — не раздумывая ответил Могила.

— Почему? Обоснуйте! — потребовала заведующая.

— Юрка — толковый доктор и хороший человек. Он справедливый, спокойный по натуре. Его уважают.

— А какие у него недостатки?

— Он застенчив. Это его единственный недостаток. Но на руководящей работе этот недостаток быстро пройдет. Во всяком случае, Федулаев никогда не станет рыть вам яму за вашей спиной…

— А Чугункин станет?

— Чугункина вы в старшие врачи не уговорите. Никогда.

— А вас? — улыбнулась заведующая.

Могила выдержал паузу, снова заинтересовавшись видом из окна.

— Уговорите, но не возьмете, — наконец-то ответил он. — И вы, Елена Сергеевна, прекрасно это знаете. Я же грубиян.

— Недостатки есть у всех, — заметила заведующая.

— Шестнадцатая бригада — вызов! Шестьдесят два — шестнадцать — вызов! — прогремел по коридору голос Люси Сиротиной, заглушая трель наладонника в кармане Могилы.

— Пусть наш разговор… — начала заведующая.

— Останется между нами! — докончил уже из коридора Могила.

После ухода Могилы Елена Сергеевна достала из ящика стола чистый лист бумаги и попыталась нарисовать схему расстановки сил на подстанции. Она любила составлять различные схемы — так ей лучше думалось.

Разделила лист на две равные части вертикальной чертой, правую половину обозначила знаком «плюс», а левую — знаком «минус», помедлила с минуту и начала заполнять чистое пространство инициалами.

«ДА», «Б», «Р», «Сф» сразу же отправились «налево». В недружелюбном к себе отношении старшего врача и докторов Бондаря, Рогачевской и Сафонова Елена Сергеевна не сомневалась. Разговор с Могилой только убедил ее в собственной правоте. После недолгого раздумья она добавила сюда же фельдшеров Сорокина, Малышкова и Кутяеву, но почти сразу же вычеркнула двух последних. Малышков дорабатывает до пенсии, ему не до интриг и подковерной борьбы, а Кутяева вряд ли может принять чью-то сторону. У таких, Как она, только одна позиция: «против всех», другой быть не может.

В правой части оказалось гораздо больше сотрудников, чему Елена Сергеевна в душе порадовалась. Она быстро черкала ручкой, мысленно прикидывая, предполагая, взвешивая… Под конец остались три кандидатуры.

Доктор Жгутиков — аморфный и непонятный. Ни рыба ни мясо.

«Ну, его к черту!» — решила Елена Сергеевна и не внесла Жгутикова ни в один из списков.

Надежда Казначеева. Деловитая, аккуратная, лояльная. В хороших отношениях с Кочергиным, но так оно и положено старшему фельдшеру дружить со старшим врачом. Елене Сергеевне Казначеева скорее нравилась… Правда, пару раз она перехватывала не очень дружелюбный взгляд старшего фельдшера, но к чему толковать взгляды? Может быть, человек просто устал и торопился уйти домой. К тому же у нее неприятности — поговаривают, что арестованный водитель Ольшевский назвал Казначееву в качестве своего поставщика. Правда это или нет — пусть решают те, кому это положено по долгу службы. С учетом у Казначеевой все в порядке, Елена Сергеевна уже имела возможность убедиться в этом.

Поколебавшись, заведующая все же отправила старшего фельдшера «в оппозицию», повинуясь не столько рассудку, сколько интуиции.

Остался — он. Доктор Данилов. От него Елена Сергеевна с одинаковой вероятностью ожидала всего — и хорошего, и плохого. Даже больше плохого, чем хорошего. Впрочем… Данилов ушел в «плюс», представить его заодно с Кочергиным Елена Сергеевна так и не смогла.

«Если бы Вовка не был таким колючим…» — дала она волю мечтам и тут же спустила себя с небес на землю. Обвела все инициалы кружочками и начала соединять их линиями — прерывистыми и сплошными. Прерывистые обозначали прохладные отношения, а сплошные — дружески-приятельские. На середине своего занятия Елена Сергеевна поймала себя на мысли о том, что она пока еще слишком плохо знает своих подчиненных.

Разорванный на мелкие клочки лист отправился в корзину для мусора. Елена Сергеевна сняла трубку с аппарата, стоящего у нее на столе, и нажала одну из кнопок быстрого набора. Прыгунов ответил тотчас же, с первого звонка.

— Я слушаю.

— Здравствуйте, Борис Ефимович! Это Новицкая.

— Узнал, узнал. Ведь все мои думы только о вас, Елена Сергеевна…

По опыту совместной работы Елена Сергеевна знала, что чем мягче стелет Борис Ефимович, тем жестче в итоге придется спать. Таков уж был руководящий стиль Прыгунова — расслабить, успокоить и со всего маху врезать под дых. Подловато, но эффективно.

— Слишком большую ответственность свалил я на ваши хрупкие плечи…

— Не такие уж они и хрупкие, Борис Ефимович, — скромно и с достоинством ответила Новицкая. — Если вы мне немного поможете, то я справлюсь. Впрягусь и вытяну этот воз из болота.

— Я только за! — поддержал Прыгунов. — Что от меня требуется? Говорите! Повелевайте!

Елена Сергеевна слишком долго проработала с Прыгуновым, чтобы обманываться его показным демократизмом.

— Повелевать — ваша прерогатива! — заявила она. — На то вы и директор региональной зоны. Я могу только просить и убеждать.

— Так убеждайте же! — Борис Ефимович явно был в хорошем настроении.

— Не по телефону…

— Приезжайте. Я сегодня здесь до ночи — будем отмечать день рождение Владика.

Владик заведовал аптекой на шестьдесят четвертой подстанции и, по совместительству, как утверждали злые языки, был любовником Бориса Ефимовича, предпочитавшего суровую мужскую дружбу непрочным отношениям с женщинами.

— Прекрасно! Тогда я приеду к пяти, — Елене Сергеевне хотелось застать начальника в трезвом деловом виде, чтобы впоследствии он не смог бы отпереться от своих обещаний и переиграть оговоренное.

— Буду ждать!

О подарке Владику беспокоиться не пришлось. Еще в бытность свою старшим врачом, Елена Сергеевна взяла за правило держать наготове под рукой пару бутылок вина, бутылку водки, бутылку коньяка и две-три коробки конфет, преимущественно хороших. На всякий пожарный случай — внезапный визит кого-то из начальства, чей-то забытый день рождения, нежданный повод для праздника. Положив в пакет самую дорогую бонбоньерку, Елена Сергеевна добавила к ней бутылку красного вина. К Владику она относилась хорошо.

До отъезда оставалось еще много времени. Елена Сергеевна посвятила часть его анализу показателей, но вскоре почувствовала, что засыпает, убаюканная сопоставлением среднего время выполнения вызова без госпитализации со средним временем выполнения вызова с госпитализацией и сведением их в общее среднее время выполнения вызова. Посмотревшись в зеркало и оставшись довольна своей внешностью (в неполные сорок никто не давал ей больше тридцати — тридцати двух), Новицкая отправилась «в люди».

На кухне шло обсуждение недавнего приказа об организации работы постов «скорой медицинской помощи» при некоторых многопрофильных столичных стационарах.

Шестьдесят вторую подстанцию этот приказ миновал — честь организовать пост в «родной» сто шестьдесят восьмой больнице выпала соседям. Тем самым «поросятам», которыми руководила заведующая по фамилии Свиньина.

Но тем не менее приказ волновал пытливые умы и побуждал их к размышлениям и спорам, в которых, как известно, закаляется демагогия.

— Включить в район оперативной ответственности бригад постов, дислоцирующихся при многопрофильных стационарах улицы, предприятия, учреждения, общественные места и адреса проживания граждан, расположенные в пределах двух с половиной километров от места дислокации бригад, организуемых постов… — читал вслух доктор Саркисян и сразу же переходил к комментариям. — Что за чушь? С какого потолка они взяли себе эти два с половиной километра? Все равно — если у соседей будет стоять вызов, то и с поста ушлют к черту на рога! И вообще — какой в этом толк?

— Игорь, мы постепенно продвигаемся к тому, чтобы лечить в приемнике тех, кого привезли, — снисходительно пояснил Чугункин. — Это — суперпреемственность, квинтэссенция рационализма.

— Слова, пустые слова! — горячился Саркисян. — Ты мне суть объясни. Смысл! Зачем полусуточная бригада должна базироваться не на подстанции, а на территории стационара? Пост на МКАД — это я еще понимаю, хотя и от такого поста толку мало! Но в стационаре?

— Помню, проходил я практику в городе Конаково, тактам «скорая помощь» базировалась при центральной районной больничке и подчинялась ее главному врачу, — вспомнил доктор. — Было очень удобно работать и решать вопросы. Никаких заморочек с госпитализацией, никаких нестыковок. Благодать!

— Как ты себе представляешь эту схему в Москве? — накинулся на него Саркисян.

— А он правильно представляет! — Чугункин отработал свою смену, но домой не торопился — «отмякал душой» на родной подстанции. — В конечном итоге нас подчинят крупным стационарам. Первый шаг уже сделан. Как говорится: «коготок увяз — всей птичке пропасть», или «лиха беда начало».

— Ты кладезь народной мудрости, — обиделся Саркисян. — Я так и не понял — поддерживаешь ты это новшество или нет?

— Игорь, представь себе, что ты — красивая юная девушка! — сказал Чугункин. — Представил?

— Ну, допустим! — поколебавшись, ответил Саркисян.

— Представь, что ты возвращаешься поздно вечером домой по темному парку… Представил?

— Представил, давай дальше!

— Представь, что тебе перегородили дорогу пьяные парни, жаждущие быстрой дармовой любви…

— И что дальше?

— Так вот, — Чугункин обвел лукавым взором присутствующих, призывая их посмеяться вместе, — независимо от твоего желания, твоего настроения, твоего самочувствия и твоего мнения, тебя банально трахнут, и все тут! Так же обстоит дело и с любым приказом администрации! Странно, что ты до сих пор этого не понял.

— Я прекрасно это понимаю, но всегда хочется верить в то, что там сидят умные люди!

— Верь, — разрешил Чугункин, — вера помогает мириться с беспросветной тупостью бытия…

— Насчет тупости ты не прав, Павел, — несколько глотков крепкого чая придали Жгутикову сил, необходимых для продолжения дискуссии. — Посты — это переходный этап к отделениям скорой медицинской помощи в каждом стационаре…

— Я читал положение, — сморщился Чугункин. — Не отделение, а просто государство какое-то — блок приема пациентов с регистратурой, сортировочным постом, залом ожидания больных и сопровождающих…

— Как далеко шагнула медицина, э! — «восхитился» Саркисян. — Всю жизнь больные и сопровождающие ждали в коридорах, а теперь будут ждать в зале! Прогресс! Есть такая грузинская поговорка — «Пусть я не князь, зато каждый день мимо княжеского двора хожу»!

— Там будут еще смотровые кабинеты для пациентов в удовлетворительном состоянии и зал для пациентов в среднетяжелом состоянии…

— Ух ты!

— Палата реанимации и интенсивной терапии, операционное отделение для противошоковых мероприятий, перевязочная, диагностический блок с лабораториями, рентгеном, УЗИ, эндоскопией, томографом, консультативно-диагностические палаты…

— Паша, ты что наизусть это положение выучил? — Удивился Саркисян. — Шпаришь, как по-писаному!

— Близко к тексту, — поскромничал Чугункин, — так долго наслаждался чтением.

— Ты извращенец! — заявил Саркисян. — Такими вещами невозможно наслаждаться! Лично меня от этих казенных бумаг тошнит!

— Про организацию работы рассказывать? — Чугункин с сожалением посмотрел на опустевшую упаковку от печенья.

— Попробуй пряники! — Жгутиков пододвинул к нему пакет с пряниками. — Воронежские! Мои любимые.

— Из Воронежа? — удивился Чугункин. — Ты же, Тема, кажется, тверской! Где твой местечковый патриотизм? Где любовь к родному краю? И вообще — всем известно, что самые лучшие пряники делают в Туле…

— Ты попробуй, — повторил Жгутиков. — А «Воронежские» — это сорт такой, их у нас в Тверской губернии пекут.

— Прости, Тема, — Чугункин взял из пакета один пряник и осторожно надкусил его. — Однако!

— Я же говорил, — просиял Жгутиков.

— Слушай, обжора, ты про организацию работы хотел сказать, — напомнил Саркисян. — Давай скорее, пока нас с Артемом Ивановичем не разогнали на вызовы. Только — своими словами.

— Скорая привозит больного, или он поступает самотеком, лечащий врач принимает его и тут же обследует с ног до головы, а потом решает — дать пациенту коленом под зад, то есть отправить его на амбулаторное лечение или госпитализировать.

— Я понял, как они там, наверху, работают! — засмеялся Саркисян. — Сидят, смотрят «Доктора Хауса», а в перерывах между сериями пишут свои положения и инструкции с приказами.

Елена Сергеевна тихо, стараясь не стучать каблуками, отправилась в диспетчерскую. Принимать участие в заведомо бесперспективной дискуссии ей не хотелось. Тем более что дискуссия уже закончилась.

— Одиннадцатая бригада — вызов! Двенадцатая бригада — вызов! — прогремели динамики.

«А в Данилове есть что-то общее с Хаусом, — подумала Елена Сергеевна. — Характер, головные боли, и врач он, что называется, „от бога“».

В диспетчерской Сиротина и Санникова «учили специальности» стажерку, гоняя ее по категориям срочности повода к вызову.

— К первой категории срочности относятся следующие поводы, — Сиротина начала загибать пальцы, — все поводы с улицы и общественных мест, «авто» и поездная травма, упал с высоты, утонул, повесился, огнестрельные и ножевые ранения, электрическая травма, умирает, внезапно возникший приступ удушья, боли за грудиной в сочетании с холодным потом, резкой слабостью, тяжелые нарушения сердечного ритма, — пальцы начали разгибаться, — резкое повышение или снижение артериального давления, сопровождающееся болями в области сердца, нарушением ритма, нарушением сознания, острые отравления, анафилактический шок…

— Девочки, — вмешалась Елена Сергеевна, — зачем вы зачитываете новой сотруднице инструкции и приказы? Их она прочитает и сама. Вы лучше делайте упор на практические особенности, нюансы, чрезвычайные ситуации. Вот, например… — она замялась, вспоминая имя новенькой, — Инна, что вы будете делать, если у вас врач напьется во время работы? Вечером или в выходной день, когда ни меня, ни старшего врача нет на подстанции?

— Я сниму его с линии… — неуверенно ответила Инна, уставившись на заведующую большими, густо подведенными глазами.

«Девчонка — дура и рохля, — подумала Елена Сергеевна. — Никогда не станет толковым диспетчером».

— Как именно?

— Сообщу на Центр…

— Кому?

— Старшему врачу? — робко предположила Инна.

— Правильно — старшему врачу оперотдела или его помощнику. А что вы будете делать с пьяным доктором?

— Направлю на экспертизу…

— Куда? Как?

— Ну…

— Хорошо, а что вы сделаете с бригадой? Там же остаются водитель и фельдшер.

— Сниму с линии, — твердо ответила Инна.

— Зачем? — ужаснулась Елена Сергеевна. — Там же фельдшер и водитель! Пусть дорабатывают смену фельдшерской бригадой.

— Пусть, — покорно согласилась Инна.

— А если у вас, Инна, одна из машин сломается по дороге на вызов, то как вы будете действовать?

— Пошлю свободную машину, если такая будет забрать бригаду. Водитель вызовет аварийку, то есть техпомощь… Бригаду рассажу по другим машинам…

— А что еще? Что вы сделаете в первую очередь? — настаивала Елена Сергеевна.

— Сообщу на Центр?

— Да оставьте вы в покое Центр! — рассердилась Елена Сергеевна. — Подумайте головой!

— Не знаю… — растерялась Инна.

— В первую очередь вы передадите вызов, на который ехала сломавшаяся машина, другой бригаде! — Елена Сергеевна отчеканила каждое слово, чтобы смысл сказанного надежно закрепился в голове Инны.

«Нет, это не подарок! — заведующая укрепилась в своем мнении. — Туго соображает!»

— Отрабатывайте ситуации! — Елена Сергеевна покинула диспетчерскую.

За плотно закрытой дверью кабинета старшего врача царила тишина. Заведующая с трудом подавила желание резко открыть дверь и посмотреть, чем занят Дмитрий Александрович. Не стоит устраивать цирк на подстанции…

Дверь в кабинет старшего фельдшера по обыкновению была распахнута настежь. Надежда редко закрывала ее, утверждая, что при закрытой двери в ее кабинетике становится тесно и душно. Сидя за столом, старший фельдшер раскладывала пасьянс из выписанных сотрудниками рецептов, по которым списывались медикаменты.

Увидев заведующую, Казначеева обрадованно воскликнула:

— Елена Сергеевна! Легки на помине! — фамильярный намек, скрытый в этой фразе, неприятно покоробил Новицкую, но она не подала вида. — Полюбуйтесь-ка, как выписывает рецепты наш новый доктор.

Заведующая вошла в кабинет и взяла рецепт, протянутый старшим фельдшером:

— Действительно, Надежда Константиновна, — согласилась она, рассматривая каракули Старчинского. — То ли промедол выписан, то ли преднизолон, то ли вообще полиглюкин. И все цифры похожи на семерки. Оставьте, пусть перепишет. Я с ним поговорю.

— Дмитрий Александрович с ним уже разговаривал по поводу карт, — доложила Казначеева.

— И как?

— Карты стал писать разборчивее, рецепты — по-прежнему.

— Я поговорю с ним.

— А то ведь попадутся такие каракули на глаза Госнаркоконтролю — хлопот не оберемся!..

Против ожидания разговор с Прыгуновым вышел коротким и результативным.

— Я прекрасно знаю, что представляет собой Кочергин, — скривился Прыгунов, стоило только Елене Сергеевне затронуть больную тему. — Если бы у меня или у Валерия Иосифовича, не говоря уже о главном враче, сложилось бы мнение, что Кочергин потянет, то он бы сидел сейчас в вашем кресле, Елена Сергеевна. Но взять и вот так сразу вышвырнуть его вон, мы не можем. И перед людьми неловко, и по судам он нас всех затаскает. Нужно решать вопрос по справедливости и согласно Трудовому кодексу. Вы улавливаете мою мысль, дорогуша?

«Дорогуша» означало высшую степень расположения. Смысл же сказанного Прыгуновым был таков: «Хочешь избавиться от Кочергина — сама ищи или создавай причины».

— Улавливаю, Борис Ефимович, — улыбнулась Новицкая. — И сделаю все, как подобает.

— Только уговор — у меня никого не сманивать! — Прыгунов откинулся на спинку огромного пижонского кожаного кресла и погрозил Елене Сергеевне пальцем, идеальной ухоженности которого позавидовала бы любая женщина. — Ищите старшего врача в своей епархии. Кстати, насплетничаю. Кажется, вам симпатизирует Михаил Юрьевич! Ну-ну, не краснейте, хотя вам это очень идет, лучше скажите — чем вы его прельстили?

— Да мы практически незнакомы! — изумилась Елена Сергеевна. — Я его видела только во время совещаний и визитов на нашу подстанцию…

«Испорченный телефон» всегда работает с искажениями, на то он и испорченный. Главный врач посоветовал своему заместителю налаживать работу не тасуя кадры, тот сказал Прыгунову дословно: «главный не рекомендовал снимать только что назначенную заведующую», ну а в мозгу Прыгунова эта фраза зазвучала по-новому, наполнившись совершенно другим смыслом.

— Хитрите! — понимающе вздохнул Борис Ефимович. — Прячете карты в рукаве… Ну вам, Елена Сергеевна, виднее.

Новицкая ответила многозначительной улыбкой, не став разубеждать проницательного Бориса Ефимовича дальше. Если человеку хочется заблуждаться, то зачем ему мешать? Главное — ей разрешили вырвать с корнем больной зуб. Остальное — неважно.

— В следующую среду я уезжаю на три дня в Питер, — сказал на прощанье Прыгунов. — За меня останется Свиньина.

В Санкт-Петербурге должна была состояться всероссийская научно-практическая конференция, посвященная реформированию «скорой помощи».

— Счастливой поездки, — пожелала Елена Сергеевна.

Она тоже с удовольствием съездила бы на конференцию — прогулялась бы по Невскому, повидалась бы кое с кем из однокурсников и просто отвлеклась бы от этой повседневной рутины, ежедневной нервотрепки, но ее не включили в список делегатов от московской «скорой».

«Было бы весело отправить на конференцию Саркисяна и Чугункина, — подумала Новицкая. — О, они бы там развернулись!»

Глава пятнадцатая

Бог любит троицу

— Значит, нам с тобой укажут на дверь, так?

— Ты о чем, Петрович? — не понял Данилов.

Они только что выехали из гаража. Ферганский бульвар, пять, второй подъезд. Повысилось давление у женщины семидесяти двух лет.

— О реформе «скорой помощи»! — ответил Петрович. — У нас вся колонна гудит. Говорят, что врачей и водил со «скорой» погонят на хрен, а оставят одних фельдшеров. С правами. Ты мне только скажи, как он, фельдшер, одновременно будет и машину вести, и капельницу налаживать? Или они надеются многорукими индейскими богами штат укомплектовать?

— Индийскими.

— Что — индийскими?

— Индийский бог Шива многорукий.

— А! И правду говорят, что все станции и подстанции разгонят, а бригады будут при приемных отделениях стационаров?

— Примерно так.

— Ну дела! Слышь, Вер, скоро уступлю тебе баранку!

— Не торопись, — осадил Данилов. — До этого еще долго. Проект станет экспериментом, эксперимент будет долго обсуждаться, потом его начнут поэтапно внедрять… Напрасно ты со своими коллегами паникуешь, тем более что работа для водителей есть всегда.

— Не скажи, — вздохнул Петрович. — Развелось нашего брата как собак нерезаных…

— Потом врачебные бригады останутся, — добавил Данилов. — Только использоваться они будут по профилю, а вот на улицу будут выезжать исключительно фельдшеры.

— Скажешь — что бог не делает, все к лучшему?

— Доживем — увидим, чего раньше времени волну гнать. Я спокойно ожидаю перемен. Понравится — останусь. Не понравится — уйду.

— Куда?

— Да хотя бы и в поликлинику! — полушутя-полусерьезно ответил Данилов.

— Да ну ее к лешему, такую работу! — скривился Петрович. — Старух лечить!

— А тут у меня все сплошь молодые и красивые, — фыркнул Данилов. — Народ везде одинаков…

— Рано паникуешь, Петрович! — высунулась к ним Вера. — А то выучись на фельдшера и живи спокойно.

— Стар я на фельдшера учиться…

— Скажи лучше — крови боишься и покойников!

— А кто их, Вер, не боится? Все боятся, просто некоторые в этом не сознаются, а мне скрывать нечего. Вылезайте, приехали!

Диалог на вызове был достоин пера Достоевского.

— На что жалуетесь? — спросил Данилов, оценивая пульс сухонькой благообразной старушки, вылившей на себя не менее половины флакона духов «Красная Москва».

— Да на что мне, старой, жаловаться, милок? — заскулила та. — Мне давно уж в гроб пора…

— Разумеется, — машинально поддакнул Данилов, доставая тонометр и тут же, спохватившись, уточнил: — Что именно вас беспокоит?

— Да что меня, доктор, может беспокоить… — покачала головой старушка. — На восьмом десятке-то. Это я всех беспокою, давно уж на том свете меня ждут не дождутся, а я все живу…

Старушка еще раз вздохнула и поднесла к глазам беленький платочек, вытащенный из кармана фланелевого халата. Запах духов стал просто нестерпимым. Данилов закусил губу, чтобы не расчихаться, и измерил давление на свободной от утирания слез руке.

Давление оказалось на редкость хорошим — сто тридцать на восемьдесят.

— Так что же все-таки случилось у вас…

— Надежда Семеновна, — подсказала старушка.

— Да; что же случилось, Надежда Семеновна?

— Да что у меня, старой дуры, случиться может? Помирать давно пора, а смерти все нет…

— Смерть — это не по нашей части, — заметил Данилов. — Так что же у вас болит?

— Эх, милый, — Надежда Семеновна перестала тереть глаза. — Это у старика моего болело, ох и болело. Десять лет тому, как отмучился. В земле отдыхает, да меня поджидает. Вот бы и мне к нему поскорей…

— Маразмус, — негромко сказала Вера над ухом Данилова.

— Куда ж без него, родимого! — ответил Данилов.

— Вот-вот! — оживилась Надежда Семеновна, неверно истолковав последнюю фразу Данилова. — Куда ж мне без старика-то моего…

— Так, значит, все у вас хорошо, Надежда Семеновна?

— Какой там «хорошо», доктор! Говорю же — пора мне на тот свет, за грехи свои перед Богом ответ держать… — Надежда Семеновна истово перекрестилась. — Чего ж в этом хорошего?

— Раздевайтесь! — потребовал Данилов.

— Заче-е-ем? — искренне удивилась старушка.

— Осмотрю вас.

— Чего там смотреть? — пригорюнилась Надежда Семеновна. — Кожа да кости и все в морщинах. Вон у тебя помощница какая ладная да справная. Ее и раздевай, а меня не трожь!

— Старые люди знают, что говорят! — прошелестел над ухом Данилова игривый Верин голосок.

— Надежда Семеновна! — Данилов добавил в голос строгости. — А зачем вы «скорую помощь» вызвали?

— Как — зачем?! — Маленькие глазки расширились от изумления. — Бессонница у меня, укольчик бы. Димедрол мне хорошо помогает, сплю с него сутками.

— Вера, сделай, пожалуйста, одну ампулу димедрола внутримышечно, — попросил Данилов.

— Ну, наконец-то, — с облегчением вздохнула Надежда Семеновна. — Ты, милок, не сердись на мои слова, но для доктора ты малость туповат. Измучил меня всю своими вопросами!

— Извините, Надежда Семеновна, — Данилов улыбнулся и развел руками. — Больше такого не повторится.

— Поглядим, — проскрипела пациентка, переворачиваясь на живот и задирая халат. — Ты там, милая, слегка трусы приспусти и коли!

— Плавали — знаем! — успокоила ее Вера.

По дороге на следующий вызов — подземный переход у станции метро «Рязанский проспект», мужчина пятьдесят, травма ноги, Данилов вдруг улыбнулся, что было сразу же замечено бдительным Петровичем.

— Что такое? — обернулся тот.

— Да так, вспомнил одно из своих первых дежурств. С Пимановым и фельдшером Комаровым…

— Помню таких, — подтвердил Петрович. — Пиманов потом в бомбилы подался, а Мишка Комаров сейчас в шестьдесят третьей врачом приемного отделения трудится.

— Там же, тогда же… Мужчина с травмой ноги в этом же переходе. Подъехали, спустились, видим, у стены сидит пропитой алкаш, а при нем — сержант, который нас и вызвал. Алкаш чуть ли не плачет, на ногу жалуется, болит мол. Мы с помощью сержанта подняли его в машину, уложили на носилки и занялись им вплотную. Нога, оказывается, болела уже две недели, а сегодня он вышел за очередной бутылкой и свалился от боли в переходе. Осмотрел ногу, нога оказалась та еще — отек и гиперемия левой голени, болезненность при пальпации по краям, да еще он вспомнил, что заболел после того, как провалялся всю ночь на сырой земле.

— Рожа! — с ходу поставил диагноз Петрович.

— Ты, Петрович, готовый фельдшер! — похвалил его Данилов. — Тебе и учиться не надо — можешь сразу экзамен по специальности держать!

— Хорош прикалываться! Рассказывай дальше.

— Дали нам место во второй инфекционной, и поехали мы на Соколиную Гору. Привезли, дождались своей очереди, заложили страдальца в бокс и ждем, когда нам за него распишутся. Но человек предполагает, а судьба смеется. Сняли там наш диагноз рожи. Коллегиально — два врача и заведующая. Поставили ему тромбоз глубоких вен левой голени…

— Без хирурга? — уточнила Вера.

— Без. Под вопросом. Делать нечего — отзвонился я на Центр и взял место в сто шестьдесят седьмой больнице. Там…

— Сняли хирурги тромбоз и снова поставили рожу! — Я выпалила Вера.

— Ты читаешь мои мысли, волшебница! — восхитился Данилов. — Так оно и было. Только заведующий сосудистой хирургией подстраховался — терапевта пригласил. Терапевт оказался ушлым мужиком — диагноз «рожистого воспаления» восстанавливать во избежание скандала не стал, а поставил дерматит неясной этиологии. И потащились мы из сто шестьдесят седьмой чуть ли не на Полежаевскую, в пятьдесят вторую больницу. Там нашего клиента наконец-то приняли, правда с диагнозом чесотки, а не дерматита, и я попутно нашли у него в голове вшей, которых я по неопытности пропустил. Пришлось еще на санобработку ехать, на Ярославское шоссе. Это был мой рекордный вызов. За все про все — двенадцать с половиной часов!

Сегодня все оказалось гораздо проще. Мужчину с растяжением связок правого голеностопного сустава Данилов доставил в травмпункт, после чего получил распоряжение возвращаться на подстанцию.

Карты судьбы неожиданно легли так, что в районе наступил настоящий «тихий час» — в гараже подстанции стояло три машины.

— И двенадцатая здесь, и четырнадцатая, и шестнадцатая, — Петрович от изумления чуть не врезался в стену. — Такое затишье не к добру. Определенно — не к добру!

И ведь накаркал, добрая душа. Только немного не так, как сам ожидал.

К Данилову, только усевшемуся в кресло в комнате отдыха, подошел доктор Сафонов.

— Вольдемар, — позвал он, — пойдем-ка на кухню, дело есть!

— Какое? — открыл глаза Данилов.

Сафонова знали как болтуна, фантазера и вообще пустого человека. Врачом он тоже был никудышным — мало знал, но много пыжился.

— Важное! — Сафонов заговорщицки подмигнул. — Пойдем быстрей, пока все здесь.

— Пошли.

Данилов с сожалением вылез из кресла.

Все — доктора Бондарь и Пыжненко и фельдшер Сорокин — уже сидели на кухне. Бондарь с Сорокиным тешились чайком, а Пыжненко лениво (она все делала лениво, как бы нехотя) грызла сушки, рассыпанные перед ней на поцарапанной пластиковой поверхности стола.

— Присаживайся! — играя роль хозяина, Сафонов затворил за собой дверь и указал Данилову на один из свободных стульев.

Данилов сел.

— Лучшие люди нашей подстанции решили обратиться к главному врачу с жалобой на действия нашей новой заведующей, — без предисловий заговорил о деле Сафонов, усаживаясь за самый дальний стол у окна.

«Да тут заговор, — удивился Данилов. — А я-то им зачем?»

— Сейчас я зачитаю текст жалобы, а потом вы ее подпишете…

— Если будем согласны с ней! — уточнил Бондарь.

— Естественно! Ну, начнем. «Уважаемый Михаил Юрьевич! Обратиться непосредственно к вам нас заставили новые порядки, установленные на нашей подстанции недавно назначенной заведующей Е. С. Новицкой. Суть проблемы в том, что к нам вместо опытного и грамотного руководителя пришла некомпетентная выскочка и самодурка. Именно — выскочка и самодурка, которая за неполный месяц своего пребывания в кресле заведующей буквально издергала и затерроризировала весь коллектив подстанции…»

— Помедленнее и с выражением! — от нетерпения и любопытства Борька Сорокин позабыл про свой чай.

— О’кей! — важно кивнул Сафонов и продолжил: — «Прием — сдача смены превратилась в пытку. Проверяя целостность простыней на просвет, мы теряем драгоценное время, опаздывая к нашим пациентам. Каждая „пятиминутка“ проходит под начальственные крики, из которых нам становится ясно, что мы все уроды и кретины, которые не умеют и правильно лечить больных, и грамотно оформлять карты вызова».

— Сильно! — впечатлился Бондарь.

— Слушай дальше, — многозначительно обронил Сафонов. — «Криками и оскорблениями „стимулируются“ как молодые и неопытные сотрудники, так и грамотные специалисты со стажем. Мы стараемся придерживаться нормативов и прекрасно помним, что должны находиться на вызове десять минут, если не проводим никакой терапии, пятнадцать минут, если даем пациенту таблетку или спрей, двадцать пять минут, если лечим уколами и до сорока минут, если ставим капельницу или восстанавливаем ритм. Но бывают же исключения из правил, все люди разные, и то же новокаинамид на всех действует по-разному. Заведующую не интересуют детали — она придирается к любому пустяку, лишь бы козырнуть своей властью, причем на закономерные вопросы о возможных жалобах населения, могущих последовать вслед за таким скоропалительным лечением, наша заведующая заявляет: „Будут жалобы — уволю всех! Отправитесь на исторические родины, коров пасти!“»

— Чисто Булгаков! — заржал Сорокин, опасливо оглядываясь на Данилова.

Данилов молча слушал. Его, как и всех остальных, очень интересовало продолжение. Какие еще небылицы предстоит услышать.

— Булгаков отдыхает! Нервно курит в углу туалета! — ухмыльнулся Сафонов. — «Надо заметить, что сама Новицкая — не коренная москвичка, она родилась и выросла в Великом Новгороде. Но это не мешает ей обзывать сотрудников, приехавших из других регионов, „мухосранскими ублюдками“. Кстати, наша заведующая вообще большая любительница крепких выражений. И выговоров, которые следуют один за другим. Никакие объяснения во внимание не принимаются. Так, например, из-за постоянного допуска на подстанцию посторонних лиц у врача В. А. Данилова пропал кардиограф. Доктор Данилов не отказывался от компенсации Станции материального ущерба, но тем не менее ему был объявлен строгий выговор с занесением в личное дело. Другой из врачей подстанции — В. Г. Бондарь получил строгий выговор за то, что больной, которого он доставил в стационар с диагнозом „острый аппендицит“, самовольно покинул Приемное отделение, после того как был принят дежурным врачом. Заведующая почему-то сочла эту госпитализацию необоснованной…»

— Вычеркни меня, — потребовал Бондарь. — Ни к чему поднимать этот случай…

Доктор Пыжненко встала и, не проронив ни слова, вышла. Несъеденные сушки остались лежать на столе.

— И не подумаю! — Сафонов небрежным взмахом руки откинул назад волосы, упавшие на глаза и продолжил чтение: — «За каждую, даже самую незначительную провинность нас обязывают писать подробнейшие объяснительные. Особенно достается тем, с кем у новой заведующей есть личные счеты. Так, например, уже упоминавшийся выше доктор В. А. Данилов, к которому заведующая испытывает сильную личную неприязнь…»

— Хватит! — Данилов встал и неторопливо подошел к Сафонову. — Отдай мне этот пасквиль!

— Еще чего! — вскочив на ноги, Сафонов грубо оттолкнул руку Данилова. — Мы с Дмитрием Александровичем два часа над ней корпели, а ты «отдай»! И потом — что ты взбухаешь? Сначала дослушай до конца. Там же не против тебя, а за тебя написано!

— Отдай! — обеими руками Данилов взял Сафонова за грудки и выволок из-за стола в проход. — Отдай, сволочь!

Присутствовавшие при чтении остались сидеть на своих местах, откуда и наблюдали за развитием конфликта.

— На, подавись! — Сафонов швырнул скрепленные металлической скрепкой листы на пол. — Псих!

Данилов разжал пальцы, отпуская оппонента на свободу, и, подняв жалобу, разорвал ее напополам.

— Будьте же людьми, черт бы вас побрал! — призвал он, выбрасывая скомканную бумагу в мусорное ведро.

— На себя посмотри, контуженный Ланселот! — огрызнулся Сафонов, усаживаясь за стол. — Взял и все удовольствие испортил.

— Это — не удовольствие! — Данилов снова подошел к Сафонову и горой навис над ним. — Это — подлость и гадость! Это — мерзость!

— Владимир Андреевич! — подал голос Бондарь. — Давайте не забывать, что есть какие-то рамки…

— Вот и я об этом! — обернулся к нему Данилов. — А то, что вместе с Лжедмитрием накарябал Виталик, напрочь выходит за все мыслимые рамки. Такой чудовищной лжи я еще никогда не слышал! Попробуйте только отправить это письмо Гучкову!

— Попробуем и тебя не спросим! — вскакивая на ноги, крикнул Сафонов. — Нашелся указчик!

Несколько капель слюны, вырвавшихся из его рта, долетели до даниловского лица.

Данилов вытер щеку тыльной стороной ладони, подошел к Сафонову, не сводя глаз с его левой скулы, размахнулся и точным ударом, в который вложил всю силу, отправил Сафонова в угол.

Отправил со всеми полагающимися звуковыми эффектами — грохотом переворачивающегося стола, жалобным вскриком жертвы и мягким ударом тела о стену. Впечатавшись в угол, Сафонов мягко сполз вниз и сел на пол, потряхивая головой с широко раскрытыми глазами.

— Добавить? Или достаточно? — прищурился Данилов.

В душе его вскипало веселое лихое бешенство, которое былинные сказители величали не иначе как «удаль молодецкая». Славное состояние, чем-то родственное блаженству, когда ты уверен, что поступаешь правильно и все у тебя получится.

Наградив Данилова злобными осуждающими взглядами, Бондарь и Сорокин бросились к Сафонову и помогли ему подняться.

— Теперь ты спекся, Данилов! — осклабился Бондарь. — Телесные повреждения средней тяжести, нанесенные из хулиганских побуждений при свидетелях. Три года будешь в лагере санитарить, если не пять!

— Что здесь происходит? Почему на подстанции все время что-то происходит?!

Елена Сергеевна подошла к уже стоящему на ногах Сафонову и впилась глазами в его побагровевшую физиономию.

— Доктор Данилов ударил доктора Сафонова, — кратко пояснил Бондарь.

— Как — ударил? — опешила Елена Сергеевна.

— Кулаком, сильно, жестоко, — ответил Сорокин. — Один раз.

— Виталий Федорович, с вами все в порядке? — заведующая окинула Сафонова взглядом и сокрушенно покачала головой.

— Все в порядке, Елена Сергеевна, — Сафонов осторожно ощупал место, в которое пришелся удар.

— Надо лед! — Бондарь бросился к холодильнику.

— Владимир Александрович! — В голосе заведующей зазвенела закаленная сталь. — Что вы себе позволяете?! Почему вы ударили коллегу?! Вы пьяны?!

— Я трезв, как стеклышко! — ответил Данилов.

— Почему вы ударили доктора?

— Мы не сошлись во мнениях по одному богословскому вопросу! — попробовал пошутить Данилов.

— Я жду объяснительную! — сказала Елена Сергеевна, принюхавшись к дыханию Данилова и не найдя в нем запаха алкоголя.

На всякий случай она заглянула ему в глаза, проверяя состояние зрачков. Получилось совсем как в былые времена, с той лишь разницей, что тогда она искала одобрения, а сейчас — признаки наркотического опьянения.

— Может быть, лучше заявление об уходе? — предложил Данилов.

— Объяснительную! Или я неслышно сказала?! — Глаза заведующей сузились и превратились в щелки. — Вы не уйдете просто и тихо по вашему желанию, Владимир Александрович! Вас уволят по статье, чтобы на новом месте работы вам было бы неповадно так себя вести.

На трель наладонника все трое выездных врачей сунули руки в карманы, но голос диспетчера успел уточнить раньше:

— Шестьдесят два — одиннадцать, «авто»! Одиннадцатая бригада — «авто»!

— Мне пора! — Данилов изобразил на лице вежливую улыбку и почти выбежал в коридор.

Впервые в жизни он с радостью спешил на «авто»…

До конца смены он доработал спокойно и даже безмятежно, наслаждаясь каждой минутой последних своих суток на «скорой». Все было как всегда, и в то же время немного иначе, потому что — в последний раз.

Данилов не сомневался в том, что приказ о его увольнении будет подписан в ближайшие сутки. Он не знал лишь одного — дадут ему возможность уйти «по собственному желанию» или же уволят по инициативе администрации, как обладателя трех выговоров. В благородстве администрации Данилов сильно сомневался, поэтому в душе склонялся ко второму варианту.

Увольнение не по «собственному желанию», разумеется, снижало перспективы последующего трудоустройства, но Данилов был уверен, что куда-куда, а в участковые врачи его возьмут.

Работу на участке он рассматривал не как «проходной», а как вполне подходящий для себя вариант. Во-первых, не было в этой работе унылой скуки стационаров. Во-вторых, при переходе сохранялись надбавки к зарплате за особые условия труда, только в поликлинике они назывались не «колесными», а «участковыми». В-третьих, как и подстанцию, поликлинику можно было подобрать поближе к дому. Таскаться каждый день на работу и с работы через всю Москву — разве можно вообразить себе худшую участь?

Много бумажек и всякой писанины? Зато не бывает ночных дежурств! С каждым годом бессонные ночи даются все труднее. Ладно еще дежурства в стационаре. Сухо, тепло, светло, весь «район» в пределах одного блока, одного отделения или одного корпуса. Это не под проливным дождем и не в лютый мороз рассекать по Москве, в доброй трети случаев работая под открытым небом. Да и по участку бегать сподручнее и на вызовах так выкладываться не надо. Осмотрел, выслушал, выписал рецепты и попрощался. Ну, а если что не так — набрал «ноль три» и вызвал к больному бригаду! Пусть другие стоят часами в пробках, гадая «довезем — не довезем».

Другие… Данилов посмотрел на часы. Пять сорок две. Еще два часа восемнадцать минут и все! Точка!

— Петрович, тормозни возле супермаркета, — попросил Данилов.

— А надо? — усомнился в целесообразности подобного действия Петрович, уже явно знавший о недавней «битве титанов» на кухонном плацдарме. — Ты лучше потом, по дороге домой сам зайдешь…

— Потом — суп с котом! — раздражение накатило вместе с головной болью. — Тебе что — трудно?

— Легко!

Петрович в сердцах так надавил на тормоз, что Данилов слегка приложился лбом к переднему стеклу, а сладко спавшая в салоне Вера, чуть не слетела с кресла на пол.

— Что случилось?! — крикнула она из салона.

— Остановка «магазин»! — прогнусавил Петрович. — Следующая остановка «Отдел кадров».

— Тут ты прав! — согласился с ним Данилов, потирая лоб. — Я мигом!..

Вернулся он с двумя пакетами в руках. Один, в котором была литровая бутылка самой дорогой водки из ассортимента супермаркета, Данилов протянул Петровичу, а другой — с бутылкой марочного портвейна и коробкой шоколадных конфет, достался Вере.

— Это что такое? — Петрович достал бутылку и присвистнул от удивления. — Ну ты даешь!

— Владимир Александрович, это по какому случаю такие презенты? — поддержала водителя Вера.

— По случаю надвигающегося расставания, — ответил Данилов.

Посмотрел на Петровича, сидевшего с бутылкой в одной руке и пакетом в другой, и сказал:

— Можно ехать, командир!

— Поехали! — Петрович сунул бутылку в пакет и убрал презент под сиденье.

До подстанции молчали, но, выключив зажигание, Петрович не выдержал.

— А может, еще все и обойдется? — предположил он.

— Навряд ли, — ответил Данилов, открывая дверцу.

— Жаль, — вздохнул Петрович. — Привык я к тебе…

— Я тоже привык, — ответил Данилов.

— Мужики! — поддела их Вера. — Хватит лирики. Вы еще обнимитесь и расплачьтесь, а я буду вас утешать и вытирать вам сопли! Можно подумать, что не в одном городе живете! Будете в гости друг к дружке ходить, на рыбалку вместе ездить!

— Раньше девки душевные были, не то что сейчас! — Петрович подмигнул Данилову.

Сдав Люсе карты вызовов, Данилов спросил:

— Парочка чистых листов бумаги найдется?

— Для вас — все что угодно! — улыбнулась Люся, открывая ящик стола.

— Почему такое расположение? — от толстой пачки, протянутой Люсей, Данилов отделил два листа.

— Люблю мужчин, способных на поступки! Раз — и в морду! Это здорово, когда мужик — мужик, а не глиста!

— Еще одна такая фраза — и мне придется на тебе жениться! — Данилов примостился на краю Люсиного стола и начал писать.

Заявление об уходе по собственному желанию он написал без проблем, а вот над объяснительной призадумался. В конце концов, под положенной канцелярскими правилами «шапкой» Данилов написал всего одно предложение.

«В силу обстоятельств моя рука вошла в контакт с лицом врача Сафонова В. Ф. О чем я нисколько не сожалею».

Расписался, поставил дату и попросил Люсю:

— Передай завтра начальству, ладно?

— Передам, — ответила Люся. — Чашечку кофе?

— Лучше вызов, — серьезно ответил Данилов. — Что-нибудь такое, чтобы до восьми утра время пролетело незаметно.

Недаром в Библии сказано: «Всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Минутой позже одиннадцатая бригада, единственная из свободных, отправилась на помощь в соседний район. На Тихомирском бульваре наряд милиции обнаружил мужчину без сознания.

После осмотра Данилов поставил диагноз закрытой черепно-мозговой травмы с отеком мозга и отвез бедолагу в реанимацию сто пятнадцатой больницы.

Там как раз дежурил знакомый доктор — Кирилл Евгеньевич.

— Катетеры нужны? — спросил он, расписываясь в приеме больного.

— Спасибо, есть пока, — ответил Данилов.

На самом деле он израсходовал весь свой запас катетеров, но зачем они теперь?

Сев в машину, Данилов посмотрел на часы и полез за наладонником. До конца смены оставалось одиннадцать минут. Теоретически, а зачастую и практически, вызов можно получить и за пять минут до конца смены, но сегодня одиннадцатой бригаде разрешили вернуться на подстанцию.

— Вруби «светомузыку», Петрович! — попросил Данилов.

Напоследок хотелось покуражиться, а по окончании дежурства — расслабиться, как следует.

Петрович не стал возражать. Последнее желание, как-никак…

На сдачу смены доктору Могиле у Данилова ушло две минуты, на переодевание — еще три. Сафонова он увидел издали. Тот выглядел неплохо, даже синяка на физиономии не было заметно.

«Запудрил», — решил Данилов.

На выходе ему преградил путь старший врач:

— Вы куда? А конференция?

— Я работаю до восьми ноль-ноль! — Данилов грубо оттеснил его плечом. — До свидания!

— До свидания! — машинально ответил Лжедмитрий, не догадываясь, что целостность его дорогой оправы только что подверглась большому, можно сказать — огромному, риску.

Глава шестнадцатая

Идиот

Расслабуха удалась на славу. Для начала Данилов загрузился в кафе к Вазгену, где под сочные, брызгающиеся обжигающе горячим бульоном хинкали выпил изрядно водочки.

— У вас сегодня лицо уставшего человека, — посокрушалась знакомая официантка.

— Я с дежурства, — Данилов провел по лицу рукой, словно желая стряхнуть печать усталости, но только укололся об отросшую за сутки щетину.

— Тогда подкрепитесь и спать! — посоветовала добрая женщина.

— Так я и сделаю, — пообещал Данилов.

Из кафе он вышел сытым, без головной боли и, как ни странно, трезвым. Водка не брала его сегодня. Причина, вне всякого сомнения, крылась во взвинченном состоянии. Если во время дежурства помогала отвлечься работа, то во время отдыха спасаться было нечем.

— Ну, погоди! — пообещал себе Данилов. — Будет и на твоей улице праздник!

Праздник сам по себе не приходит, его надлежит выстраивать и выстраивать грамотно. В пивном ресторане, расположившемся на «насиженном» месте (еще с советских времен на этом месте существовала пивная, отчего-то прозванная в народе «Три поросенка»), он выпил две кружки пива, снабдив каждую рюмкой кедровой настойки.

Выйдя из прокуренного зала на свежий воздух, Данилов всей душой и всем своим телом ощутил приближение праздника. Радость проявлялась во всем — в улыбках девушек, в слабом ласковом ветерке, в солнечных бликах, прыгавших повсюду. Даже милицейский патруль, проверявший документы у двух среднеазиатской наружности гостей столицы, делал это как-то добродушно, если не гостеприимно.

Приветствуя мир все увеличивающейся в размерах улыбкой, Данилов дошел до остановки и сел в тут же подкативший троллейбус.

Не доезжая одной остановки до дома, он вышел из троллейбуса, свернул с шумного Рязанского проспекта за угол ближайшего дома и наискосок, дворами, вышел к еще одному заведению — пельменной, в которой всегда был хороший выбор напитков.

Сто пятьдесят грамм коньяка, выпитые прямо у барной стойки, сделали свое дело. Праздник пришел, и, как всегда казалось поначалу, пришел, чтобы остаться с Даниловым навсегда.

В ларьке возле своей семиэтажки Данилов купил эскимо и с наслаждением уплел его, укрывшись от солнца под раскидистым кленом. За едой он прикидывал, сколько лет может быть этому, знакомому ему еще с детских лет дереву, и наконец решил, что не менее семидесяти.

Ровно в полдень перед Светланой Викторовной предстал сын, которого она уже собиралась разыскивать. Сын был нетрезв и перепачкан мороженым.

— Извини, ма, батарейка у мобильника села… — привычно соврал Данилов.

Телефон он на дежурстве обычно оставлял в шкафчике выключенным и сегодня попросту не захотел его включать.

— Детский сад! — высказала свое неодобрение Светлана Викторовна, поворачивая ручку замка.

— Почему? — решив, что нагибаться в таком состоянии не стоит, Данилов освободился от кроссовок, не помогая себе руками, повесил сумку на вешалку и посмотрел на мать взглядом человека, которому нечего скрывать.

— Потому что в твоем возрасте полагается быть перемазанным женской помадой, а не мороженым.

— Сейчас помада не мажется, — с наигранным сожалением ответил Данилов. — Я проверял.

— Завтракать будешь?

— Обедать, — поправил Данилов и добавил. — Как проснусь, но вот кофе конечно же выпью.

Он долго стоял под душем, чередуя холодную и горячую воду, затем побрился, почистил зубы и появился на кухне, сияющий, как только что отчеканенная монета.

— Тебе дали премию? — спросила мать, снимая с плиты джезву.

Джезвы у Данилова были правильные — медные, вылуженные изнутри. Алюминиевых посудин для варки кофе он не признавал.

— Мне дадут выговор, — ответил сын.

— За что?

— За драку на подстанции.

— О, господи! — Рука, наливавшая кофе в чашку, дрогнула, и несколько капель темно-коричневого, почти черного, напитка пролилось на деревянную столешницу. — За что подрались-то?

— Да, собственно и не подрались, — Данилов придвинул к себе чашку, — просто я дал в морду одному из коллег, чье поведение меня раздражало.

— Учись себя сдерживать, — посоветовала мать. — А то… Знаешь, как говорят: «Лиха беда начало». Привыкнешь выражать свое мнение подобным образом и сорвешься с катушек.

— Не сорвусь. — Кофе разлилось внутри живительной влагой, Данилов даже простонал от блаженства. — Мне этот метод самому не нравится, но что поделать, если некоторые… Впрочем, ладно.

— Ладно — прохладно, — поколебавшись, Светлана Викторовна налила и себе кофе, ровно столько, чтобы прикрыть дно чашечки, и уселась напротив сына. — И на радостях после драки ты напился? Или напился, а потом подрался.

— Фу, как это банально — пьяная драка, — Данилов скривил губы. — Я дерусь только на трезвую голову. Напился я совершенно по другому поводу.

— Какому?

— Секретному! — Данилову еще в семь лет надоели материнские допросы, устраиваемые по любому поводу. — Давай перестанем играть в «Следствие ведут знатоки», а? Хватит вопросов!

— Еще кофе? — неисправимая Светлана Викторовна задала новый вопрос.

— Давай, — согласился сын. — Гулять так гулять!

После кофе он ушел в свою комнату, распахнул двери, ведущие на балкон, впуская свежий воздух, взял в руки футляр, в котором хранилась скрипка, сел на диван и долго не открывал футляра, предвкушая любимейшее из развлечений и размышляя о том, что бы сейчас сыграть. Наконец открыл, достал скрипку со смычком и за полчаса исполнил несколько отрывков из «Времен года» Вивальди, сознательно выбирая места потруднее.

Окончив играть, Данилов убрал скрипку и растянулся на диване, намереваясь хорошенько, как сам выражался, «задать Храповицкого», но сон его был недолгим.

— Володя! — Светлана Викторовна старалась не будить сына после суток, а если и делала это, то только по серьезному поводу. — Володя! Тебе с работы звонят!

— Кто? — не разлепляя век промычал Данилов.

— Ты считаешь удобным спрашивать? — Светлана Викторовна ткнула его трубкой радиотелефона. — Ответь и узнаешь!

Поняв, что насилие неизбежно, Данилов смирился и взял трубку.

— Да! — сказал он, поднося ее к уху. — Данилов слушает.

Светлана Викторовна ушла к себе.

— Идиот! Скотина! Сволочь! — Он не сразу узнал, кому из женщин принадлежит этот голос.

Ничего не шелохнулось в душе Данилова, и призраки прошлого не начали рваться на свободу. Было только удивление — за что его так ругают? Что он мог сделать?

«Сафонов умер от кровоизлияния в мозг, вызванного ударом, и это звонит его жена!» — обожгла было безумная догадка, но Данилов сразу вспомнил, что Сафонов холост.

— Ты всю жизнь вынуждаешь меня совершать идиотские поступки! И в молодости, и сейчас!

Картина прояснилась.

— Чего еще можно ждать от идиота, Елена Сергеевна?

Данилов был воплощением хладнокровия.

— Ты не мог сказать, как было дело?! Рассказать мне про жалобу?! Почему я должна узнавать подробности от Оксаны Даниловны?! Почему ты передал мне свою объяснительную через кого-то?! Почему не пришел сам?!

— Я теряюсь от такого обилия вопросов, — вздохнул Данилов. — А заявление вам Люся передала?

— Я порвала и объяснительную, и заявление!

— Жаль, — Данилов снова вздохнул. — А я только нашел себе непыльную работенку в нашей поликлинике! Там очень вежливый главный врач. Мне он понравился. Никогда не тыкает подчиненным и не хамит им. Весьма достойный человек!

— Да катись ты к …! — назвав один из самых распространенных, известных всем в России адресов, который тем не менее нельзя найти на карте, Елена Сергеевна отсоединилась.

— Года меняют лица… — сказал трубке Данилов. — Или как там было у классика?

— Ту-ту-ту… — отвечала трубка.

Данилов нажатием кнопки отключил ее, положил на пол рядом с диваном и снова заснул.

Проснулся он через три с половиной часа, свежим и бодрым, впору снова на работу идти.

«Что теперь будет с работой? — подумал Данилов. — Однако — ситуация».

Вспомнив, что сегодня на полусуточной двенадцатой бригаде работает Эдик, он решил попозже вечерком, около половины двенадцатого, позвонить ему.

— Володя! Обед на столе! — позвала Светлана Викторовна.

На кухне Данилова ждала лазанья.

— Давно мы не ели итальянской еды! — радостно потирая руки, Данилов сел за стол и схватил в руки вилку с ножом.

По размеру лазаньи было видно, что перед ним не разогретый полуфабрикат, а приготовленное матерью блюдо. Светлана Викторовна обожала делать всяческие начинки.

— С чем сегодня? — с видом истинного гурмана осведомился Данилов.

— Телятина и грибы, — ответила мать.

— М-м-м! — подобно дирижеру, начинающему концерт, Данилов взмахнул приборами над тарелкой.

— Добавки? — спустя три минуты предложила Светлана Викторовна.

Сын молча кивнул, не имея никакой возможности говорить с набитым ртом…

За кофе Светлана Викторовна не выдержала и поинтересовалась:

— Володя, зачем тебе звонили с работы?

— Напутал с картами вызовов, — соврал Данилов, не желая начинать долгого разговора, чреватого появлением головной боли. — Записал не то и не туда.

— А кто звонил?

— Диспетчер Сиротина.

— Такая настырная! — Светлана Викторовна осуждающе поджала губы. — Я говорю, что ты только что лег спать, а она мне: «Будьте любезны, разбудите Владимира Александровича». Слушай, а откуда она знает, как меня зовут?

— Кто ж на подстанции не знает, как тебя зовут? — развел руками Данилов. — Я же постоянно о тебе рассказываю!

— И что же ты рассказываешь?

— Например, про то, как вкусно ты готовишь!

— Льстец и лгун! — припечатала Светлана Викторовна, но дальше продолжать разговор не стала — вот-вот должен был начаться один из множества ее любимых сериалов.

Как только на кухне заработал телевизор, Данилов отправился в свою комнату с недопитой чашкой кофе. История двух родных сестер, разлученных с рождения, которым по замыслу коварных сценаристов, было суждено встретиться не раньше сто пятидесятой серии, не интересовала его совершенно.

Однако посмотреть какой-нибудь фильм хотелось. Из своих, любимых. Данилов порылся в своей фильмотеке и остановился на старой доброй «Касабланке».

Когда Рик вместе с Луи скрылся в тумане, сказав: «Я думаю, Луи, это начало прекрасной дружбы», Данилов переключил телевизор на один из каналов, где как раз передавали сводку спортивных новостей, а после прогноза погоды вышел в коридор, за мобильником, который так и остался лежать в сумке. По пути заглянул в комнату матери, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Вернувшись к себе, включил телефон и нашел в записной книжке номер Эдика.

— Вова, приветствую! — в голосе Эдика сквозило удивление.

— Привет! Я не очень поздно?

— Да нет, я поужинал и сижу, балдею под соул.

— Как дежурство?

— Нормально! — тоном старого морского волка доложил Эдик. — Астматический статус, некупируемая мерцалка, ножевое ранение грудной клетки с пневмотораксом и еще так, по мелочи.

— А как там дела на подстанции?

— О! — вдохновился Эдик. — Я сам не застал, по вызовам мотался, но Валька Санникова рассказывала, что Новицкая устроила с утра натуральный Перл-Харбор…

— Чего устроила?

— Перл-Харбор! Разгром!

— А, понял. Кого громили?

— Кочергина.

— Сильно?

— В куски порвала, говорят. Потом, говорят, Кочергин к Сыроежкину уехал. То ли на взбучку, то ли за поддержкой. Короче — все говорят, что быть у нас новому старшему врачу.

— Кому — не говорят?

— Из своих обсуждаются две кандидатуры — ты и Федулаев.

— Скажешь тоже — я, — рассмеялся Данилов.

— Так народ говорит, — ответил Эдик. — По мне — так оба кандидата не фонтан…

— А кто — фонтан? Ты?

— Жгутиков!

— Тёма? — Данилову показалось, что он ослышался. — Но почему?

— Покладистый флегматик — пофигист, — пояснил Эдик. — Не начальник, а мечта. Сказка! Песня!

— Власть портит людей, — возразил Данилов. — Войдет Артем Иванович во вкус, проникнется собственной значимостью и начнет нас тиранить. Из таких покладистых пофигистов самые ужасные самодуры и получаются. Больше не было новостей?

— Нет.

— Ну, тогда пока. Слушай соул.

— Пока.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мать, Данилов прошел на кухню, сварил себе двойную порцию кофе и вернулся с ним в свою комнату. Поставил чашку на стол, уселся за него и включил компьютер, намереваясь от души побродить по бескрайним просторам Интернета.

Как обычно начал с сайта fershal.com — неформального сайта московской «скорой помощи». Почитал новости и байки из свежих и перешел к чтению записей в блогах. Сам он не вел дневника в сети, но кое-какие дневники почитывал. Среди его любимых авторов были не только врачи, но и путешественники, и журналисты, и музыканты, и писатели, и даже кулинары, хотя сам Данилов готовить не любил. Стоять у плиты — одно, а вот читать чей-то вдохновенный рассказ о приготовлении плова — совсем другое.

Насладившись просмотром новых фотографий матерого путешественника Самсона Воли, только что вернувшегося из Израиля, Данилов перешел к отчету другой, менее известной любительницы странствий о поездке в малопосещаемый туристами Бангладеш, затем увлекся чтением записей питерских рок-музыкантов, одного из которых, Елисея Тарабана, Данилов даже знал лично. Довелось как-то лечить корифея гитарных струн от последствий неумеренного употребления горячительных напитков во время московских гастролей.

Любопытства ради, Данилов запустил в разных поисковых системах поиск по Елене Новицкой и Елене Морозовой, но ничего не нашел — попадались одни только тезки Елены.

В четвертом часу Данилов наконец-то отлип от компьютера, выключил его и не раздеваясь улегся на диван. Такой мелочью, как постельное белье, он тоже пренебрег.

Сны в эту ночь ему снились дурацкие. То он видел себя торгующим подержанными кардиографами на выхинском рынке, то учил летать соседского кота и, кажется, добился успеха… Под конец ему приснилась Елена. Совершенно обнаженная и такая вся желанная, она лежала в его объятиях и все повторяла: «Идиот, идиот, какой же ты идиот, любимый мой идиот». Данилову было настолько приятно, что впервые за последнее время он проснулся в хорошем расположении духа. И не просто в хорошем расположении духа, а в предчувствии чего-то долгожданного и очень приятного.

Завтракал он долго, тщательно пережевывая бутерброды с ветчиной и сыром.

— Ты не заболел? — встревожилась Светлана Викторовна.

— Нет, я просто никуда не тороплюсь, — ответил Данилов.

Он и впрямь никуда не торопился, поскольку до десяти часов оставалось более получаса. Звонить же заведующей подстанцией раньше десяти не было никакого смысла — пусть сначала хоть сколько-то разберется с рабочими проблемами.

Ровно в десять Данилов сделал последний глоток кофе и ушел в свою комнату с трубкой радиотелефона в левой руке и большим красным яблоком — в правой.

Развалившись на диване, он с минуту покатал яблоко по зеленой плюшевой материи, давая себе последний шанс одуматься, и набрал номер телефона, стоявшего в кабинете заведующей подстанцией.

— Новицкая! — Елена была по-утреннему бодра.

— Данилов! — вместо «здравствуйте» представился Данилов.

— Доброе утро! — голос заметно помягчел.

— Доброе утро! — повторил Данилов и, поскольку инициатива в телефонном разговоре обычно принадлежит тому, кто позвонил, сказал: — Вроде неплохой выдался денек!

— Да, — он представил, как Елена смотрит в окно и пытается угадать, зачем он позвонил.

— Как насчет дружеской встречи на высшем уровне? — вопрос был задан Даниловым нарочито бесстрастно.

— Прогулка от Чистых прудов до Патриарших?

— Я уже не нищий студент, подрабатывающий курьером и промоутером, — сказал Данилов. — Я врач «скорой помощи», представитель высокооплачиваемой профессии, и могу позволить себе развлекать девушку более цивилизованными способами. Можно прогуляться в Кусково, а можно куда-нибудь зайти.

— Хорошо бы, — почти согласилась Елена, — вопрос только когда?

— В пять часов.

— Где?

— Ты сегодня на машине?

— Да.

— Подъезжай тогда к метро «Рязанский проспект» по ходу в центр. Я буду ждать тебя напротив супермаркета. Договорились?

— Договорились. Если что-то изменится…

— Если что-то изменится, — строго сказал Данилов, — то независимо от причин и обстоятельств я буду считать, что ты передумала…

— Ну так нельзя, Вова, — голос стал жалобно-укоризненным. — Я же на работе, мало ли что может случиться. Вдруг меня Гучков к себе потребует…

— Ничего страшного, будешь каждые полчаса отзваниваться его секретарше и рассказывать, какими медленными темпами ты продвигаешься от Таганской площади к Сухаревке, — ответил Данилов. — В пять, где договорились.

— Только к десяти я должна быть дома!

— Будешь, не волнуйся. Успеешь проверить у сына уроки, покормить его ужином и рассказать сказку на ночь…

— Мой сын, — рассмеялась Елена, — в неполные двенадцать лет сам делает уроки, готовит себе и мне ужин, а на ночь смотрит боевики.

— Совсем взрослый! — восхитился Данилов. — Как зовут-то?

— Никитой.

— Хорошее имя, — одобрил Данилов. — Исконное, но не посконное.

— До встречи…

Елена дала отбой. Должно быть, в кабинет кто-то вошел.

Данилов бросил трубку на диван и стал есть яблоко, Раздумывая над тем, что следует дарить на первом свидании женщине, которую десять лет считал потерянной безвозвратно. Фантазия не предлагала ничего лучшего, кроме букета, но Данилов вовремя сообразил, что таскать с собой букет Елене будет неудобно, а оставить его в машине — неудобно вдвойне.

На ум пришла заезженная истина, не раз слышанная от матери, утверждающая, что лучшим подарком является книга. Минута размышлений — и этот вариант тоже отпал.

«Ладно, — наконец-то определился Данилов. — Диск с классическим джазом будет в самый раз. Если даже у нее уже есть такой же, ей хотя бы будет приятно, что я помню ее пристрастия».

В половине пятого он стоял в магазине и выбирал подарок. Не без помощи парнишки-продавца остановился на «подарочном» джазовом сборнике из четырех дисков. Уже собрался расплатиться на кассе, как подумал о том, что неплохо было бы порадовать и сына Елены, любителя боевиков.

Требовались боевики, и желательно не из последних, новинки есть у всех любителей жанра. Тут долго размышлять не пришлось — в фильмах киноман Данилов разбирался не хуже, чем в медицине.

— У вас есть фильм Тарантино «Настоящая любовь»? — спросил Данилов у продавца в отделе художественных фильмов.

— Минуточку! — продавец набрал на клавиатуре название фильма, пощелкал мышью и обрадовал: — Есть.

— Прекрасно! А «Харлей Дэвидсон и ковбой…»

— Обижаете, — улыбнулся юноша. — Это всегда.

На кассе Данилов купил два подарочных пакета и разложил по ним подарки, приговаривая вслух:

— Жене — цветы. Детям — мороженое.

«Бриллиантовую руку» он мог смотреть бесконечно.

Без десяти пять он уже был на месте. Тогда, в их прошлой жизни, Елена славилась тем, что никогда не опаздывала. Ни на занятия, ни на свидания.

Не опоздала она и сейчас, даже подъехала к Данилову на три минуты раньше.

— Приветствую! — сказал Данилов, садясь на переднее сиденье. — Держи — это тебе и Никите.

— Спасибо, — Елена слегка покраснела. — Очень приятно!

Данилову понравилось, что она не отправила пакеты на заднее сиденье, а сразу же заглянула в них.

— Вау! — восхитилась она, разглядывая свой подарок.

— Соври, что у тебя нет такого — мне будет приятно это слышать, — с улыбкой попросил Данилов.

— Вова! Я даже не знаю этих исполнителей! Какой-то Армстронг, какая-то Сара Вон! Как чарующе звучат их имена! Наверное, они играют классный джаз!

— Там еще есть такие уникумы, как Чарли Паркер и Элла Фицджеральд, — заметил Данилов. — Говорят — потрясные перцы!

— Надо убедиться! — Елена сунула свой подарок обратно и взялась за Никитин. — «Харлей Дэвидсон». Что-то знакомое… Вова, а это — приличные фильмы, без порнографии?

— Приличней не бывает! — заверил Данилов. — Ну, тряхнут разок сиськами или голой попой повертят. Средоточие целомудрия. Соври, что у твоего сына нет таких фильмов, и в знак признательности я покажу тебе, где можно оставить машину.

— Нет, таких фильмов у него точно нет!

Осмотренные подарки отправились на заднее сиденье.

— Поверни направо во двор… езжай прямо… еще раз направо… тормози. Здесь тебя не запрут и до входа в метро полтора шага.

— Ты так хорошо знаешь местные закоулки! — похвалила Елена.

Данилов, вытаращив глаза, уставился на нее.

— Елена Сергеевна, это же район нашей подстанции!

— Простите, Владимир Александрович, когда я на свидании, я забываю о работе.

— А у нас, что — свидание? — снова удивился Данилов. — Я думал, мы просто поужинаем вместе.

— Прямо в моей машине? — Елена открыла свою дверцу и выставила ногу наружу.

— Наверное, нет.

— Тогда вылезай!

Внизу, на перроне, Елена обеспокоенно спросила:

— Чего ты так на меня смотришь?

— Забыл, какая ты в штатском, — признался Данилов, окидывая взглядом ее фигуру, тесно обтянутую джинсами.

— Ну и?.. — Елена выжидательно поиграла бровями.

В такой момент нельзя было удержаться от теплого дружеского хамства.

— Белый халат делает тебя соблазнительнее! — доверительно сказал Данилов.

Он ожидал подзатыльника или пинка, но в ответ услышал короткий смешок.

«Девочка выросла», — подумал Данилов и слегка погрустнел.

— Куда мы едем? — спросила Елена.

— Я знаю на «Китай-городе» одно чудное местечко. На задворках, но зал уютный, народу всегда мало и кормят вкусно. Не против?

— Едем!

Данилов обернулся к подошедшему поезду и одновременно с раскрытием дверей получил крепкий пинок коленом в зад, отчего вошел в вагон чересчур поспешно.

— Один — один! — констатировала Елена. — Будешь знать, как говорить женщинам гадости.

До «Китай-города» по предложению Данилова играли в «камень — ножницы — бумагу». Пытались вести подсчет очков, но трижды сбивались со счета и в конце концов бросили это дело и играли просто так — ради азарта. Елена жульничала — пыталась показать свою фигуру на долю секунды позже Данилова. Данилов сердился и призывал в свидетели соседей по вагону.

На эскалаторе, стоя лицом к Данилову, Елена сказала:

— Сто лет не целовалась в метро…

— Ну и зря, — ответил Данилов. — Где ж еще целоваться, как не в метро. Тепло, светло и с потолка не каплет.

Но сам никаких попыток к сближению не предпринял и лезть с поцелуями не стал.

В ресторане, если так можно было назвать крошечное заведение из барной стойки и четырех столиков, Елена отодвинула от себя меню.

— Закажи мне что-нибудь сам, только без спиртного.

— Два салата «Цезарь», две отбивные с овощами на гриле, апельсиновый сок даме, минералку с газом и пятьдесят грамм «Джонни Вокера» мне, — быстро сказал Данилов официанту.

— Хлеб нужен? — уточнил официант. — Есть свежевыпеченные булочки.

— Спасибо, не надо.

— Я чувствую себя как школьница, которую приобщает к взрослой жизни строгий папаша, — призналась Елена.

— Почему?

— Ты с таким серьезным видом делал заказ, и вообще — ты солидно смотришься.

— Даже в этом наряде?

Собираясь на встречу Данилов, не стал облачаться в костюм с галстуком, сочтя этот вариант пошлым и не вписывающимся в ситуацию. Вместо костюма он явился в джинсах, синей рубашке с короткими рукавами и кожаном жилете. Этакий помощник шерифа с Дикого Запада, только без кольта.

— Наряд как наряд, — пожала плечами Елена. — Нормальный наряд. Когда несколько лет проживешь с человеком, который даже дома ходит при галстуке, то…

— Слушай и запоминай! — перебил ее Данилов, и в этот момент вид у него был внушительный, даже чуточку грозный. — Между нами не должно быть никаких призраков прошлого. Твои мужчины, мои женщины, что с кем было, когда и за сколько — все эти темы для нас запретны. Мы с тобой когда-то расстались, а теперь снова встретились. И мы будем продолжать встречаться, если поймем, что нам хорошо друг с другом. Или не будем, если нам будет скучно и неинтересно. Но при одном условии — все, что было не с нами обоими, нас не интересует. Ты согласна?

— Согласна, — тихо сказала Елена. — Но у меня еще есть сын…

— Не передергивай! — возмутился Данилов. — Я имел в виду не твоего сына, а воспоминания, впечатления, сравнения и все такое прочее.

Официант принес салат и напитки. Данилов поднял свою рюмку, подмигнул Елене и пригубил янтарный напиток.

— Расскажи лучше, чем ты занималась сегодня, — попросил он, берясь за нож и вилку.

— Тем же, чем занимался Василий Шуйский с боярами, — улыбнулась Елена. — Расправилась с Лжедмитрием. Начала еще вчера, а сегодня он уволился со «скорой».

— А как отреагировал Центр?

— Нормально, — поморщилась Елена. — Я смогла обосновать свое предложение по замене Кочергина Федулаевым, даже не поднимая вопроса с этой кляузой. Он вообще не тянул, как старший врач, а после того, что произошло, у меня не было желания видеть его на подстанции. Он, правда, хотел перевестись старшим врачом на какую-нибудь другую подстанцию, но то ли покупателей на него не нашлось, то ли Сыроежкину он надоел, но выбор нашему Лжедмитрию был предложен такой — или на линию, или пошел вон. Он выбрал второе.

— Каждый человек — творец своей судьбы, — хмыкнул Данилов. — Но таких вздорных придурков, как Лжедмитрий, редко встретишь. Поделом ему.

— Спасибо! — Елена осторожно прикоснулась к руке Данилова, держащей вилку.

— Мне-то за что? — Данилов положил вилку с ножом на стол и взял руку Елены в свои.

Хотел сказать что-то доброе, но вместо этого выдал:

— А как себя чувствует Сафонов?

— Сегодня с утра прибегал каяться, — Елена высвободила руку. — Я предупредила, что теперь глаз с него не спущу.

— Сафонов — безвредный кретин, — сказал Данилов. — Правда, иногда он меня раздражает.

— Черт с ним, — подмигнула Елена. — Главное, что бы я тебя не раздражала.

— Пока тебе это удается. Молодец, хорошо стараешься! — похвалил ее Данилов.

Глава семнадцатая

Полет валькирий

Новоизбранный президент обычно выступает с речью. Только что назначенный старший врач Федулаев выступил на утренней конференции с мини-лекцией, посвященной такому важному и печальному событию в жизни каждого человека, как смерть.

— Вначале давайте поговорим о смерти, произошедшей в вашем присутствии, — начал он, расхаживая по комнате отдыха фельдшеров и теребя в руках испещренный записями лист — план своего выступления. — Здесь ваши действия зависят от диагноза умирающего. Все знают, что онкологические больные в случае смерти от онкологического заболевания реанимации не подлежат. Но, обратите внимание — в случае смерти именно по причине онкологического заболевания! Вы понимаете, что онкологический больной может получить инфаркт миокарда, тромбоэмболию легочной артерии или острое нарушение мозгового кровообращения, и в этих случаях вы обязаны проводить реанимационные мероприятия в полном объеме…

— Хотя бы на бумаге! — громко сказал с места Саркисян. — Чтобы не было вопросов!

— Отчасти Игорь прав! — кивнул Федулаев. — Обращаю ваше внимание на то, что полный комплекс реанимационных мероприятий должен длиться не менее тридцати минут! Тридцать минут! Лишь после получаса оказания реанимационного пособия вы имеете право констатировать биологическую смерть! Ни минутой раньше!

— Это все знают! — подал голос Кокс.

— Владик, — Федулаев погрозил ему пальцем, — не ты ли недавно спустя десять минут после смерти больного звонил на трупоперевозку и просил диспетчера направления прислать милицию на констатацию? Все фиксируется, коллеги, и если приходит жалоба…

Старший врач многозначительно замолчал.

— Юрий Романович прав, — поддержала заведующая, — всегда оценивайте ваши действия с точки зрения прокурора! И не забывайте в случае смерти при вас поподробнее писать анамнез, указывая, сколько времени длилось ухудшение, какие препараты принимал умерший, когда последний раз обращался в поликлинику.

— Да, да! — покивал Федулаев. — И обратите особое внимание на время доезда. Если оно превышает норматив, то наготове у вас должно быть веское обоснование.

— Веское и трудно проверяемое, — снова выступил Саркисян. — А то будете иметь капитальный геморрой!

— Игорь Герасимович, может быть вы продолжите вместо меня? — предложил Федулаев, прекратив расшагивать взад-вперед. — Я с удовольствием уступлю вам слово…

— Молчу! Все! — в подтверждение своих слов Саркисян зажал рот обеими руками.

— Комплекс реанимационных мероприятий должен быть полным, — Федулаев продолжил и говорить, и шагать. — Пособие по Сафару, санация воздушно дыхательных путей, для врачей обязательна интубация! И детально, развернуто, широко расписывайте проведенное вами лечение! Разумеется, ваша терапия должна соответствовать вашему диагнозу, той причине смерти, которую вы укажете в карте вызова.

— Ясный пень! — «дед» Малышков заскучал и решил поразвлечься. — А то выставляют…

— Частности мы сейчас разбирать не будем! — оборвала его Елена Сергеевна. — Продолжайте, Юрий Романович.

— Перейдем к описанию констатации. Простой фразы: «в четырнадцать сорок констатировал смерть» — недостаточно. Констатация должна быть написана правильно, то есть должна быть обоснована. Описываем уровень сознания, зрачки и их реакции, дыхание, кожные покровы, причем обязательно подробнейшим образом записать все повреждения, пульсация на магистральных артериях, тоны сердца. Для врачебных бригад обязательно снятие кардиограммы в стандартных отведениях.

— Электроды можно не накладывать, лишняя возня! — посоветовал Бондарь. — Все равно будет ровная линия.

— Лучше наложить! — возразил Федулаев. — Привыкайте работать добросовестно, и жизнь ваша будет спокойной!

— Еще один подобный совет, Виктор Георгиевич, и я сделаю выводы! — посуровела Елена Сергеевна.

— Я пошутил! — поспешил заявить Бондарь.

— Карту вызова со смертью утром обязательно показывайте мне, — попросил Федулаев. — Не сдавайте, а подходите с картой в руках, чтобы мы вместе могли прочесть ее и, если потребуется, внести уточнения. А то к вашему следующему выходу карта уже окажется на Центре, если не в прокуратуре…

— Шестьдесят два — двенадцать — вызов! Двенадцатая бригада — вызов! — прогремели динамики.

Бондарь и Сорокин поднялись и вышли.

Федулаев бросил взгляд на часы, висевшие над дверью.

— Теперь перейдем к самой проблематичной для нас с вами смерти, если, конечно, вы не восьмая бригада и не взяли больного с улицы — смерти в автомобиле. Здесь решение руководства всегда бывает таким: «недооценка тяжести состояния, вкупе с отсутствием адекватной терапии, привела в процессе транспортировки к резкому ухудшению состояния больного, повлекшему за собой его смерть». Хорошего в этом мало. Можно, конечно, попытаться сдать труп под видом клинической смерти в ближайшую больницу, — Федулаев на ходу опасливо покосился на заведующую, но та никак не отреагировала на его слова. — Иногда это удается, тем более что реанимации отписаться легче.

В противном случае вам надо ехать в ближайшее отделение милиции и уже оттуда сообщить о смерти больного диспетчеру направления и в службу трупоперевозки. Разумеется, не забудьте сообщить об этом дежурному по отделению милиции. Тело из машины не выгружаете и ждете «труповозов». В карте вызова не забудьте аргументировать ваше решение о самостоятельной госпитализации, причем учтите, что как бы не обстояло дело, состояние больного в момент начала госпитализации должно быть не хуже чем средней тяжести. Ни в коем случае не тяжелой!

— Позвольте мне добавить! — Чугункин дисциплиннированно поднял руку.

— Пожалуйста, Кирилл Евгеньевич, — разрешил Федулаев.

Чугункин встал. Федулаев остановился у окна и обернулся к аудитории.

— Коллеги! Не забывайте о том, что на трупе должны остаться следы проведенных вами реанимационных мероприятий! Иначе патологоанатом на секции даст заключение о том, что реанимация не проводилась и вы получите по ушам за неоказание медицинской помощи и фальсификацию карты вызова. Со всеми вытекающими последствиями, вплоть до судимости! У меня все.

Сев на место, Чугункин переглянулся с Федулаевым. «Я же понимаю, что как старший врач ты не все можешь озвучить», читалось в его глазах.

— В случае смерти после вас вы должны иметь веские и всесторонне аргументированные основания для оставления больного на месте, — три шага, поворот, три шага, поворот. — Отказ больного от госпитализации еще ни о чем не говорит. Причем не забывайте, что в случае этого самого отказа больной в момент осмотра должен быть полностью контактен! Не бойтесь вызвать на себя «спецов» и не забывайте про актив на «ноль три» через два часа с отзвоном старшему врачу оперативного отдела. В карте вызова проведенное лечение должно быть расписано в строгом соответствии стандартам.

Федулаев остановился и заглянул в свою шпаргалку.

— Напомню, что в стационарах смерти до суток с момента госпитализации считаются «скоропомощными» и рассматриваются совместно обеими сторонами. Поэтому если вы привезли тяжелого больного, то не забудьте подробно и четко указать в сопроводительном листе проведенную терапию. И не забывайте в обязательном порядке получить в карту подпись врача, принявшего у вас больного. Врача! — Федулаев повысил голос. — А не медсестры, как зачастую бывает.

Слушатели заулыбались.

— И в заключение остановлюсь на нюансах. Случается так, что родственники умершего, никак не могущие поверить в его смерть, требуют у бригады, прибывшей на констатацию, провести реанимацию. Порой приходится идти им навстречу и проводить имитацию реанимационных мероприятий с последующим указанием в карте вызова, что эта самая имитация проведена по медико-социальным показаниям во избежание возникновения конфликта на вызове. Но! — Федулаев снова повысил голос. — И-ми-та-ци-ю! Никаких инъекций в мертвое тело делать нельзя, иначе вы можете получить крупные неприятности!

— Четырнадцатая бригада — падение с высоты! — известили динамики.

Комнату покинули Чугункин и Малышков.

— Если вы приехали на «труп на улице», то обязательно должны дождаться милицию, причем оставляете им не бланк констатации смерти, а сопроводительный лист, в котором обязательно, во избежание обвинений в мародерстве, подробно перечисляете личные вещи умершего, часы, мобильный телефон, указываете сумму денег и документы, которые он имел при себе.

Федулаев, словно спохватившись, что долго стоит на одном месте, снова продолжил вышагивать по комнате.

«Как журавль», — подумал Данилов.

— Непременно узнайте фамилию милиционера, который будет охранять тело, запишите ее в карте вызова и не забудьте позвонить в трупоперевозку. Это ваша обязанность, не милицейская.

— Недавно был случай на шестьдесят четвертой подстанции, — вспомнила Елена Сергеевна. — Один из врачей забыл позвонить в трупоперевозку, и труп двенадцать — представляете себе — двенадцать часов пролежал на улице! Был огромный скандал. ГУВД прислало грозную бумагу на имя Целышевского, оттуда ее спустили на Станцию… Знатная была нервотрепка! И доктору, и мне, и Борису Ефимовичу досталось на орехи.

— А что было доктору? — поинтересовалась Вера.

— Его уволили за халатное отношение к своим обязанностям, — ответила Елена Сергеевна. — А доктор был хороший, знающий, опытный. Мы его ценили. Но, как говорится — и на старуху бывает проруха. Закрутился и забыл. У вас все, Юрий Романович?

— Почти, Елена Сергеевна, — ответил Федулаев. — Для того чтобы не выглядеть посмешищем для патологоанатомов, в бланке констатации смерти в графе «основание доставки в морг», указывайте, пожалуйста, либо «сохранение», либо «вскрытие» и ничего больше. А то порой такое приходится читать… От «бальзамирования с последующим захоронением» до «смерти на улице». Вот теперь у меня все.

— Шестьдесят два — тринадцать — вызов! Тринадцатая бригада — вызов! — словно дожидаясь окончания конференции, прозвучал голос Лены Котик.

Фельдшер Кокс с показной торопливостью направился к выходу. Позавчера ему попало от заведующей за несерьезное отношение к работе и чересчур самоуверенное поведение на вызовах — симптомы стенокардии Владик всегда трактовал как проявление остеохондроза грудного отдела позвоночника…

Запах, приторный, удушливый, обволакивающий, они почувствовали еще при входе в подъезд.

— Возвращайся в машину, — сказал Вере Данилов. — Развлеки пока Петровича. Я быстро.

На третьем этаже нужная дверь была приоткрыта. Воняло из нее нестерпимо. Данилов судорожно достал из кармана носовой платок и прижал его к носу. Немного полегчало.

— Сюда, доктор, — довольно пожилой милиционер без фуражки с погонами капитана поманил Данилова рукой. — Труп в ванной.

Из комнаты были слышны голоса и шум передвигаемой мебели. Должно быть, шел обыск.

Данилов подошел к капитану.

Констатация выдалась не из приятных — мужик не менее месяца пролежал в санузле однокомнатной квартиры с простреленной головой и являл собой весьма унылое, если не сказать — плачевное зрелище. Лежал убитый не на простом полу, а теплом его варианте с доморощенным подогревом, когда змеевидный отвод от трубы горячего водоснабжения вмуровывается в пол, и оттого жутко раздулся. Данилов прикинул на глаз, что тело в объеме увеличилось не меньше чем в два раза.

Махровый банный халат, в который был одет убитый, сполз на пол (швы на рукавах под давлением вздувшегося тела разошлись напрочь) и превратился в грязную мокрую тряпку. Кровь, стекшая из развороченного при выходе пули затылка, застыла на кафеле пола коричневой лакированной коркой.

Кожа, натянутая до предела, словно на барабане, тоже стала коричневой. Мошонка, выпиравшая между ног, напоминала две испачканные землей дыньки. Довершали картину опарыши, ползавшие по телу, и множество мух, то садившихся на убитого, то деловито жужжащих в воздухе.

Устраивать осмотр мертвого тела Данилов не стал. Посмотрел с двух метров — и хватит. От неприятного зрелища и еще более неприятного запаха виски сдавила боль.

— Это, конечно, маразм, констатировать подобного жмура, — славно извиняясь сказал капитан, — но что поделать, правила есть правила.

— Все нормально, — усиленно борясь с подкатившей к горлу тошнотой, Данилов бросился на лестничную площадку.

Здесь курили двое человек в мятых костюмах с печатью усталости на небритых лицах. Данилов с наслаждением вдохнул табачный дым, повисший в воздухе. Головная боль слегка отступила.

Прямо отсюда, из подъезда, он вызвал «труповозов» и получил следующий вызов — на Ташкентский бульвар, к мужчине шестидесяти двух лет с болями в груди.

В машине Данилов принял сразу две таблетки седальгина.

— Приперло? — посочувствовал Петрович.

— Проголодался, — буркнул Данилов. — Червячка заморил.

— Я понимаю, — некстати продолжил разговор Петрович. — У самого голова побаливает.

— У тебя, Петрович, она с похмелья побаливает, а у меня по нескольку раз в сутки раскалывается напополам! — сердито возразил Данилов. — Это совершенно разные понятия — твоя головная боль и моя!

Петрович все понял и замолк.

На кардиограмме пенсионера, как и ожидалось, вылез свежий инфаркт миокарда.

— Придется нам с вами поехать в больницу, — объявил Данилов. — Надо подлечиться. Сейчас сделаем вам пару уколов и поедем.

— Что ж делать, — обреченно вздохнул пациент. — Раз такое дело.

Мужик попался терпеливый и сознательный. Не донимал жалобами, не стонал, не приставал с расспросами о прогнозе. Даже порывался дойти до машины пешком, но под строгим взглядом Данилова стушевался и покорно дал уложить себя на носилки.

— В сороковые — пятидесятые годы прошлого века больным с острым инфарктом вообще запрещали двигаться, — сказал Данилов, загрузив пациента в машину. — Даже в больницу не везли, поскольку транспортировка считалась опасной для жизни.

— И что же с ними делали? — спросил тот.

— Оставляли, где лежал, и лечили амбулаторно.

В приемном отделении сто пятнадцатой больницы Данилов встретил своего однокурсника — Мишу Байбакова, сосудистого хирурга, вызванного сюда для консультации. После обмена приветствиями Байбаков ни с того ни с сего сказал:

— В самом начале своей работы я по глупости никогда не отговаривал больных оперироваться у меня. Постепенно я поумнел и делаю это все чаще и чаще. Исправляюсь, так сказать. Отговариваю практически всех.

— От операции?

— Нет, не от операции. Если операция показана, то без нее не обойтись. Я отговариваю оперироваться у меня.

— Почему? — удивился Данилов.

— Не потому, что я такой плохой, ленивый или безответственный. Я люблю свою работу, люблю оперировать. Если хочешь знать, то мне до сих пор приятно слышать слова благодарности, приятно творить добро. Особенно — со счастливым концом.

— Тогда я тебя не понимаю, — признался Данилов. — В чем дело?

— В исходе, — нахмурился Байбаков. — В том, что определенный процент операций заканчивается летальным исходом. Так вот — я предпочитаю оперировать тех, кто понимает это. Я говорю людям, что я не кудесник и что в Москве есть много куда более именитых, знающих и умелых хирургов. Тех, кто после этого продолжает хотеть оперироваться у меня, я оперирую. Это — мои больные. Мои единомышленники. И нервотрепки от них куда меньше, чем от тех, кто стопроцентно нацелен на чудо. Ну, ладно, мне пора. Не пропадай!

— И ты не пропадай!

Достав из кармана наладонник, Данилов сначала подумал, что тот снова забарахлил, и запустил перезагрузку — весь экран плыл сиренево-фиолетовыми пятнами. В ожидании завершения процесса, он поднял глаза и увидел, что белый халат проходящей мимо женщины тоже покрыт пятнами. Таким же пятнистым оказался и потолок, но лучше бы Данилов не поднимал к нему глаз — от запрокидывания головы подутихшая было боль усилилась раз в десять. Данилов поспешил в машину — глотать таблетки посреди приемного отделения, да еще и всухую, было бы неуместно. Или пристали бы с расспросами, или же сочли бы наркушей, вроде телевизионного доктора Хауса.

Еще одна таблетка седальгина вкупе с двумя таблетками но-шпы полностью избавили Данилова от пятен перед глазами и частично — от разлитой по голове боли. Приятная неожиданность — вместо очередного вызова одиннадцатой бригаде разрешили вернуться на подстанцию.

— Погоди-ка трогать, Петрович! Я в салон пересяду.

В салоне Данилов улегся на носилки и предупредил:

— До следующего вызова я полежу тут. Вера, попытайся взять обед на подстанции…

— А вы обедать не будете? — уточнила Вера.

— Я уже пообедал, надо бы переварить, — ответил Данилов. — Карты занеси в диспетчерскую и до следующего вызова забудь про меня.

— Хорошо, — Вера ласково погладила Данилова по плечу. — Отдыхайте.

— Ты — моя вторая мама! — похвалил ее Данилов.

Петрович вел машину плавно, объезжая все ухабы.

Данилов, собравшийся просто полежать с закрытыми глазами, незаметно уснул.

Разбудили его женские голоса. Машина стояла на месте, Веры и Петровича в ней не было. Данилов снова закрыл глаза и от нечего делать вслушался в разговор снаружи, без труда разбирая слова, благодаря своему музыкальному слуху.

— Это несложно — конверт тонкий. Положу его в бумаги и под разговор оставлю на столе. Главное сказать что-то вроде: «Я принесла то, что вы просили»…

По легкой хрипотце и манере растягивать ударные гласные Данилов без труда распознал голос старшего фельдшера Казначеевой.

— Ну и делай, раз знаешь, а меня не впутывай.

«Рогачевская, — узнал Данилов. — Встреча старых друзей на нейтральной территории. Интересное кино!»

— Я тебя, Люда, не впутываю, я тебя прошу. Так — надежнее. Тем более что и у тебя есть свой интерес. Дело-то несложное — скажешь, что проходила мимо и услышала…

— Подслушала!

— Да. Сначала услышала, заинтересовалась и стала подслушивать. А в приоткрывшуюся дверь увидела нас с Новицкой. Это чтобы сомнений не было. Так против ее «не было такого», будет два наших «да, было такое».

— Ее же посадят!

— И хрен с ней. Тебе что — ее сына содержать и воспитывать? О себе подумай!

— И что я должна услышать?

— Как она говорит мне: «Надежда Константиновна, ваше спокойствие обойдется вам недешево…» Нет, лучше я тебе на бумажке запишу. Выучишь наизусть, чтобы наши показания совпадали слово в слово. Так надо — допрашивать будут порознь и сличать показания. И не только, кто чего сказал, но и кто где сидел или стоял. Елена, разумеется, сидела за столом, а я стояла. Прямо перед ее столом и стояла, ни на какой стул не садилась и руки у меня были пустые.

Рогачевская что-то сказала. Очень тихо, настолько, что Данилову не удалось разобрать ни слова.

— Дура, все продумано! И дверь у заведующей часто распахивается — язычок ведь еще при Тюленькове сломался, и если она чуть открыта, то в первую очередь видно того, кто стоит напротив стола. Хочешь — прорепетируем. Я сейчас к ней зайду, дверь притворю не до конца, а ты посмотришь…

— Ну тебя с твоими репетициями!

— Так что — договорились?

— Договорились…

Для приватных разговоров на подстанции не найти места лучше, чем гараж. Там почти всегда пусто, разве что изредка кто-то из водителей возится с мелким ремонтом своего автомобиля. Казначеева и Рогачевская и предположить не могли, что кто-то подслушивает их разговор.

— Я ей устрою легкую жизнь! — пообещала Казначеева. — Получение взятки — это серьезно. До пяти лет.

— Сама поостерегись, — посоветовала Рогачевская. — От Жорки есть вести?

— Звонил недавно…

— Звони-и-ил?! — удивилась Рогачевская.

— Что ты глаза вылупила? Сейчас с этим просто — в каждой камере по мобильнику…

Данилов понял, что речь зашла об Ольшевском.

— …Только он зря нагреть меня надеется. У меня все чисто, комар носа не подточит — хоть наша комиссия по контролю за расходованием сунься, хоть наркоконтроль. Я ему, дураку старому, так и объяснила…

Пригласив к себе для беседы встреченного в коридоре доктора Жгутикова, периодически впадавшего в грех пофигизма и начинавшего спустя рукава заполнять карты вызова, Елена Сергеевна неожиданно услышала в оправдание:

— Как я устал от Москвы этой! Порой ум за разум заходит. Не город, а вампир — все соки из людей вытягивает!

— Что же привело вас в Москву, Артем Иванович? И что держит вас здесь? — поинтересовалась Елена Сергеевна. — Ну насчет денег все ясно, в столице платят лучше. Но ведь и расходы большие. Один съем квартиры чего стоит.

— У меня комната, — ответил Жгутиков. — И соседи тихие — семейная пара из Читы и студентка из Ташкента. Но дело не только в одних деньгах, Елена Сергеевна. Чем отличается провинциальный врач от врача столичного? Тем, что в провинции труднее работать. Там врач практически не имеет права на ошибку, даже на маленькую. Он на виду, и к тому же он свой, местный, ему не простят ошибки и будут колоть ею глаза и через двадцать лет.

— Интересно вы рассуждаете, Артем Иванович, — улыбнулась заведующая. — Насчет того, что все на виду, я поняла. Но какая разница — местный врач или не местный?

— Разница в восприятии, — оживился Жгутиков. — Представьте себе музыканта из сельского дома культуры и какого-нибудь известного исполнителя, маэстро. Если маэстро ошибется во время игры, то большая часть публики предпочтет этого не заметить, а те, кто заметит, решат, что исполнитель внес нечто новое в манеру исполнения. Его сочтут новатором, а то и зачинателем нового направления в искусстве. А ошибись его сельский коллега? Заклюют! Потому что он — свой, исконно посконно сермяжный. Нечего баловать, не стоит он того.

— Очень интересная точка зрения! — Елене Сергеевне никогда не доводилось слышать ничего подобного. — Надо запомнить.

— Запоминайте на здоровье, — с улыбкой разрешил Жгутиков и, моментально посерьезнев, спросил: — Так я пойду?

— Да, конечно! — разрешила Елена Сергеевна. — Только впредь, пожалуйста, повнимательнее заполняйте карты.

Не успел Жгутиков взяться за дверную ручку, как дверь распахнулась, чуть не прибив его.

— Извини, Тема!

Данилов вытолкнул ошалевшего коллегу в коридор и плотно закрыл за собой дверь.

— Владимир Александрович, что такое? — Елена Сергеевна вскочила на ноги и попыталась возмутиться, но возмущения не получилось.

— Ты сядь и выслушай меня! — Данилов уселся прямо на стол.

Он торопился. И вызов мог прийти в любую минуту, и Надежда могла разыграть свою комбинацию совсем скоро.

— Вова, что ты творишь? — под давлением даниловской руки, Елена Сергеевна опустилась в кресло. — Я же на работе.

— Это пока ты на работе, — ответил Данилов. — Смотри, как бы в камеру не угодить. Прямиком на нары…

Едва он успел закончить свой рассказ, как в кармане запищал наладонник, а «голос свыше» возгласил:

— Шестьдесят два — одиннадцать — вызов!

— Спасибо, Вова, — поблагодарила Елена. — Буду думать.

Глава восемнадцатая

Виток спирали

— Мужчина, пятьдесят лет, плохо с сердцем. Острухина, двадцать четыре, — Данилов оповестил бригаду о новом вызове.

— Элитный дом! — недовольно пробурчал Петрович.

Выезжать ночью в «элитные» дома на «скорой» не любили. Причина крылась в шлагбаумах, перегораживавших въезд во двор. Если днем для поднятия шлагбаума достаточно было постоять около него секунд десять со включенной «светомузыкой», то ночью такой номер не проходил — можно было спокойно получить по «морде лица» от разъяренной орды разбуженных жильцов. Делать было нечего — машина оставалась сторожить шлагбаум, а врач с фельдшером топали до подъезда пешком и также, пешком, при необходимости (разумеется — с помощью водителя) несли до машины пациента. Порой дистанция составляла метров сто пятьдесят.

На сей раз шлагбаум был гостеприимно поднят и около него стоял мужчина в спортивном костюме. Завидев «скорую», он принялся размахивать руками:

— Сюда, сюда!

— Вы вызывали? — спросил Петрович, притормаживая под шлагбаумом.

— Да! Вот к этому подъезду, пожалуйста!

— Приятно, когда тебя встречают, — негромко, для Данилова, прокомментировал Петрович и подъехал к подъезду.

— Что у вас случилось? — спросил у мужчины Данилов.

Если есть возможность, лучше определиться со снаряжением прямо внизу, у машины, чтобы не бегать потом за кислородом или носилками.

— Человеку плохо! — ответил мужчина.

— К тем, кому хорошо, нас не вызывают, — ответил Данилов. — Что с ним случилось?

— Запойный он, — понизив голос, признался встречающий, — только это строго между нами.

— Не беспокойтесь на этот счет, — Данилов накинул на плечо лямку кардиографа. — Ведите нас.

На большом, оборудованном зеркалами лифте они поднялись на седьмой этаж.

— Сюда! — Мужчина открыл ключом одну из дверей и посторонился, пропуская Данилова и Веру. — Проходите. Здесь можно вымыть руки.

— Спасибо.

Данилов вымыл руки и вытер их о поданное мужчиной полотенце. То же самое сделала Вера.

— Больной в спальне, вот здесь…

Спальня была отделана в псевдояпонском стиле, столь любимом в Москве. Соломенные татами на полу, низкое ложе, бамбуковые шторы на окнах, два декоративных самурайских меча на стенах, традиционная икебана на ротанговом столике в углу.

На ложе, прижав обе руки к груди, в одних трусах лежал пациент. Бледный, потный, дрожащий и очень несчастный. С первого взгляда Данилов поставил диагноз «абстинентный синдром». Плохо употреблять спиртное в чрезмерных количествах и еще хуже резко прекращать делать это.

Стул, который был принесен из другой комнаты, Данилова не устроил — сидя на нем было невозможно осматривать больного, лежащего где-то в ногах. Данилов отдал стул Вере, чтобы ей было куда поставить ящик, и опустился на колени около пациента. «Совсем как в Японии», — подумал он, стараясь скрыть улыбку.

— Здравствуйте, доктор, — пролепетал больной. — Помогите…

— Сейчас поможем, — пообещал Данилов. — На что жалуетесь?

— Хреново мне, совсем…

— Ясно. Аллергия на медикаменты?

— На спирт, — попытался пошутить пациент, — со вчерашнего дня.

— Хронические заболевания есть?

— Панкреатит, — попытался улыбнуться больной. — Профессиональное заболевание, можно сказать…

Данилов хотел было осведомиться о профессии пациента, как вдруг, исключительно по улыбке, узнал одного из своих любимых артистов, преимущественно игравшего простых, надежных мужиков, которым по плечу любое дело. Дома у Данилова лежал в ожидании просмотра диск с новым фильмом о Гражданской войне, в котором артист сыграл главную роль.

На экране он был крепким, широкоплечим, пышущим мощью, а в жизни оказался совершенно другим, потому-то Данилов и не узнал его сразу.

— Сто шестьдесят на сто, — сказал Данилов, измерив давление артиста. — Это для вас повышенное?

— Наверное, впрочем, не знаю…

Сердце пациента бухало, как кузнечный молот, а в легких было полным-полно хрипов. Печень выступала из-под ребер на три пальца и была болезненной при пальпации. Пахло от артиста нехорошо — перегаром и кислым потом.

На всякий случай Данилов при помощи Веры наложил на артиста электроды и снял кардиограмму. Кардиограмма оказалась в порядке, если не считать единичных экстрасистол — внеочередных сокращений сердца.

— Вам бы в больницу… — предложил Данилов, заранее зная, что пациент наотрез откажется.

— Что — так плохо? — спросил мужчина, встречавший бригаду.

— В совокупности, — туманно ответил Данилов. — Надо бы обследоваться, подлечиться.

— Не могу, — покачал головой артист и перевел полный тоски и страдания взгляд на мужчину. — Миша, объясни…

— У него завтра, то есть уже сегодня самолет, — сказал мужчина, которого звали Мишей. — Надо лететь в Прагу, на съемки. Нельзя ли подлечить его на дому? Наша благодарность…

— Не надо благодарности, — остановил его Данилов, подходя к ящику, стоявшему на стуле. — Вера, ставь пока капельницу с физраствором…

Пока Вера налаживала капельницу, остроумно приспособив для подвешивания раствора один из крюков для самурайского меча, Данилов набрал в два двадцатиграммовых шприца «коктейли» из витаминов, гепатопротекторов, стабилизаторов и детоксикантов, а в пятиграммовый шприц — две ампулы мочегонного.

После того как все было отправлено по вене в страждущий организм, Данилов снова измерил давление и сказал Вере:

— Магнезию внутривенно.

«Медленно» можно было не добавлять, не с новичком имел дело.

С четверть часа Данилов провел у постели артиста, только уже не на коленях, а сидя на еще одном, принесенном Мишей стуле. Болтал с пациентом о всякой всячине, одновременно внимательно наблюдая за его состоянием. Разговор — один из лучших способов мониторинга, по тому как внятно, осознанно и быстро человек ведет беседу, можно оценивать даже незначительные изменения его состояния.

В конце лечения артист прямо-таки ожил и стал похож на себя, экранного. Давление снизилось до классических ста двадцати на восемьдесят, сердце стучало ровно и без надрыва. Исчезла бледность, кожные покровы стали сухими.

— Пейте сегодня больше чая, — посоветовал Данилов. — Непременно — сладкого, лучше — с вареньем. И лимон неплохо добавить. В ближайшие три часа в туалет по маленькому бегать придется часто…

— Я знаю, не впервой…

— Вот и хорошо.

На прощанье артист пожал Данилову руку и проникновенно поблагодарил:

— Спасибо вам, спасли вы меня.

— Пожалуйста, — вежливо ответил Данилов.

У входной двери Миша попытался вручить Данилову стодолларовую банкноту.

— Мы мзды не берем, — блеснул знанием искусства Данилов, перехватывая его руку. — Нам за державу обидно.

— Как знаете, — не стал настаивать Миша.

— Не захотели брать денег с любимого артиста? — спросила Вера, когда лифт поехал вниз.

— Был у меня наставник, доктор Грунин, — вспомнил Данилов. — Так он учил меня никогда не брать денег у юристов, артистов и педерастов. Чревато плохими последствиями. И всю свою «скоропомощную» жизнь я следую этому завету.

Данилов пожалел, что не посмотрел раньше последний фильм с участием артиста. Он чувствовал, что теперь, после встречи с артистом на вызове, просмотр не доставит ему ожидаемого удовольствия.

Следующий вызов был к «соседям». В женском следственном изоляторе врач диагностировала острое нарушение мозгового кровообращения у одной из своих подопечных и вызвала «скорую» для транспортировки больной в стационар.

— Это — финиш! — кратко высказался Петрович, подразумевая, что вызов, полученный в половине пятого утра, будет последним в эту смену.

Из следственного изолятора больную могли принять лишь в одной из городских больниц — в сто двадцатой, где наличествовало специальное отделение с милицейской охраной.

— Как знать, — Данилов не любил загадывать, — можем и на обратном пути словить чего-нибудь.

— По пути или по твоей пищалке? — уточнил Петрович.

— И так, и так, — ответил Данилов.

— А я никогда не была в следственном изоляторе! — Вера высунула голову в водительский отсек.

— Твое счастье, — порадовался за нее Данилов, а Петрович тут же изрек народную мудрость:

— Кто не был — тот побудет, кто был — тот не забудет.

Данилов дважды был в этом следственном изоляторе. Оба раза вывозил больных. Ничего особенного. По изобилию железных дверей, решеток на окнах и людей в форме изолятор смахивал на военную часть, в которые Данилова иногда заносило во время дежурств.

Доктор (а может быть, и фельдшер) в медпункте следственного изолятора оказалась неожиданно молодой и даже красивой. Зеленоглазая блондинка, похожая на русалку из сказки. Данилову она понравилась, ему вообще нравились красивые и неглупые женщины. Красивых и глупых он старался игнорировать.

Осмотр пациентки, у которой среди ночи заболела голова, а вскоре отнялась речь и перестала двигаться левая рука, занял пять минут.

— Сопровождение ждет у машины, — сказала «русалка».

Данилову с Верой даже не пришлось нести носилки — загрузку больной в машину осуществили два прапорщика.

— А я думала, что здесь только женщины работают, — удивилась Вера.

— Смотря где, — обернулся один из прапорщиков.

— На въезде нас тоже встречали мужчины, — сказал Данилов.

— А я не обратила внимания.

Сопровождающей оказалась невысокая коренастая, лет сорока, женщина в форме с погонами прапорщика.

— Юля, — представилась она.

— Вера, — сказала Вера.

— Данилов, — отрекомендовался Данилов.

Петрович в церемонии знакомства участия не принял.

Юля оказалась коммуникабельной и без комплексов. Всю дорогу она развлекала Веру и Данилова байками из тюремной жизни.

На подстанцию одиннадцатая бригада вернулась в половине восьмого.

— Если нас попробуют услать куда-нибудь — я просто не заведусь! — заявил Петрович.

— Валяй. Тебе помочь? — Данилов знал, что Петрович шутит.

— Сам справлюсь!

Проходя по коридору, Данилов ткнулся в дверь кабинета заведующей, но она была заперта — Елена еще не пришла.

Данилову не терпелось узнать, что она предприняла или собирается предпринять в связи с его, теперь уже вчерашним сообщением. Ждать Елену у дверей кабинета было глупо, поэтому он проследовал на кухню, надеясь завершить дежурство чашкой кофе.

Заведующая появилась на подстанции без пяти минут восемь, а еще через десять минут приехал директор региона.

— Опять будет мозги полоскать, — негромко высказался Бондарь, увидев Прыгунова. — Послушаем, какие там у нас приказы вышли.

Его ожидания не оправдались — утренняя конференция продлилась не больше десяти минут.

Данилов, улучив момент, поймал Елену на выходе из диспетчерской и спросил:

— Я тебе нужен?

— Сейчас — нет, — ответила она. — Иди отдыхай.

— Тогда — ни пуха тебе, ни пера!

— К черту! — как положено ответила Елена Сергеевна и направилась к Прыгунову, уже поджидавшему ее возле кабинета.

— Давай быстрее все закончим, — попросил Прыгунов. — Дел сегодня — по самые гланды.

— Это уж как выйдет, — вздохнула Елена Сергеевна, отпирая замок.

Она хотела предложить Прыгунову свое место, но он махнул рукой и сел на один из стульев. Минутой позже появились Федулаев, Казначеева и Рогачевская.

Елена Сергеевна подождала, пока все рассядутся, и сразу же взяла быка за рога:

— Вчера днем, находясь в гараже, я случайно подслушала разговор между нашим старшим фельдшером и доктором Рогачевской.

У Надежды отвисла нижняя губа, обнажая крупные, пожелтевшие от табака зубы, а лицо Рогачевской за секунду стало пунцовым.

— Они обсуждали, как подставить меня, подсунув липовую взятку…

— Что? — в отличие от Прыгунова, Федулаев не был посвящен в суть дела.

— Юрий Романович, вот эти две особы, — Елена Сергеевна указала рукой на Казначееву и Рогачевскую, — собирались посадить меня, организовав дачу взятки.

— За что?

— Спросите лучше у них!

— Это ложь! — Казначеева взяла себя в руки и ринулась в атаку. — Если вам, Елена Сергеевна, хочется от меня избавиться, то незачем выдумывать небылицы! Я могу и сама уйти. Кому охота работать с таким начальником, как вы!

— В чем же дело? — удивилась заведующая. — Давайте заявление!

— Когда будет надо — тогда и дам! — отрезала Казначеева. — Борис Ефимович, что здесь вообще происходит?

— Да ничего особенного, Надежда Константиновна, — спокойно сказал Прыгунов, закидывая ногу на ногу. — Сидим, беседуем. Не надо горячиться. А что скажет доктор?

— Это неправда, — выдавила из себя Рогачевская. — Не было такого разговора.

— Тогда почему вы так покраснели? — прищурился Прыгунов. — Наталкивает, знаете ли, на размышления.

— Здесь душно.

Елена Сергеевна встала и открыла фрамугу.

— Мне плохо, — Рогачевская прижала ладонь ко лбу. — Можно я выйду?

— Можно, — разрешил Прыгунов. — Только не забудьте вернуться, разговор пока не окончен.

Рогачевская встала и пошатнулась.

— Я вас провожу! — Федулаев вскочил, подхватил ее под руку.

— Пожалуйста, Юрий Романович, — разрешила заведующая.

Рогачевская и Федулаев вышли из кабинета.

— Вы не имеете право устраивать здесь судилище и доводить людей до инфаркта! — Казначеева встала. — Я найду на вас управу! И на Центре, и в суде.

— Сядьте, Надежда Константиновна! — приказал Прыгунов. — Я же сказал, что разговор не окончен!

Казначеева нехотя села.

— Я склонен верить Елене Сергеевне! — Прыгунов посмотрел на Новицкую. — Я давно ее знаю…

— Конечно, Борис Ефимович, я вас понимаю, — саркастически скривилась Казначеева. — Подсунули нам свою протеже, чтобы она разогнала все руководство подстанции, и радуетесь. Как же — Тюленькова вышибли, Кочергина вышибли, одна Казначеева осталась! Так учтите — на мне вы зубы-то свои обломаете, сразу предупреждаю! Не на такую напали! Делайте выводы!

— Выводы я уже сделал, — улыбнулся Прыгунов. — Дело за вами. Мне кажется, что вы понимаете, как сложно вам будет теперь работать с Еленой Сергеевной и насколько долго вы с ней сможете проработать, пока не будете уволены по решению администрации. Хотите — давайте попробуем.

— Пожалуй, сегодня мы займемся ревизией аптеки, — заявила Елена Сергеевна. — Сейчас Надежда Константиновна успокоится, и мы начнем. Затем оценим санитарное состояние подстанции, работу сестры-хозяйки, за которую тоже отвечает старший фельдшер… Короче говоря — пойдем по пунктам. А старшего врача я для начала попрошу обратить побольше внимания на карты вызовов доктора Рогачевской.

— Борис Ефимович! — Казначеева умоляюще посмотрела на Прыгунова. — Вы же сами видите, как ко мне относится заведующая. Конечно же, я не смогу работать здесь, на этой подстанции. С кем мне решить вопрос о переводе?

— Переводе куда? — не понял Прыгунов.

— На другую подстанцию, — пояснила Казначеева. — Если речь пойдет о другом регионе, то…

— Я по разному отношусь к своим коллегам, — перебил ее Прыгунов. — Некоторых люблю, некоторых просто уважаю, кого-то терпеть не могу. Но никому я не подложу такую, простите, свинью, как вы, дорогая Надежда Константиновна. Поэтому о переводе и речи быть не может, особенно в сложившейся ситуации. Кто у вас будет кандидатом на следующую подставу? Может быть, я? Или вы Сыроежкину взятку подсунете?

— Но…

— Никаких но! Или убирайтесь с сегодняшнего дня по собственному желанию, или вылетите через три дня по нашему!

— А почему через три дня? — удивилась Казначеева.

— По выговору в день. Для увольнения по инициативе администрации, как вы знаете, достаточно трех «строгачей». Выбирайте, даю вам пару минут.

Прыгунов обернулся к Елене Сергеевне:

— Кто будет принимать дела и аптеку, вы уже решили?

— Предварительно — да, — не раздумывая, ответила Елена Сергеевна. — Временно назначу Строкову, а там видно будет.

— Строкова сегодня здесь?

— Пока нет. Я попросила ее приехать к двенадцати часам, раньше в любом случае не получится.

— Сука! — Глаза Казначеевой, казалось, были готовы испепелить заведующую подстанцией. — Тварь!

— Спасибо, Надежда Константиновна, — рассмеялся Прыгунов. — Один повод у нас уже есть. Осталось найти еще два.

В кабинет вошел Федулаев. Без стука. Елена Сергеевна уже успела объяснить всем сотрудникам, что стучаться перед входом в рабочий кабинет глупо.

— Вот! — Федулаев подошел к столу Елены Сергеевны и протянул ей лист бумаги. — Доктор Рогачевская написала заявление об увольнении и сейчас собирает свои вещи. Сюда она прийти отказалась.

Вид у старшего врача был немного растерянный.

— Юрий Романович, — Елена Сергеевна взяла заявление, открыла верхний ящик стола и достала оттуда две бумажки, одну из которых протянула Федулаеву. — Передайте доктору Рогачевской обходной лист. Пусть подпишет его и принесет мне. Без этого я не отправлю ее заявление в отдел кадров.

— Хорошо! — Федулаев взял обходной лист и снова вышел.

— И служила ей рыбка золотая, и была у нее на посылках! — ухмыльнулась Казначеева.

— Ну, что? — Елена Сергеевна посмотрела ей в глаза. — Берем обходной лист и пишем заявление или не берем и пишем объяснительную по поводу оскорбления руководства?

— Берем, — тихо, словно про себя, ответила Казначеева, вставая со стула.

С обходным листом в руках она вышла из кабинета, как следует хлопнув дверью на прощанье.

— Ну все, боярыня, — Прыгунов поднялся и протянул руку Елене Сергеевне. — Всех разогнала — теперь хозяйствуй. И знай — если что, то спрошу по всей строгости!

— Как это напоминает сцену из советского фильма пятидесятилетней давности! — рассмеялась Елена Сергеевна, пожимая руку начальника. — Спрашивайте на здоровье!

— Резво ты начинаешь! — не то восхищенно, не то осуждающе покачал головой Прыгунов и, не прощаясь, вышел…

В половине второго, когда все заявления уже были написаны, а обходные листы заполнены, и шла передача дел и имущества от бывшего старшего фельдшера к временно исполняющему обязанности, Елене Сергеевне позвонил Данилов.

— Как дела? — спросил он свежим после сна голосом.

— Нормально, — Елена Сергеевна попыталась представить себе, что сейчас делает Данилов. — Ты, наверное, пьешь кофе и смотришь телевизор?

— Нет, я сижу за компьютером и пью пиво, — ответил Данилов. — Знаешь, как сказал один умный человек: «С утра выпил — весь день свободен».

— Завидую тебе, — вздохнула Елена Сергеевна.

— Подробности будут? — Данилов явно сгорал от нетерпения.

— Прошел Чингисхан — и нет Самарканда! — загадочно ответила Елена Сергеевна. — Подробности при встрече.

— Когда?

— Скоро. Я позвоню.

— Буду ждать! — Данилов дал отбой.

Елена Сергеевна достала из сумки мобильный и позвонила сыну:

— Никита, ты уже дома?

— Дома, — ответил сын. — Нагулялся.

— Чем занимаешься?

— Рисую.

Никита неплохо рисовал, даже получал награды на выставках, а школьная учительница рисования, восторженная старая дева, прочила ему «грандиозное будущее».

— Вероятно, у нас сегодня будут гости, — предупредила Елена Сергеевна.

— Кто?

— Один человек.

— Тот, который «Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо»? — уточнил сын.

— Да.

— Давно пора, — одобрил Никита. — Одиночество губительно сказывается на людях и на женщинах в первую очередь!

— Почему?

— Потому что женщины более ранимые, — снисходя к материнской тупости, пояснил Никита. — Приводи своего знакомого, должен же я знать, что за бойфренд у моей матери.

— Никита! — Елена Сергеевна чуть не поперхнулась от неожиданности. — Откуда ты взял это слово?

— Из жизни. Ну пока, мам, до вечера, а то краски быстро сохнут.

За все время знакомства как только Елена (на словах и в мыслях) не называла Данилова. Диапазон колебался от «любимый мой» до «чокнутый засранец», но никогда не включал в себя слова «бойфренд». Елена почувствовала себя безнадежно отставшей от жизни.

Глава девятнадцатая

Прощание со «скорой»

Они лежали под одним одеялом, им было хорошо друг с другом, и луна приветливо светила в незанавешенное окно.

Совсем как десять лет назад, только за стеной спал сын Елены, которого Данилов слегка побаивался. Вернее, не побаивался, а просто не знал, как с ним держать себя. То ли наравне, то ли с позиции старшего товарища, то ли вообще не форсировать события и свести общение к минимуму до тех пор, пока мальчик сам не потянется к нему. А если не потянется? Нет, надо, чтобы потянулся…

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась Елена, прижимаясь к Данилову всем телом.

— Перебираю в уме легион своих любовниц и пытаюсь убедить себя в том, что ты — самая лучшая.

— И получается? — Рука Елены погладила его по груди и спустилась ниже.

— С трудом, но я справлюсь! — заверил ее Данилов.

— Ты стал наглым, Вова, — вздохнула Елена. — И что самое ужасное — такой ты мне нравишься больше.

— Я стал взрослым, — ответил Данилов.

— Я чувствую… — Рука Елены спустилась еще ниже.

Данилов повернулся и обнял ее…

Потом они опять лежали под одним одеялом и луна все так же светила в окно.

— Я была дура, — призналась Елена. — Я только сейчас понимаю, что так хорошо, как с тобой…

— Остановись! — Данилов попытался зажать ей рот рукой, но был тут же укушен за палец и вернул руку на прежнее место — на левое плечо Елены. — Не надо сравнений. И не надо экскурсий в прошлое. Прошлого нет, будущего нет, есть только вечное «сейчас» и больше ничего.

— Ты добрый…

— Это тебе так кажется, или ты хочешь в это верить! На самом деле — я холодный и расчетливый мерзавец, преследующий корыстные цели.

— Ты хочешь прописаться в моей квартире? — Елена шутливо толкнула его локтем в бок.

— Нет, — совершенно серьезно ответил Данилов. — Мне нужно другое.

— И что же?

— Завтра ты подпишешь два моих заявления. Одно — на предоставление очередного отпуска, а другое — об увольнении по собственному желанию.

— По графику у тебя отпуск в сентябре! — напомнила Елена. — И увольняться тебе незачем, это глупо. Неужели ты принадлежишь к числу тех мужчин, которые не могут смириться с успехом любимой женщины?

— Я не могу спать с начальством, — объяснил Данилов. — Чувствую себя каким-то жиголо. К тому же, поскольку наша связь ни для кого не секрет, мне не хочется быть любимчиком…

— Я буду держать тебя в ежовых рукавицах! — пообещала Елена. — Никаких поблажек! Я — очень строгая, и ты, кажется, уже успел в этом убедиться…

— Два выговора… — вздохнул Данилов. — А когда-нибудь придется дать третий… И вообще — я не привык к раздвоению восприятия. Давай определяться: или ты моя подруга, или моя начальница. В одной руке два арбуза не удержать!

— В качестве твоей, как ты выразился «подруги», я нравлюсь себе больше, — после небольшой паузы высказалась Елена. — Подпишу я твои заявления, только тебе придется заплатить за это!

— Душу я тебе не продам! Не надейся!

— Оставь свою душу при себе! — ответила Елена, откидывая прочь одеяло и садясь на Данилова. — Меня устроит расплата натурой!

— О боже! — притворно ужаснулся Данилов. — Ты выпьешь из меня все силы!

— И дам тебе отпуск, чтобы ты их восстановил! — пообещала Елена, легонько царапая его ногтями по груди.

— Я передумал, — ответил Данилов. — К черту отпуск, ограничимся увольнением. А то тебе придется объясняться с Сыроежкиным. Чего доброго и в протекционизме обвинят. Отдохну, пока буду подыскивать работу.

— Но…

— Вот поэтому я и не хочу работать в одной конторе с тобой, — Данилов привлек Елену к себе, — нет хуже занятия, чем обсуждать в постели рабочие вопросы.

— Сам же начал, противный, — Елена игриво укусила его за ухо…

На последнее дежурство Данилов явился нагруженный, словно верблюд. Хорошо еще, что магазин был совсем рядом с подстанцией.

— Нанялся в разносчики тортов? — встретил его Чугункин. — И что, там-таки хорошо платят?

— Да уж побольше, чем у нас, — пошутил Данилов. — Поможешь донести до кухни — поделюсь заработком.

В холодильник влезло только четыре торта. Пятый пришлось поставить на холодильник. Рядом с ним Данилов поставил банку с растворимым кофе и упаковку чайных пакетиков.

— А это? — длинный палец Чугункина описал в воздухе контур огромной бутылки.

— После смены в кафе, — пояснил Данилов. — В узком кругу, но ты в числе приглашенных.

— Мне завтра на полусутки выходить, — погрустнел Чугункин. — Жаль… Но ничего — еще будет повод увидеться.

— Непременно! — заверил его Данилов.

По окончании конференции Данилов поспешил встать и сделать свое объявление, пока все не разбежались:

— Дорогие коллеги! Дабы подсластить горечь моего ухода, я предлагаю вам угоститься на кухне чем бог послал. Меня дожидаться не обязательно, потому что сейчас меня непременно ушлют куда-нибудь!

— Шестьдесят два — одиннадцать, вызов! — прозвучало с потолка.

— Вот видите! — Данилов развел руками и вышел, провожаемый аплодисментами…

В последнее дежурство провидение оказалось благосклонно к Данилову — вызовы перли косяком, но все они были не хлопотными, не изнуряющими. Старушка со стенокардией на фоне подъема давления, девушка с аппендицитом, две госпитализации из поликлиники — с нарушением мозгового кровообращения и с нестабильной стенокардией, мужчина с острым радикулитом, еще одна старушка с давлением, еще одна девушка, но на этот раз с подозрением на внематочную беременность, восьмилетний мальчик с пищевой токсикоинфекцией…

Мальчика пришлось везти далеко — на пересечение Ярославского шоссе и МКАД, в пятнадцатую детскую инфекционную больницу. На обратном пути Петрович завел с Даниловым разговор о выборе профессии.

— Мой племянник собирается в медицинский поступать, а я его отговариваю.

— Почему? — Данилов припомнил, в каком году он поступал в институт, и ужаснулся быстрому течению времени.

— Да насмотрелся я на вас, — вздохнул Петрович. — Почти полжизни ведь на «скорой» прошло. Беспокойная работа. Куда лучше — бухгалтером.

— И как ты его отговариваешь? Какие доводы приводишь?

— Да никаких! Одумайся, говорю, не лезь в медицину. Ни днем ни ночью покоя знать не будешь! Хорошо бы было его к нам на сутки в машину подсадить, чтобы пороху понюхал, да кто разве разрешит?!

— К нам — это не выход! — покачал головой Данилов.

— Почему?

— Романтично — сутки на колесах по всему городу. Не проймет.

— А что проймет?

— Морг. Это как лакмусовая бумажка. Настоящая изнанка жизни. Без косметики и патетики.

Данилов вспомнил свое первое посещение морга. Его поразил необычно широкий дверной проем. «Для въезда катафалков?» — подумал он.

Внутри в нос сразу проникал неуловимо-приторный, сладковатый запах разложения.

— Здесь — гримерная, — сказал преподаватель, указывая рукой на дверь слева, — где трупы укладывают в гробы и гримируют. А нам сюда!

Он распахнул дверь с пластиковой табличкой «Секционная». Во второй раз Данилова поразило светящееся красное табло с белой надписью: «Тихо! Идет секция». Зачем тишина? Кому здесь могут помешать звуки?

Первым он увидел труп немолодого мужчины одетого в бесформенные спортивные штаны и обычную майку. Явно привезли из дома.

— Вот наш! — преподаватель указал на соседний стол, на котором лежал худой, высокий, заблаговременно раздетый мужчина. На груди его был выколот орел, несущий в когтях голую женщину.

Студенты выстроились полукругом у стола, преподаватель надел один из висевших на вешалке у двери прорезиненных фартуков и начал занятие.

— Освежим в памяти первые трупные явления, — взгляд преподавателя остановился на Данилове.

— Выравнивание температуры тела с температурой окружающей среды, — сказал Данилов.

— Верно, — кивнул преподаватель. — Желающие могут убедиться лично.

Желающих не нашлось.

— Скорость остывания напрямую зависит от факторов окружающей среды, — продолжил преподаватель. — Длится этот процесс в среднем от четверти часа до шести часов. Далее: кровь заполняет вены низлежащих отделов тела и появляются трупные гипостазы, в отличие от трупных пятен, исчезающие при надавливании. Когда же происходит посмертный гемолиз эритроцитов, плазма крови, содержащая гемоглобин, выходит из вен и пропитывает ткани, после чего трупные гипостазы превращаются в трупные пятна и уже не исчезают.

Преподаватель поднял левую руку трупа и показал всем фиолетовое пятно в области локтя. Выждал несколько секунд и несколько раз надавил на пятно, словно массируя его. Пятно не исчезло.

— Трупное окоченение развивается через два часа после наступления смерти и в первую очередь затрагивает мышцы лица и шеи, а затем распространяется на все мышцы туловища и конечностей, охватывая всю мускулатуру тела через двадцать четыре — тридцать два часа.

Преподаватель снова взял руку трупа и с усилием согнул ее в локтевом суставе.

— Исчезает трупное окоченение через двое-трое суток.

Через стол от студентов санитар раздевал труп, мурлыча себе под нос какой-то бодрый мотивчик.

— Начнем вскрытие! Кто хочет ассистировать?

Ассистировать, конечно же, вызвался Гришка Прокопец, первый подлиза на курсе. Бодро нацепил фартук и встал напротив препода, изображая готовность к процессу.

Преподаватель взял в руки расческу и сделал на голове трупа аккуратный пробор посреди темени. Только не от лба к затылку, а от уха до уха. Затем расческу сменил скальпель, которым преподаватель произвел разрез по пробору и сразу же натянул кожу с черепа на лицо трупа. Горизонтальный распил от лба до линии пробора, второй распил немного под углом, затем преподаватель вставил над переносицей в распил стамеску и несильно тюкнул по ней молотком, расширяя щель.

Вставив в щель крюк рукояти молотка, препод сказал Гришке:

— Держите ноги!

Гришка опасливо, словно ожидая пинка, схватился за лодыжки трупа. Преподаватель как следует поднажал на рукоятку, и свод черепа с громким треском отвалился, подобно крышке от шкатулки. На стол из полости черепа вывалился мозг. Преподаватель потянул мозг на себя и большим секционным ножом обрезал черепные нервы и продолговатый мозг.

— Пожалуйста! — тоном заправского мясника сказал он, демонстрируя студентам головной мозг, очень похожий на пудинг.

Вставив скальпель между полушарий, преподаватель надрезал соединяющее их мозолистое тело и развалил мозг надвое. Несколько взмахов ножом — и взору студентов открылись первый и второй желудочки мозга, заполненные по бороздкам меж извилин прозрачной жидкостью.

— Пойдем дальше! Переложите подушку под лопатки.

Преподаватель, не особо и напрягшись, приподнял за плечи окоченевшее тело, а ассистент просунул под лопатки твердую круглую подушку, сделанную из обтянутого резиной куска дерева, которая прежде лежала под шеей умершего.

Грудная клетка приподнялась в удобное для секции положение. Тем же большим секционным ножом преподаватель разрезал кожу от щитовидной железы до лонного сочленения и завернул кожу книзу, словно снимая с трупа куртку. Распилил ребра, удалил грудину, долго возился, извлекая внутренние органы и раскладывая их на столе. Затем, комментируя свои действия, преподаватель начал исследовать все органы по очереди. Данилов запомнил, как из распоротого желудка вначале в нос ударила резкая вонь, а затем на стол вывалился полупереваренный ком пищи.

— Пельмени, — сразу же определил преподаватель.

Пельмени Данилов не ел после этого дня года три.

— Вот и все! — покончив с желудком, сказал преподаватель. — Теперь можно засунуть все обратно и зашить.

Последняя фраза предназначалась санитару-мурлыке, занятому мойкой из шланга свободного стола…

— Заграйская восемнадцать, четвертый подъезд, — прочитал Данилов. — Мужчина пятьдесят два. Отравление консервами.

«Пятиэтажка без лифта, — подумал он. — Семьдесят девятая квартира на пятом этаже, в пятиэтажках по двадцать квартир в подъезде. Да, последний вызов мог бы быть и покомфортабельнее».

Часы показывали семь часов четыре минуты. Утро — пора надежд. Еще минуту назад, возвращаясь на подстанцию из сто тридцать шестой больницы, каждый из бригады втайне надеялся на то, что сутки закончатся спокойным неспешным чаепитием на подстанции.

— Отравление консервами — это по меньшей мере два часа переработки, — расстроился Петрович.

«Дембельский аккорд», — улыбнулся про себя Данилов.

По лестнице Данилов с Верой поднимались медленно — сказывалась усталость. На пятом этаже их ждала гостеприимно распахнутая дверь, повисшая на одной петле. Клочья обшарпанного дерматина, изогнутые провода вместо кнопки звонка, скособоченная ручка.

— Алкаши! — диагностировала Вера.

— Люди, — поправил ее Данилов. — Страдающие хроническим алкоголизмом.

Отринув правила вежливости, они вошли без стука. Обстановка в прихожей полностью соответствовала их ожиданиям, являя собой яркий пример разрухи и запущения. Внимание Данилова обратил на себя остов настенного светильника, с которого свисал идеально обглоданный рыбий скелет.

— Сюрреализм, — высказался он и позвал: — Эй, хозяева, «скорую» вызывали?

Гробовая тишина.

— Пойдем вперед или… — напряглась Вера.

— Что «или»?

— Или подождем милицию?

— Я тебя умоляю!

Данилов прошел вперед по коридору, заглянул на кухню, осмотрел санузел…

— Здесь он! — позвала из комнаты Вера.

В нос Данилову ударил крепкий запах перегара. Пациент, одетый в серую от грязи футболку и черные семейные трусы, лежал лицом вниз на грязном матрасе, брошенном прямо на пол.

— Хрипит, — Вера поискала глазами, куда бы пристроить ящик, и, не найдя ничего подходящего (всю обстановку комнаты составляли дюжина пустых водочных бутылок и матрас), продолжала держать его в руках.

— Храпит! — вслушавшись в рулады, выводимые пациентом, уточнил Данилов.

Он присел на корточки возле спящего и потеребил его за плечо:

— Вставай, лежебока! Вставай, врачи к тебе приехали!

— И ни одной консервной банки вокруг! — сказала Вера. — Откуда взялся повод?

— И кто нас вызвал? — вслух подумал Данилов. — Просыпайся!

— Э-э-а! — сначала дернулись тощие волосатые ноги мужчины, оплетенные сетью синих узловатых вен, затем приподнялась нечесаная голова. — Уже утро?

— Утро, утро! — подтвердил Данилов, поднимаясь.

— Оп! — с неожиданной легкостью мужчина вскочил на четвереньки, совершенно по-собачьи встряхнулся, а затем уселся на своем ложе, скрестив ноги, и посмотрел на Данилова светло-голубыми глазами. — Спасибо вам, доктор.

Рука, похожая на клешню краба, потянулась к Данилову для рукопожатия. Данилов прочитал на пальцах вытатуированное зелеными буквами имя «Миша».

— На что вы жалуетесь? — Данилов предпочел сделать вид, что он не заметил протянутую руку.

— На жизнь! — бодро заявил Миша, убирая руку. — Жизнь — дерьмо!

— А консервами кто отравился?

— Ну уж не я — эт точно! — заверил Миша. — Я консервы вообще не жру — гадость! Предпочитаю экологически чистую натуральную пищу.

— Я вижу! — Данилов выразительно посмотрел на нестройную шеренгу из бутылок, среди которых преобладали гренадеры литрового достоинства. — А кроме вас здесь есть еще кто?

— Никого! — Миша затряс головой и тут же сморщился от боли. — Я один живу.

— А кто же вызвал нас? — Данилов пытался добраться до истины.

— Не знаю… — растерялся Миша. — А кто вас впустил сюда?

— Дверь была открыта, — объяснил Данилов.

— Перепутали дом? — предположила Вера.

— Наверное! — Данилов отошел от Миши к закрытому окну, благодаря щелястой раме не препятствующему свободному доступу воздуха извне. Здесь запах перегара почти не ощущался. — Доброе утро, беспокоит шестьдесят два — одиннадцать, врач Данилов. Мы сейчас на вызове по адресу улица Заграйская, восемнадцать, квартира семьдесят девять. Наряд семьсот девяносто два сто четырнадцать. Прошу уточнить адрес. Нами здесь обнаружен один гражданин…

— Епифанов Михаил Иванович! — представился Миша, сидя на матрасе в прежней позе.

— …который жалоб не предъявляет и «скорую» не вызывал. Хорошо, ждем.

С наладонником в руке Данилов остался у окна, разглядывая небо и прикидывая — будет сегодня дождь или нет.

— А! — Миша звонко хлопнул себя по голове. — Так это Нинка вас вызвала!

Он поднялся на ноги и подошел к Данилову.

— У меня мобильник украли, а телефон отключили за неуплату, — немного смущенно признался он. — А я после этого дела, — последовал не менее звонкий щелчок по острому кадыку, — сплю очень крепко. А мне сегодня на новую работу выходить, к девяти. А Нинка перед уходом сказала — не беспокойся, Мишаня, не проспишь! Вот ведь умище-то, а!

— А будильник завести вы не пробовали? — подражая Мишиной речи, поинтересовался Данилов.

— Не держатся они у меня, — закручинился Миша. — Пропадают куда-то. Ну, ладно, вы тут располагайтесь, если отдохнуть желаете, а я пойду приведу себя в порядок.

Наладонник трелью напомнил о себе.

— Возвращаемся на подстанцию, — сказал Данилов.

— Вы спускайтесь, а я вас догоню, — Вера недобро смотрела на мужика.

— Ты шутишь? — не поверил Данилов.

— Нет, — серьезно сказала Вера. — У нас с Мишей секретный разговор.

— Об чем? — Миша слегка подобрал живот и пятерней пригладил волосы.

— Об том! Идите, пожалуйста, Владимир Александрович! Я вас догоню.

— Ну, как знаешь, — Данилов направился к выходу.

На лестничной площадке он остановился и напряг слух, но из сказанного Верой ничего не смог разобрать. Вера говорила тихо, почти шепотом.

— Я так и знала, что вы станете подслушивать! — воскликнула она, появившись в дверях.

— Я просто ждал тебя, — Данилов начал спускаться по лестнице. — Если не секрет, то что ты ему сказала?

— Секрет!

Только выйдя во двор, Вера сочла возможным раскрыть тайну.

— Я сказала этому козлу, что если его прошмандовка еще раз дернет «скорую» на побудку, то мы приедем и отдуплим его спящего одним уколом, а потом сдадим в морг.

— Вера! — укоризненно произнес Данилов. — Что за слова: козел, прошмандовка, отдуплим? Графиня, я вас не узнаю!

— Культурным словам он бы не поверил, — рассмеялась Вера.

— Возможно.

От шума открываемой дверцы спящий Петрович тут же проснулся и спросил:

— Куда везем?

— На подстанцию, — ответил Данилов. — Ложняк. Подруга вызвала нас, чтобы мы разбудили ее перебравшего приятеля.

— Наркоманы? — понимающе уточнил Петрович, нажимая на педаль газа.

— Алконавты! — ответила Вера. — Нашли себе бесплатный будильник.

— Вы ему хоть по морде дали? — Петрович с надеждой посмотрел на Данилова.

— Ты на дорогу смотри, — привычно посоветовал Данилов. — По морде — это не наш метод. Негуманно. Вера провела с ним разъяснительную работу.

— Вот это как раз и негуманно, — заржал Петрович, вызывая Веру на словесную дуэль, — с утра пораньше мозг сверлить человеку. Лучше уж по морде. Вова, «светомузыку» врубить?

— Зачем?

— Ты же вроде любишь… Напоследок.

— То была репетиция, — улыбнулся Данилов. — Хорошего понемножку.

Чаепитие с двумя, дожившими до утра тортами началось сразу же после обеда и было коротким. Данилов выслушал полагающуюся ему порцию сожалений об его уходе, пожелал всем остающимся на «скорой» традиционных свободных дорог, благодарных пациентов, теплых машин, легких ящиков, справедливых заведующих и больших зарплат, пообещал звонить, навещать и вообще — не забывать.

— Я уверена, что мы часто будем вас видеть! — сказала на прощание Вера. — Благодаря Елене Сергеевне.

— Те времена, когда рыцари провожали и встречали своих дам, канули в Лету, — ответил Данилов. — Так что твои надежды беспочвенны.

На продолжение банкета в кафе никто не захотел или не смог остаться. Все ссылались на неотложные дела — Петрович уезжал на дачу, где таджики-гастарбайтеры чинили прогнившую крышу, Вера должна была встретить подругу, прилетавшую из Краснодара, Саркисян, наоборот, провожал в Волгоград двоюродного брата, Старчинский капитально задержался на последнем вызове и до сих пор не вернулся на подстанцию.

Данилов решил перенести праздник на вечер и отправился на закупки всего необходимого, предварительно отзвонившись домой.

— Ма, а не устроить ли нам камерный ужин при свечах в честь моего ухода со «скорой»?

— Можно, — поддержала Светлана Викторовна. — Только для камерного вечера нужны гости.

— Ты читаешь мои мысли, мам! Гости будут. Два человека.

— Кто?

— Моя бывшая начальница с сыном, — ответил Данилов и приготовился услышать нечто вроде «ой, давление что-то поднимается, давай лучше отложим гостей на другой день».

— Я приготовлю мясо с грибами и жареной картошкой, — сказала Светлана Викторовна после минутного размышления. — Все мальчики любят жареную картошку. А на десерт будет мороженое. И не забудь купить свежих овощей для салата. Тебе продиктовать список продуктов по пунктам, или ты сообразишь сам!

— Соображу! — заверил Данилов. — И даже куплю баночку какого-нибудь ягодного варенья, чтобы полить мороженое сверху.

— Главное — правильно подбери напитки, — язвительно посоветовала мать. — Не купи одного коньяка или, того хуже, водки. Помни, что дамы преимущественно пьют вино, а дети — соки.

— Обижаешь, мам. Дамы со «скорой» пьют исключительно разведенный спирт!

— Тогда купи бутылку «Каберне» хотя бы для меня, — попросила мать, делая вид, что поверила сыну. — Мы, старые педагоги, предпочитаем вино вашему разведенному спирту…

Главный врач поликлиники Данилову не очень-то и обрадовался.

— Врачей у нас хватает, — пробурчал он и сразу же уточнил: — Почти хватает. Правда, в основном женщины, из мужчин только один участковый врач и рентгенолог. Даже уролог — молодая девушка из Уфы, после ординатуры. Некоторые из пенсионеров стесняются давать ей себя осматривать, а некоторые — чуть ли не ежедневно приходят. Бабье царство!

Лаконичностью главный врач не отличался. С первых минут разговора у Данилова сложилось впечатление, что его собеседник привык думать исключительно вслух и никак иначе.

— Мужчина — это, с одной стороны, хорошо, — пожевал толстыми губами главный. — По крайней мере хоть не забеременеет. Дети есть?

— Нет, я холост, — ответил Данилов.

— Не запойный? — главный врач просканировал его взглядом и ответил себе сам: — Вроде не похожи. А в вытрезвителе последний раз когда были?

— Давно, — признался Данилов. — Еще в феврале. Вызывали к одному из постояльцев…

— Я не в том смысле, — главный поерзал в кресле. — Сами в постояльцах не оказывались?

— Нет, не приходилось, — улыбнулся Данилов. — Бог миловал.

— А других вредных привычек у вас нет? — не сдавался главный. — Покурить, уколоться, таблеточек покушать?

— Нет, — улыбка Данилова стала шире. — Могу справку из наркодиспансера принести.

— И принесете, — кивнул главный. — И из психдиспансера тоже. Для оформления допуска к выписыванию наркотиков. А личная печать у вас есть?

— Откуда? — удивился Данилов. — Я же, кроме «скорой», нигде не работал.

— У нас работа сложнее, — строго предупредил главный.

— Чем?

Сам Данилов думал иначе. В сравнении со «скорой помощью» поликлиническая работа виделась ему спокойной и нетяжелой.

— Выписка льготных рецептов, выписка больничных, проведение диспансеризации. Знаете, как сейчас строго с диспансеризацией? Потребнадзор в этом году дважды с проверкой был.

— Да ну! — Данилов постарался придать голосу максимум сочувствия.

— Истинная правда! Из проверок не вылезаем. Вас на «скорой» много проверяли?

— Контроля везде хватает, — уклончиво ответил Данилов.

Он никак не мог вспомнить имя своего собеседника. То ли Сергей Андреевич, то ли Андрей Сергеевич.

— Да, вы правы, — согласился главный. — В том числе и у нас в поликлинике. У меня, если вы хотите знать — не побалуешь!

— Так я не баловаться хочу, а работать, — резонно возразил Данилов.

Его уже начал тяготить этот пустой разговор.

— Работа, как в народе говорят, дураков любит, — главный снова пожевал губами. — Живете вы рядом — это хорошо. Удобно. Но готовы ли к тому, что ваши соседи просто не будут давать вам проходу? Доктор — то, доктор — это?..

— Так мне же не обязательно работать на том участке, где я живу, — улыбнулся Данилов. — И потом, если позволите, мой адрес уже пятый год не относится к району вашей поликлиники. У нас там своя, за железной дорогой, бывшая медсанчасть.

— Ах, да, действительно, — смутился главный врач. — Никак отвыкнуть не могу. А сертификат у вас есть?

— По специальности «врач скорой помощи», — ответил Данилов.

— Так и работайте себе на «скорой»! Что вас ко мне привело?

— Надоела разъездная работа, — Данилов почувствовал, как голову сдавливает раскаленный обруч. — Да и ночами хочется спать дома.

— Это да! Ночами лучше спать дома!

Данилов встал, намереваясь поблагодарить главного врача за уделенное ему время и попрощаться.

— Что такое? — главный врач явно намеревался продолжать разговор.

— Я, наверное, напрасно отнимаю у вас время… — продолжая стоять, завел прощальную песнь Данилов.

— Так это же серьезный вопрос, — главный врач, оказывается, тоже умел улыбаться и даже шутить. — Семь раз расспроси — один раз выгони.

— Сергей Андреевич, вы сильно заняты? — в открывшуюся дверь просунулась женская голова.

— Сильно! — ответил главный, оказавшийся Сергеем Андреевичем.

Дверь захлопнулась.

— А если я позвоню в ваш отдел кадров справиться о вас, то не узнаю ли я там чего-то этакого, сенсационного? — прищурился главный, вцепившись обеими руками в подлокотники.

Головная боль из давяще-стягивающей превратилась в пульсирующую. Хрен, как утверждает народная мудрость, редьки не слаще.

— Попробуйте, — невежливо буркнул Данилов и предложил: — Телефон подсказать?

— Спасибо. У меня есть, — ответил главный. — Я сам когда-то два года на семнадцатой подстанции отработал. Знаете такую?

— Кто ж ее не знает, угол Летчика Бабушкина и Печорской.

— Потом в стационар ушел, где дорос до заведующего приемным отделением, — продолжил излагать свою биографию Сергей Андреевич, — оттуда перешел заместителем главного врача в медсанчасть при третьем управлении, — он кивнул на окно, в котором виднелось здание, отделенное от поликлиники бетонным забором, — а там уже и до этого кресла рукой подать было! Скажите-ка…

— Владимир Александрович, — подсказал Данилов.

— Скажите-ка, Владимир Александрович, а может быть, вы захотите стать кардиологом? — неожиданно предложил главный врач. — В деньгах, с одной стороны, конечно же потеряете, но работа на месте, без беготни по участку, есть возможность совмещать на полставочки врачом функциональной диагностики, кардиограммы самому себе расшифровывать, да и премиями обижать не буду, если сработаемся, конечно.

Предложение виделось Данилову заманчивым и в то же время не совсем подходящим.

— Учиться отправлю сразу же — в сентябре, — добавил Сергей Андреевич.

— Мягко стелете, Сергей Андреевич, — попробовал отшутиться Данилов. — Подумать надо.

— Двух дней вам хватит? — спросил главный.

— Хватит, — поднялся со стула Данилов. — Если надумаю в кардиологи, то приду оформляться. Ну а если нет, тогда позвоню…

— Не надо звонить, Владимир Александрович. Если нет — все равно приходите, — поправил главный врач. — Оформим вас участковым врачом. Мне кажется, что мы сработаемся…

Проходя мимо регистратуры на первом этаже поликлиники, Данилов услышал разговор пенсионерок, стоявших в очереди за своими амбулаторными картами:

— Анна Петровна, я на третий этаж поднялась, а там народу — тьма-тьмущая. Пошли лучше домой, «скорую» вызовем…

— А и правда — приедут, давление померят, магнезию сделают.

— И вызов на завтра в поликлинику передадут. Ольга Александровна придет и на дому нам все рецепты выпишет, даже звонить с утра не придется. Пошли!

— О, сколько нам открытий чудных!.. — негромко сказал Данилов, толкая тяжелую дверь.

Он вышел из поликлиники и решил пройтись пешком до дома, чтобы сполна насладиться теплым летним днем. Это такая редкость, когда никуда не надо спешить. Просто праздник какой-то!

Данилов неторопливо шел по знакомой с детства улице, предвкушая хороший вечер. Он думал о том, как сейчас он придет домой, поиграет на скрипке, затем немного прошвырнется по Интернету, а ближе к пяти позвонит Елене и вытащит ее куда-нибудь, или напросится к ней в гости. Надо же в конце концов посоветоваться с кем-то близким и понимающим на тему выбора своей будущей специальности.

Данилов мог бы спокойно решить этот вопрос самостоятельно, но обсудить его с Еленой было приятно, а отказывать себе в приятном Данилов не привык.

Эпилог

Скорая медицинская

30 апреля 1898 года на четвертой странице газеты «Московские ведомости» появилось сообщение: «В видах упорядочения дела подания первоначальной помощи лицам внезапно заболевшим на улицах и в общественных местах города Москвы начальника Московской полиции предположено организовать при полицейских домах, а также в некоторых других пунктах особые санитарные станции для подания первоначальной медицинской помощи».

Именно в 1898 году на московских улицах появились первые кареты «скорой» помощи. Две первые Станции скорой помощи были открыты при Сущевском и Сретенском полицейских участках. Каждой из Станций полагалось по одной карете, на которой выезжали врач, фельдшер и санитар. Кареты были оснащены укладкой с медикаментами, хирургическими инструментами и перевязочным материалом. Выезжали кареты на уличные вызовы в пределах своей полицейской части. На квартиры выезжать запрещалось, причем правом вызова обладали только официальные лица — полицейские чины, дворники, ночные сторожа.

Дежурства были суточными, начинались они в три часа пополудни и заканчивались в это же время на следующий день, причем дежурить могли и штатные врачи полиции, и сверхштатные.

Все вызовы фиксировались в специальном журнале с указанием паспортных данных пациентов, вида и характера оказанной ему помощи, места, куда они были доставлены, и времени доставки. Вызовы принимались только на улицы.

13 июня 1898 года (поистине несчастливый день) Скорая помощь впервые в истории Москвы выехала на место катастрофы. На Иерусалимском проезде, в доме Суровцева, внезапно рухнула возводимая рабочими каменная стена. Пострадало девять человек, пятеро из которых были госпитализированы. К дому Суровцева выезжали обе кареты.

В 1899 году открылись еще три станции при Лефортовском, Таганском и Якиманском полицейских участках. В январе 1900 года шестая Станция скорой помощи открылась при Пречистенском пожарном депо. Седьмой по счету Станцией скорой помощи стала Пресненская, начавшая работу в мае 1902 года. В 1903 году в Москве появилась первая карета для перевозки рожениц при родильном приюте братьев Бахрушиных…

В наши дни на Станции скорой и неотложной медицинской помощи города Москвы за сутки совершается в среднем от семи до восьми с половиной тысяч выездов к пациентам. А бывает и больше, это уж как сложатся обстоятельства.

Content

Андрей Левонович Шляхов
Скорая помощь. Обычные ужасы и необычная жизнь доктора Данилова

Пролог Клятва врача

Глава первая Новость

Глава вторая Новая метла

Глава третья Заговор

Глава четвертая Выбора

Глава пятая Доктор едет, едет…

Глава шестая Выговор

Глава седьмая Нетерпение сердца

Глава восьмая Смятение чувств

Глава девятая В высших сферах

Глава десятая Момент истины

Глава одиннадцатая Желания и возможности

Глава двенадцатая Друзья встречаются

Глава тринадцатая Криминал

Глава четырнадцатая Сотрясение основ

Глава пятнадцатая Бог любит троицу

Глава шестнадцатая Идиот

Глава семнадцатая Полет валькирий

Глава восемнадцатая Виток спирали

Глава девятнадцатая Прощание со «скорой»

Эпилог Скорая медицинская