Андрей Шляхов

ДОКТОР ДАНИЛОВ В ГОСПИТАЛЕ МВД

«Если человеку по утрам скверно, а вечером он бодр и полон надежд, он дурной человек, это верный признак. А если наоборот — признак человека посредственного. А хороших нет, как известно».

Венедикт Ерофеев,

«Бесполезное ископаемое»

«В больнице медленно течет поток времен,

так медленно, что мнится беспредельным.

Его волной доставленный урон

не выглядит ни скорбным, ни смертельным.

На новый лад судьбу не перешить.

Самодовольство — горькое блаженство.

Искусство все простить и жажда жить —

недосягаемое совершенство».

Булат Окуджава,

«В больнице медленно течет река часов…»

Глава первая

ФЕДЕРАЛЬНЫЙ КЛИНИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ МВД

— Ваш пропуск?

Данилов посмотрел на свой пропуск и увидел, что вместо него показал усатому прапорщику карту фитнес-клуба. Когда в кармане лежат два совершенно одинаковых на ощупь пластиковых прямоугольника, перепутать их нетрудно. Полугодовой абонемент в фитнес-клуб Данилову подарила Елена, объявив, что хватит сутулиться и отращивать пузо. Данилов долго простоял перед зеркалом, никакого пуза у себя так и не нашел, но подарку все рано порадовался, ведь покрутить велотренажер или поплавать в бассейне — оно всегда хорошо.

— Извините… Вот! — Данилов предъявил пропуск.

— Проходите, — разрешил прапорщик, нажимая кнопку управления турникетом.

Если театр начинается с вешалки, то госпиталь начинается с проходной — встроенного в сплошной забор белого домика с красной крышей. Как войдешь, прямо — турникет, а слева — окошечко выписки разовых пропусков, настенный телефонный аппарат, подключенный к внутренней сети, и тамбур для ожидания.

Впрочем, проходные — это в обычных больницах, а в госпиталях — КПП, контрольно-пропускные пункты. В названиях, собственно, и состоит главная разница между госпиталем МВД и многопрофильной городской больницей. КПП вместо проходной, начальники вместо главных врачей и заведующих отделениями. Ну и подчинение, конечно, разное — госпитали МВД подчиняются не Департаменту здравоохранения и не Министерству здравоохранения и социального развития, а Управлению медико-социальной защиты Департамента тыла МВД. А так, медицинское учреждение — оно и в Африке такое. Те же белые халаты, те же хирургические пижамы, те же специфические запахи (правда, сейчас в госпитале шел поэтапный ремонт и поэтому среди ароматов доминировал запах краски), те же пациенты, большей частью не очень довольные тем, как их лечат.

— Госпиталь — это уникальное место в системе, — шутил непосредственный начальник Данилова Роман Константинович, — только здесь сержант может без помех высказать майору все, что он о нем думает. Если, конечно, сержант лечится у майора.

Сам Роман Константинович, заведующий, то есть начальник первого реанимационного отделения, звания не имел, то есть был старшим лейтенантом запаса, но в госпитале не служил, а работал.

Отделений реанимации в Федеральном клиническом госпитале МВД было три. Первое, оно же «общее»; отделение анестезиологии и реанимации, не имевшее номера, или «хирургическая реанимация», куда госпитализировали тех, кто подлежал оперативному лечению, и отправляли после операций «для пробуждения и наблюдения»; и БКР — блок кардиореанимации при отделении неотложной кардиологии. Почему отделение, в котором работал Данилов, называлось «первым», а более крупное отделение анестезиологии и реанимации номера не имело, не знал никто. Шутники утверждали, что сделано это в интересах секретности.

— Старший врач БКР будет подбивать к вам клинья, сманивать к себе, — предупредил Данилова в первый же день работы Роман Константинович. — Имейте в виду, что переходы из отделения в отделение администрация особо не приветствует. Другое дело, если сами переведут по производственной необходимости.

— Вы мне льстите, — улыбнулся Данилов, — не такой уж я ценный кадр, чтобы меня сманивать.

— Я не льщу, а предупреждаю. Дело в том, что в отделении неотложной кардиологии существует антагонизм между начальницей Нонной Тимофеевной и старшим врачом блока Денисом Кирилловичем. Тимофеевна предпочитает сотрудников-женщин, считая, что они работают лучше, а Кириллыч задыхается в своем розарии и мечтает разбавить его хотя бы одним врачом мужского пола. Только вот доступа к «кандидатам в доктора» у него нет, потому что набор сотрудников ведут начальники отделений. Вот Кириллычу и остается только сманивать.

— Разве переводы не утверждаются начальниками отделений?

— Утверждаются, но если есть место, то сотруднику госпиталя в переводе отказать трудно, нужно иметь какие-то веские основания. А в БКР сейчас как раз открывается вакансия — одна из врачей на пятом, кажется, месяце. Пока еще работает днем, но скоро уйдет в декрет…

Денис Кириллович, невысокий коренастый живчик с бородой, похожей на многодневную небритость, взял Данилова в оборот сразу же после первой конференции-пятиминутки. Нагнал в коридоре, ухватил под руку и увлек подальше от Романа Константиновича.

— Нам с вами придется много взаимодействовать, поэтому лучше сразу познакомиться поближе. Я — Бритвин, старший врач БКР, зовут меня Денис Кириллович. А вы Данилов Владимир Александрович, я запомнил.

— Очень приятно, — Данилов на ходу пожал протянутую ладонь, — будем взаимодействовать.

— Вы с кардиологией в каких отношениях? — Денис Кириллович явно решил начать «перевербовку» прямо сейчас, руководствуясь принципом не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

— В удовлетворительных, — ответил Данилов, — синдром ВПВ от синдрома КПК худо-бедно отличаю.

— Учились по кардиологии?

— Нет, не довелось.

— А что вас привело в реанимацию к Максимушкину?

— Стечение обстоятельств, обычно именуемое судьбой, — ответил Данилов.

— В общей реанимации работать нелегко, — посочувствовал Денис Кириллович.

— Можно подумать, что у вас легче, — «закинул крючок» Данилов.

— В какой-то мере да, — заглотнул наживку Денис Кириллович. — Все-таки один профиль, всю «некардиологию» мы просто переводим к вам. Кстати, у нас вскоре освобождается ставка…

Некоторое время шли молча, но в переходе между хирургическим корпусом, где находился конференц-зал, и терапевтическим, в котором располагались первая реанимация и неотложная кардиология, старший врач БКР, так и не дождавшись реакции Данилова, продолжил:

— Вы не хотели бы перейти к нам?

— А смысл?

— Ну, формально условия работы и оклады одинаковые, но у нас, как я уже сказал, работа поспокойнее, к тому же у вас будет возможность пройти специализацию по кардиологии, а это дает большие возможности…

— Какие, например?

— Занятие частной практикой! Кардиология — одна из наиболее востребованных специальностей. — На скуластом лице Дениса Кирилловича появилось снисходительное выражение. — Гипертония, стенокардия, инфаркты, аритмии — это дает хороший кусок масла на хлеб…

Денис Кириллович закатил глаза, сменил снисходительное выражение на мечтательное и покачал головой, подтверждая, что кусок масла, о котором идет речь, действительно хорош.

— Я рад за вас, — ответил Данилов, всеми силами стараясь удержаться от улыбки.

— Так подумайте насчет перехода, — предложил Денис Кириллович. — Пойдемте, я покажу вам наш блок!

— Спасибо за предложение, но я еще свое отделение толком не рассмотрел. — На слове «свое» Данилов сделал ударение. — И переводиться я как-то не намерен, если честно.

— Вы подумайте, — настаивал Денис Кириллович. — Такая возможность предоставляется не каждый день. Ну и что с того, что вы пришли в первую реанимацию? Вы же не приносили вассальную клятву и не писали расписку кровью.

— Хуже, — вздохнул Данилов, — я писал расписку не кровью, а желчью.

— Дело ваше, — насупился Денис Кириллович и, не желая ехать в одном лифте с не оценившим щедрое предложение Даниловым, отправился к себе по лестнице.

«Отсутствие чувства юмора не лечится», — подумал Данилов, чувствуя себя немного неловко. И не хотел ведь обидеть Дениса Кирилловича, даже пошутил, чтобы несколько «смягчить» свой отказ, а вышло еще хуже.

— Как госпиталь? — поинтересовалась Елена после того, как Данилов отдежурил три дежурства. — Уже сложилось впечатление или еще нет?

Данилова, задремавшего под скучноватый фильм о непростой судьбе простой нью-йоркской девушки (Еленин выбор не всегда совпадал с его вкусами), вопрос застал врасплох. Он открыл глаза, посмотрел на лежавшую рядом Елену, перевел взгляд на потолок и ответил:

— Почти сложилось. Вроде как нормальное место. С лекарствами проблем нет, со всем остальным тоже, чистенько, пристойно, в коридорах никто не лежит, не только двенадцатиместных, но и семиместных палат нет, кормят прилично, постельное белье без дыр и пятен… Твердая четверка, короче. С плюсом. Плюс можно поставить за то, что допуск к наркотикам мне сделали за полторы недели благодаря крепким дружеским связям между ведомствами.

Допуск к работе с наркотическими средствами и психотропными веществами оформляется при каждом новом трудоустройстве, и до получения этого допуска врач не имеет права назначать эти самые препараты. Обычно процедура оформления разрешения довольно длительная и иногда может затягиваться более чем на два месяца. Врач приносит в отдел кадров заключение о возможности работы с наркотическими средствами и психотропными веществами из наркологического и психоневрологического диспансера, заполняет анкету, после чего сотрудник отдела кадров направляет в территориальное подразделение ФСКН (Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ) запрос и ждет, пока оттуда придет разрешение на допуск. «Там же сплошь и рядом наши люди, поэтому все решается быстро, — сказал о ФКСН Роман Константинович. — Да и кадровики у нас дотошные — позвонят, напомнят, подошлют кого-нибудь за документами. Ответ обычно бывает готов быстро, но вот пока его отправят…» Данилов еще «дорабатывал» на старом месте работы, в кожно-венерологическом диспансере, а запрос на него уже был отправлен.

— А почему не пятерка?

— Потому что ремонт со всеми сопутствующими факторами — шум, пыль, запахи. Вот закончится ремонт, тогда можно будет и пятерку поставить.

Первое реанимационное отделение по окончании ремонта из шестикоечного должно было «расшириться» вдвое — стать двенадцатикоечным. Начальник Роман Константинович расширение приветствовал, старшая сестра Любовь Дмитриевна — не очень («платить больше не станут, а хлопот прибавится»), а Данилову было все равно. На двенадцать коек в реанимации положено два дежурных врача. С одной стороны, хорошо дежурить с умным и приятным в общении коллегой. И время быстрей идет, и две головы лучше, чем одна. С другой стороны, коллеги бывают разные. Попадаются среди них не очень умные и не слишком приятные в общении. С такими дежурить тяжко, порой даже очень. Так что все зависит от обстоятельств.

— Максимушкин не достает?

С Романом Константиновичем Елена вместе училась в институте, вернее — доучивалась после академического отпуска, взятого по причине беременности и родов. Благодаря этому знакомству Данилов и узнал о вакансии реаниматолога в госпитале.

— Нет, нормальный мужик твой Максимушкин, во всяком случае — на первый взгляд.

— Это когда он успел стать моим? — удивилась Елена. — Вот уж никогда…

— Ну ты же меня с ним познакомила, — напомнил Данилов, — значит, употребление местоимения «твой» вполне уместно.

— А как верховное начальство?

— Да никак, как везде.

При устройстве на работу Данилов имел пятиминутную беседу с начальником медицинской части госпиталя полковником Саватеевым. Беседа была обычной, можно сказать — канонической. «Расскажите вкратце о себе… Мы — Федеральный клинический госпиталь, а не какая-нибудь там девятьсот тринадцатая замкадовская больничка… Желаю успеха!»

— Никаких «поворотов кругом», «упал-отжался», «есть» и «так точно»? — прищурилась Елена, намекая на кое-какие недавние опасения Данилова.

— Ехидна ты, — укорил Данилов, — теперь каждый день вспоминать будешь?

— Нет, только по нечетным! — пообещала Елена. — Но если серьезно, то я очень рада тому, что тебе нравится в госпитале. Руки-то как, еще не забыли, как трубку вставлять и как «подключичку» ставить?

— Это ж как на велосипеде кататься — приобретенный навык сохраняется на всю жизнь.

— А вот я, после того как ушла с «линии», все забыла, — призналась Елена.

— Это только так кажется, — заверил Данилов, — вот попробуй кого-нибудь заинтубировать и сама удивишься, откуда что взялось.

— Кого же мне интубировать, если я на вызовы не езжу?

— Кого-нибудь из подчиненных, — серьезно ответил Данилов. — Кто провинился. Если слабо так провинился — то только интубация, если сильно — то еще и «подключичку» поставить, а тем, кто проштрафился по самое не могу, можно и трахеостомию провести.

— Интересное предложение, — одобрила Елена. — Надо бы обсудить его на Центре. Определенно послужит к укреплению дисциплины.

— А заодно и тренировка навыков — двойная польза! Только предлагай не на Центре, а сразу в департаменте, тогда тебя точно главным врачом назначат!

— Ох, и натворю тогда я дел! — мечтательно зажмурилась Елена.

— Кто бы сомневался, — сказал Данилов. — И сотрудники десять раз подумают, прежде чем нарушать. Пункционная игла в дрожащих от гнева руках начальства — это страшно! Никакого сравнения со строгачом с занесением!

Они немного посмеялись, а потом Елена спросила:

— А что не нравится в госпитале? Не может же все нравиться?

Данилов призадумался, пытаясь систематизировать несколько разрозненные впечатления. Что не нравится? Ремонт? Ну, ремонт дело преходящее — был, и нет его…

Героиня фильма тем временем успела уехать из Нью-Йорка в глухую американскую провинцию, не иначе как на родину, и сейчас изливала душу цветущей девице породы «кровь с молоком», не то младшей сестре, не то школьной подруге. Девица лучилась счастьем, имела несколько килограммов лишнего веса и время от времени ласково трепала по головенкам подбегавших к ней ребятишек, то есть олицетворяла собой простое человеческое счастье, исконно-посконное, без всяких там городских и карьерных заморочек.

— Как ты можешь смотреть эту нудятину? — вслух удивился Данилов. — Ведь все и так ясно! Где-то с полчаса она будет пытаться привыкнуть к сельской жизни, но так и не сможет этого сделать и рванет обратно в Нью-Йорк. А по дороге или же прямо на пороге своей квартиры встретит этого лощеного хмыря, который водил ее по ресторанам…

— Он же умер от лейкемии! — Елена оторвалась от экрана и обернулась к Данилову.

— Ошибки быть не может? Дура-медсестра позвонила не по тому телефону…

— Так похороны же показали!

— Похороны я проспал, — признался Данилов. — Значит, встретит другого, еще лучше прежнего… Тот, который помер, был адвокатом?

— Брокером.

— Один черт. Значит, новый будет простым парнем — каким-нибудь дальнобойщиком или сантехником. Он подарит ей море душевного тепла и всего остального, что ей требуется, тоже… Короче, все будет хорошо.

— Спи дальше, — разрешила Елена, — а я, с твоего позволения, досмотрю до конца.

— Я не сплю, а думаю над твоим последним вопросом, — поправил Данилов. — Впрочем, уже могу ответить. На сегодняшний день в госпитале мне не нравится только то, что к нему нужно привыкать. Надоело, знаешь ли, привыкать к новым местам, хотя в этом месте, если, конечно, моя интуиция не врет, я могу задержаться надолго. Во всяком случае, мне там нравится и вроде как никто изначально не имеет на меня зуба.

— Осталось только постараться, чтобы ни у кого этот зуб не появился, — уколола Елена. — А то ведь ты умеешь провоцировать негативное отношение к себе, что называется, на ровном месте.

— В моей жизни был всего один начальник, у которого я провоцировал негативное отношение к себе, да и то не совсем осознанно. В итоге… — Данилов сделал маленькую паузу и закончил фразу: —…мне пришлось на нем, то есть на ней, жениться, чтобы загладить свою вину.

— Ах, вот как! — возмутилась Елена. — Значит, я вышла замуж за раскаявшегося провокатора? Вот так новость! Слушай, а зачем ты меня провоцировал?

— Сам не знаю. Возможно, хотел убедиться в том, что я тебе небезразличен.

— Убедился?

— Почти да.

— Вот тебе за «почти»! — Елена локтем ткнула Данилова в бок. — Вот тебе за провокации! — Данилов ожидал еще одного толчка, но вместо этого его лягнули ногой. — За что бы тебе еще вломить?

— По логике вещей третьим номером должна идти твоя загубленная жизнь, — опрометчиво подсказал Данилов.

— Да, именно так! — Елена села, схватила подушку и с размаху приложила ею по голове Данилова. — Получай за мою загубленную жизнь!

— Вот это — настоящие чувства! — одобрил Данилов, отбирая подушку, чтобы избежать повторного удара. — Какая экспрессия, какой темперамент! Совсем не то, что в этом унылом кино.

— С тобой невозможно смотреть серьезные фильмы! — Елена взяла с тумбочки пульт и нажала кнопку ускоренной перемотки назад.

— Ставь сначала, — посоветовал Данилов, возвращая Еленину подушку на место, — под него так славно спится.

Самое главное впечатление от работы в госпитале Данилов озвучивать не стал, уж очень неожиданным и непривычным оно оказалось. Впервые в жизни ему не нравились все коллеги по работе. Все три врача первого реанимационного отделения. Причем не просто не нравились, а вызывали раздражение чуть ли не с первой минуты знакомства.

Неприятные личности попадаются везде, в любом учреждении, взять хоть доктора Бондаря с шестьдесят второй подстанции Скорой помощи, хоть физиотерапевта Лагонину из одиннадцатого кожно-венерологического диспансера. В семье, как говорится, не без урода. Но когда к «уродам» тянет отнести весь врачебный коллектив отделения, то это настораживает, если не заставляет задуматься — уж не слишком придирчиво начал ты относиться к людям?

Глава вторая

ДОКТОР КОЧЕРЫЖКИН — СЛАВИК-БАБНИК

Доктор Кочерыжкин был первым из коллег, с которым познакомился Данилов. Первое дежурство, первое впечатление…

Правила хорошего врачебного тона рекомендуют приходить на дежурство, тем более на первое, заранее, чтобы к началу смены успеть переодеться и осмотреться. Короче говоря — подготовиться к работе. Данилов явился за полчаса, переоделся в раздевалке для сотрудников и поднялся в свое отделение.

Пятеро пациентов, подключенных к мониторам, мирно спали. На сестринском посту никого не было. Данилов прошел до двери ординаторской и обнаружил, что она заперта.

Медсестра, дежурящая в одиночку, еще может выйти из реанимации по каким-либо неотложным делам — отнести в лабораторию срочный анализ или сбегать в другое отделение за каким-либо препаратом. Единственный дежурный врач реанимационного отделения не имеет права отлучаться ни при каких обстоятельствах. Больные, находящиеся в реанимации, не должны ни на секунду оставаться без врачебного наблюдения. Мало ли что с кем может случиться? Поэтому запертая дверь ординаторской вызывала по меньшей мере недоумение.

Данилов покрутил круглую ручку — вдруг не до конца провернул? — но дверь так и не открылась. Зато за ней послышался шорох, перешедший в невнятное двухголосое бормотание. Один голос был высоким, явно женским, а другой — мужским, басистым, густым.

Бормотание стихло, но открыть дверь никто не подумал. Данилов вежливо постучал и сразу же услышал визгливое:

— Наташ, хватит ломиться, сейчас выйду!

— Это не Наташа, — негромко, чтобы не потревожить покой спящих пациентов, ответил Данилов.

— А кто? — спросил тот же голос.

— Владимир Александрович, — так же негромко ответил Данилов.

— Владимир Александрович? — удивленно переспросил густой бас. — Одну секундочку, Владимир Александрович, буквально одну секундочку…

Одна секундочка растянулась не меньше чем на полторы минуты, Данилов уже начал томиться ожиданием, когда, наконец, послышался звук поворачиваемого в замке ключа и дверь открылась. Пахнуло спертым воздухом, табаком и приторными женскими духами из тех, про которые говорят: «дешево, но въедливо».

— Это не Владимир Александрович, — протянула женщина, открывшая дверь.

Колпак на растрепанных волосах, надетая наизнанку рубашка хирургической пижамы и томная поволока во взгляде явственно свидетельствовали о том, что женщина довольно весело и приятно провела если не всю ночь, то, во всяком случае, лучшую ее часть. Даму можно было бы назвать миловидной, если бы не портил впечатления хрящеватый нос, хищно загибающийся книзу подобно орлиному клюву.

— Владимир Александрович, — ответил Данилов, угадывая в женщине дежурную медсестру. — Могу пропуск показать.

Пропуск ему выдали при оформлении. Предупредив, что за потерю или порчу полагается строгий выговор с занесением в личное дело. «Хорошо, хоть не расстрел», — подумал Данилов, пряча пропуск в карман куртки.

— А вы кто? — с вызовом спросила женщина, упирая в бок правую руку, а левой придерживая дверь.

— Конь в пальто! — ответил Данилов, которому надоело топтаться у порога. — Войти можно?

— Можно, — буркнула женщина и нехотя посторонилась ровно настолько, чтобы Данилов смог бы протиснуться мимо нее.

Именно так — не войти, а протиснуться. Мужчину Данилов слегка подвинул бы плечом, расширяя пространство, а тут пришлось протискиваться боком. Грудь у женщины, кстати говоря, была вполне себе ничего, упругой.

В ординаторской на разложенном и покрытом изрядно смятой простыней диване сидел мужчина лет сорока — сорока пяти. Наружность у мужчины была интеллигентной — тонкие черты лица, высокий лоб, плавно переходящий в начинающую лысину, очки в элегантной оправе, элегантная бородка в стиле девятнадцатого века — только вот взгляд из-под дымчатых стекол был недружелюбным, каким-то быдловатым и портил все впечатление.

Мужчина был одет в такую же зеленую пижаму, что и женщина. На спинке стула, придвинутого к письменному столу, лежали два белых халата. На другом стуле, что был ближе к дивану, стояла пластиковая пепельница, доверху набитая окурками.

К такому натюрморту полагалась еще как минимум одна пустая винная бутылка, но бутылки Данилов не углядел ни на столе, ни на полу, ни в корзине для мусора.

— Если вы насчет консультации, то ждите, пока придет Максимушкин, — сказал недружелюбный интеллигент, окидывая Данилова взглядом с головы до ног. — И вообще, что это за манеры — ломиться в запертую дверь? Вы из какого отделения?

— Из этого, — ответил Данилов, оглядывая ординаторскую в поисках третьего, свободного стула и так и не найдя его. — Я новый врач, Владимир Александрович Данилов.

Женщина взяла со стула один из халатов, тот, что поменьше, и молча вышла.

— Мира, промой Шашкину катетер! — крикнул ей вслед мужчина и встал с дивана. — Новый врач, значит?

«Долго до тебя доходит, однако», — подумал Данилов, которого начал раздражать оказанный ему прием.

— Ну, давайте знакомиться. Владимир Александрович, значит? А я, представьте себе, тоже Александрович, только не Владимир, а Ростислав. Кочерыжкин Ростислав Александрович.

Рукопожатие у Кочерыжкина оказалась оригинальным — вложил в руку Данилову три пальца, указательный, средний и безымянный, позволил пожать и убрал.

— Врач высшей категории, — со значением добавил Кочерыжкин. — Причем врач потомственный, в пятом поколении.

«Мудак и индюк, — классифицировал коллегу Данилов. — Нет, лучше так — мудаковатый индюк. Отряд приматы, вид гомо сапиенс, подвид индюк мудаковатый. Вот-вот, в самую точку!»

— Вы из каких Кочерыжкиных будете? — спросил он, старательно пряча усмешку. — Из тех, которые в родстве с князьями Белосельско-Белозерскими или из тех, что с Юсуповыми?

Нормальный человек, по мнению Данилова, должен был рассмеяться в ответ на подобный вопрос, дураку полагалось обидеться, но Ростислав Александрович не сделал ни первого, ни второго. Он вздохнул и с заметным сожалением ответил:

— Мы сами по себе Кочерыжкины, у нас род не дворянский, а купеческо-профессорский. Между прочим, прадед мой, Петр Ростиславович, стоял у истоков медицинского факультета в Нижегородском университете…

«„Стоял у истоков медицинского факультета“ — это круто, — оценил Данилов. — И сказано красиво. Одно дело „работать“ или „участвовать в создании“ и совсем другое „стоять у истоков“. Как там у Пушкина: „На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел…“ Ну, волны не истоки, а все равно впечатляет».

— Я вижу, что вы уже познакомились! — в ординаторскую вошел начальник отделения. — Ростислав Александрович, я же предупреждал насчет курения в отделении! Дойдет до Станислава Марковича, так мне первому влетит, хоть я и некурящий! И откройте окно, а то у вас тут хоть топор вешай.

— Я же не могу во время дежурства выходить курить на лестницу, — проворчал Кочерыжкин, вытряхивая пепельницу в мусорную корзину. — Вот и курю в пределах отделения…

Над корзиной поднялось серое пепельное облачко.

— Пойдемте ко мне, — пригласил Роман Константинович. — Пора уже.

— Сейчас, только диван соберу, — ответил Кочерыжкин.

Под надсадный скрип дивана Данилов и начальник отделения вышли из ординаторской. На посту их ждали две сестры — «старая», уже знакомая Данилову, носатая Мира и большеглазая девочка-одуванчик, высокая тоненькая блондинка, пушистые кудри которой со всех сторон выбивались из-под высокого накрахмаленного колпака.

— Девочки, на пятиминутку! — скомандовал Роман Константинович. — Заодно познакомьтесь с новым доктором. Доктора зовут Владимир Александрович, а это Миранда (носатая изобразила на лице некое подобие улыбки и кивнула Данилову) и Наташа (одуванчик ограничился кивком, без улыбки).

Пятиминутку в первом реанимационном отделении проводили в «сестринской», комнате отдыха медсестер, расположенной прямо за постом. Сестринская была побольше ординаторской и попросторнее — вместо громоздкого дивана здесь стояла «малогабаритная» медицинская кушетка, самая обычная, так называемая «смотровая». Да и стол размерами не дотягивал до «врачебного», причем был он не письменным, а простецким, из серии «четыре ножки — три перекладины».

— Любаня сегодня задержится, — сказал Роман Константинович, усаживаясь на один из трех стоящих в сестринской стульев.

Медсестры переглянулись и дружно захихикали. Роман Константинович покосился на них и хотел что-то сказать, но в этот миг вошел Кочерыжкин и с ходу начал докладывать:

— В отделении пять человек, четверо тяжелых, один средней тяжести, может быть переведен в отделение. Это я про Шашкина. Без движения, поступлений за сутки не было, переводов не было, ничего, можно сказать, не было.

— Благодать, — улыбнулся Роман Константинович. — Проблемы были?

— Нет, — покачал головой Кочерыжкин. — Разве что Шашкин опять обещал жалобу на имя министра написать.

— За что?

— За то, что его не кормят как положено.

— А как ему положено?

— Известно как, — ухмыльнулся Кочерыжкин, — борщ со сметанкой, котлеты с гречкой, и всего побольше.

— А про диету ему нельзя было объяснить? Чтоб без жалоб?

— Так я объяснял, и не один раз, вот Мирочка не даст соврать! А он мне в ответ: «Сожрал мою порцию, хомяк толстопузый, а теперь лапшу на уши вешаешь? Ничего, я тебя выведу на чистую воду!» Вот ведь как человек свою профессию любит! Обеими ногами в могиле, а все норовит расхитителя на чистую воду вывести! Мент в законе, что называется!

— Если это ваше «мент в законе» услышат Станислав Маркович или Борис Алексеевич, то я вам, Ростислав Александрович, не завидую. — Роман Константинович покачал головой. — Вы случайно Шашкина в глаза так не наз… обозвали?

— За дурака меня держите, Роман Константинович? — обиделся Кочерыжкин. — Разве я давал вам повод?

— А кто полковника… ну того, со слуховым аппаратом, дубаком («дубак» на воровском жаргоне — охранник, контролер) назвал? — напомнил начальник отделения.

— Во-первых, я не думал, что у него аппарат такой качественный, а во-вторых, я сказал не «дубак», а «дурак». Это ему, глухне, послышалось. Я даже не в курсе был, что он в Карелии зоной руководил! А его дочь такой армагеддон мне устроила…

— Язык надо придерживать, тогда и армагеддонов не будет. — Роман Константинович встал. — Вы, Ростислав Александрович, останьтесь, я на конференцию с новым доктором схожу, все равно его народу представить надо.

Вообще-то во всех реанимационных отделениях отчитываться на утреннюю конференцию ходит тот, кто дежурил — собирать аплодисменты (редко) и подзатыльники (чаще, гораздо чаще) за все, что натворил за время дежурства. В среднем, и это при условии пребывания начальства в хорошем расположении духа, на одну похвалу приходится шесть-семь замечаний и нагоняев. Жизнь вообще далека от совершенства и ничего с этим не поделать, остается принимать как есть.

— Славик, конечно, бабник и балабол, но в целом — нормальный мужик, — сказал Роман Константинович Данилову в коридоре.

Данилов не стал спорить, хотя в его представлении Ростиславу Александровичу до нормального мужика было очень, очень и очень далеко. Недосягаемо, можно сказать.

— У нас, кстати, принято дежурить «бригадами», так, на мой взгляд, лучше, — продолжил Роман Константинович. — Люди срабатываются, притираются друг к другу…

«Некоторые притираются не только в переносном, но и в прямом смысле, — подумал Данилов и тут же одернул себя. — Становишься ханжой, Вольдемар!»

Собственно говоря, если в минуты тишины и спокойствия дежурный врач и дежурная медсестра предаются любовным утехам, то кому от этого плохо? Да, конечно, медсестра должна быть на посту, как стойкий оловянный солдатик, но в конце концов, на тревожный сигнал монитора и из ординаторской в секунду-другую выскочить можно. По закону дежурство в реанимации — без права сна, но с правом отдыха, так отдыхать можно по-разному, если, конечно, это не мешает делу. Заниматься любовью под «тревогу» или же просьбы о помощи нельзя однозначно, а так, когда делать нечего, почему бы и нет?

Сам Данилов не был сторонником «мимолетного производственного секса», считая, что делу время, а потехе — час, но прекрасно понимал, что кому-то такой способ восстановления сил мог очень даже нравиться. Роман Константинович, насколько можно было догадаться, тоже проявлял либерализм в этом вопросе, иначе бы не ставил Кочерыжкина в пару с его Мирой-Мирандой.

Сразу же по возвращении в отделение состоялась передача пациентов, иначе говоря — передача дежурства. Романа Константиновича — на консультацию во второе терапевтическое отделение, ввиду чего передачу проводил Кочерыжкин.

Ростислав Александрович превратил рутинную процедуру в настоящую церемонию. Взял с поста папку с историями болезни и, подобно Вергилию, водившему Данте по загробному миру, повел Данилова от койки к койке. Повел так повел — мало ли у кого какие привычки. Одни врачи рассказывают про больных в ординаторской, а потом уже совершают обход. Другие делятся сведениями прямо у койки, на которой лежит пациент, считая, что так удобнее и нагляднее. Кочерыжкин же устроил шоу, подолгу, словно не торопился уйти домой или еще куда, задерживаясь около каждой койки. Он был многословен, пересыпал свою речь дурацкими словосочетаниями вроде: «прошу вас обратить свое особое внимание», «имеющиеся в наличии показатели», «динамика заставляет лишний раз подумать» или «наши великие и могучие усилия». Данилова он упорно называл не по имени-отчеству и не «коллегой», а «доктором», причем вкладывал в это слово нечто снисходительно-покровительственное. Со стороны могло показаться, что Данилов совсем недавно, едва ли не вчера, получил диплом, а вместе с ним и право именоваться доктором.

— Обратите ваше внимание, доктор, на кардиограмму. Кардиологи отказали в переводе, сочли эти изменения старыми рубцами…

— Я рекомендую вам, доктор, сегодня воздержаться от перевода…

— Этого пациента надо «капать» очень осторожно, доктор, буквально титровать…

— У вас есть вопросы, доктор? Нет? Тогда пойдем дальше!

— Итак, доктор, с чем вы здесь можете столкнуться…

Данилов вначале немного злился, а потом махнул рукой — ну чего хорошего можно ожидать от человека из подвида мудаковатых индюков? Чтобы он вел себя как нормальный мужик? Увы, чудес на свете не бывает, жизнь отличается от сказки тем, что в ней дураки никогда не превращаются в умных. Наоборот, к сожалению, случается.

Под конец церемонии все же пришлось «показать зубы». Кочерыжкин сам напросился, оборзел и решил воспарить еще выше, в горние сферы. Словно невзначай подвел Данилова к сестринскому посту, где сидела медсестра Наташа, и поинтересовался:

— А что же это вас, доктор, без стажировки сразу дежурить поставили? Вы даже толком еще не освоились?

И бровями еще поиграл для усиления эффекта, подвигал их вверх-вниз. «Тебе бы на сцене больших и малых академических театров выступать, а ты в реанимации прозябаешь», — посочувствовал про себя Данилов, а вслух произнес:

— Сочли, что справлюсь. Опыт кое-какой имеется, знания тоже есть. А вас, доктор, долго в стажерах держали?

Разумеется, и ядовитой иронии в голос подбавил, и на слове «доктор» ударение сделал. Вышло очень хорошо, так, как и было задумано — Кочерыжкина аж передернуло.

— Я здесь работаю очень давно, пришел прямо с кафедры анестезиологии и реанимации. Женился, первенца ждал, вот и пришлось бросить аспирантуру и пойти зарабатывать деньги. Я, к вашему сведению, самый старый сотрудник отделения, можно сказать — аксакал, Роман Константинович на пять лет позже меня пришел.

Здесь, по мнению Кочерыжкина, полагались если не аплодисменты, то хотя бы более скупые выражения восхищения, но Данилов не стал восхищаться, а пнул второй раз да по тому же месту.

— Позже пришел, да в заведующие вышел, — как бы про себя сказал он. — То есть в начальники, извините, не привык еще к новой специфике.

— Мне, если хотите знать, руководство отделением ни к чему! — Кочерыжкин возбудился и начал брызгать слюной, вынудив Данилова отступить назад и в сторону. — У меня отец почти двадцать лет главным врачом работал, и я с детства знаю, насколько тяжела и неблагодарна руководящая стезя! Мне идти на повышение предлагал еще прежний начальник госпиталя, да что там «предлагал», прямо вынуждал, чуть ли не с ножом к горлу! Давай, мол, и все! Дважды приказ готовили, но я уперся на своем и стоял! А вы говорите «пришел да вышел»!

— Я просто констатировал факт, доктор, — улыбнулся Данилов. — Простите, если случайно насыпал вам соли на старые раны, не хотел. Спасибо вам за столь доскональную передачу дежурства, не смею больше задерживать!

— Да я и не собираюсь задерживаться, — пробурчал Кочерыжкин. — Спокойного вам дежурства.

— А вам счастливо отдохнуть! — вежливо ответил Данилов, вытягивая из нагрудного кармана ручку. — Наташа, вы будете проверять назначения или я пока напишу дневники?

— Пишите, — разрешила медсестра.

По лицу Кочерыжкина было видно, что он не прочь поучить Данилова, как надо правильно писать дневники, во всяком случае, он явно хотел что-то сказать, но благоразумно передумал и потопал в ординаторскую за своим портфелем.

Верхнюю одежду и уличную обувь все сотрудники госпиталя оставляли на первых этажах своих корпусов, в служебных раздевалках. Как шутил Роман Константинович: «Самый простой и быстрый способ уволиться — заявиться в отделение в куртке и сапогах».

— Теперь Славик вам мстить будет, — сказала Наташа, как только Кочерыжкин ушел. — А здорово вы его на место поставили, вежливо, но жестко.

— Чего я должен опасаться? — Данилов перестал писать и посмотрел на Наташу. — Яда в чайнике или выстрела из-за угла.

— Ну зачем же так брутально? — укорила медсестра. — Он будет разить вас словом, рассказывать всем и каждому, какой вы тупой и недалекий. Ни на что большее Славик не способен, но сплетничать он умеет лучше любой старой бабки, это его призвание.

— А по ушам? — улыбнулся Данилов.

— А зачем? — улыбнулась в ответ Наташа. — Это же Славик, его все знают как облупленного и никто всерьез не воспринимает. Собака лает, ветер носит. Про меня он говорит, что я равнодушна к мужчинам и неравнодушна к женщинам. Частично он прав, потому что к нему я абсолютно равнодушна. Я вас не смутила своей откровенностью?

— Нет, нисколько, — ответил Данилов, хотя на самом деле был немного удивлен.

— Привыкайте, осваивайтесь, мы здесь одна большая семья. Никаких секретов друг от друга — все на виду.

— Это хорошо? — Данилов считал, что какие-то секреты у людей быть должны.

— Это прикольно! — рассмеялась Наташа.

Смеялась она не вполголоса, а еще тише. Профессиональная привычка, ведь громкое ржание, как и громкие разговоры в реанимационном отделении не приветствуются.

Глава третья

ДОКТОР ПОЛОВНИКОВА — ДОЧЬ КАМЕРГЕРА

Сдача первого дежурства оказалась такой же «необычной», как и его прием. Началось с того, что доктор Половникова, которая должна была сменять Данилова, не явилась вовремя, и Роман Константинович отправился на утреннюю конференцию в одиночестве, оставив Данилова в отделении наблюдать за пациентами.

— Если что — так я и задержаться могу, — сказал Данилов. — Хоть на вторые сутки.

— «Дыры» я обычно затыкаю собой, — ответил начальник отделения. — Вот расширимся, народу побольше наберем, будет легче с заменами.

— С другой стороны, «дыр» прибавится.

— Это да, «дыр» прибавится, — согласился Роман Константинович и ушел «докладываться».

Данилов прошелся по отделению, убедился, что все пациенты подключены к мониторам и все мониторы работают как положено, и ушел в ординаторскую, чтобы взбодриться крепким кофе. Ночь выдалась хлопотная, суетливая. Один приезд «Скорой помощи», один перевод из отделения, кое-что по мелочи — не до кофе, короче говоря, было.

От таинства (а что такое — первая утренняя «дежурная» чашка кофе, как не таинство?) Данилова отвлек нарастающий дробный топот в коридоре — кто-то бежал к ординаторской. В реанимацию просто так не прибегают, скорее всего — привезли из отделения очередного «ухудшившегося» больного. Данилов отставил чашку и выскочил в коридор, где в него сразу же врезалось тело в белом халате. Хоть и с трудом, но Данилов устоял на ногах, заодно и тело поддержал, чтобы не упало.

— Извините, я так торопилась!

Тело оказалось невысокой, субтильной, коротко стриженной блондинкой бальзаковского возраста. «Такая хрупкая, а неслась прямо как снаряд, чуть в стенку не впечатала», — подумал Данилов.

— Вы — новый врач, так? Даниил Владимирович? А я — Галина Леонидовна! — Левой рукой женщина поправила сползавший с плеча ремешок сумки, а правую протянула Данилову.

Ее руки выбивались из общего образа — широкие ладони, пальцы короткие и совсем не хрупкие.

— Очень приятно, — Данилов осуществил рукопожатие осторожно, вполсилы, — только я — Владимир Александрович.

— А Рома сказал — Даниил…

— Это фамилия моя Данилов.

— Значит, я все перепутала, извините. Моя фамилия — Половникова, и не вздумайте по примеру наших остряков называть меня Полковниковой, я на это очень плохо реагирую. При любых обстоятельствах, потому что достали.

— Не вздумаю, — пообещал Данилов.

— Я так понимаю, что Рома еще не вернулся? — Половникова поставила сумку на стол, чуть ли не вплотную к даниловской чашке с кофе, а сама села на диван, закинула ногу на ногу и обхватила колено руками.

— Если вы имеете в виду начальника, то он еще на конференции. — Данилов сел на стул, взял чашку и сделал глоток, радуясь тому, что кофе не успел сильно остыть.

— Что — разве есть другой Рома? — удивилась Половникова.

— Хотите кофе? — спохватился Данилов.

— Нет, спасибо, — отказалась Половникова. — Тем более что растворимый кофе я не пью.

Данилов тоже предпочитал натуральный кофе, сваренный в джезве, но для варки такого кофе на работе не было ни условий, ни времени. Так что Половникова могла бы и воздержаться от уточнений. Ишь ты, дочь камергера, натуральный кофе ей подавай! Может, еще и лимончик нарезать? Тоненько так, на серебряном блюдечке?

— Мне бы отдышаться — бежала как ошпаренная, чуть ногу не подвернула. Представляете — на нашем перекрестке убрали левый поворот, теперь приходится пилить до следующего светофора, там разворачиваться, возвращаться в дикой пробке обратно и поворачивать направо! Как вам это нравится?

— Никак, — улыбнулся Данилов, — я на метро езжу.

— Что — не накопили еще на машину? — прищурилась Половникова. — Странно, вы же далеко не мальчик…

Никак не ожидавший подобной бесцеремонности Данилов едва не поперхнулся последним глотком кофе.

— Я, собственно, никогда на нее и не копил, — ответил он. — Не видел необходимости.

— Как это — не видели необходимости? А статус? — Половникова тряхнула головой. — Имидж, так сказать, состоявшегося мужика?

Избитый и заезженный психологический прием — задать человеку дурацкий вопрос, ответ на который будет звучать как оправдание, а затем попытаться загнать в угол при помощи еще более дурацких вопросов.

— Вы хотите продать мне вашу машину? — парировал Данилов.

— Нет, почему вы так решили? — удивилась Половникова. — Разве о моей машине речь?

— Раз у меня нет машины, то речь могла идти только о вашей. — Данилов намеренно сбил ее с толку не совсем логичным ответом, надеясь, что на этом вопросы прекратятся.

Зря надеялся — после недлинной паузы, явно потраченной на обдумывание ответа, Половникова задала новый вопрос. Столь же неожиданный.

— Владимир Александрович, разрешите узнать, а вы женаты?

Данилов молча кивнул. Ему встречались такие люди, которые сразу же после знакомства норовят выпытать всю подноготную. Ничего удивительного — гипертрофированное любопытство плюс недостаток воспитания. Комплекс «хочу все знать».

— Что-то я обручального кольца у вас не вижу…

У самой Половниковой обручальное кольцо было знатным — массивное, тяжелое, чуть ли не в два сантиметра толщиной.

Объяснять, что, по его мнению, на дежурстве в реанимации обручальное кольцо только мешает, Данилов не стал.

— А жена ваша следит за собой? — не унималась Половникова. — Она как вообще у вас, ухоженная?

«Ни хрена себе вопросы! — удивился Данилов. — Пора гасить».

— Вы хотите меня соблазнить и для этого интересуетесь, насколько хороша моя жена?

— Вот не надо со мной так. — Тон Половниковой стал угрожающим. — Не надо оскорблять!

— Разве я так плох, что меня и соблазнять не хочется? — гнул свою линию Данилов. — Хоть я и, как вы уже заметили, не мальчик, но тем не менее…

— Половникова, ну сколько же можно опаздывать! — Роман Константинович вернулся с конференции не в самом лучшем расположении духа. — Что мне с тобой сделать, чтобы ты прекратила опаздывать?

— Убей меня нежно! — не меняя позы, проворковала Половникова. — Я же не виновата!

— А кто виноват?

— Тот умник, который убрал левый поворот с нашего перекрестка. Кстати, нельзя ли узнать, кто это такой, и внести его имя в черный список?

— Галя, не валяй дурака! Поворот убрали в ноябре, на дворе — апрель, пора бы и привыкнуть!

— Ну как что, так сразу Галя! — умело копируя сельский украинский говор, изобразила возмущение Половникова. — А если я никак не привыкну, тогда что? Было бы о чем говорить — я опоздала на каких-то десять минут! Так я отдам эти несчастные десять минут. Владимир Александрович, когда будете сменять меня, можете прийти на пятнадцать минут позже, долг платежом красен, и про проценты забывать нечестно!

— Спасибо, но я не люблю опаздывать. — Данилов встал. — И задерживаться на работе сверх положенного тоже не люблю. Давайте я передам вам больных.

— Давайте! — Половникова тоже встала, подошла к столу и перебрала лежавшие на нем в раскрытой папке истории болезни. — Этого я знаю, эту я принимала, этого тоже знаю, и этого… Владимир Александрович, расскажите мне коротко про Бабаева и Королькова и идите домой.

— Никаких «расскажите мне коротко»! — Роман Константинович взял из папки все истории. — Пойдемте на обход. Что вообще означает «этого я знаю, того я знаю»? У нас реанимация, а не туберкулезная больница, где дневники пишут два раза в неделю! Тебя трое суток в отделении не было, что ты можешь знать про больных?!

— Рома, не свирепствуй, пожалуйста, — попросила Половникова, — тебе не идет. На обход так на обход, мне-то что? Я на дежурстве, это вот Владимир Александрович…

— Если так заботишься о Владимире Александровиче, то приходи его сменять вовремя! — отрезал начальник отделения. — Пошли, хватит болтать!

Обход начальника Данилову понравился. Быстро, четко, все по делу и по уму. Можно долго торчать возле каждого пациента, переливая из пустого в порожнее, из порожнего — в пустое, и так до бесконечности. Некоторые профессора, учившие студента Данилова медицине, могли обсуждать больного по полтора часа, явно гордясь своей дотошностью и обстоятельностью. Уставали студенты, уставали больные, некоторые так просто интересовались, а не желает ли уважаемый профессор убраться из палаты вместе со своей свитой, а то дышать уже нечем. Правильный обход надолго не растягивается — увидели то, что надо увидеть, сказали то, что надо сказать, и пошли дальше. В медицине время — не только деньги, но и нередко чья-то жизнь.

Начинавших «качать права» (а это одно из любимых занятий пациентов реанимационного отделения, находящихся в сознании) Роман Константинович успокаивал на месте. Начальник отделения был невысок, лыс, изрядно лопоух, и только очки в массивной старомодной черной оправе на маленьком носу придавали ему немного солидности. Однако несмотря на свою не очень представительную внешность, Роман Константинович умел внушать и убеждать.

— Я понимаю, что вам скучно лежать без очков, телевизора и свежей прессы. Это действительно не жизнь, а сплошное уныние. Но до завтра придется потерпеть, сегодня вы еще наш, если судить по состоянию.

Или:

— Я понимаю, что сало и сырокопченая колбаса хранятся долго, но в ближайшие дни вам придется обойтись без этих вкусностей. Медсестра совершенно правильно отказалась принимать передачу…

Передачи больным, находящимся в реанимации, это особая тема. Почему-то большинство людей уверены в том, что без усиленного суперкалорийного питания на поправку пойти невозможно. Сало, колбасы-ветчины, шоколад и прочие сладости — все это, конечно вкусно, кому-то даже и полезно, но для пациентов реанимационных отделений не подходит. А родственники прут «вкусные вкусности» сумками и очень обижаются, когда у них не принимают передачи.

Данилов вчера вечером успел выдержать одну «продуктовую атаку». Дочь одного из пациентов, пребывавшего в состоянии «отключки», то есть без сознания, пыталась передать отцу два больших пакета с едой.

— Ну и что, что мой папа без сознания? — тараторила она. — Когда он очнется, то сразу же захочет покушать, что я, своего папу не знаю? А что вы ему дадите? Тертую морковку и больничный суп? Лучше пусть он поест домашней еды, он так любит мою фаршированную курочку! Что значит — вы не берете скоропортящиеся продукты? Где вы видите скоропортящееся? Если вы положите курочку в холодильник… Что, разве у вас нет холодильников? А где вы храните кровь для переливания? Ой, теперь я понимаю, почему у вас такая смертность!

— У нас нет холодильников для хранения продуктов, — успел вставить Данилов.

Разговор происходил в дверях отделения. Любящая дочь пыталась пройти к любимому отцу, а Данилов исполнял роль говорящего шлагбаума, закрытого и до крайности несговорчивого.

— Что значит — у вас нет холодильников для продуктов? Я понимаю, что это реанимация, а не гастроном! Так вы возьмете передачку? Она такая маленькая, что мне даже стыдно…

«Такая маленькая передачка» тянула килограмм на шесть-семь, если не на больше.

— Не возьму, извините! — ответил Данилов и, устав от общения, просто закрыл дверь перед носом у чрезмерно настойчивой дамочки и повернул торчавший в замочной скважине ключ.

Дамочка явно относилась к породе людей, на которых доводы и объяснения не действуют. Она пару раз ткнулась в дверь, но потом все же ушла, убедившись в том, что больше никто с ней разговаривать не станет.

Во время обхода Половникова продемонстрировала еще одно малопривлекательное качество. Она без особого на то повода критиковала назначения других врачей, причем делала это напоказ, предваряя обязательным: «Мне кажется, что лучше и правильнее было бы…» Замечания ее носили второстепенный, если не третьестепенный характер и не могли существенно повлиять на эффективность лечения, но подавались они с таким важным видом, словно речь шла о чем-то архиважном и архинужном. К тому же Данилов заметил, что Половникова выступает только возле тех пациентов, которые находятся в сознании и, следовательно, способны оценить ее, так сказать, профессионализм. Было ясно, что доктор Половникова то ли пытается набрать клиентуру, то ли создает о себе суперпозитивное впечатление, надеясь, что это поможет ей в карьерном росте. Говоря по-простому, Половникова «тянула на себя одеяло». Этого Данилов в людях очень не любил и совсем не понимал. То есть понимал, что одеяло тянется корысти ради, но как так можно себя вести, не понимал.

Короче говоря, на Половниковой в плане человеческих и профессиональных взаимоотношений можно было поставить крест. Вдобавок Данилов сделал вывод о том, что Половникова не блещет умом и ей не хватает профессионализма. Была бы умнее — делала бы другие замечания, более толковые. Данилов немного удивился тому, что начальник отделения ни разу не оборвал умничанья Половниковой, но решил, что Роман Константинович попросту привык к ним, не принимает их всерьез и оттого никак не реагирует. А может, у них какие-то особые отношения, кто их знает?

Закончив обход, Роман Константинович сразу же ушел к себе.

— Есть разговор, — сказала Данилову Половникова, указывая глазами на дверь ординаторской.

Слегка заинтригованный Данилов прошел за ней в ординаторскую. Расселись в прежнем порядке — Половникова на диване, Данилов — на стуле.

— Вы напрасно думаете, что мне нужны поклонники… — начала Половникова.

Данилов так не думал, но возражать поленился.

— …поклонники мне не нужны, хватит с меня и Ромы со Славиком. Вообще-то я замужем, мой муж офицер, настоящий.

— Бывают ненастоящие офицеры? — удивился Данилов.

— Еще сколько! — скривилась Половникова. — Это те, кто пороху не нюхал. А вот мой муж прошел все горячие точки, какие только были. Он летчик, подполковник. Но я задержала вас не для того, чтобы похвастаться мужем и поклонниками, а для того, чтобы объясниться, то есть объяснить вам, почему я интересовалась вашей женой. Кстати, а может, у вас еще и дочь есть? Взрослая, не дошкольница?

— Вы собирались объяснить… — напомнил Данилов.

— Собиралась, собиралась. Так вот, мой интерес был вызван не тем, что вы подумали, а желанием предложить вашей жене, и не только ей, умопомрачительную косметику фирмы «Белецца де оро», уполномоченным дилером которой я являюсь. Что вы так на меня смотрите? Да, я подрабатываю где могу, сколько получают военные, вы, наверное, слышали, а у нас дочь-школьница, и вообще, хочется жить хорошо, ни в чем себе не отказывая. Если будет интересно, я могу принести проспекты.

— Навряд ли, — улыбнулся Данилов, — если у вас все, то я, пожалуй, пойду…

— Еще минуточку! Посмотрите на меня! — Половникова задрала подбородок и повертела головой. — Есть у меня на шее морщины?

— Нет.

— А на лице? — Вращения головой повторились при опущенном подбородке. — Ну, хоть одна?

Данилов отрицательно помотал головой.

— Это еще не все, видели бы вы мою грудь! — тоном, в котором гордость мешалась с пафосом, сказала Половникова. — Не грудь, а настоящая песня-сказка! И все благодаря омолаживающим чудодейственым кремам и лосьонам от «Белеццы»!

Казалось, что она сейчас скинет одежды и не только предъявит, как говорится, товар лицом, но и даст потрогать. Данилов посильнее сжал челюсти, чтобы ненароком не сказать нечто такое, что выйдет за рамки светской беседы. В конце концов, с коллегами следует поддерживать если не дружеские, то хотя бы ровные отношения, без конфронтаций. Тем более здесь, в реанимационном отделении, где с коллегами ненадолго встречаешься по утрам во время приема-передачи дежурств. Можно и сделать небольшое усилие над собой — не смеяться над коллегами и не быть с ними чрезмерно резким.

— Вот мне никто не дает больше двадцати двух-двадцати пяти лет, хотя на самом деле мне… малость больше.

Данилов понял, что от него ожидают чего-то вроде: «Ах, да вам больше двадцати не дашь!» — но предпочел промолчать.

— «Белецца де оро» не тратит деньги на рекламу, а вкладывает их в исследования. Известность у этой компании не слишком велика, но репутация в косметологических кругах очень высокая…

— А еще она использует для производства своей продукции только натуральные ингредиенты, среди которых очень много редких, даже уникальных.

— Верно! — улыбнулась Половникова. — А откуда вы знаете? Имели дело с «Белеццей»?

— Нет, с «Белеццей» дела не имел, но сетевой маркетинг — это так предсказуемо. Уникальный товар, нежелание тратиться на рекламу и прочие «трали-вали». Разве я не прав?

— Думайте, что хотите! — поскучнела Половникова. — У меня и без вас клиентов хватает! Товара, бывает, не хватает, а клиенты есть всегда! Я просто хотела сделать вам приятное, как коллеге…

— Спасибо, Галина Леонидовна, — вежливо поблагодарил Данилов, вставая со стула. — Счастливо отдежурить!

Он взял с подоконника свою сумку (шкафов, за исключением небольшого висячего шкафчика для посуды и чая-кофе, в ординаторской не было) и подошел к двери.

— Если нужна будет недорогая мебель — обращайтесь, — сказала Половникова. — У меня есть знакомые ребята из Могилева, привезут в лучшем виде прямо домой и процентов на тридцать дешевле, чем в магазине.

— А антиквариатом вы не занимаетесь? — спросил Данилов.

— Нет, а что?

— Так, ничего, для полноты картины не мешало бы. — Данилов сгладил колкость улыбкой и вышел из ординаторской.

В раздевалку набилась толпа студентов, Данилов, помня по собственному опыту, что студенты переодеваются быстро, решил подождать в коридоре. От нечего делать начал рассматривать стенд с бодрым заголовком «Возвращаем в строй». Каждое отделение, разве что за исключением онкологического и патологоанатомического, было представлено одной-двумя фотографиями. На одной из фотографий Данилов увидел групповой снимок первого реанимационного отделения. В центре стоял, бликуя своей лысиной, Роман Константинович, справа от него — старшая сестра, слева — представительный и надменный Кочерыжкин, из-за плеча которого выглядывала Половникова.

Кроме начальника отделения и Кочерыжкина на снимке присутствовал еще один мужчина, худой, высокий, лысый и очкастый. Он немного походил на Романа Константиновича, но был на голову выше, и уши его не смотрели в стороны. Данилов предположил, что это не кто иной, как доктор Чернов, последний из коллег, с которым оставалось познакомиться. Рассмотрев Чернова повнимательнее, Данилов не нашел в его внешности ничего отталкивающего или не располагающего. Обычный мужчина, на вид — сверстник или немного старше. «Ну, хоть этот должен оказаться нормальным человеком, — понадеялся Данилов, — а то совсем труба, не с кем пообщаться! Индюк и барыга-спекулянт, ничего себе коллеги. Бедняга начальник, трудно ему, наверное, руководить такими перцами».

Студенты ушли, можно было идти переодеваться, а Данилов все занимался «прикладной физиогномикой», пытаясь убедить себя в том, что знакомство с доктором Черновым его не разочарует.

По большому счету Данилову было все равно, но все же, когда тебя окружают хорошие люди, работать приятнее. Опять же, хотя бы один из коллег-докторов должен быть нормальным хорошим человеком. Мало ли что потребуется — дежурствами поменяться, совета спросить или, к примеру, обсудить какой-нибудь интересный случай. И пациентов, с которыми возился целые сутки, хочется передавать в надежные руки хорошего человека и настоящего профессионала.

Вспомнив, как выпендривалась во время обхода Половникова, Данилов негромко выругался и пошел переодеваться. Самое неприятное, когда ты вымотался на сутках, где угодно, хоть на «скорой», хоть в реанимации, хоть в приемном покое, — это возвращение домой. Во время работы раскисать некогда, а стоит только переодеться и выйти на улицу, как наваливается усталость и хочется спать. Минуты растягиваются в часы, и кажется, что ты никогда не доедешь до дома. А вот если устал не очень, то можно прогуляться, зайти куда-нибудь, чтобы неторопливо выпить кофе, съесть что-то вкусное и неторопливо думать о делах, зная, что впереди куча свободного времени. Это так важно — знать, что время сейчас принадлежит тебе, и ты можешь неторопливо и щедро им распоряжаться… До тех пор, пока не наступит пора бежать сломя голову или просто идти на следующее дежурство.

Все проходит, и это пройдет. И хорошо, что все проходит, ведь смена впечатлений уберегает от скуки. А самое главное в жизни — это не заскучать.

Глава четвертая

ДОКТОР ЧЕРНОВ — ВИТЯ-ДЯТЕЛ

График дежурств в первом реанимационном отделении был ритмичным — сутки дежурим, трое суток отдыхаем. Функции дневного врача, выходящего на работу в дневную смену по обычному графику «пять дней работаем, два отдыхаем», исполнял начальник отделения.

При таком раскладе знакомство Данилова с доктором Черновым, принимавшим отделение у Половниковой и передававшего Кочерыжкину, могло состояться лишь тогда, когда Половникова или Кочерыжкин заболеет (как вариант — уйдет в отпуск) и график дежурств уплотнится.

На деле Данилов познакомился с Черновым во второе свое дежурство. Кочерыжкин, очередное дежурство которого совпало с юбилеем его отца, поменялся с Черновым сменами.

Данилов об этом не знал, поэтому, не увидев поутру на сестринском посту Миранду, проявил деликатность — не стал ломиться в ординаторскую, а постучался и стал ждать, когда ему откроют.

Открыли сразу, практически мгновенно, со словами:

— Зачем стучаться? Ординаторская не туалет, чтобы в ней запираться…

— Мало ли что, — ответил Данилов, входя в ординаторскую. — Разные бывают обстоятельства. Доброе утро, я ваш новый сотрудник…

— Я в курсе. — Доктор Чернов оказался тем самым третьим мужчиной с фотографии, только сейчас его лысину прикрывал мятый колпак. — Вы — Владимир Александрович, а я Виктор Владимирович, между собой, я думаю, обойдемся без отчеств. У нас, если вы успели заметить, принято без церемоний.

«Иногда даже чересчур без церемоний», — подумал Данилов, пожимая руку Чернова.

Внимание Данилова привлек стоявший на столе четырехрозеточный удлинитель, утыканный зарядными устройствами.

— Аккумуляторы заряжаю, — прокомментировал Чернов. — Плеер, фотоаппарат, фонарик… Батареек не напасешься. Начмед однажды увидел — выговор мне влепил.

— За что? — Данилов занялся раскладкой своего «суточного пайка» — бутерброды и банку шпрот (теплые шпроты — такая гадость, хуже вашей заливной рыбы!) убрал в холодильник, а пачку овсяного печенья — в шкафчик.

Для разогревания или даже приготовления еды в ординаторской имелась микроволновка, но Данилов на дежурствах привык питаться максимально просто, по принципу: «взял, откусил, положил и побежал работать дальше». Какой смысл тащить из дома в судках или банках обед из трех блюд и разогревать его или же связываться с готовкой на работе?

— За нарушение норм электробезопасности — эксплуатацию нелегального оборудования. Скинуться на электрический чайник и нещадно его эксплуатировать — это завсегда пожалуйста, а зарядку нельзя. Я попытался ему объяснить, что зарядки абсолютно пожаробезопасны, тем более что подключаю я их через качественный сетевой фильтр, но он и слушать не стал. Теперь я принципиально заряжаю аккумуляторы только на работе — хоть частично компенсирую материальные потери.

— Какие? — Данилов подошел к столу и просмотрел титульные листы историй болезни; знакомых пациентов не было — за время его отсутствия контингент обновился полностью.

— Неполученные премии. У нас жестко — получившие выговор на квартал лишаются всех премий, даже юбилейных.

— Жестко — это когда на год, на весь срок действия выговора, — сказал Данилов, вспомнив порядки на «Скорой».

— Если у нас за выговор будут лишать премий на год — все поувольняются нахрен. — Чернов включил чайник. — Побалуемся чайком до пятиминутки? У меня есть совершенно уникальный чай, который можно заваривать семь раз и всякий раз получать новый вкус!

— Я лучше кофе, — поспешил отказаться Данилов.

— Увы, вы не ценитель, — констатировал Чернов, но настаивать не стал.

Заварив чай, судя по цвету получившегося напитка — раз в пятый, если не в седьмой, Чернов начал рассказывать Данилову про больных.

— Минасян у нас впервые, кетоацидотическая кома, спасибо поликлиническому эндокринологу. Сейчас сахар одиннадцать, в сознании, уже хочет выписаться домой. Вы, кстати, в курсе, что мы никогда не выписываем больных из реанимации по собственному желанию? Переводим на отделение, и пусть они там разбираются.

— В курсе.

— Если эндокринологи будут вас доставать, шлите их… подальше.

— А чем они могут доставать?

— Вопросами и указаниями, чем же еще? — Чернов удивленно посмотрел на Данилова. — Второй диабетик у нас Петяева, переводом из отделения с нарушением мозгового кровообращения. Невропатологи смотрели дважды — в отделении и у нас. На сегодня я их тоже вызвал. Если будут доставать, то…

— И невропатологов тоже? — улыбнулся Данилов.

— Вы что — первый день в реанимации?! Нас достают все, кроме патологоанатомов. Тех мы сами достаем. Парадокс — мы всех вытягиваем, латаем все дыры, исправляем ошибки, и нам же больше всех достается…

Больные отошли на второй план — до появления начальника отделения Чернов рассуждал на тему «кто больше всех работает, того больше всех пинают», а Данилов, которому подобные монологи о вселенской несправедливости успели надоесть еще в интернатуре, самостоятельно знакомился с историями болезни, даже не затрудняясь притворяться, что он слушает. Люди, вещающие столь самозабвенно, не нуждаются в том, чтобы их слушали, им достаточно одного лишь присутствия слушателя, ведь на самом деле они говорят-проговаривают только для себя. Сами задают вопросы и сами же на них отвечают, ведь нет ничего увлекательнее, чем беседа с самим собой.

— Кто о чем, а вшивый о бане! — прервал монолог Чернова Роман Константинович. — Виктор, кто тебя на сей раз обидел?

— Я сам кого хочешь обижу! — вскинулся Чернов. — Порву не глядя.

— Скорее заболтаешь до смерти, красноречивый ты наш! — перебил начальник. — Надеюсь, что ты уже выговорился и доложишь о больных по существу, без философии.

В ожидании «большого» обхода с начальником отделения и сдающим дежурство Черновым Данилов начал свой «маленький» обход — знакомство с больными плюс оценка основных показателей. Отделение было загружено по полной — семь человек. Как везде принято, шестикоечное отделение на самом деле имело девять коек — шесть основных и две резервных, стоявшие в зале, и однокоечный бокс с тамбуром и санузлом. По идее бокс предназначался для пациентов с инфекционными заболеваниями, на деле это была реанимационная вип-палата с непременным телевизором на потолочном кронштейне.

На шум у входа в отделение Данилов поначалу не обратил внимания. Каталка не громыхала (по идее медицинская каталка на резиновых колесах должна катиться бесшумно, но это только по идее), значит, никого не привезли. Но вскоре громкость разговора увеличилась, и по доносившимся обрывкам фраз Данилову стало ясно, что кто-то настойчивый и непреклонный хочет видеть доктора. Для общения врачей с родственниками больных установлены специальные часы — с тринадцати до четырнадцати и с восемнадцати до девятнадцати, но не все могут приехать в это время, да и мало ли какая может случиться нужда?

Данилов подошел к двери. Медсестра Наташа обернулась, сделала круглые глаза, сигнализируя о том, что общаться с женщиной, стоящей по ту сторону «границы» — порога реанимационного отделения, непросто.

— Идите работайте, Наташа, я поговорю, — сказал Данилов.

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и представился молодой брюнетке в строгом светло-сером деловом костюме:

— Дежурный врач Данилов. Слушаю вас. Если можно, потише, здесь все-таки реанимация.

— А другой доктор, лысый такой и в очках? — понизив голос, спросила женщина.

— Он на конференции, вернется минут через десять-пятнадцать, можете подождать его здесь.

— Нет, я тогда лучше с вами! — Словно боясь, что Данилов уйдет, женщина схватила его за руку. — У меня всего один вопрос!

— Слушаю вас, — повторил Данилов, мягко высвобождая руку. — Только сначала представьтесь, чтобы я знал, с кем имею честь…

— Я племянница Зявкина, которого вчера перевели к вам из пульмонологии.

Зявкина Данилов уже осмотрел.

— А звать вас как?

— Марина.

— Могу вас, Марина, немного обрадовать — статус купирован, скорее всего, ваш дядя сегодня вернется в отделение.

— Вы не шутите? А вы не перепутали?

— Я разговаривал с ним пять минут назад.

— А легкие слушали?

— Слушал и давление измерил. Сейчас придет начальник и будет общий обход, после которого решится, кого сегодня переводим, а кого оставляем. Но насколько я понимаю, ваш дядя — один из первых кандидатов на перевод.

— А почему медсестра мне этого не сказала?

— Потому что сестры не дают никакой информации о больных. Таковы правила.

— Но с ним точно все в порядке?

— Скажем так — он компенсировался, перестал задыхаться, вернулся в свой обычный жизненный ритм.

— А что с ним было?

— Астматический статус, если по-простому — то сильный и затянувшийся приступ астмы. Такое бывает.

— А ваш напарник так нас напугал. — Женщина покачала головой. — Мы с сестрой примчались к вам вчера вечером, когда узнали, что дядю Мишу перевели в реанимацию. Так нам все в таком мрачном свете представили… Смешали все в кучу — и отек легких, и фатальную надпочечниковую недостаточность, и нарушения психики. Мы всю ночь в Интернете самообразованием занимались. Неужели нельзя было просто сказать, что это астматический статус, и что есть надежда на поправку?

«Можно было, — подумал Данилов. — Только об этом уместнее спрашивать не меня, а Чернова».

— Видите ли, Марина, — сказал он, — это постфактум легко оценивать случившееся, а в момент приступа надо помнить и о возможных осложнениях, учитывать самые худшие варианты…

— Учитывайте на здоровье, кто вам мешает?! — Женщина повысила голос, но Данилов приложил указательный палец к губам, призывая ее говорить потише. — Извините. Помните, учитывайте, но зачем родственников так пугать, чуть ли не до усрачки, прошу прощения за выражение! Мы же места себе не находили!

— Давайте будем радоваться тому, что сейчас у нас все хорошо, ладно?

Данилов улыбнулся и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью, чтобы не принимать даже пассивного участия в заочном обсуждении поведения своего коллеги. Если есть претензии к доктору, то их следует изложить ему или его начальнику, а не другим докторам, которые тут вообще ни при чем.

— Как вы ее сразу погасили! — похвалила Наташа. — У нас только Роман Константинович так умеет.

— Никого я не гасил, просто поговорил с человеком.

— Владимир Александрович, зайдите ко мне на минуту! — пригласила, выглянув из своего кабинета, старшая сестра Любовь Дмитриевна.

Кабинет старшей сестры был одновременно и аптечным складом отделения. Подобное практикуется чуть ли не повсеместно, потому что выделять для хранения лекарств, полученных из общей аптеки, целую комнату — это очень жирно. Не так ведь много этих лекарств, примерно трех-четырехдневный — максимум недельный — запас.

— Вы собираетесь участвовать в наших «поздравлялках»? То есть сдавать деньги на подарок к дням рождения? — Любовь Дмитриевна говорила быстро, практически не делая пауз между словами. — Мы скидываемся по триста рублей, чтобы подарки были мало-мальски значимыми — чайник, мясорубка, фен, набор посуды, парфюм. Деньги в конверте не дарим — подарок должен быть подарком, вещью!

— Собираюсь, — ответил Данилов. — Дело хорошее.

— Тогда я запишу вас в свою «подарочную» тетрадку. — Тетрадка была потертой и по перегибу проклеенной скотчем, явно служила не первый год. — У вас, кстати, когда день рождения?

— Двадцать второго июля.

— Так вы — матерый Рак? — удивилась Любовь Дмитриевна, открывая тетрадку.

— Почему «матерый» и почему вы так удивляетесь? Разве я больше похож на Скорпиона?

— Матерый, потому что родились в последний день Рака, а впечатление производите… — Любовь Дмитриевна закатила глаза, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, — …по впечатлению вы — Стрелец.

Настал черед удивляться Данилову. Вообще-то он не верил во всю эту зодиакальную галиматью, а на вопрос о том, кто он по знаку Зодиака, отвечал что в голову взбредет (чаще всего почему-то назывался Козерогом или Девой), путая знакомых несовпадающими ответами. Но тем не менее Данилов помнил, что Стрельцов принято считать веселыми обаятельными оптимистами. Кое-какой оптимизм у Данилова имелся, но вот весельчак-обаяшка из него был никудышный.

— Почему именно Стрелец?

— Потому что впечатление такое! — Старшая сестра рассмеялась и кокетливо поиграла бровями. — А какой бы подарок вам хотелось получить в этом году?

— Давайте я скажу позже, ближе к дате.

— Позже так позже. Если ничего не надумаете — получите электрический чайник, наш стандартный подарок.

«Логично, — подумал Данилов. — Лишний чайник всегда пригодится в хозяйстве. Универсальный подарок!»

— Что-то там наши доктора задержались… — Любовь Дмитриевна озабоченно посмотрела на настенные часы.

— Придут, никуда не денутся.

Данилов вышел в коридор и сразу же увидел легких на помине Романа Константиновича и Чернова. Нетрудно было заметить, что оба они чем-то недовольны — Роман Константинович хмурился, а от пунцового Чернова можно было прикуривать. Данилов решил, что им попало за что-то на конференции, но с расспросами и утешениями лезть не стал, захотят — сами расскажут. Увидев Данилова, Чернов устремился к нему.

— Начинаем обход! — сказал Роман Константинович.

Чернов зло посмотрел на Данилова и прошел мимо него в ординаторскую.

— Истории на посту, Виктор Владимирович! — сказала Наташа.

Чернов развернулся и пошел обратно.

Во время обхода Чернов ни разу не посмотрел на Данилова, словно никакого Данилова не было вовсе. Данилова очень заинтриговала подобная перемена в поведении, но соваться с расспросами к человеку, который демонстративно тебя игнорирует, было глупо. «Когда Чернов уйдет домой, спрошу у начальника, что там случилось», — решил Данилов.

Спрашивать у Романа Константиновича не пришлось. После обхода Чернов вошел в ординаторскую следом за Даниловым, закрыл дверь и сказал:

— Так вот ты какой, северный олень!

Ершистый тон, каким были сказаны эти слова, Данилову не понравился. Он положил папку с историями на стол, обернулся, посмотрел Чернову в глаза и попросил:

— Можно без ненужной патетики? Просто скажи, что случилось?

— А ты не знаешь? — насупился Чернов, подходя на шаг и останавливаясь в метре от Данилова.

«Вот мы уже и на „ты“ перешли. Неужели еще и подеремся для более тесного сближения? — подумал Данилов. — Не хватает рефери и толпы зрителей. Впрочем, стоит только начать, как зрители тут же набегут».

— Не знаю.

— Можно подумать, что с родственницей этого старого пердуна не ты разговаривал?

— Я разговаривал только с родственницей Зявкина, — уточнил Данилов, — и если хочешь знать, слова «пердун» и «пациент» синонимами не являются.

— У нас — очень даже являются! — На скулах Чернова заходили желваки. — И не надо всяким тут лезть в наш монастырь со своим уставом! И не надо выставлять других дураками!

— Может, присядем и разберемся? — предложил Данилов, не отводя взора от гневных глаз Чернова. — Если словами не обойдемся, тогда можно будет перейти к более активным действиям…

— Присядем, — согласился Чернов и сел на стул.

Данилов удобно устроился на диване, демонстрируя поистине олимпийское спокойствие.

— Выкладывай свои претензии.

— У меня не претензии, — Чернов помотал головой, — у меня есть вопросы. Первый — зачем тебе понадобилось делать из меня идиота? И второй — что ты ей конкретно наплел?

— Давай я начну со второго вопроса. Я ничего не наплел, как ты изволил выразиться, а просто сообщил, что Зявкину стало лучше и что, скорее всего, его сегодня переведут в отделение.

— И обосрал меня с ног до головы!

— Чтобы совершить этот подвиг, надо иметь крылья и способности бегемота, — съязвил Данилов. — Тебя я вообще не упоминал, а вот племянница Зявкина выразила серьезное недовольство тем, как сильно ты сгущаешь краски. Я на это ответил, что мы обычно исходим из худшего, и на этом разговор закончился.

— А потом она набросилась на меня в коридоре и начала орать о том, что я садист, что я без всяких на то оснований пугаю родственников, что она сейчас пойдет к начальнику госпиталя… Что ты улыбаешься? Думаешь, я вру? Спроси у Ромы, при нем дело было!

— Верю я, верю. — Данилов сделал над собой усилие, чтобы перестать улыбаться. — Она и мне высказала нечто подобное. Только при чем тут я? Это твой персональный косяк — не умеешь правильно общаться с родственниками. Учиться, кстати, никогда не поздно.

— Это ты мне предлагаешь учиться общению с родственниками? — уточнил Чернов. — Мне? Человеку, который отработал врачом пятнадцать лет?

— Тебе, — подтвердил Данилов. — Но дело твое, если не хочешь, то можно и не учиться. Ко мне какие претензии?

— Претензии я уже озвучил!

— Виктор Владимирович! — Данилов перешел на подчеркнуто официальный тон. — Мне надо написать дневники и переводной эпикриз Зявкину. И вообще — я на работе. Если у вас все, то давайте на этом закончим, а то у меня от пустых разговоров голова болит.

Голова и впрямь стала тяжелой, и заломило в висках. «Ну и контингент у Константиныча, — подумал Данилов. — Дурак на дураке, и все такие гоношистые! Можно только посочувствовать!»

— Мне торопиться некуда, — ответил Чернов. — Пишите свои дневники, а потом мы продолжим.

«Ну ты, Витя, и дятел!» — восхитился Данилов.

Писать дневники в присутствии Чернова не было никакой охоты. Так ведь и сорваться можно, самообладание самообладанием, но держать себя в руках до бесконечности невозможно.

— Ладно, давай договорим сейчас, — вздохнул Данилов. — Что ты еще хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты не так начинаешь, плохо начинаешь, а кто плохо начинает, тот плохо кончит!

Выдав это предупреждение, выдержанное в духе крестных отцов сицилийской мафии, Чернов замолчал. Данилов подождал несколько секунд, затем встал, взял со стола истории болезни и вернулся с ними на диван. Просить Чернова освободить стул или подвинуться, чтобы можно было усесться за стол на другом стуле, Данилову не хотелось. Ничего, дневники и на коленке написать можно.

Под тяжелым взглядом Чернова писать было не очень приятно, но что поделать — не выставлять же его за шкирку из ординаторской? Вот уж будет потехи на весь госпиталь — драка дежурных реаниматологов, битва титанов от медицины.

К третьему дневнику Чернов, должно быть, устал сверлить Данилова глазами. Он встал, достал из-под стола свой черный спортивный рюкзак, положил в него книгу, лежавшую на подоконнике (Данилов немного удивился тому, что в редкие минуты отдыха доктор Чернов читает Конфуция), потоптался, оглядываясь — не забыл ли чего, и вдруг выдал:

— Я, конечно, понимаю, откуда что берется, но все равно — так нельзя!

— Откуда же что берется? — спросил Данилов, продолжая писать.

— В вашем случае, — теперь Чернов решил перейти на «вы», — со «Скорой помощи». Вы ведь оттуда, не так ли?

— Отчасти. — Данилов закрыл историю болезни и поднял голову. — И что с того? Чем вам не нравится «Скорая помощь»?

— Скорая — питомник нахалов! — выпалил Чернов.

— А вы на «Скорой» не работали? — уточнил Данилов, подавляя желание продемонстрировать коллеге, до каких пределов может дойти нахальство бывшего выездного врача.

— Бог миловал! — как-то очень по-хамски ответил Чернов. — Я вообще ни дня не работал на «Скорой»! И не надо мне говорить, что я не вправе делать выводы — я много общаюсь с этой публикой. Все скоропомощники наглые, любят выпендриваться перед родственниками, а на самом деле…

Чернов махнул рукой, то ли горестно, то ли презрительно и быстро вышел, не дожидаясь ответа Данилова.

Кто только не критикует «Скорую», и коллеги-медики в том числе. К критике (на девяносто девять процентов — совершенно необоснованной) Данилов привык давно. Бывало, проскальзывали у врачей стационаров, которым «Скорая» привозила больных, выражения и покрепче тех, что употребил Чернов. Чернов, надо отдать ему должное, высказался довольно корректно. Данилов вспомнил доктора Спиридоненко, врача приемного отделения сто тридцать шестой больницы. Тот, если пребывал в плохом настроении, то есть по каким-то необъяснимым причинам дежурил трезвым, мог обозвать сотрудников «скорой» «тупыми кретинами», «извозчиками», «недоврачами» или еще как. Данилову он, правда, не хамил, берег здоровье.

Что делать с такими типами? Показывать вкладыш к диплому с оценками, чтобы доказать, что ты не «переползал с тройки на тройку»? Вызвать на научный диспут и задавить интеллектом? Набить морду? Увы, ничего не поможет — горбатого только могила исправит. Обзаведясь предрассудками, люди не склонны расставаться с ними. Но и молчать тоже нельзя — не встречая сопротивления, дураки борзеют и норовят сесть на голову. Хочешь не хочешь, а на место ставить приходится.

Общение с пациентами или их родственниками не раз оборачивалось для Данилова конфликтом с кем-то из коллег. Иногда люди, намеренно или случайно, что-то передергивают, иногда что-то домысливают, вот как сегодня Чернов. Нет, все-таки что ни говорите, а придем, придем мы к тому, что все врачи будут общаться с пациентами и их полномочными представителями только под включенный на запись диктофон. «Купить, что ли, диктофон? — подумал Данилов. — Всего каких-то три тысячи, а как удобно!»

Зазвонил городской телефон. Телефонов в ординаторской было два: городской и внутренний. Кто-то очень удобно и мудро настроил звонки — городской аппарат издавал негромкое низкое гудение, а местный звонил громче и пронзительней. Все правильно — по внутренней, рабочей, линии всегда звонят по делу, а по городской — далеко не всегда. Мобильные телефоны в первой реанимации было принято оставлять в ординаторской и в зал с ними не выходить. Не столько из-за опасения, что мобильники могут помешать работе мониторов и другой аппаратуры (с этим вроде как проблем не было, то ли аппаратура была хорошей, то ли современные мобильные телефоны избавились от большинства побочных эффектов), сколько по этическим соображениям. Не очень хорошо, когда во время обхода или, к примеру, оказания реанимационного пособия в кармане у врача начинает подавать голос телефон.

Данилов снял трубку:

— Первая реанимация.

— Здравствуйте, скажите, это у вас лежит Савочкин? — спросил женский голос. — Нам в справочной сказали, что он лежит у вас!

— Лежит, — подтвердил Данилов.

— Как его состояние?

— Тяжелое.

— А подробнее?

— Подробнее по телефону нельзя.

— Я понимаю — врачебная тайна, вы мне только скажите — он жив или нет, а то у меня очень плохое предчувствие. Я его жена.

— Пока жив, а что будет дальше, покажет время.

— А вы давно его видели?

— Четверть часа назад.

— Я вас очень прошу — посмотрите сейчас, а то мне как-то не по себе.

— Хорошо, подождите минуточку…

Данилов положил трубку, вышел в зал, подошел к лежавшему без сознания Савочкину (тяжелейшее нарушение мозгового кровообращения в каких-то пятьдесят два года), посмотрел на зубцы, бегущие по экрану монитора, прислушался к ритмичному шуму аппарата искусственной вентиляции легких, вернулся в ординаторскую и сообщил жене пациента:

— Жив, но состояние тяжелое. Пока без сознания.

— Скажите, пожалуйста, доктор, — заторопилась собеседница, беспокоясь, что Данилов сейчас повесит трубку, — а когда он придет в сознание, я смогу навестить его вместе с нотариусом?

— В реанимации посещений нет.

— Даже для нотариуса нельзя сделать исключение? — удивилась женщина. — А верно ли, что если пациент в тяжелом состоянии, то врачи могут удостоверять завещания и без нотариуса? Своей печатью?

— Для подписания завещания нужно в первую очередь быть в сознании и отдавать себе отчет в своих действиях, — резко сказал Данилов. — Дождитесь сначала улучшения.

— Я дождусь, — пообещала женщина. — А у кого можно узнать ваши тарифы на удостоверение завещаний?

Данилов повесил трубку.

Завещания пациентов, проходящих лечение в стационаре, вправе удостоверять главные врачи, их заместители по медицинской части и даже в особо срочных случаях — дежурные врачи. Для удостоверения непременно нужен один свидетель. Только насколько было известно Данилову, медики удостоверяли завещание бесплатно, руководствуясь, как им и положено, не корыстью, а высокими гуманистическими принципами.

— Роман Константинович, а вам когда-нибудь доводилось заверять завещания пациентов? — спросил Данилов у вошедшего в ординаторскую начальника отделения.

— Нет, и надеюсь, что никогда не доведется, — ничуть не удивившись вопросу, ответил Роман Константинович. — Представляю, сколько потом по судам бегать приходится, доказывать, что ты не верблюд и наследники тебя не подкупили.

Глава пятая

КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

Работа в «ведомственной медицине» имеет ряд преимуществ.

Первое, и самое главное, самое значимое преимущество — отсутствие «перегрузок». В ведомственных стационарах редко можно увидеть пациентов, лежащих в коридоре. И не потому, что там избыток мест, а потому, что загрузившись под завязку, ведомственный стационар больше никого не принимает. Всех, кому не хватило ведомственных мест, принимает обычное, городское здравоохранение, безотказное и безразмерное.

Данилов помнил, как в сто тридцать третьей больнице, где он проходил интернатуру, во время авралов закатывали в реанимацию позаимствованные из отделений койки и расставляли их так, чтобы места боком пройти хватило. Отдел госпитализации на вопли о перегрузе стандартно отвечал: «Что вы хотите — везде такая ситуация! У всех „перегруз“! Что ж теперь — больных дома или на улице оставлять? Крутитесь!» Причин для «перегруза» много — эпидемия, ремонт или карантин в одном из соседних стационаров, а однажды зимой, в разгул гриппа, когда обостряются все болячки и забиваются все больницы, какие-то идиоты позвонили по «ноль два» и сообщили, что в сто тридцать шестую городскую больницу подложена бомба. Всех больных, а было их около полутора тысяч да еще немного сверх того, срочно распихали по соседним стационарам и в той же сто тридцать третьей выкатывали в коридор из ординаторских диваны, связывали бинтами, чтобы не разъезжались, стулья, позабирали откуда только можно кушетки и банкетки… Что делать, раз такая ситуация? Тебе везут, а ты клади, другого не дано.

Бомбу, кстати говоря, так и не нашли, а вот горе-шутников нашли и наказали как положено. «Дали бы мне на часок этих уродов! — мечтал один из врачей приемного отделения сто тридцать третьей больницы, дежуривший в тот самый злополучный день. — Ох, я бы показал им, как надо шутить». И показал бы, если бы дали — возможности медицины поистине безграничны.

Второе преимущество — административное. Нигде так сильно не достают персонал приказами, указами, требованиями и придирками, как в общей лечебной сети системы здравоохранения. В ведомственных учреждениях обычно работается спокойнее, если, конечно, между высшими и местными начальниками нет каких-либо непримиримых противоречий.

Третье преимущество — чисто психологического плана. Всегда приятно ощущать свою избранность, принадлежность к какой-то особой группе, выделяться из, как однажды выразился Роман Константинович, «серой толпы в белых халатах». Впрочем, и из избранности можно извлечь определенную пользу.

— Вова, я сказала агенту, что ты работаешь в системе МВД! — предупредила Елена, паркуясь около делового центра на проспекте Мира, в котором арендовало офис агентство недвижимости «Комком-риэлти». — Без уточнений.

— Зачем? — удивился Данилов.

— Так, на всякий случай, — улыбнулась Елена, — пусть имеет в виду, что с нами шутки плохи.

Квартира, полностью или почти полностью удовлетворявшая требованиям Елены, наконец-то нашлась. В Кузьминках, в десяти минутах неспешной прогулочной ходьбы от метро. Трехкомнатная, с большой остекленной лоджией, окна на юг и восток, в новом доме, построенном всего два года назад.

— Самый оптимальный вариант! — радовалась Елена. — Новый дом и девяносто процентов жильцов уже сделали ремонт, поэтому шума и грязи не будет.

— Если только один из оставшихся десяти процентов не будет жить наверху, а второй через стенку на одной лестничной площадке, — пошутил Данилов.

Шутки шутками, а ведь в жизни невозможного нет.

— Можешь не волноваться! — успокоила Елена. — Сверху чердак, а две соседние квартиры отремонтированы. Только из-за последнего этажа эта квартира и зависла…

— Ой ли? — усомнился Данилов, наслышавшийся о том, как дурят клиентов на рынке недвижимости.

— Я уже вникла в историю квартиры, там все просто и чисто. Молодожены получили эту квартиру в качестве свадебного подарка от родителей с обеих сторон. Вселились, начали делать ремонт, к концу ремонта развелись и теперь мечтают разъехаться. Ремонт, кстати, неплохой, с размахом и фантазией…

Данилову, не присутствовавшему на просмотре, Елена предъявила фотографии, в том числе и виды из всех окон, план квартиры и показала расположение дома на карте. Данилов подумал с минуту и сказал, что его все устраивает. Если, конечно, они успеют продать две свои квартиры…

— Успеем! — ответила Елена. — Агентство берется продать их довольно быстро, при условии, что мы не станем задирать цену выше среднерыночной. Но мы же не станем, правда? Мы же разумные люди?

— Разумные, — подтвердил Данилов.

— И нам ничего не будут стоить услуги — только за оформление бумажек заплатим около семисот долларов! Разве не выгодно?

— Бесплатный сыр…

— Вова, тут нет никакого бесплатного сыра! Они явно имеют хороший барыш с этой «трешки» и потому так хотят продать ее поскорее! А для нас — это идеальный вариант! По всем параметрам! И в метраже мы практически не теряем — там девяносто четыре метра, и на обстановку нам немного должно остаться, и на ремонт сильно тратиться не надо, и расположение классное, и вообще — надо же когда-то, наконец, закончить с обменом!

Преимущества и выгоды просто подавляли своей массой, а заодно и настораживали. С другой стороны, если стремиться к недостижимому идеалу, всегда есть риск потратить на подбор подходящего варианта всю оставшуюся жизнь, да так ничего и не найти.

Елена работала пять, а то и шесть дней в неделю с утра до позднего вечера. Данилов был посвободнее, но регулярно «выпадал из жизни» на целые сутки. Было очень кстати, что агентство берет на себя не только подбор покупателей, но и сбор документов, необходимых для обмена.

— Если хочешь, то можешь отдать агенту ключи от своей квартиры и не ездить на просмотры, — предложила Елена.

Квартира Данилова давно стояла пустой — не везло с жильцами. Вселилась поначалу приличная семья — папа-бизнесмен, мама-журналист, двое детей. Пожили немного и съехали, потому что дела у папы пошли плохо и съем «двушки» в Москве стал ему не по средствам. После них приличных кандидатов в жильцы как-то не находилось, попадались или «обещалкины», ударявшие по рукам со словами «деньги будут завтра, клянусь мамой! (как вариант — маминой могилой)», и исчезавшие навсегда или какие-то скользкие, прячущие глаза личности, с которыми Данилов связываться не собирался. Промаявшись с поиском квартирантов некоторое время, Данилов махнул на эту затею рукой, рассудив, что в преддверии грядущего переезда нет большого смысла сдавать квартиру. Сдашь — а тут сразу вариант подвернется.

Предъявив документы охраннику, Данилов с Еленой поднялись на лифте на четвертый этаж.

— Тебе не кажется странным название «Комком-риэлти»? — спросил Данилов, рассматривая большой бело-зеленый логотип агентства. — На что они намекают? На то, что все комком? Или на то, что первый блин комом? Или они коммунисты в квадрате?

— Зато название звучное и запоминающееся, — ответила Елена.

— Это сокращение от фамилий владельцев компании, — сказала девушка, сидевшая на ресепшн. — Комендантов и Комендантов.

— Отец и сын? — зачем-то уточнил Данилов.

— Братья.

— Мы к Ольге Николаевне, — сказала Елена.

— Вам повезло, — проникновенно сказала девушка, — Ольга Николаевна — наш лучший агент. Три года лидирует по числу заключенных сделок!

«Никогда нельзя связываться с девушками из риэлторских контор, — утверждал приятель Данилова Игорь Полянский. — Хорошие, но крайне редкие выплаты по итогам сделок делают их заносчивыми истеричками. На окружающих они смотрят свысока, мол, то, за что вы два-три месяца корячитесь, я с одной сделки имею, а грызня за эти самые сделки капитально портит характер и расшатывает нервную систему».

Агент Ольга Николаевна Данилову понравилась. Спокойная, не дерганая, говорит по существу, не грузит и не давит. Возможно, в этом-то и заключался секрет ее профессионального успеха, ведь клиента в первую очередь надо расположить к себе.

— Я уже знаю, что вы работаете в системе МВД, — сказала она Данилову, пока нотариус (Данилов сразу же оценил великое удобство нахождения нотариуса на одном этаже с агентством) заверяла доверенности на сбор документов, выписанные им и Еленой. — А можно узнать, чем вы там занимаетесь? Если это не государственная тайна.

— Скажем так — в сферу моей деятельности входят допросы и контроль, — ответил Данилов и тут же удостоился восхищенного взгляда Елены.

— Ну, ты, Вова, и мастер! — похвалила Елена, когда они, закончив все дела в агентстве, спускались в лифте на первый этаж.

— Ты, кажется, этого и хотела! — рассмеялся Данилов. — А разве я сказал неправду? Я расспрашиваю, то есть допрашиваю пациентов или тех, кто их сопровождает, и контролирую их состояние. Все по чесноку!

— Как тебе Оля? — спросила Елена.

— Оля как Оля. — Данилов пожал плечами. — Первое впечатление хорошее, но о человеке судят по его делам.

— Выгорит — хорошо, не выгорит — мы все равно ничего не теряем, — ответила Елена. — Ну, разве только те полторы тысячи, что сейчас заплатили нотариусу.

Они подошли к машине.

— Какая хорошая сегодня суббота! — Данилов посмотрел вокруг и даже зажмурился от удовольствия. — Настоящая весенняя.

— Люблю, когда все зеленеет, — согласилась Елена. — Возрождается…

— Реанимируется, ты хотела сказать, — пошутил Данилов. — Может, оставим здесь машину и пройдемся пешком?

— Давай лучше доедем до Бульварного кольца и там погуляем.

— Тогда поехали к Чистым прудам, знаю я там одно злачное местечко.

Они сели в машину.

— Что за злачное местечко? — Елена посмотрела на себя в зеркало заднего вида и вставила ключ в замок зажигания.

— Кафе, в котором подают обалденно вкусную самсу и не менее вкусный плов.

— А почему злачное?

Машина тронулась с места, но Елене пришлось сразу же нажать на тормоз, чтобы не задавить метнувшуюся под колеса кошку.

— Вот зараза! — возмутилась она.

— Наверное, она решила покончить с собой по причине несчастной любви, — предположил Данилов. — А злачное, потому что простецкое, без всяких наворотов и накруток. И публика там совершенно не гламурная.

— Короче говоря — дешево и сердито!

— Недорого и вкусно, — поправил Данилов.

Увы — кафе, как говорится, приказало долго жить, уступив место сетевой аптеке, четвертой по счету на пятачке возле станции метро.

— Какой-то перебор у нас с аптеками и мобильными салонами, — проворчал Данилов. — А еще совсем недавно, лет двадцать назад, на всю Москву было две сотни аптек, не больше.

— Мрачные были времена, — посочувствовала Елена. — Двести аптек и ни одного мобильного салона.

— Обходились как-то, — усмехнулся Данилов. — Не жаловались. По мне — так лучше бы кафе осталось.

— Если бы да кабы. — Елена взяла Данилова под руку. — Давай прогуляемся, а вместо твоей самсы поедим чебуреков или чего другого.

— Давай, — согласился Данилов, и они пошли по направлению к Трубной площади.

Само собой разговор зашел о предстоящем переезде.

— Я так хочу эту квартиру, прямо вожделею, — начала Елена. — Бывает так: увидишь дом — и от него повеет чем-то родным. Как раз тот самый случай. И квартира чудесная. Наша спальня, комната Никиты и гостиная. И еще лоджия… Что мы будем делать с лоджией?

— Давай сначала переедем, а потом решим.

— А помечтать? — Елена прижалась к Данилову.

— Ну, если помечтать, то тогда устроим на лоджии оранжерею.

— Хорошая идея! А в оранжерею можно поставить аквариум!

— А еще мы купим парочку попугаев, обезьянку и хомячка.

— Зачем?!

— Не знаю. Но мы же мечтаем, верно? Так почему бы не помечтать о попугаях и обезьянке?

— Данилов! Я серьезно!

— Я тоже.

— Ты в своем амплуа!

На бульваре кипела светская жизнь. Матери выгуливали детей, скамейки с чинно беседующими пожилыми дамами перемежались скамейками с самозабвенно целующимися влюбленными парочками.

— Амплуа бывает у актеров, а я — врач.

— Я не о профессиональном, а о бытовом. В быту у тебя амплуа умудренного жизнью циника.

— Это плохо?

— Нормально, но иногда напрягает. Вот сейчас мне хочется обсудить с тобой планы!

— Как только дело сладится — мы непременно обсудим планы, — пообещал Данилов. — Ты слегка ошиблась в оценках, я не циник, а прагматик. Умудренный жизнью прагматик. Но квартирка хорошая, заочно мне понравилась.

— А очно понравится еще больше, — пообещала Елена. — Мне вообще кажется, что я там родилась.

— Да ну! — не поверил Данилов. — Неужели все настолько серьезно?

— Выходит, что так. Там действительно очень приятное место. А тебе как, нравятся Кузьминки?

— Я никогда об этом не задумывался, но ничего против Кузьминок не имею. Только давай не будем сейчас обсуждать расстановку мебели, ладно? Не люблю делить шкуры неубитых медведей. Давай лучше о погоде поговорим. Или о работе.

— Только не о работе! В кои-то веки выдалась свободная суббота, и нечего портить ее разговорами о работе! Тем более что ничего интересного у меня за неделю не произошло. Так, обычная рабочая неделя, без достижений и потрясений. Слава богу — ни одного серьезного ЧП по региону.

— И это здорово!

— Здорово — это когда за квартал ни одного ЧП, — вздохнула Елена.

— Что, разве возможно такое? — Хорошо зная реалии «Скорой помощи», Данилов и представить не мог, что за три месяца хотя бы на одной из подстанций региона кто-то да что-то не натворил. Когда он работал на «Скорой», у них на подстанции раз в месяц непременно что-то случалось — крупный скандал, крупный косяк или же комплект замечаний от линейного контроля.

— Было как-то раз, — улыбнулась Елена, — я даже сама удивилась. Мелких происшествий было пруд пруди, а крупных, с выносом в департамент — ни одного.

— Тяжело вам, руководителям, — посочувствовал Данилов. — Нам, рядовым врачам, не в пример проще. Отвечаем только за свои прегрешения, да и то не за все, а только за те, про которые начальство узнает.

— Последняя жалоба, спущенная из департамента, была просто смешной, — вспомнила Елена. — Бригада приехала к женщине, принявшей чуть ли не половину домашней аптечки с целью суицида. Начали мыть («мыть» — то есть делать промывание желудка через зонд), а в процессе немного запачкали какой-то белоснежный и очень дорогой ковер. Сразу жалоба в департамент, так, мол, и так, кто нам возместит?

— И что ты ответила?

— Бригада написала объяснительные. Промывали над тазиком, никаких ковров не пачкали. На этом все и закончилось. Хотя кто их знает, такие могут и в суд подать.

— Ну это еще доказать надо, что ковер испачкала именно бригада, а не хозяева, — заметил Данилов. — Интересно, а правило форс-мажора в таких случаях не действует? Спасали человека, и некогда было обращать внимание на мелочи вроде бесценных белоснежных ковров?

— Это пожарные, когда пожар тушат, не отвечают за ущерб, причиненный их действиями. На врачей такая «льгота» не распространяется.

— Ковров пачкать не доводилось, а вот из-за разрезанных при переломе штанов я многого наслышался. Однажды… — Данилов увидел впереди свободную скамейку. — Присядем?

— Присядем.

Данилов склонился над скамейкой и провел по ней рукой — не грязно ли? Его джинсам пыль была не страшна, чего нельзя было сказать о Еленином белом плаще. Скамейка оказалась чистой, и они сели.

— Так вот, однажды с меня за разрезанные на переломе джинсы триста долларов пытались слупить, — продолжил Данилов. — Причем в такой… нагловатой форме.

При переломах одежду чаще всего не снимают с пострадавшей конечности, а разрезают, чтобы не причинять лишней боли и не вызвать лишнего смещения костных отломков.

— А как именно?

— Точно не помню уже, но что-то вроде: «Ну, ты, лошара, конкретно попал на бабки, ты знаешь, сколько я за штаны платил?» Выступал всю дорогу, пока я его в больницу вез. Оклемался в машине, увидел разрезанную штанину и погнал на меня.

— Он остался жив?

— Конечно. Я просто сказал, что не буду ничего ему платить, потому что, во-первых, штанину я разрезал в его же интересах, а во-вторых, джинсам его красная цена пятьсот рублей. Он на это ответил, что я… ну, в общем, плохой человек и что как только он выздоровеет, так сразу же получит с меня все причитающееся, да еще с процентами. Так до сих пор и жду, не знаю, сколько там уже процентов набежало.

Данилов подмигнул карапузу, который усердно сосал большой палец, пока его мать отвлеклась, обсуждая с подругой личную жизнь какой-то Даши. Голоса у обеих молодых женщин были громкие, так что в курсе Дашиных обстоятельств невольно оказался весь бульвар.

— Странно, нормальные пациенты быстро забываются, а вот таких законченных придурков, которых мы называли актерами анатомического театра, помню так, будто только вчера с ними общался.

— Почему анатомического театра? Они же вроде были живыми.

— Не знаю, выражение прикольное. Виталик Сафонов разок так выразился про какого-то перца, а народ подхватил.

Некоторое время сидели молча, рассматривая гуляющую публику.

— Все-таки жизнь в центре имеет определенные преимущества, — нарушила молчание Елена. — Есть здесь какая-то своя аура, и вообще приятно.

— Так в чем же дело? — поддел ее Данилов. — Комнату с видом на бульвар мы себе вполне можем позволить!

— Комнату! — фыркнула Елена. — Ты, наверное, хотел сказать «чуланчик»? Странно, конечно, получается — все, кто живет в центре, жалуются, как им неудобно тут живется, а разница между стоимостью «центрального» и «окраинного» квадратного метра жилья только увеличивается.

— Парадокс. Точно так же, как все жалуются на тяжелую московскую жизнь и не хотят никуда уезжать из Москвы. А по большому счету важно не то, где жить, а как жить. И с кем жить.

— Я что-то не поняла — это был завуалированный комплимент или тонкий намек? — Елена склонила голову набок и с улыбкой смотрела на Данилова. — Уточни, пожалуйста.

— Это была житейская мудрость, — изрек Данилов. — Ты запиши, чтобы не забыть!

Глава шестая

АТАКА ЛЮБОВЬЮ

Когда требовалось, начальник отделения мог быть резким и суровым.

— Ростислав Александрович, если у вас с памятью совсем плохо, то перечитывайте приказы на каждом дежурстве! Чтобы мне не звонили домой и не просили, передаю дословно: «Уймите вашего придурка, а то он нас всех достал!»

Медсестры переглянулись, Миранда едва слышно хихикнула и тут же залилась краской под строгим взглядом начальника. Данилов смотрел в потолок, думая о том, что Кочерыжкина можно было бы отругать и келейно, не на отделенческой пятиминутке. Но видать, допекло Романа Константиновича.

— Это кто назвал меня «придурком»?! — попробовал возмутиться Кочерыжкин.

С точки зрения тактики ход был правильный. Тушат же лесные пожары встречным огнем, отчего бы не попробовать погасить начальственное возмущение своим?

— Бритвин! Он как раз звонил в блок узнать, как дела, и заодно узнал о твоих подвигах…

— А причину моего возмущения он не узнал?

— Узнал, потому и позвонил мне…

Вчера, в шестом часу, когда большинство сотрудников уже ушли, передав пациентов дежурной смене, шестидесятидвухлетний мужчина, лечивший в первом терапевтическом отделении букет своих хронических заболеваний, вдруг «уронил» давление. Падение артериального давления может вызываться разными причинами, от перебора таблеток до инфаркта миокарда.

Разумеется, пациенты, у которых давление стремится к нулям, срочно переводятся в реанимацию, дело-то ведь такое, серьезное, с «нулевым» давлением долго не живут. Пациента срочно доставили в первое реанимационное отделение к доктору Кочерыжкину.

В связи с имевшейся у пациента блокадой левой ножки пучка Гиса,[1] судить по кардиограмме о наличии «свежего» инфаркта или его отсутствии было нельзя. Для подтверждения диагноза инфаркта следовало провести кое-какие анализы и сделать эхокардиографию, иначе говоря — УЗИ сердца.

Кочерыжкин почему-то счел, что у пациента, «уронившего» давление, непременно должен быть острый инфаркт, и начал требовать у дежурного врача блока кардиореанимации, чтобы та забрала «перевод» к себе.

Дежурный врач резонно ответила:

— Сначала подтвердите инфаркт, а потом уже поговорим о переводе.

Имелся соответствующий приказ начальника госпиталя, согласно которому переводу в блок кардиореанимации подлежали только лица с подтвержденным «профильным» диагнозом.

Кочерыжкин, руководствуясь своей великой интуицией (а если честно, то принципом, призывающим спихивать все, что спихивается), начал настаивать. Врач блока повесила трубку. Кочерыжкин перезвонил. Потом он позвонил ответственному дежурному врачу по госпиталю. Тот тоже посоветовал вначале подтвердить диагноз. Кочерыжкин сделал перерыв в переговорах, худо-бедно стабилизировал пациента на давлении девяносто на шестьдесят и снова позвонил в блок.

— Каждый должен заниматься своим делом! — кричал он в трубку. — Что вы мне тычете в лицо приказом? Здесь свежий инфаркт, явный инфаркт! Ну и что, что КФК[2] в пределах нормы? — Анализ взятой у пациента крови не подтвердил диагноз инфаркта, но «интуиция» Кочерыжкина была выше каких-то там анализов. — Она просто еще не успела подняться, ведь ее активность возрастает с четвертого часа! Я сейчас возьму кровь повторно, а завтра на конференции размажу вас по стенке! Недаром же говорят, что ваш блок — самое тупое из всех отделений!

Дежурный кардиореаниматолог пожаловалась своему шефу, тот позвонил Роману Константиновичу, Роман Константинович перезвонил Кочерыжкину и, не вдаваясь в оценку и подробности, велел «прекратить трепыхаться», а сейчас, на пятиминутке, дал волю своему гневу.

— Чтобы больше никогда я не видел в моем отделении примеров подобного базарного поведения! Причем базар ваш, Ростислав Александрович, был пустым — повторный анализ на ферменты тоже в норме.

— Но клиника, Роман Константинович, клиника!

— Это называется — умру, но ошибок своих не признаю, — вздохнул Роман Константинович и встал. — Пора на конференцию. Если мои слова до вас не дошли, то Борис Алексеевич объяснит все более доходчиво.

Начмед госпиталя, полковник внутренней службы Саватеев, умел объяснять образно, ярко и доходчиво. Данилов уже успел в этом убедиться, правда, не на своем, а на чужом опыте. А еще Саватеев мог ввернуть в свою экспрессивную и порой весьма экспансивную речь что-нибудь такое, от чего все, кроме получавшего внушение, просто сползали на пол от смеха. Если бы Кочерыжкин был приятным человеком, то Данилов непременно бы ему посочувствовал — размажут сейчас по стене, как есть размажут. Да еще носом в собственную лужицу ткнут, чтобы не устраивал скандалов коллегам на ночь глядя.

Самое главное преступление Кочерыжкина заключалось в том, что он продолжил звонить в кардиореанимацию и настаивать на переводе после того, как ответственный по госпиталю велел ему оставить идею с переводом и разбираться с пациентом самостоятельно. За подобную самодеятельность и в обычных больницах убивают, а в госпитале, где дисциплине традиционно придают большее значение, тем более.

Свой «предварительный» обход Данилов начал с «камня преткновения», того самого, так и не переведенного мужика. Пока в отделении тихо, можно подробнее расспросить его о том, что он делал в часы, предшествующие снижению давления.

Пациент уже проснулся и, судя по умоляющему взгляду, прямо-таки горел желанием пообщаться с доктором. Ему даже наводящих вопросов задавать не потребовалось. Стоило только Данилову подойти, как мужчина спросил:

— Скажите, доктор, а от снотворного давление может падать?

— Смотря от какого, Сергей Антонович, — ответил Данилов, снимая с шеи фонендоскоп.

— От гимедорма. — Пациент попытался сесть, но Данилов придержал его, покачав головой — мол, не надо вставать, лежите, как лежали.

— От гимедорма может, особенно если принять несколько таблеток или же запить его алкоголем.

— Алкоголем я уже седьмой год не балуюсь, — Сергей Антонович постучал указательным пальцем по левой стороне грудной клетки, намекая на свое больное сердце, — но вот сон у меня, доктор, чуткий. А в палате нас трое, и оба моих соседа храпят так, что заснуть нет никакой возможности. То снотворное, что назначали мне в отделении, не помогало совершенно, вот сестра и принесла мне упаковочку гимедорма.

— Так вот взяла и принесла? — удивился Данилов. — Гимедорм же относится к сильнодействующим учетным препаратам.

— Она… имеет возможность, — замялся пациент.

— А вы никогда его раньше не принимали, Сергей Антонович?

— Нет, но сестра порекомендовала, сказала, что гимедорм очень хорошо действует. Я перед тихим часом выпил таблетку…

— Обедали? На сытый желудок выпили?

— Нет, не обедал, аппетита не было, так, в салатике поковырялся, и все. Выпил, значит, прилег, поворочался минут пять с боку на бок и принял еще одну таблетку. Рассосал ее под языком, чтобы скорее подействовало.

— И что?

— Подействовало, — Сергей Антонович поморщился, — очнулся уже у вас.

— Значит, гимедорм, говорите…

— Гимедорм, доктор, он у меня в тумбочке лежит.

— В тумбочке — это хорошо, — одобрил Данилов, прикидывая, как ему лучше поступить. — Значит так, Сергей Антонович, насколько я понимаю, про гимедорм вы сказали мне первому.

— Да, вам первому. Другой доктор больше про сердце спрашивал, когда болело, чего и как. Да и сам я только утром вспомнил, что принимал снотворное.

— Тогда сделаем так, Сергей Антонович. — «В конце концов, врач всегда должен действовать в интересах больного», — подумал Данилов. — Про гимедорм вы больше никому не рассказывайте, а когда вернетесь в палату, тайком, так, чтобы никто не видел, отдадите его вашей сестре. А докторам говорите… Вы дома от давления что пили?

— Капотен.

— А докторам говорите, что самовольно приняли две, или нет, лучше три таблетки капотена из личных запасов, потому что у вас болела голова, и вы решили, что поднялось давление, а врача или сестру беспокоить постеснялись. Так будет лучше, а то запишут в историю про гимедорм, и рано или поздно информация докатится куда следует.

— Этого нам не надо.

— Вот и я об этом. Скоро будет обход начальника отделения, обдумайте в деталях, что вы будете говорить. А сейчас давайте осторожно присядем, чтобы я смог послушать, как вы дышите.

— Спасибо, доктор. А как вас…

— Владимир Александрович.

— Если какие проблемы водительского плана будут, Владимир Александрович, права, не дай бог, отберут или что другое, то всегда обращайтесь ко мне. Я хоть и на пенсии, но связи остались.

— Спасибо за предложение, но у меня нет машины.

Данилов выслушал легкие и сердце Сергея Антоновича, пропальпировал живот, посмотрел, нет ли отеков на голенях, и сказал:

— Сейчас снимем контрольную кардиограмму, потом сделаем «эхо» и, если все будет хорошо, к вечеру переведем вас обратно. Кровь у вас утром брали?

— Брали. Только можно не в мою старую палату, а в другую!

— Это уже не в моей власти, я перевожу в отделение, а уж в какую конкретно палату вас положить, решают там. А затыкать уши вы не пробовали?

— Нет, не пробовал, все больше на снотворное надеялся.

Два перевода, три поступления, одна смерть. День выдался довольно хлопотным, в каком-то смысле и тяжелым (даже ожидаемая, спрогнозированная, можно сказать — обоснованная, смерть все равно остается смертью), тем более что работать пришлось одному Данилову. Роман Константинович сразу же по завершении обхода уехал в управление на разбор какого-то случая трехмесячной давности и предупредил, что сегодня уже не вернется.

Лишь в восьмом часу вечера Данилов добрался до дивана и развалился на нем с чашкой кофе в одной руке и бутербродом в другой. «Ах, какое блаженство!» — подумал он, делая первый глоток. Плеваться кофе через левое плечо было несподручно, стучать по дереву тоже — обе руки как-никак заняты, вот и сглазил Данилов свой покой. Он еще не успел доесть первый бутерброд, как послышались знакомые стремительные шаги, и в ординаторскую влетела (просто войти — это так скучно!) доктор Половникова. В рабочей форме — пижама плюс халат.

— Добрый вечер!

— Добрый, — ответил Данилов, машинально глядя на часы — уж не перепутал ли он, заработавшись, утро с вечером.

Половникова поставила сумку на подоконник, схватила без спросу один из лежавших на столе даниловских бутербродов, плюхнулась на диван, откусила, прожевала и сказала:

— Не хватает тонко порезанного соленого огурца! Не маринованного, а именно — соленого.

И тут же откусила по новой.

— Меня устраивает. — Данилов отправил в рот остаток бутерброда и привстал за следующим.

— Ты не гурман! — Половникова владела умением довольно членораздельно говорить с открытым ртом.

Они уже успели перейти на «ты», как-то незаметно, само собой.

От предложенного Даниловым последнего, четвертого бутерброда, Половникова отказываться не стала.

— Я оставлю его на завтрак, — сказала она, убирая бутерброд в холодильник и рассматривая его содержимое. — А баклажанная икра твоя?

— Нет.

— И булочки не твои?

— И булочки не мои.

— Прекрасно! — Половникова наконец захлопнула дверцу. — Значит, обед у меня тоже есть, а на ужин я съем чью-нибудь запеканку.

На пациентов, находящихся в реанимации, независимо от их состояния ежедневно отпускаются завтраки, обеды и ужины. Так положено. Часть пациентов не может есть ввиду отсутствия сознания, другая часть не имеет аппетита, поэтому разжиться чьей-нибудь ненужной порцией в реанимации не проблема.

— Что, подумал — время перепутала? — Половникова обернулась к Данилову, продолжавшему сидеть на диване.

— В первый момент так и подумал, — признался Данилов.

— Зря, не такая я дура, чтобы путать день с ночью. — Половникова включила чайник и достала из шкафчика свою чашку и пакетик с чаем. — У меня трагедия семейного масштаба.

Она замолчала, явно ожидая вопросов от Данилова, но Данилова не интересовали чужие трагедии, тем более семейные.

— Я с мужем поссорилась, психанула и ушла из дома, — продолжила Половникова. — Сначала хотела поехать к сестре, а потом вспомнила, что завтра мне на дежурство, и решила: «А поеду-ка я на работу, хоть один раз не опоздаю». Вот и приехала. А ты что, не рад мне?

— Мне все равно, — не стал лгать из вежливости Данилов, — приехала так приехала. Бокс пустует, можешь там спокойно поспать за двумя дверьми.

— Я не буду спать в боксе! — Половникова налила в чашку кипяток и присела на край стола. — Там жутко. Я начну вспоминать всех, кто там умер, и так и не смогу заснуть. Лучше уж я лягу в Ромином кабинете, он не станет возражать.

Запасной ключ от кабинета начальника отделения хранился на сестринском посту.

— Была бы честь предложена, — сказал Данилов. — В боксе, на мой взгляд, удобнее.

Он прикрыл глаза и некоторое время просидел так, намекая Половниковой, чтобы та поскорее допивала свой чай и шла в кабинет Романа Константиновича. Сказать по-свойски: «Чеши отсюда, не мешай мне расслабляться» — Данилов не мог, не позволяло воспитание.

Половникова намек не поняла или же поняла, но виду не показала, потому что ей очень хотелось поговорить. Точнее — выговориться.

— Ну почему вы, мужчины, такие бесчувственные? — поинтересовалась она.

Данилов ничего не ответил.

— Женщины отдают вам лучшие годы жизни, тащат на себе дом, тащат в этот дом деньги, ублажают вас в постели, а вы этого нисколечко не цените! Ну как так можно?! Как можно устраивать какой-то безумный скандал из-за пятисот долларов?! Разве нервы, разве счастье, мир и покой в доме стоят пятисот долларов?! Нельзя же быть такой скотиной!

Данилов молчал, пытаясь не слушать, то есть не слышать Половникову, но ее надсадный высокий голос буквально ввинчивался в мозг.

— Разве я, зарабатывающая вдвое больше, не могу взять деньги, если они мне срочно понадобились? Разве я недостойна хороших вещей? Или у меня нет никаких прав — одни только обязанности?

Вопросы оставались без ответов, но это, кажется, только раззадоривало Половникову.

— А взять и на моих глазах разорвать на две части мою обновку — это разве по-мужски?! Не могу справиться с женщиной, так хотя бы на ее вещах отыграюсь, так что ли? Разве не свинство? Это просто недостойно!

Данилов открыл глаза и внимательно посмотрел на Половникову.

— Галя, можно попросить тебя репетировать про себя? Я устал немного, а впереди еще ночь. Хочется немного отдохнуть в тишине.

— Что-о-о?! — опешила Половникова. — С чего ты взял, что я репетирую?

— А это разве не монолог Офелии? — прикинулся пеньком Данилов.

— Это монолог разъяренной львицы! — просветила его Половникова и вышла из ординаторской.

По звукам, донесшимся из-за не до конца прикрытой двери, Данилову стало ясно, что Половникова тормознулась на посту и начала изливать душу медсестре Наташе.

«Обновки, конечно, рвать не стоит, тем более — на две части, — подумал Данилов. — Это совершенно лишнее и, как и все деструктивное, сильно озлобляет. Проявление собственного бессилия максимально обидным для противника способом…»

Где-то через четверть часа, чувствуя себя изрядно отдохнувшим, Данилов отправился на вечерний обход. Половникова все еще стояла на посту и что-то бубнила. Наташа занималась своими делами, на Половникову она не смотрела.

— Приходили родственники Шавликова, забрали вещи, — доложила она.

Шавликов страдал дилатационной кардиомиопатией[3] с тяжелейшей сердечной недостаточностью, от которой и умер. Родственники Шавликова давно были готовы к худшему, понимая, что улучшения без пересадки сердца быть не может, а пересаживать сердце человеку, имеющему помимо кардиомиопатии еще и тяжелую форму сахарного диабета, никто не возьмется, но тем не менее Данилов спросил:

— Все нормально?

— Все нормально, — кивнула Наташа. — Даже поблагодарили нас за труды.

— О, сколько я слышала этих благодарностей! — Половникова страдальчески закатила глаза. — Ну и что с того? Живу как нищая, вот из-за пяти сотен баксов с мужем поругалась! А ведь я…

— Если есть желание — повод всегда найдется, — поддел ее Данилов.

— Я по характеру очень спокойный и уравновешенный человек! — огрызнулась Половникова.

«Рассказывай сказки другим, которые помоложе, — подумал Данилов, — а я тебя уже раскусил. Ты и спокойствие — это несовместимые понятия!»

Данилов обошел четверых пациентов, один из которых находился «на аппарате», то есть дышал с помощью аппарата искусственной вентиляции легких, убедился в том, что все они более-менее стабильны и не собираются выкидывать никаких фокусов, а аппаратура работает исправно, забрал с поста истории болезни и уселся в ординаторской. После вечернего обхода он имел привычку не только делать записи, но и проверять — все ли необходимые плановые анализы и исследования назначены на завтрашний день, и оценивать — не нуждается ли терапия в коррекции.

В первом реанимационном отделении было принято делать обходы и писать дневники каждые четыре часа. Тех, кто находится в крайне тяжелом состоянии, полагалось осматривать и описывать раз в два часа. Какого-то единого стандарта для реанимационных отделений не существует — где-то администрация требует обходы и дневники каждые шесть часов, где-то — каждые четыре часа, где-то — каждые три. В каждой палатке свои порядки. Разумеется, при ухудшении состояния пациента и проведении каких-либо действий пишутся дополнительные дневники.

Некоторые реаниматологи, обойдя больных в начале дежурства, все остальное время реагируют только на срабатывание монитора или какие-либо иные сигналы тревоги. Данилов обходами не манкировал, не раз и не два случалось так, что во время обхода он обращал внимание на какие-то тревожные признаки и, среагировав вовремя, предотвращал развитие осложнений. Смысл реанимационного отделения не столько в том, что здесь реанимируют, реанимацию при необходимости должны уметь проводить все врачи во всех отделениях, а в том, что здесь больные находятся под постоянным наблюдением. Оттого и полагается на одну врачебную ставку реаниматолога шесть коек, а не пятнадцать или двадцать. Если работать спустя рукава и стараться обращать на больных как можно меньше внимания — толку не будет, особенно в реанимации, где упущение или промедление очень часто и очень скоро оборачивается летальным исходом. И не стоит оправдывать свою лень соображениями вроде «этому пациенту с его заболеваниями все равно умирать». Ведь еще Аристотель говорил, что «дело врачебного искусства заключается не в том, чтобы делать всякого человека здоровым, но в том, чтобы, насколько возможно, приблизиться к этой цели, потому что вполне возможно хорошо лечить и таких людей, которые уже не могут выздороветь».[4]

В половине одиннадцатого «скорая» привезла сорокапятилетнего майора внутренней службы с отеком легких, развившемся на фоне пневмонии. Отек бригаде удалось купировать, но состояние больного было тяжелым и вероятность рецидива оставалась большой.

— Довел себя до ручки, — пожаловалась Данилову жена пациента, — сначала перцовкой простуду полечил, потом в баньке попарился, потом отгулы взял, чтобы отлежаться…

Женщина представляла собой классический тип страдалицы — поджатые губы, складка на переносице, привычка поминутно вздыхать, обязательно закатывая при этом глаза, причем совершенно сухие.

— Чего же вы ждали, глядя на задыхающегося мужа? — укорил Данилов. — Видите, что дело не идет на лад, — сразу вызывайте врача!

— Так он запретил! И не переубедишь. Всю жизнь вот так…

— Мало ли что запретил! Люди иногда оценивают свое состояние чересчур оптимистично. Но вы же видели, что лучше вашему мужу не становится? Вызвали бы врача из поликлиники, это же просто.

Данилов не любил читать нотаций, но иногда считал своим долгом делать это. Ну куда годится такое? Попасть в реанимацию исключительно по собственной дури, леча пневмонию перцовкой, баней и отгулами? Порцию внушения, причитающуюся больному, Данилов оставил на потом — пусть немного оклемается, придет в себя, а там и мозги вправить можно. В рамках санитарно-просветительной работы. А то завтра у этого же майора живот заболит, и он его точно так же лечить начнет, пока не помрет от разлитого перитонита. Героический майор.

Примерно через час «героическому майору» стало лучше настолько, что он даже смог шутить:

— Вот-вот подполковника должен получить и чуть концы не отдал.

— До подполковника мы вас так уж и быть, дотянем, — ответил Данилов, подкручивая кран кислородной системы. — А вот если хотите полковником стать, то к себе надо относиться бережнее и внимательнее. Это, знаете ли, парадокс — в двадцать первом веке, в городе Москве, помереть от нелеченой пневмонии…

Впрочем, и от леченой помереть тоже можно. В двадцать первом веке, в городе Москве.

Данилов вспомнил рассказ Елены о прошлогоднем разборе в департаменте смерти шестидесятипятилетней женщины, которую участковый терапевт неадекватно лечила на дому и халатно наблюдала. Неадекватность выражалась в том, что при двусторонней пневмонии из антибиотиков был назначен эритромицин в таблетках, а халатность в том, что больная не наблюдалась активно, то есть врач не навещала ее по собственному почину, не дожидаясь очередного вызова. «Активы» положено делать во всех тяжелых или нуждающихся в контроле случаях. В итоге на фоне четырехдневного «лечения» женщине становилось все хуже и хуже, пик пришелся на вечер субботы, когда была вызвана «Скорая помощь». Врач «Скорой» сразу же оценил ситуацию и госпитализировал женщину в сто двадцать третью больницу, где она и умерла в первые сутки своего пребывания. Дальше все было как обычно — похоронив жену и справив сороковины, муж написал жалобы в департамент и в прокуратуру. В последнее время департамент начал реагировать на подобные случаи довольно резко, должно быть, устали от дураков и пофигистов. За компанию с участковым врачом турнули не только заведующую отделением, но и главного врача. Только заместителю главного врача по лечебной части, одновременно (и героически) исполнявшему обязанности заместителя по клинико-экспертной работе, удалось усидеть на своем месте. И то скорее всего только из-за того, что не годится оставлять поликлинику совсем без руководства. Лучше не будет.

Пока Данилов занимался больными, то есть «доводил до ума» новенького и делал ночной обход отделения (мастерство ночного обхода заключается в том, чтобы оценить состояние пациента, не разбудив его), Половникова сидела в ординаторской и слушала музыку на своем мобильнике. Иногда начинала подпевать.

You shut your mouth,

How can you say

I go about things the wrong way,

I am Human and I need to be loved

Just like everybody else does.

The Smiths, «How Soon Is Now»

(Эй ты, заткни свою пасть,

Какое тебе дело до того,

Куда меня занесло?

Я — Человек и, подобно всем людям,

Я нуждаюсь в любви.)

По отрывку из «Смитс» Данилов сделал вывод о том, что Половниковой не чужд «антикварный» классический рок. Что ж — неплохой вкус у человека, не попсовый. Сам Данилов «Смитс» мог послушать под настроение, а мог и не слушать годами. «Оэйзис» нравился ему куда больше. Под «I Hope I Think I Know» (Я надеюсь, я думаю, я знаю) сразу же вспоминались беззаботные студенческие годы.

You're trying hard to put me in my place

And that is why I gotta keep running

The future is mine and it's your disgrace

'Cause in the end your laugh means nothing

«Oasis», «I Hope I Think I Know»

(Вы все пытаетесь удержать меня на месте,

И только потому я должен продолжать свой бег.

Будущее принадлежит мне, и это унизительно для вас.

Хорошо смеется тот, кто смеется последним.)

Данилов сделал записи в историях, отдал медсестре несколько распоряжений, касающихся «героического майора», еще раз предупредил того, что ни в коем случае не надо пытаться вставать, тем паче — отсоединяться от монитора, каким бы «хорошим» ни казалось самочувствие.

— Все только с нашего ведома и с нашей помощью, договорились?

— А если по маленькому захочется? — спросил пациент, то ли забывший о том, что Данилов собственноручно поставил ему катетер в мочевой пузырь, то ли не понявший, что с ним делал доктор.

— Не захочется, Анатолий Евгеньевич, — успокоил его Данилов. — У вас катетер в мочевом пузыре. Ну, а если захочется по большому…

— Какое там! — скривился Анатолий Евгеньевич. — Я пять дней ничего не ел, не до того было. Только чай с медом пил, вот и все питание…

Придя в ординаторскую, Данилов приподнял чайник, оценивая, насколько он полон, и спросил у Половниковой:

— Будешь что-то пить на сон грядущий?

Намек звучал ясно — сразу пойдешь спать в кабинет начальника отделения или чаю выпьешь?

Спать сном праведных в реанимации не полагалось, да и не получилось бы, а вот подремать часок-другой на диване, не разоблачаясь и внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся из отделения, вполне было можно. Подобный отдых конечно же не восстанавливал все силы, но помогал дотянуть до конца дежурства человеком, а не живым трупом, действующим на автопилоте.

— Нет, спасибо, — не вынимая наушников-«таблеток» из ушей, ответила Половникова.

Данилов не стал доливать чайник — пусть закипает быстрее. Пока вода нагревалась, можно было бы умыться на сон грядущий и почистить зубы, но при Половниковой заниматься подобными интимностями было неудобно. «Ладно, успею еще», — решил Данилов, надеясь, что Половникова вот-вот уйдет.

Надежды оказались напрасными — когда Данилов, сидевший за столом, допил чай, Половникова выключила музыку, встала, положила телефон с наушниками на стол и жеманно потянулась, ухитрившись при этом коснуться Данилова бедром и животом и, благо халат был расстегнут, продемонстрировать ему свой пупок.

— М-м-м! Чертовски хочется мужчину! — объявила она. — Меня всегда после стресса, как только отойду немного, на мужиков тянет.

— У тебя еще куча времени, — ответил Данилов, указывая глазами на часы. — Успеешь съездить домой и вернуться до начала дежурства.

— Нет! — Половникова перестала тянуться и покачала головой. — Мой муж сегодня в наказание оставлен без сладкого…

«Блаженны верующие, — усмехнулся про себя Данилов. — Или ты думаешь, что больше никто не даст твоему мужу „сладкого“? То ли самонадеянность зашкаливает, то ли жизнь плохо знаешь».

Скорее всего — зашкаливала самонадеянность, потому что Половникова, несмотря на все ее старания казаться наивной простушкой, не производила подобного впечатления. Как ни прикидывайся щука золотой рыбкой, зубы все равно не спрятать.

Дважды продефилировав мимо Данилова и отчаянно виляя при этом бедрами, Половникова забралась с ногами на диван и сказала:

— Не бойся, Наташа не будет трепать языком, она не из болтливых.

— Тебе пора, — ответил Данилов и уточнил: — В кабинет к шефу или в «бокс».

— Почему? — Половникова поиграла бровями, изображая крайнюю степень изумления. — Неужели ты такой бесчувственный? Не могу поверить! А если ты стесняешься или боишься…

— Я хочу немного отдохнуть и буду признателен, если ты оставишь меня здесь одного.

Запас вежливости понемногу иссякал, но грубить, повышать голос или как-то еще выходить из себя все равно было нельзя. Во-первых, на дежурстве надо держать себя и свои эмоции в узде, работа как-никак, причем очень ответственная, а во-вторых, не хотелось давать нахалке повода праздновать если не большую, то хотя бы маленькую победу. «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав» — очень верно говорили в древности.

— Разве одному лучше? — усомнилась Половникова. — Странно, странно…

«Сейчас она спросит: гей я или импотент», — подумал Данилов, но не угадал.

— Я чувствую, что ты мне, мягко говоря, не симпатизируешь… — Половникова устроилась поудобнее — вытянула ноги и улеглась на диване, в точности копируя позу тициановой Венеры, только роз в руке не хватало.

Данилов не стал ни подтверждать, ни разубеждать. Только демонстративно посмотрел на часы, вначале на те, что висели на стене, а потом на наручные, которые предпочитал снимать на дежурстве, но иногда, как сегодня, забывал это делать. Часы совершенно не мешали работать, Данилов снимал их, чтобы не разбить в запарке. Это на «Скорой помощи» без часов работать неудобно, а в госпитале во всех помещениях настенные часы висят.

— Не симпатизируешь, — констатировала Половникова. — А раз так, то почему упускаешь такую возможность?

— Возможность чего?

— Отыграться на мне, — Половникова добавила в голос истомы, — подчинить своей воле, заставить выполнять твои желания…

Данилов всмотрелся в глаза Половниковой, оценивая состояние зрачков, и принюхался к воздуху. Вроде как не пьяна и не под кайфом, во всяком случае, зрачки нормальные и «выхлопа» нет. Значит — просто дура, если можно так выражаться о женщине, готовой тебе отдаться. Данилов решил, что можно, умные могут быть настойчивыми, но не назойливыми, назойливость — удел дураков.

— Ты что — совсем? — скривилась Половникова, видя, что ее чары не возымели действия. — То-то я смотрю, что у тебя Наташа такая скучная, как снулая рыба. Ты даже своей сестре внимания не оказываешь!

Она погладила себя рукой по бедру, словно подсказывая Данилову, что ему надо делать.

«Настолько оголодала или просто поспорила с кем-то, что без труда соблазнит меня? — прикинул в уме Данилов. — Или же пытается раззадорить, чтобы потом съездить мне по физиономии и рассказывать всему госпиталю, как усердно я ее домогался и как она меня осадила?»

— А это что, принято? — поинтересовался Данилов.

— Что принято?

— Спать с медсестрой на дежурстве. Я, признаться, думал иначе.

— Когда ничего не можешь, то остается только думать! — Половникова медленно поднялась на ноги, еще раз потянулась, да так, что нижний край рубашки приподнялся чуть ли не до груди. — Ладно, я сегодня добрая, тем более что ты со мной так благородно поделился бутербродами, поэтому если соберешься с силами, то стучись — может, и впущу тебя…

— Дежурный реаниматолог не имеет права выходить из отделения, — напомнил Данилов. — Так что спи спокойно, набирайся сил, я твой покой не потревожу.

Кабинет Романа Константиновича находился снаружи, образно говоря, «на подступах» к отделению. Очень мудрое решение — к начальнику отделения по рабочим вопросам то и дело приходят родственники пациентов и коллеги. В коридоре беседовать не всегда удобно, а превращать реанимационное отделение в проходной двор тоже не годится. Так что вынос начальственного кабинета за пределы отделения — очень мудрое решение.

— Если бы ты, — Половникова указала пальцем на Данилова, — знал, от чего ты отказываешься, то ты бы, — палец изменил направление и стал указывать на пол, — на коленях передо мной бы ползал и молил бы, — палец взлетел вверх, подчеркивая важность сказанного, — чтобы я осталась. Но я бы только посмеялась и сказала: «Нет!» — Палец заходил в стороны, как маятник. — А потом я бы вот так перешагнула через тебя и ушла!

Половникова высоко подняла правую ногу и, сделав шаг по направлению к двери, остановилась.

— Ты же ушла, — напомнил Данилов, не испытывая никакого смущения под испепеляющим взглядом Половниковой.

Он пересел на диван, вытянул ноги, заложил руки за голову и прикрыл глаза.

Прошло секунд тридцать. Половникова стояла, не двигаясь, и смотрела на Данилова. Данилов открыл глаза и попросил:

— На выходе выключи, пожалуйста, свет.

— Поищи себе другую прислугу! — фыркнула Половникова и вышла.

Данилов прислушался — так, дошла до поста, открыла ящик, чтобы взять ключ от кабинета начальника, что-то короткое сказала Наташе (одно из двух — или «Спокойной ночи» или «Данилов — сволочь»), открыла дверь и вышла из отделения…

— Вот и остался ты, Вовочка, без сладкого, — вслух пожалел себя Данилов и добавил: — Оно и к лучшему, от сладкого зубы портятся.

Провидение достойно вознаградило Данилова — до конца дежурства никого не привозили, никого не переводили и никто из пациентов не «ухудшился». Данилов подремал пару часиков, вышел, обошел свои владения и пошел отдыхать дальше. Между делом подумал о том, как теперь будет вести себя с ним Половникова. Скорее всего, если, конечно, ума хватит, будет делать вид, что ничего не случилось. Если не хватит — будет как-то выказывать свое недовольство.

Половникова выбрала первый вариант. «Доброе утро». «Как прошло дежурство?» «Так, кто у нас тут лежит?» Правда, во время пятиминутки при всем честном народе все-таки попыталась уесть Данилова, ляпнув:

— Владимир Александрович намекал, что он не прочь оставить меня на ночь в ординаторской, но я, как женщина с принципами, предпочла ночевать здесь. Заперлась на ключ и на всякий случай ключ из замка не вынимала.

Данилов благоразумно не стал озвучивать то, что он думал о Половниковой.

— Поздравляю, Владимир Александрович, — сказал на это начальник отделения. — Теперь вы вступили в клуб обожателей и воздыхателей Галины Леонидовны, к которым она причисляет всех мужчин, работающих в нашем госпитале, кроме доцента Суднишникова.

Доцент кафедры гастроэнтерологии Суднишников отметил в прошлом году свой восьмидесятипятилетний юбилей.

— Число моих воздыхателей не ограничивается стенами госпиталя, — гордо поправила Половникова, косясь на Данилова. — И их столько, что хватит на дюжину клубов!

Глава седьмая

БЕЛКА В ЧЕРТОВОМ КОЛЕСЕ

Звонок рентгенолога Рябчикова застал Данилова на кухне во время кулинарного эксперимента. Впрочем, эксперимент (свинина с картофелем, черносливом и грибами) перешел в ту стадию, когда ингредиенты уже сложены в горшочки, залеплены сверху тестом и отправлены, как положено, в холодную, не разогретую предварительно, духовку. Теперь оставалось только ждать результата, а ничто так не скрашивает ожидание, как беседа с хорошим человеком, коллегой и бывшим сослуживцем. Есть что обсудить, есть что вспомнить.

— Как ты? Где ты? Все в Склифе? — Голос приятеля показался Данилову грустным.

Впрочем, весельчаком Рябчиков никогда не был, типичный меланхолик с гипертрофированной склонностью к рефлексиям.

— Это ж сколько мы с тобой не виделись? Целую вечность! — Данилов убедился, что нагрев пошел и с духовкой все в порядке, и ушел в спальню, чтобы разговаривать с максимальным комфортом, лежа на кровати. — После Склифа я успел немного поработать физиотерапевтом в кожвене, а теперь устроился в госпиталь МВД, но уже реаниматологом…

Рябчиков, внимательный к деталям, как и положено рентгенологу, забросал Данилова вопросами, касающимися его новой работы.

— Давай про себя рассказывай! — Данилов взял инициативу в свои руки. — Ты вроде как в восьмую туберкулезную собирался?

— Как собрался, так и работаю здесь.

— Нравится?

— Нравится, — вздохнул Рябчиков, — наверное. Получаю больше, чем в поликлинике, но в моем положении деньги уже не радуют…

Данилов знал только одно положение, когда «деньги уже не радуют» — при стремительно ухудшающемся здоровье с удручающей перспективой.

— Рудольф, у тебя все в порядке? — спросил он. — Что-то твой голос мне не нравится. Здоровье как, в порядке?

— Здоровье в порядке, — без особого энтузиазма подтвердил Рябчиков, — только с Юлией мы расстались.

Юлия когда-то работала в одной поликлинике с Рябчиковым и Даниловым секретарем главного врача и по совместительству заведовала кадрами. Рябчиков долго добивался ее расположения, добился, был на седьмом небе от счастья, а теперь вот, оказывается, это счастье утратил.

— На время или навсегда? — уточнил Данилов.

— Навсегда. Окончательно. Уже полтора месяца.

— Навсегда — это с одной стороны грустно, а с другой — не на одной же Юлии свет клином сошелся.

— Это так, но веселее от этого не становится.

— За полтора месяца пора бы и свыкнуться с этой мыслью, — строго сказал Данилов. — Жизнь продолжается, найдешь себе более подходящую спутницу жизни.

— Где мне ее искать? — Рябчиков снова вздохнул. — Я живу в режиме «дом — работа — дом», даже по магазинам не хожу, заказываю продукты с доставкой.

— На работе. Разве там мало женщин?

— На работе у меня женщин хватает, только их средний возраст где-то в районе шестидесяти пяти лет. Я же в туберкулезной больнице работаю, а не во врачебно-физкультурном диспансере. Только не надо спрашивать меня, что мне мешает перейти туда на работу.

— Да я и не думал, — признался Данилов. — Слушай, Рудольф, а тебе не кажется, что надо немного изменить образ жизни?

— Я постоянно думаю над этим, но пока еще ничего не придумал. Ты можешь что-то посоветовать?

— Могу, — подтвердил Данилов. — Для начала запишись в фитнес-клуб. Мне жена недавно подарила абонемент, знаешь, как приятно поплавать в бассейне или на тренажерах попыхтеть?

Поначалу Данилов собирался заниматься каждые три дня, благо суточная работа позволяла посещать фитнес-клуб днем, до начала часа пик, но строго придерживаться графика не получалось. Но раз в неделю Данилов непременно выбирался в «дворец спорта», как он про себя немного иронично называл фитнес-клуб. Несколько раз они попробовали ходить туда вместе с Еленой, но особого смысла в совместных походах не нашли, ведь режим занятий все равно у каждого свой.

— А еще, — продолжал Данилов, — там очень много женщин. Самых разных. Несомненно — есть и одинокие, которые не прочь познакомиться с кем-нибудь из мужчин. Уверен, что некоторые только для этого туда и ходят…

— Ты предлагаешь мне знакомиться в бассейне? — По голосу Рябчикова нельзя было понять, одобряет он эту идею или не очень. — Еще скажи, что все достоинства и недостатки фигуры сразу можно разглядеть…

— И это тоже. А знакомиться в бассейне не обязательно, можно сделать это за чашечкой кофе. Хотя в бассейне тоже очень удобно. Предложишь, например, поплавать наперегонки или же похвалишь ее стиль…

— Какой стиль?

— Плавания! Мы же о бассейне речь ведем, не так ли?

— Надо бы обдумать эту идею, — после недолгой паузы сказал Рябчиков. — А то ведь если не на работе, то и познакомиться негде. В ночных клубах все больше молодежь тусуется, да и не клубный я человек.

— Есть еще выставки, театры, симпозиумы и конференции, — напомнил Данилов.

— Есть, но фитнес-центр мне представляется более перспективным местом. Как-то я упустил из виду подобные заведения…

— Судя по тому, как скоро ты увлекся темой знакомств в фитнес-клубах, твоя печаль не так уж и велика, — заметил Данилов. — Это радует.

— Это общение с тобой так благотворно на меня действует.

— Тогда можно закрепить эффект — приезжай в гости или давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории. — Насчет «нейтральной территории» Данилов добавил, зная стеснительность Рябчикова, а не потому, что сразу же пожалел о приглашении в гости. — Пообщаемся, посмотрим друг на друга. Можно хоть сегодня…

— Я сегодня дежурю, — снова поскучнел Рябчиков. — Освобожусь только завтра к обеду.

— Хорошо тебе дежурить, — позавидовал Данилов. — Посмотрел снимки и спи-отдыхай!

— Снимки! — хмыкнул Рябчиков. — А про скопии ты забыл? Я кручусь как белка в чертовом колесе! Это же скоропомощная туберкулезная больница! Многопрофильная! Здесь сутки за трое считать можно!

— А год — за пять! — рассмеялся Данилов. — Мне можешь не рассказывать, знаю я восьмую туберкулезную, у нас же там фтизиатрия была.

— Ничего ты не знаешь, — серьезно сказал Рябчиков. — Что можно увидеть во время лекций и практических занятий? Только то, что тебе покажут. А что ты делаешь послезавтра?

— Представь себе — дежурю.

— Ладно, давай встретимся завтра, — решил Рябчиков, — а то если отложим на потом, то в этом году так и не встретимся. Я после дежурства все равно днем спать не ложусь, не люблю ломать день и выбиваться из ритма. Так что если тебе будет удобно часа в два, где-нибудь в центре…

— Удобно, — ответил Данилов, — тем более что я и местечко хорошее знаю на Ольховской, недалеко от твоей работы.

«Хорошее местечко», нечто среднее между кафе и рестораном, было знакомо Данилову еще со студенческой поры — здесь несколько раз праздновали удачно сданную сессию. Ничего особенного — самое обычное «европейско-русское» меню от оливье и селедки под шубой до котлет по-киевски и отбивных с соусом бешамель, но уютно, не очень дорого и ни разу никто не отравился. После окончания института Данилов время от времени наведывался сюда, правда, с последнего посещения прошло около двух лет, но Данилов не сомневался, что заведение со столь длинной историей никуда не делось и продолжает работать. А если даже и делось, то по нынешним временам в Москве не приходится долго искать, где бы посидеть за столиком. Или на том же самом месте, или поблизости найдется что-то соответствующее ожиданиям и возможностям. Друг Полянский, возвращаясь с очередного европейского симпозиума, всякий раз ругательски ругал московский общепит снизу и доверху, но Данилов умел находить более-менее приличные места. Главное — четко представлять, что ты хочешь получить, и не зацикливаться на недостижимых идеалах. Ясное дело, что в центре Москвы не удастся отобедать в ресторане за ту же сумму, что, например, в Витебске, но это не означает, что по всей столице кормят дорого и невкусно.

Все сложилось как надо — ресторан стоял на том же месте, с гостеприимно распахнутой благодаря испортившемуся доводчику дверью, возле которой Данилов с Рябчиковым и встретились.

— Как мы подгадали! — обрадовался Рябчиков «синхронному» приходу. — А то я всю дорогу думал, где тебя ждать, если я приду первым.

— За столом, разумеется. Лучше всего вон за тем!

Данилов указал взглядом на угловой столик, уютно отгороженный от других выступом стены, которому не очень умелый декоратор попытался придать вид колонны при помощи декоративной лепнины. Вышло не очень изящно, и не иначе как для отвлечения внимания к выступу приставили пальму в кадке, так что последний столик оказался в своеобразном рукотворном гроте.

— Я буду оливье, салат с ветчиной, жаркое из свинины и минералку с газом, — сказал Рябчиков, бегло пролистав меню. — И сто пятьдесят водки.

Данилов взял салат с ветчиной, котлету по-киевски и клюквенный морс.

Сто пятьдесят грамм водки Рябчиков перелил из графина в фужер и выпил залпом. Поморщился, закусил корочкой хлеба и только после этого принялся за салат с ветчиной, оставив оливье на потом.

— Рудольф, ты делаешь успехи! — похвалил Данилов. — Неужели расставание с Юлией так изменило твои привычки?

— Юлия здесь ни при чем. — Щеки Рябчикова порозовели от выпитого. — Это всего лишь помогает расслабиться после дежурства.

— Неужели тебе так тяжело дежурится?

— Нервно, — уточнил Рябчиков, быстро орудуя вилкой. — В «восьмерке» вообще очень нервно. И дежурить, и работать.

— Хуже, чем в поликлинике?

— Не сравнить! Хотя поначалу мне казалось иначе. — Рябчиков отодвинул от себя опустевшую тарелку и констатировал: — Все! Червячка заморил, душу потешил, теперь можно есть не спеша и наслаждаться общением.

— Ты что, на дежурстве ничего не ешь? — спросил Данилов. — Насколько я помню, аксакалы фтизиатрии первым делом объясняли нам, что в туберкулезную больницу нельзя являться натощак — восприимчивость увеличивается.

— Не надо об аксакалах, умоляю! — Рябчиков в сердцах швырнул вилку и нож на тарелку и провел ребром ладони по горлу. — У меня эти аксакалы вот где сидят! Полная больница аксакалов!

— Да не волнуйся ты так, — успокаивающим тоном сказал Данилов. — Аксакалы везде есть. Они — наша гордость и хранители опыта. У нас в госпитале тоже их хватает, одному — так почти девяносто. Ничего, лекции по гастроэнтерологии читает, и, говорят, неплохо читает. Или у вас какая-то особая ситуация?

— Ситуация у нас аховая, то есть гнилая. — Рябчиков улыбнулся, но улыбка вышла невеселой. — Средний возраст врачей, как я тебе уже говорил, шестьдесят — шестьдесят пять. Казалось бы — все уже не дети, все работают друг с другом давно, не один десяток лет, и оттого обстановка в больнице должна быть спокойной. Какое там! Все — то ли от скуки, то ли по зову души — упоенно грызутся друг с другом! Сплетни, интриги, какие-то старые счеты. Кто кому в тысяча девятьсот девяносто первом году чего-то не уступил, кто кому в девяносто втором году чего-то там сказал. Любая мелочь может стать поводом для скандала! На прошлой неделе заведующая инфекционным отделением прямо на пятиминутке поцапалась с заведующей лабораторией, да так, что чуть водой разливать не пришлось, из-за места в зале! «Чего это вы сюда уселись, Марина Георгиевна, вы же знаете, что это мое место?» — «На нем не написано!» — «Ну, вам это вообще свойственно на чужое зариться!» — «Что вы имеете в виду, Ксения Валерьевна?» — И понеслось…

— Но тебе-то что до этого? — искренне удивился Данилов. — Ты же как человек посторонний и пока еще совсем не аксакал можешь сохранять нейтралитет. Или тебе просто неприятно работать в такой обстановке?

— Мне трудно работать в такой обстановке! — простонал Рябчиков. — Из-за того, что все вечно грызутся, бардак в больнице царит невероятный. Рентгеновские снимки то и дело пропадают.

— Куда?

— Если бы я знал! Истории теряются, больных путают… Каждое утро начинается с разборок — того не описали, этого не посмотрели, там снимков не найдут, а там историй, в которых я сам накануне описывал снимки! И все на нервах, все с надрывом! Тихо разговаривать там вообще не умеют!

— Это даже по тебе заметно, — сказал Данилов. — Раньше ты говорил не в пример тише.

— Извини, Вова. — Рябчиков понизил голос. — К плохому быстро привыкаешь. У нас если не орать, то никто тебя не услышит.

— Веселое место, — хмыкнул Данилов. — А куда смотрит главный врач?

— Куда ему надо, туда он и смотрит! — Рябчиков взял нож и вилку и начал есть свой оливье, уже не торопясь, понемногу. — А порядок его, кажется, особо не интересует. Он мыслит глобальными категориями. Ремонт корпусов, закупки продовольствия и медикаментов — вот его стихия.

— А заместитель по лечебной работе?

Данилов доел салат, вытер губы салфеткой и отпил глоток морса, оказавшегося на редкость кислым. Данилов понюхал бокал и отпил еще чуть-чуть, желая убедиться, что морс не прокис. Нет, не прокис, просто сахару мало положили, пожадничали.

— Заместитель по лечебной работе выслушивает жалобы от отделений и время от времени звонит туда-сюда и грозит всякими карами. Как говорится — скажи хоть тысячу раз «халва», во рту слаще не станет. К нему давно привыкли, и никто с ним не считается. Выслушают, пообещают все сделать и спокойно обо всем забудут. А воз и ныне там. Вот, например, сегодня я час носился по территории, разыскивая историю болезни мужика, которому по дежурству делал рентгеноскопию. Вместо торакальной хирургии тупая санитарка отнесла ее в гинекологию. А оттуда, как у нас принято, даже не позвонили и не сказали, что к ним попала чужая история болезни, я уже не говорю о том, чтобы отправить ее по назначению. И так вот все. Если ищешь историю или снимки, то надо спросить каждого, в каждом отделении, даже не спросить, а попросить, чтобы посмотрели или поискали. И не факт, что в ответ ты не услышишь открытое хамство в совковом стиле «вас много, а я один». Короче — по каждому пустяку приходится собачиться с народом, а это, как ты понимаешь, стоит не только времени, но и здоровья. Нервная система расшатывается очень быстро, так, чего гляди, и до клиники неврозов докачусь.

— Ну а почему же ты там работаешь, если все так плохо?

Рябчиков перестал жевать и задумался.

— Если честно — сам не знаю, — признался он. — Скорее всего — просто не люблю перемен. Тут с личной жизнью дай бог разобраться, а потом уже и о смене работы можно подумать. Ну и платят в «восьмерке» нормально, к тому же я работаю на полторы ставки плюс к тому раз в квартал премии дают в размере оклада. Наверное, эта больница подавила мою личность. Точно так же, как с аэропортами.

— С аэропортами? — переспросил Данилов, удивившись непонятному сравнению.

— Разве тебя не подавляют огромные международные аэропорты, обезличенные, многолюдные и какие-то равнодушно-усталые?

— Нет. Правда, не такой уж я и частый гость в аэропортах.

— В каждом из них пассажиров встречают служащие с одинаковым отстраненным выражением на лицах, — продолжил Рябчиков, — одинаковые магазинчики, одинаковые закусочные, одинаковые самолеты. Одинаковы даже таксисты, обреченно предлагающие свои услуги прилетевшим издалека пассажирам. Кажется, что эти аэропорты образуют свою, особую реальность, где спираль времени замыкается в круг. Нигде, ни в каком другом месте, однообразие бытия не ощущается так остро, как в больших аэропортах.

— А в маленьких? — улыбнулся Данилов.

— О, маленькие аэропорты — это совсем другое дело! — Рябчиков откинулся на спинку стула. — Маленькие аэропорты нравятся мне куда больше! В отличие от своих собратьев-гигантов, они индивидуальны, обжиты, пронизаны местным колоритом. И пахнут они каждый на свой лад. Вот, например, в Великом Новгороде по всему аэропорту разносится запах пирожков с мясом, очень, кстати, вкусных! Нерушимые связи малых аэропортов со своими городами вселяют в пассажиров спокойствие и уверенность в благополучном завершении путешествия.

— Что-то в этом есть, — согласился Данилов, вспоминая аэропорт города Липецка, в котором он был лет двадцать назад, в августе месяце. Тот аэропорт пах яблоками.

Его тогда еще удивило, насколько пассажиры липецкого аэропорта отличались от пассажиров «Домодедова» или «Внукова». Подавляющее большинство липецких пассажиров передвигались неторопливым шагом, на посадку проходили не толпясь и так же спокойно занимали места в салонах.

— У меня даже есть афоризм на эту тему: «В маленьком аэропорту пассажир ощущает себя человеком, а в большом аэропорту человек ощущает себя пассажиром».

— Здорово! — восхитился Данилов. — Сам придумал?

— Нет, у Пушкина списал! — ответил польщенный Рябчиков. — Из «Капитанской дочки»! Конечно же сам.

— Рудольф, а ты книги не пробовал писать? — уже серьезно поинтересовался Данилов. — Ты красиво выражаешь мысли, даже литературно. Как ты сказал: «особую реальность, где спираль времени замыкается в круг…» Знаешь, это так подходит ко всей нашей жизни. Мы бегаем по кругу, а нам кажется, что мы бежим вперед. Черт возьми, твоя меланхолия, оказывается, очень заразительна!

Под горячее Рябчиков снова заговорил о работе, но уже не о недостатках, а о достоинствах. Правда, достоинства эти были относительными и касались не больницы в целом, а отделения лучевой диагностики, в котором он работал.

— Мы хоть палаты не ведем, посмотрели, описали, и до свидания. А некоторые врачи от своих больных просто воют. Есть, конечно, и нормальные люди, но маргиналов тоже хватает. Бомжи постоянно лежат, сейчас, когда лето на носу, их мало осталось, но стоит только начаться холодам — косяком пойдут. Некоторые ведут себя очень развязно, попросят его, к примеру, в раковину не ссать, так он туда, не за обедом будь сказано, кучу навалит. Назло.

— За такое — только в морду, — сказал Данилов.

— Так и воспитывают, — кивнул Рябчиков. — Мне один очень интеллигентный медбрат как-то признался, что не испытывает никаких угрызений совести, занимаясь рукоприкладством. Напротив, оно приносит ему глубокое чувство морального удовлетворения.

— Чего ж тут удивительного? — хмыкнул Данилов. — Рукоприкладство практически всегда приносит чувство морального удовлетворения, ведь к нему обычно прибегаешь, когда все прочие доводы уже исчерпаны, а добиться понимания все же надо. Ведь очень ценно, чтобы тебя понимали.

— Не знаю, Вова, мне это как-то дико. Вдумайся в саму суть — медицинский работник избивает пациента, да еще и получает от этого удовлетворение.

— Моральное, — уточнил Данилов.

— Да хоть какое! Меня лично от этого коробит.

— Это ты на «Скорой» не работал. — Данилов вспомнил, как ни за что ни про что получил на вызове по голове увесистым обрезком водопроводной трубы от невменяемого пациента. — Можно сказать, жизни не видал. Ты не обижайся, Рудольф, я никоим образом не наезжаю на твою специальность, но рентгенологи очень мало контактируют с пациентами. Снимки делают рентгенолаборанты, рентгенологи их только описывают, а во время скопий вы командуете — «вдох поглубже и задержать воздух» или «повернитесь боком», вот и все общение. Поэтому у тебя и взгляды несколько иные. Пойми меня правильно, я не говорю, что пациентов надо бить, я просто хочу сказать, что некоторые люди слов не понимают совершенно и только тумаками можно объяснить им, как надо себя вести. Такие типы попадались мне как среди больных, так и среди врачей. Уроды вездесущи. А сколько врачей у вас в отделении?

— Трое вместе с заведующим, который называется «начальник отделения».

— Ладите друг с другом?

— Да, внутри отделения обстановка нормальная. Дружно держим оборону против других отделений. — Рябчиков пару раз хихикнул. — Разумеется, все другие отделения считают нас бездельниками. И рабочий день у нас короткий, и лишнюю нагрузку мы брать не расположены, и снимки описываем плохо.

— Плохо — это как?

— Пишем то, что есть, а не то, что хочет видеть лечащий врач. Есть у нас такие деятели, которые считают себя клиницистами в квадрате и, едва взглянув на больного, уже знают его точный диагноз. А когда их тыкаешь носом в снимки и просишь показать то, чего нет, обижаются и начинают орать, что мы перепутали снимки или что снимок бракованный. Так и живем. Только что это все я один рассказываю, а ты отмалчиваешься? Или у вас секретный госпиталь?

— Ну что ты, какие там могут быть секреты, кроме врачебных тайн? Обычная больница, только главного врача называют начальником и вместо заведующих отделениями тоже начальники. А так все как везде. Реанимация у нас маленькая, но после ремонта, который сейчас идет полным ходом, она расширится до двенадцати коек, то есть реально — до шестнадцати, если считать вместе с резервом.

— Как начальство?

— Госпитальное меня практически не касается — отчитался на конференции и свободен, а с непосредственным начальником мы ладим, он грамотный. Если с кем и есть проблемы, то с другими врачами нашего отделения.

— Тупые или вредные? — Рябчиков закончил есть и принялся медленно цедить уже выдохшуюся и успевшую нагреться газировку.

Данилов вкратце, в несколько штрихов, обрисовал своих коллег.

— Три классических медицинских случая — потомственный врач, роковая красотка и непризнанный гений — собрались в одном отделении, — резюмировал Рябчиков. — Булгаков или Чехов были бы рады такому великолепному человеческому материалу.

— Не забывай, что моя фамилия Данилов и человеческий материал интересует меня только как реаниматолога, а не инженера человеческих душ.

— Да, конечно, — поспешил согласиться Рябчиков, немного осовевший от выпитого (сто пятьдесят грамм водки после суточного дежурства это совсем не то, что сто пятьдесят грамм водки после безмятежного восьмичасового сна) и съеденного. — Но все равно интересно, меня, например, никто еще на дежурстве не соблазнял.

— У тебя судимости нет? — Тон Данилова был серьезным.

— Нет. — Рябчиков вздрогнул и трижды постучал по столу. — А почему ты спрашиваешь?

— И в связях с криминалом ты не замечен?

— Только по работе — у нас много уголовников лечится.

— По работе не считается, — успокоил Данилов. — Это нормально.

— Но зачем…

— Это я прикидываю, нет ли у тебя препятствий для устройства в наш госпиталь. Платят у нас не меньше, чем у вас, премии тоже дают, да и работа лучше налажена, порядок у нас на уровне…

— А смысл?

— Подгадаем тебе совместное дежурство с нашей роковой красавицей…

— Ах, вот ты о чем! — наконец-то понял Рябчиков. — Нет, спасибо.

— Ну как хочешь, мое дело предложить.

— Ты лучше скажи, в какой фитнес-клуб ты ходишь? — Рябчиков все же решился поговорить о личном.

За кофе обсудили, где интеллигентным людям лучше знакомиться.

— Вообще-то, насколько я понимаю, в наш век принято знакомиться в Интернете, — сказал Данилов.

— Это не по мне, — затряс головой Рябчиков. — Выбирать по анкете, договариваться, обламываться, опять выбирать…

— Кто-то не обламывается, — улыбнулся Данилов.

— Ты лично таких знаешь?

— Вроде нет.

— Вот и я не знаю. Нет, ну их, эти сетевые знакомства!

Прощаясь на подъезде к станции «Комсомольская», уговорились встречаться почаще, хотя бы раз в два месяца. На «Комсомольской» Рябчиков вышел, а Данилов поехал дальше. Читать было нечего, поэтому в не занятую делом голову полезли разные мысли, большей частью о «человеческом материале», то есть о коллегах по отделению.

Глава восьмая

ЦИРК С КОНЕМ

Роман Константинович концептуально изменил оформление своего кабинета. Раньше на стене за его спиной висел плакат с цитатой из Козьмы Пруткова: «Три дела, однажды начавши, трудно кончить: а) вкушать хорошую пищу; б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется». Теперь его сменила цитата из Диккенса: «В этом мире пользу приносит каждый, кто облегчает бремя другого человека».

— Начмед порекомендовал повесить нечто более серьезное, — пояснил Роман Константинович, заметив вопросительный взгляд Данилова. — Ждем приезда телевидения.

— Есть повод?

— Это мне неизвестно.

Роман Константинович посмотрел в окно, перевел взгляд на Данилова, снова посмотрел в окно.

Данилов догадался, что разговор предстоит малоприятный. Начальник отделения попросил задержаться после дежурства, да еще и начинать не спешит, сидит, морщит лоб и тянет время. Быстро перебрав в памяти все свои дежурства (сегодняшнее было юбилейным, десятым), Данилов не нашел ничего, что могло бы послужить причиной для жалобы. С пациентами и их родственниками конфликтов и даже трений вроде как не было. Две смерти, пришедшиеся на его дежурства, были ожидаемыми, исходя из тяжести состояния и отсутствия эффекта от лечения. Медсестрой Наташей Данилов был доволен, и она им, кажется, тоже. Отношения со старшей сестрой сложились нормальные, не только о работе можно поговорить, но и анекдот рассказать. Методом исключения нетрудно было догадаться, что неприятный разговор инспирирован кем-то из врачей реанимации.

Данилов немного не угадал.

— Владимир Александрович, я хочу поговорить о ваших отношениях с остальными врачами, — наконец-то собрался с мыслями начальник отделения. — Обычно мне приходится разбирать конфликты между врачами и медсестрами, но тут, если вдуматься, и не конфликт, а какое-то противостояние, что ли. Как-то не сложилось у вас с коллегами, Владимир Александрович. Я не ошибаюсь, верно?

— Не ошибаетесь, Роман Константинович, — подтвердил Данилов. — Мои отношения с нашими докторами оставляют желать лучшего.

— То есть вы это осознаете?

— Я это чувствую.

Коллеги, даже Чернов, конфликт с которым чуть было не вышел за светские рамки, соблюдали внешние правила приличия — здоровались и прощались, но при этом смотрели на Данилова холодно (Половникова под настроение могла и неприязненным взглядом ожечь) и во время обходов, принимая или передавая отделение, не упускали ни малейшей возможности уколоть Данилова с профессиональной точки зрения как врача. Уколы не достигали свой цели — Данилов прекрасно знал и понимал, что он делает, и всегда мог объяснить, почему он назначил или сделал то, а не это, и к тому же всегда хранил спокойствие, причем не показное, а реальное.

Конечно же он предпочел находиться с коллегами в более приязненных отношениях, но коллег не выбирают. Если уж так сложилось, то есть «не сложилось» с коллегами, то надо принимать ситуацию такой, какая она есть, и стараться не доводить до крайностей.

— Вас устраивает подобное положение вещей?

— Нет, конечно, — признался Данилов.

— Меня это тоже не устраивает, и, наверное, даже больше, чем вас. В первую очередь потому, что напряженность в коллективе всегда пагубно сказывается на работе, вы согласны?

— Согласен.

— Пока вы работаете поодиночке, это приводит к разрыву преемственности. Другие врачи всячески пытаются оспорить или изменить ваши назначения. Оговорюсь сразу, что я считаю их профессиональными и во время обходов обычно ничего не меняю, но когда меня нет…

— Я понимаю, — кивнул Данилов, не раз замечавший, как менялись его назначения на аналогичные или же несущественно, только ради процесса, изменялась дозировка.

— Я говорю с вами откровенно и надеюсь на понимание, Владимир Александрович. Благодаря отзывам наших докторов в госпитале о вас сформировалось, скажем так, не самое лучшее мнение. Я его не только не поддерживаю, но и всячески опровергаю, потому что мне нравится, как вы работаете, но далеко не все мне верят. Когда я брал вас в отделение, я упомянул в разговоре с начмедом о своем знакомстве с вашей женой, и теперь многие считают, что я благодаря этому знакомству вас выгораживаю. Собака лает, ветер носит, но приятного в этом все равно мало.

— Согласен, приятного нет совсем.

— И чем это опасно для вас лично, вы понимаете? — смотрел Роман Константинович на Данилова сквозь стекла очков не неприязненно и не сочувственно, а устало.

— Понимаю — чего тут было непонятного? При первом же промахе я буду показательно наказан. Расстрел на конференции без предоставления последнего слова и исполнения последнего желания.

— Вот именно, — слегка оживился Роман Константинович. — Мы мыслим одинаково.

«Жаль, очень жаль, — подумал Данилов. — Какой-то пердимонокль с работой». Увольняться из госпиталя ему совсем не хотелось. Только во вкус вошел, освоился и как раз сегодня хотел спросить у Романа Константиновича, можно ли получить в госпитале какую-то подработку на полставки. Семь суточных дежурств в месяц — это избыток свободного времени, а деньги — они никогда не лишние, тем более в преддверии переезда.

С переездом пока не получалось. Периодически приходили домой к Елене на просмотры потенциальные покупатели, кого-то Ольга Николаевна водила показывать квартиру Данилова, но результата не было. Елена волновалась, что столь сильно понравившийся ей вариант может ускользнуть, если продажа их квартир затянется. Ольга Николаевна не унывала, говорила, что это всегда так — сначала пусто, а потом густо. Как первая рыбка клюнет, за ней сразу остальные налетят. «Вы еще выбирать будете, кому ваши квартиры продать, — говорила она. — А насчет подходящего варианта не беспокойтесь, уйдет один — значит, будет повод найти другой, еще лучше!»

Данилов достал из кармана ручку и посмотрел на начальника отделения, ожидая, что тот даст ему лист бумаги.

— Вы что, хотите вести протокол нашей беседы? — удивился Роман Константинович.

— Я вообще-то заявление об увольнении собрался написать, — не менее удивившись, ответил Данилов.

— Да что вы! — заволновался Роман Константинович. — Разве ж я к этому веду?! Я же сказал, что доволен вами! И вообще, у нас принято увольнять по веским причинам, а не так вот, с бухты-барахты! А у меня вообще пиковая ситуация — в сентябре-октябре открывается двенадцатикоечное отделение, Станислав Маркович вчера сказал, что до Дня милиции ремонт непременно будет закончен, так что мне предстоит найти еще четырех врачей и медсестер до кучи! Кто же в такой ситуации станет разбрасываться ценными опытными кадрами?

— Спасибо на добром слове. — Данилова очень давно не называли ни ценным, ни опытным кадром.

— Я как раз веду к тому, как бы нам достичь консенсуса.

— Нам? — переспросил Данилов, пряча ручку обратно в карман.

— Ну да, не нам, а вам, — поправился Роман Константинович. — Мы-то, кажется, нормально понимаем друг друга…

Данилов кивнул, еще не улавливая, куда клонит начальник.

— …а вот ваши отношения с докторами требуют некоторой… — Роман Константинович стянул с головы колпак и погладил лысину, — …доработки, коррекции, нормализации.

— Как вы это себе представляете, Роман Константинович? — По мнению Данилова менять отношение следовало не ему, а его недружелюбным коллегам.

Воображение сразу же нарисовало Данилову картину «нормализации отношений». Совместная пьянка с Кочерыжкиным, сопровождающаяся пением дифирамб и всяческими восхвалениями в адрес Ростислава Александровича. «Страстно-упоительная» ночь с Половниковой, во время которой надо постараться как следует ублажить Галину Леонидовну. Восхищение умом и профессионализмом доктора Чернова и безоговорочное признание его приоритета над выходцами со «Скорой помощи». И тогда все станет шоколадно-ажурно-малиновым… Данилова передернуло.

— Мои соображения — это всего лишь мои соображения, — Роман Константинович решил начать с деликатной оговорки, — и, разумеется, я их вам не навязываю. Но мне не раз приходилось «выстраивать мосты», и я считаю, что при желании это всегда возможно. Перейдем к конкретике и начнем с нашей дамы. Что нужно Половниковой от всех нас? Чтобы ею восхищались как женщиной. Я прекрасно знаю, что порой она склонна… переходить границы, но реально, и это проверено на моем личном опыте, ей достаточно комплиментов для того, чтобы изменить к вам отношение. Скажите честно — разве вам трудно пару раз в месяц сказать Галине Леонидовне, что она очаровательно выглядит? Тем более что она тратит массу сил и средств на то, чтобы быть привлекательной. Ну, чисто в рамках галантности?

— Если чисто в рамках галантности, то нетрудно, — улыбнулся Данилов. — Но я опасаюсь, что это будет неверно истолковано, и от меня потребуются куда большие жертвы, которых я принести никак не смогу. Так что лучше, наверное, не подливать масла в огонь?

Зазвонил один из трех телефонов, стоящих на столе. Роман Константинович снял трубку:

— Максимушкин… Нонна Тимофеевна, не смешите меня, а переводите его в блок. И не только Борису Алексеевичу, но и Станиславу Марковичу объясню, если потребуется… Всех благ! — и, вернув трубку на место, спросил Данилова: — Больной с кардиостимулятором[5] и развившимся ДВС-синдромом[6] должен переводиться из неотложной кардиологии куда?

— В кардиореанимацию, — понимающе улыбнулся Данилов и тут же, желая быть объективным, сказал: — Но если кардиостимулятор работает исправно и с ним нет проблем, то…

— Первое слово дороже второго! — перебил Роман Константинович. — Нечего умничать — в блок так в блок! Вернемся к нашей теме. Ваши опасения совершенно напрасны, Владимир Александрович. Живой пример перед вами — я уже не один год ограничиваюсь только комплиментами. У меня, если вам интересно, никогда ничего интимного с Галиной Леонидовной не было, несмотря на то, что она порой пытается создать иное впечатление. Вот попробуйте сказать ей пару раз что-нибудь приятное, и вы увидите, как изменится ее отношение.

— Я подумаю, — пообещал Данилов.

С одной стороны, в комплиментах, пусть даже и не совсем искренних, нет ничего плохого. Почему бы не сделать женщине приятно, сказав ей несколько хороших слов? Но вот делать это, преследуя некие далеко идущие цели, казалось Данилову неприемлемым. Впрочем, он не раз упрекал себя за излишнюю категоричность. Может, и прав начальник, в конце концов, комплимент не такая уж большая цена за отсутствие напряженности в отделении? Интересно, а как он предложит нормализовать отношения с Кочерыжкиным и Черновым?

— С Галиной Леонидовной вообще не стоит портить отношения, потому что ее муж учился в Суворовском училище вместе с начальником нашего госпиталя, — добавил Роман Константинович.

«С учетом этого вообще какой-то подхалимаж получается, а не комплименты», — подумал Данилов. Да, лучше бы Роман Константинович не предупреждал о личных связях Половниковой и начальника госпиталя.

— Что же касается Ростислава Александровича, то его просто не стоит воспринимать всерьез, — продолжил начальник отделения. — Балабол, легкий человек, но обидчивый, этого у него не отнимешь. Но если не смотреть на него сурово, а пошутить, рассказать анекдот, поинтересоваться тем, как он провел ночь… Да не хмурьтесь вы так, Владимир Александрович, весь госпиталь в курсе того, как Славик проводит ночи на дежурстве! Ну и что с того? Взрослые люди, сами понимают, что к чему. Однако же, если монитор запищит, то Славик без штанов ломанется реанимировать, такое уже бывало. Да-да — без штанов, в халате на голое тело, сам однажды в шесть утра на работу приехал по служебной необходимости и застал такую чудную картину. Вы бы попроще со Славиком, он же, в сущности, безвредный и безобидный. Я вас прошу!

— Попроще так попроще, — пожал плечами Данилов, пытаясь представить, как это будет выглядеть на деле. — Будь проще, и к тебе потянутся люди…

— Ну а что касается Виктора Владимировича, то тут как нельзя кстати выражение «не подрались, и то хорошо»…

Данилов о стычке с Черновым в госпитале не распространялся. Неужели Чернов наябедничал?

— Медсестра слышала всю вашу пикировку, — «сдал источник» Роман Константинович. — Я просто не стал вмешиваться, а сейчас чувствую, что зря. Надо было сразу же напомнить вам, что детство давно прошло.

— Я помню об этом. — Данилов представил, что бы он сделал с таким бакланом, как Чернов, в школьные годы.

— Виктору Владимировичу было неприятно, когда на него, да еще при мне, накинулась родственница, но это еще не повод набрасываться на вас с обвинениями. Но он — человек настроения, этого у него не отнять. Если встал утром не с той ноги, то видит все исключительно в черном цвете.

— Я тоже, бывает, не с той ноги встаю, Роман Константинович, но на людей из-за этого не набрасываюсь, — жестко сказал Данилов. — И если уж начистоту, то я очень не люблю снобизма в людях.

— Чернов в этой истории кругом неправ, и я его не защищаю. Я с ним поговорю, но и вас прошу не быть слишком злопамятным, ладно?

— Да я вообще не злопамятный, — улыбнулся Данилов. — Чай, не на Сицилии живем, а в Москве.

— Это хорошо. Прошу учесть еще одно обстоятельство — в «большом» отделении вам придется дежурить попарно, а совместное дежурство при наличии взаимных трений — дело крайне неприятное. К тому же один из врачей назначается старшим смены и соответственно…

Дверь приоткрылась.

— Роман Константинович, к нам идет Борис Алексеевич, и не один, а со свитой! — сказала старшая сестра, заглядывая в кабинет.

— Иду, Любовь Дмитриевна! Спасибо. — Начальник отделения надел колпак и встал. — Всего доброго, Владимир Александрович, я сказал вам все, что собирался сказать. Подумайте, пожалуйста, и сделайте выводы. Привет Елене.

Данилов думал всю дорогу до дома и дома еще немного подумал, пока стоял под душем и обедал. Удивительно, но после бессонной ночи, не очень приятного разговора и дум голова не болела совершенно. Данилов вдруг подумал о том, что надо бы вести дневник, отмечая, в какое время и по каким предположительно причинам болит голова. Наверное, интересно будет проанализировать данные за какой-нибудь длительный период — например, за год. Хотя нет, не надо никакого дневника. Стоит только оказать головной боли подобное уважение, как она проникнется и начнет заходить в гости гораздо чаще прежнего.

Данилов признавал, что начальник отделения по-своему был прав. Данилов понимал, что в его интересах «изменить градус» отношений с коллегами, тем более если внутренние противоречия стали сказываться на его профессиональной репутации. Но если посмотреть с другой стороны, то получается немного унизительно. Или — не унизительно, ведь первым делает шаг навстречу тот, кто поумнее?

Рассудив, что утро вечера мудренее, хотя сейчас роль утра предстояло сыграть вечеру, Данилов лег спать. Заснул в обычном «последежурном» режиме, когда сон приходит сразу же после того, как голова утвердится на подушке. Сну уставшего человека сновидения не положены, но Данилову приснился сон, да еще какой — неожиданный и несуразный. Приснилось, что стоит он на арене цирка и пытается увернуться от Половниковой, которая сидит верхом на лошади, всячески побуждает эту лошадь затоптать Данилова и кричит ему что-то обидное. Слов Данилов не слышал, но по выражению лица Половниковой можно было легко догадаться о смысле ее выкриков. Уходить с арены Данилов не пытался, откуда-то зная, что так поступать нельзя.

В какой-то момент Данилов устал уворачиваться и попытался стащить Половникову с лошади, ухватив за голую ногу (одета она была только в белый халат, длинные полы которого свисали по обоим бокам лошади). Кажется, с третьей попытки это ему удалось, да так, что заодно повалилась набок и лошадь. Повалилась и… распалась надвое, оказавшись бутафорской, ненастоящей. Под покрывалом, к одному из концов которого была приделана резиновая лошадиная голова, прятались Чернов и Кочерыжкин. Подойдя к опешившему Данилову, у ног которого грациозно раскинулась Половникова, они синхронно ухмыльнулись самыми мерзкими на свете ухмылками и так же синхронно сказали:

— Добился своего, Данилов? Теперь она твоя, а ты наш…

Данилов открыл глаза, посмотрел на циферблат электронных часов, показывающий половину пятого, помянул вслух своих коллег вместе с их почтенными родительницами и, повернувшись со спины на живот, заснул опять. Видимо, произнесенное вслух заклинание помогло — вот она, сакральная сила слов, произнесенных искренне, от всей души! — и коллеги больше не снились. Вообще ничего не снилось — закрыл глаза в половину пятого и открыл в восемь четырнадцать, разбуженный запахом жарящегося лука. Пахло именно жареным, а не горелым луком — значит, это не Никита оттачивает кулинарный талант, а Елена уже вернулась с работы и готовит что-то вкусное. Данилов повалялся пару минут и встал.

Лук жарился для яичницы с грибами, блюда вкусного и скорого в приготовлении, поэтому за стол сели через несколько минут. Вдвоем, без Никиты, который «делал уроки» у своего одноклассника в соседнем подъезде. Никита был единственным противником переезда — ему не хотелось ни менять школу, ни тратить на дорогу в один конец около часа.

— Тебя послушать, так хуже твоей школы нет на свете! — возмущалась непоследовательностью сына Елена. — Только и знаешь, что ныть каждый день! А тут вдруг расстаться с ней не можешь!

— Школа, конечно, дрянь, — отвечал Никита, — но как бы другая не оказалась еще хуже. К этой я хоть привык…

Иногда он мыслил не по возрасту здраво.

— Все очень просто! — у Елены почти на все случаи жизни было готово аргументированное решение. — Если твоя школа стоит того, чтобы ездить в нее из Кузьминок или откуда-то еще, то ты будешь это делать с удовольствием или хотя бы молча. Если же нет, то о чем разговор? Подыщем тебе другую школу, рядом с домом.

Отсутствие Никиты было кстати — Данилову не хотелось бы при нем рассказывать Елене о сегодняшнем разговоре с Романом Константиновичем и предшествовавших ему событиях. Не рассказывать было бы лучше (какой смысл обсуждать дома подобные темы, лучше о чем-нибудь приятном поговорить), но не совсем правильно. Роман Константинович, будучи знакомым с Еленой, мог при встрече завести с ней разговор о «проблемах» Данилова или хотя бы вскользь упомянуть о них. Если Елена будет не в курсе — выйдет неловко. «Поедим — и расскажу», — решил Данилов.

У Елены тоже было что рассказать.

— Сегодня было совещание в департаменте. По обеспечению безопасности сотрудников «Скорой помощи».

— Вот как? — Заинтересованность Данилова, едва не получившего инвалидность на вызове, была искренней. — Расскажи поподробнее!

— Департамент активно продвигает идею газовых баллончиков и электрошокеров. Настолько активно, что сразу чувствуется заинтересованность.

— У нас без заинтересованности ничего не делается, — прокомментировал Данилов, — и это закономерно, ведь заниматься тем, что тебя не интересует, совсем не… интересно. А что ваш главный?

— Михаил Юрьевич считает, что минусов здесь больше, чем плюсов, а вот Сыроежкин просто в восторге от этой идеи…

— Или просто зарабатывает себе очки, лелея надежду когда-нибудь перейти из заместителей в главные врачи.

О заместителе главного врача станции Скорой помощи Сыроежкине Данилов был невысокого мнения как о карьеристе, неизменно держащим нос по ветру. Угодливость, зачастую переходящую в раболепие перед вышестоящими, Сыроежкин компенсировал совершенно хамским отношением к нижестоящим. Любил наорать, мог прилюдно обложить матом, а всех, кто осмеливался ему перечить, методично, с настойчивостью и терпением, которым позавидовал бы сам граф Монте-Кристо, сживал со свету, то есть выживал со «Скорой». И даже после этого не успокаивался: узнав, куда именно дерзкий сотрудник устроился на работу, мог позвонить тамошнему руководителю и «как коллега-администратор коллеге-администратору» наговорить гадостей. Тот еще человек был Сыроежкин — захочешь что-то хорошее сказать и не вспомнишь ничего.

— Не иначе, — согласилась Елена. — Идея только внешне привлекательная, а если вдуматься, то… Скажи-ка, а сам ты что думаешь по поводу газовых баллончиков и шокеров на «Скорой»?

— Или баллончик, или шокер?

— Нет, и то, и другое вместе.

Данилов поторопился доесть яичницу, пока не остыла, ведь холодная яичница никуда не годится, заодно и обдумал тему.

— Фигня все это! — сказал он, проглотив последний кусок. — Баллончики можно отмести сразу же, ведь в подавляющем большинстве случаев контакт сотрудников с населением происходит в помещениях или в машине, то есть — в замкнутых пространствах. Даже при выезде на улицу, на самой улице проводишь ровно столько времени, сколько требуется для того, чтобы загрузить тело в машину и начать с ним работать. Какой тут может быть баллончик? Газ хорош только для открытых пространств. Как вариант — тормознула машина на перекрестке, а в салон чья-то пьяная морда ломиться начала. Тут да, можно и баллончик использовать — пшикнуть ему в глаза перцовочкой и уехал. А так…

— Я тоже так считаю, — кивнула Елена. — И не только я одна. Михаил Юрьевич почти слово в слово то же самое сказал. Кому только пришла в голову такая мысль?

— Тому, кому это выгодно. Такая громадная закупка баллончиков, и они ведь имеют срок годности, и их надо периодически обновлять. Улавливаешь?

— Улавливаю. А что ты скажешь про шокеры?

— И шокеры на фиг не нужны! — категорично высказался Данилов. — Одна морока от них — наладонник передай по смене заряженным, кардиограф зарядить не забудь, да еще и про шокер помни. Для того чтобы шокером правильно пользоваться, нужен навык. И не надо забывать, что у бригады на вызове вечно руки заняты. Ящик, кардиограф, дыхательная аппаратура… Кстати, о ящиках — лучше бы старые металлические ящики снова ввели. Вот, говорят, было оружие, не хуже богатырской палицы!

— А что ты предлагаешь? Пистолеты всем выдавать?

— Еще хуже. Тогда всякая шпана начнет кидать ложняки[7] только для того, чтобы разжиться оружием.

— Значит, ничего не делать? — прищурилась Елена. — Пусть все идет так, как идет?

— Я могу сказать, что надо делать. — Данилов давно имел собственное мнение на этот счет. — В первую очередь надо ввести за нападение на сотрудников «Скорой помощи», находящихся при исполнении, точно такую же ответственность, как за нападение на сотрудника МВД. И не только ввести, но и доводить каждый случай до суровой кары. Чтобы всякие любители приключений четко понимали, что их ждет в случае нападения на бригаду и что свое они получат непременно. Согласна ты со мной?

— Полностью, — кивнула Елена.

— А во вторую очередь надо пересмотреть штатное расписание, перераспределить финансы и сделать так, чтобы никто не выезжал на линию в одиночку. А в ночное время, когда начинается самый стрём, — ездить только втроем. И не делать из этого правила никаких исключений и поправок. Я думаю, что ты и с этим согласишься.

— Я-то соглашусь, но там… — Елена указала глазами на потолок, — вряд ли. Ты же знаешь, что сейчас вообще идет речь о том, чтобы убрать с линии врачей и водителей, оставив двух фельдшеров, один из которых будет сидеть за рулем.

— Но мы-то говорим о безопасности, — напомнил Данилов, — а не о том, как бы сэкономить. А что касается оружия самообороны, то мы когда-то давным-давно затеяли на подстанции диспут на эту тему и пришли к выводу, что самое подходящее — это кастет.

— Почему кастет? — удивилась Елена.

— Компактно, удобно, не требует ухода, а выключает очень эффективно. Мужчинам можно выдавать гладкие, а женщинам — с шипами, чтобы был хороший эффект при более слабой силе удара.

Данилов старался сохранять серьезный вид, но его выдали глаза.

— Издеваешься! — догадалась Елена.

— Шучу, — поправил Данилов. — Но диспут такой реально был и первое место на нем занял кастет.

— А второе?

— Средний ампутационный нож. И это тоже правда. Предложил доктор Могила, народ его поддержал. Ну, а третье место занял старый железный ящик, с которым нам, увы, поработать не довелось. Кстати, со всеми этими средствами самообороны выстраивается очень интересная ситуация. Вот применил врач шокер, обезвредил нападающего, но и одновременно нанес ему электротравму. Не должен ли он по закону немедленно начать оказывать медицинскую помощь?

— Это уже казуистика, Данилов! — Елена сложила грязную посуду в раковину и сняла с полки банку с молотым кофе.

— Свари покрепче, — попросил Данилов. — Почему казуистика? Ведь нападавший уже угрозы не представляет? Не представляет. В помощи нуждается? Нуждается. Ты врач при исполнении или как? Вот увидишь, если кто-то захочет в этом случае юридически грамотно докопаться, то все у него получится. Или пшикнул ты из баллончика, а твой противник задыхаться начал. Оставишь без оказания помощи — на статью нарвешься. Вы этот вопрос обсудите на очередном заседании, нескучно вам будет.

— Непременно, — шутя пообещала Елена. — Прямо завтра с утра соберемся и обсудим.

Пока готовился кофе, Данилов вымыл посуду.

— Пойдем, выпьем кофе в креслах, — предложил он.

— Под разговор или под телевизор? — уточнила Елена, почувствовав, что Данилову есть что рассказать.

— Под разговор.

Разговор вышел долгим: Елена буквально засыпала Данилова вопросами, уточняя детали, порой, на взгляд Данилова, совершенно несущественные. Когда рассказы-расспросы закончились, она некоторое время сидела молча, осмысливая услышанное и почему-то улыбаясь при этом.

— Что тут смешного? — не выдержал Данилов.

— Ничего, — снова улыбнулась Елена. — Любой женщине приятно, когда ее муж пользуется такой популярностью, что для его соблазнения можно приехать на работу с вечера.

В ее голосе Данилову послышался намек на некоторые обстоятельства годовой давности, но Данилов поспешил убедить себя в том, что это ему только послышалось.

— А у вас там нескучно, — продолжила Елена. — Маленькое отделение, а столько страстей!

— Страсти зависят не от количества сотрудников, а от их качества, — пошутил Данилов.

— Ты рассказал мне просто для информации, или же тебя интересует мое мнение?

Елена спросила уже серьезно, без улыбки, и Данилов ответил ей тоже серьезно:

— Конечно, интересует, могла бы и не уточнять.

— Тогда сначала ответь на вопрос — тебе там нравится работать?

— Да, — честно ответил Данилов. — Мне нравится и место, и моя работа. И мое начальство, как ни странно, мне тоже нравится. И верховное, и непосредственное.

— Ну, насчет Максимушкина я понимаю, с ним можно работать, — согласилась Елена. — А чем тебе успело понравиться верховное начальство?

— Тем, что оно меня не достает и вообще понапрасну не цепляется к сотрудникам.

— То есть ты не имеешь ничего против того, чтобы наладить отношения с врачами вашего отделения?

— Может быть, и не против…

Раздался звонок в дверь, и Данилов пошел открывать. Как и ожидалось — это явился Никита.

— Я сыт! — с порога доложил он. — И уроки все сделаны!

— Молодец! — похвалил Данилов, немного сомневавшийся насчет уроков, но не склонный лишний раз обижать подростка недоверием.

Никита скинул с ног кроссовки (любовь к удобной спортивной обуви он перенял у Данилова), заглянул в спальню, чтобы поздороваться с матерью, и скрылся в своей комнате.

— Я не против. — Данилов уселся в кресло и посмотрел на пустую чашку, которая стояла на полу, прикидывая, не сварить ли еще кофе.

— Я пас, — ответила Елена. — А то до утра не засну.

— Тогда и я не буду, — решил Данилов. — Так, на чем мы остановились?

— На том, что ты не против наладить отношения…

— Да, но что-то сдерживает мой благородный порыв, — признался Данилов. — Когда ни в чем не чувствуешь себя виноватым, как-то трудно идти на уступки. Ломает немного. Но с другой стороны, мало ли чего не бывает в жизни. Тем более что есть надежда на лучшее.

— Это как?

— Не исключено, что при развертывании на двенадцать коек в отделение наберут более здоровые на голову кадры.

— А если — менее? — Елена испытующе посмотрела на Данилова. — Что тогда?

— Надежда умирает последней, — отшутился Данилов.

— Я тебе, Вова, так скажу — Максимушкин не зря завел с тобой этот разговор. Он очень тактично намекнул тебе на то…

— Да понял я, на что он мне намекнул! — Данилов не любил повторений. — Я думаю над тем, что мне делать!

— У тебя есть очень простой выбор — уходить на все четыре стороны или находить общий язык с людьми. И, судя по тому, что ты мне рассказал, он не намерен становиться на чью-то сторону, он просто хочет, чтобы у него в отделении была нормальная рабочая обстановка.

— Это я понял.

— Тогда постарайся понять и то, что при раскладе трое против одного во имя спокойствия легче избавиться от одного тебя, чем от трех других врачей. Тем более если у них есть какие-то личные зацепки. А зацепки эти, я уверена, есть у всех, ты же сам говорил, что к вам мало кто попадает «с улицы». Делай выводы, то есть выбирай.

Елена развела руками, показывая, что она сказала все и больше добавить ей нечего.

— Я подумаю до следующего дежурства, — пообещал Данилов.

— О чем? О том, надо ли тебе оставаться?

— О том, что именно надо сделать для того, чтобы остаться в госпитале.

— Данилов, а ты потихоньку взрослеешь, — похвалила Елена.

— Я потихоньку порчусь, — возразил Данилов. — Превращаюсь в двуличного конформиста, готового пойти на любые жертвы ради сиюминутных выгод. Двойная мораль — эскалатор успеха. Так, чего доброго, и подхалимничать начну или стучать начальству…

— Я ошиблась, — перебила Елена. — Нисколько ты не повзрослел. Беру свои слова обратно. Каким ты был, таким ты и остался.

— Это ты живешь бок о бок со мной и потому не замечаешь происходящих со мной перемен, — ответил Данилов. — На самом же деле я меняюсь день ото дня и все время в лучшую сторону. Скоро ты будешь жить с идеальным мужчиной современности!

— И очень скромным, — поддела Елена.

— Скромность придумали неудачники, которым нечем было хвастаться, — рассмеялся Данилов. — Хороший человек не обязательно должен быть скромным, но вот искренним он должен быть непременно.

Глава девятая

РЕАНИМАЦИОННЫЙ МЕРЧЕНДАЙЗИНГ

— В магазинах товары с истекающим сроком годности выставляются как можно ближе к покупателям, а мы передвигаем самых тяжелых поближе к выходу, чтобы вывозить легче было!

Кочерыжкин исправно следовал принципу: «сам пошутил, сам смеюсь». Сказал — и захихикал, жестами приглашая Данилова посмеяться вместе с ним.

Тяжелых пациентов, требующих медицинского наблюдения, действительно старались класть на первые от выхода койки, в вытянутом в длину зале, где койки стояли в две шеренги, но не для того, чтобы они находились поближе к двери, а для того, чтобы лежали напротив сестринского поста, под носом у дежурной медсестры.

«Тоже мне, реанимационный мерчендайзер», — неприязненно подумал Данилов, делая вид, что его заинтересовали анализы больного Воликова, поступившего ночью по «Скорой» с перспективным и интересным диагнозом «кома неясной этиологии». Его так и подмывало объяснить Кочерыжкину, что шутки делятся на уместные и неуместные, и что диплом врача не только дает человеку определенный статус, но и налагает на него определенные обязанности. Да и не стоит в полный голос нести всякую чушь в ординаторской при открытой двери.

Объяснить, конечно, было можно, но какой в том смысл? Сам виноват — явившись на дежурство, старался быть приветливым и дружелюбным, даже рассказал Кочерыжкину заранее заготовленный анекдот. Тот сначала опешил от такой неожиданности, ведь обычно Данилов держался с ним сухо, и сделал шаг навстречу — начал сыпать шуточками. Шутка про товары была третьей по счету.

Данилов сделал глубокий вдох и напомнил себе, что он теперь добрый и пушистый. И вообще — горбатого только могила исправит.

Вдоволь насмеявшись, Кочерыжкин сообщил Данилову свежую госпитальную новость:

— А в КДО вчера невропатолога Елпимову с поличным взяли…

КДО — консультативно-диагностическое отделение, нечто вроде поликлиники при госпитале — находилось на первом этаже «большого», или хирургического корпуса, рядом с приемным отделением и отделением лучевой диагностики.

— …на левом пациенте, оказавшимся подставным. Семьсот рублей она с него взяла. Рыдала, говорят, жутко, но слезами горю не поможешь, как ни рыдай, а дело откроют и до суда доведут. Семьсот рублей, а?! Это при том, что вырабатывала она тысяч семьдесят чистыми.

— Прямо так семьдесят? — удивился Данилов.

— Если не больше! Полторы ставки на приеме, консультации по отделениям, интенсивность, премии. Четыре года с лишним у нас работала и была на хорошем счету. То-то я удивлялся, что ее дважды в неврологию приглашали перейти, а она отказывалась. В стационаре ведь куда приятнее работать, чем в поликлинике.

— Знаю я врачей, которым амбулаторная работа нравится больше…

— Вот все так и думали! — перебил Кочерыжкин. — И удивлялись, потому что в стационаре работа поспокойнее, чем в КДО, с их вечной суетой. А оказалось, что она с приработком не хотела расставаться. Если даже два «левых» пациента в день по такой таксе, то за месяц можно тридцать тысяч в карман положить. Надо будет сейчас на конференции подробности узнать у Альбиночки…

Начальника КДО Альбину Михайловну Кузенкову за глаза ласково и иронично звали Альбиночкой. Иронично — потому что была Кузенкова здоровой плечистой бой-бабой с громоподобным голосом, а ласково — потому что при всей своей внешней брутальности характер она имела добродушный и всегда была готова пойти навстречу коллегам.

— Слышали уже про невропатолога? — спросил Роман Константинович после обхода.

— Ростислав Александрович рассказал, — ответил Данилов.

— Подложила всем нам свинью, теперь как минимум до конца года нельзя будет положить никого из родственников. Сейчас на конференции Станислав Маркович сказал, чтобы всех «непрофильных» срочно перевели или выписали и больше к нему за разрешением на госпитализацию не подходили. Возможно, будет министерская проверка. А я только собрался маму в кардиологию положить.

По негласной традиции члены семей сотрудников могли лечиться в госпитале с согласия начальника.

— Может, все быстро уляжется? — предположил Данилов.

— Куда там! — вздохнул Роман Константинович. — Дай бог, чтобы в будущем году все вернулось на круги своя, если, конечно, еще кто-нибудь не отличится. Вы представляете, какой это прокол? Не новичка на испытательном сроке взяли с поличным, а давно работающего сотрудника! Думаю, что одной проверкой не обойдется. Сначала перетрясут весь госпиталь, выявляя тех, кто консультируется или лечится не по назначению, а потом начнут копать глубже.

— А с мамой вашей что-то серьезное? — спросил Данилов.

— Да нет, не так уж чтобы. Терапию надо откоррегировать, заодно и провериться. В общем-то в седьмой больнице ей то же самое сделают, только у нас условия лучше, в коридоре лежать не придется, и я каждый день рядом. Она четыре года назад полежала в седьмой недельку, да и выписалась под расписку. Ничего так больница, на уровне, но два дня в коридоре пролежать пришлось, пока в палате место не освободилось, а потом соседки попались не самые приятные — маразматическая бабулька, какая-то сектантка и сторонница уринотерапии, которая на глазах у всей палаты разливала свою мочу по бутылочкам и пила ее. Согласитесь, мало приятного.

— Мало.

— А у нас хоть можно рассчитывать на нормальных соседей. Да и отношение другое, как-никак все мы здесь — одна большая семья. Но вот видите, как получилось… Ладно, хватит о личном, давайте о деле. Из кардиореанимации нам переведут больного Осипова, который поступил к ним позавчера с острым инфарктом, но инфаркт не подтвердился. Нонна Тимофеевна с Денисом Кирилловичем сослались на великую перегрузку блока — аж целых семь человек, представляете? — и спихнули его к нам для дообследования, чтобы хотя бы понять, в какое отделение его потом отправить.

— Что тут думать, этому еще в институтах учат: «не знаете, куда класть, — кладите в терапию».

— Скорее всего мы так и сделаем, — согласился начальник отделения. — Понаблюдаем его сутки, покажем еще раз невропатологу, пусть окончательно определяются с корешковым синдромом, да и переведем. Только учтите, Владимир Александрович, что Осипов этот страшный зануда. Как сказал Денис Кириллович — мозгососущая пиявка.

Денис Кириллович не преувеличивал. Осипов, бывший сотрудник Центрального архива внутренних войск, начал «грузить» Данилова с первой же минуты знакомства.

— Я сейчас на пенсии и поэтому занимаюсь несколько другим делом — частной обывательской историей. — Говорил Осипов быстро, точно боясь, что его перебьют или остановят, проглатывая окончания слов. — Выискиваю в архивах разные факты, касающиеся людей, живших когда-то, обычных, ничем не примечательных людей. Хотя нет, что я говорю, обычных людей не бывает, каждый индивидуален и непременно, в чем-то талантлив…

— Да, конечно, каждый человек в чем-то талантлив, — согласился Данилов. — А что вас сейчас беспокоит, Евгений Алексеевич?

— Маленькая пенсия, — пошутил Осипов. — На жизнь кое-как хватает, а на приятные излишества — уже нет. Вот недавно был я в Великом Новгороде и по знакомству порылся в тамошних архивах. Нашелся там дневник купца второй гильдии Анисимова. Купец как купец, ничего примечательного. В дневнике больше про дела писал, то купил, то продал, за это задаток дал…

— Пожалуйста, не разговаривайте. — Данилов прижал к груди пациента головку фонендоскопа и выслушал сначала сердце, а затем легкие. — Спасибо.

— И вдруг попадается мне запись такого свойства, — продолжил Осипов. — Пишет купчина, что когда он был мальцом, то часто баловался, за что ему грозили поркой. Так для того, чтобы порки избежать, он старался отца своего развеселить, потешить. Набрал на чердаке разного хлама, смастерил из него подобие доспехов античного воина…

— Здесь не болит? — поинтересовался Данилов, нажимая на объемистый живот.

— Нет, не болит, щекотно только. Так вот, изображая перед разгневанным отцом олимпийских богов, Анисимов умудрялся не только избежать порки, но и заработать денежку — двугривенный, а то и полтину…

— Ноги у вас не отекают?

— Только если в обуви весь день проходить, — ответил Осипов и снова заговорил о своем: — Получается, что пропал в нем хороший актер! Вот как бывает. Люблю я это занятие — старье ворошить, увлекательное оно и познавательное.

Когда Данилов наконец-то закончил осмотр, Осипов умоляюще посмотрел на него и попросил:

— А нельзя ли меня переложить на другое место?

— А чем вам это не угодило? — ответил вопросом на вопрос Данилов. — Если лежать неудобно, то можно изголовье поднять…

— Мне бы желательно, чтобы с соседом можно было общаться, — пояснил Осипов, косясь на соседа справа, подключенного к аппарату искусственной вентиляции легких.

— К сожалению, это невозможно, — развел руками Данилов. — Да и вообще громкие разговоры в реанимационном отделении не приветствуются.

— Радио нельзя, телефон нельзя, поговорить нельзя, — сварливо заметил пациент. — Что же можно?

— Лежать и думать о хорошем, — улыбнулся Данилов. — Один-два дня можно ведь потерпеть, не так ли?

— Постараюсь, — буркнул пациент. — А вы сами, доктор, историей интересуетесь?

— Интересуюсь, Евгений Алексеевич, но только во внерабочее время, — на слове «внерабочее» Данилов сделал ударение.

Евгений Алексеевич намек понял. Во всяком случае, больше с умными посторонними разговорами не приставал.

День прошел нормально — двух человек Данилов перевел в отделение, одного взял из первой терапии. Вообще-то по госпитальным понятиям пациентов с подозрением на тромбоэмболию легочной артерии полагалось вести в блок кардиореанимации, поскольку это заболевание относится к сердечно-сосудистым и порой его можно спутать с инфарктом. Но до блока из первой терапии было ехать вдвое дальше, а случай был как раз из таких, когда каждая минута могла стать роковой.

Процесс доставки «отяжелевших» пациентов различных отделений в реанимацию был отработан в госпитале идеально — помощь на месте с установкой катетера, кубитального или подключичного, транспортировка в сопровождении врача и медсестры. Данилову еще во время интернатуры приходилось несколько раз сталкиваться с тем, что пациента, которому резко поплохело, просто перекладывали с койки на каталку и везли в реанимацию, не оказав ему никакой помощи, если не считать таковой измерение артериального давления. Реаниматологи говорили об этом на больничных конференциях, главный врач или кто-то из его заместителей орал на палатных или дежурных врачей, те виновато разводили руками и в оправдание говорили одно и то же: «Мы старались доставить больного в реанимацию побыстрее».

Быстрая доставка — дело хорошее, но очень часто лучше прямо на месте сделать пару инъекций или поставить капельницу и после этого везти в реанимацию. В конце концов, существует общее правило, согласно которому экстренная медицинская помощь, в том числе и реанимационное пособие, должна оказываться немедленно, на месте. А то ведь пока в реанимационное отделение или в блок доставишь… Порой процесс срочной транспортировки может занять минут десять. Переложили, повезли до лифта, дождались, вкатили, доехали, выкатили, провезли по переходу между корпусами, снова лифт…

Тромбоэмболия, будь она массивной или нет, всегда чревата сюрпризами — различными осложнениями, а в восемьдесят два года — и подавно. Заглянув в историю болезни — нет ли у деда противопоказаний, например язвенной болезни желудка или двенадцатиперстной кишки, Данилов ввел в подключичный катетер первую, ударную порцию гепарина. Посмотрел на набухшие шейные вены, прощупал нижний край печени и подумал, что правожелудочковая недостаточность, то есть резкое снижение работоспособности правого желудочка, еще доставит сегодня хлопот.

— Лазикс? — спросила-напомнила медсестра.

— Нет, обойдемся пока без диуретиков. — Данилов считал, что медсестра как помощник врача должна не тупо выполнять распоряжения, а понимать, что и почему она делает, — они обвалят давление окончательно и, боюсь, как бы не навсегда. Полечим пока допамином…

Когда Данилов подошел к посту за историей, Наташа ткнула пальцем в верхний правый угол титульного листа, где красным карандашом была написана буква «П».

— Он — платный, Владимир Александрович.

В госпитале могли лечиться не только сотрудники МВД и члены их семей, но и совершенно посторонние люди, заплатившие за свое лечение. Охотников находилось довольно много, одни ложились в госпиталь, чтобы попасть в руки определенных врачей, другим нравились условия. Один день пребывания в стационаре обходился желающим от полутора до двух с половиной тысяч рублей в зависимости от «разряда» палаты — одно-, двух- или трехместной. За операции приходилось доплачивать отдельно, в зависимости от ее сложности, но все равно суммы выходили не запредельные. «Только в Москве сутки пребывания в хорошем многопрофильном стационаре могут стоить дешевле, чем в третьеразрядной гостинице», — шутил начальник госпиталя, и правды в его шутке было очень много.

Данилову еще не приходилось лечить «платных» пациентов, поэтому он спросил у медсестры:

— Наташа, это что-то меняет? Или родственникам придется доплачивать, потому что койко-день в реанимации стоит дороже, чем в терапии?

— Доплачивать им, скорее всего, придется, потому что лежать ему теперь придется дольше.

— А если они не доплатят?

— Тогда по условиям договора его переведут на долечивание в городскую сеть. После того как он станет транспортабельным. Я хотела предупредить, что его родственников лучше сразу отправлять общаться к Роману Константиновичу, чтобы зря вас не «грузили».

— Меня может пугать состояние пациента, — понизив голос до шепота, ответил Данилов, — а не общение с его родственниками.

Начальника отделения на месте не было — его срочно вызвали к начмеду. Вернувшись и осмотрев переведенного пациента, он сказал Данилову почти то же самое.

— Родственникам Соколовского не давайте никаких прогнозов, даже с оговорками! Направляйте ко мне, так всем спокойнее будет. Не люблю я «платных» в реанимации, с ними скандалов много. Начинается с «мы вам не за это деньги платили…» и заканчивается «а почему все дежурные врачи дают нам разную информацию?».

Дежурные реаниматологи дают родственникам разную информацию о состоянии пациентов не из-за вредности или тупости, а только потому, что от суток к суткам состояние претерпевает изменения, становясь лучше или хуже. Только и всего, но если захотеть, то во всем можно усмотреть злой умысел.

— …по мне, так лучше генерала лечить, чем «платного»! — продолжил Роман Константинович. — Подводных камней больше.

«Скоро привезут генерала», — подумал Данилов.

Примет, связанных с дежурствами, существует великое множество, все и не перечесть. Но есть среди них главные, можно сказать — основополагающие. Например, ни один дежурный врач, если, конечно, он не зеленый новичок, не скажет до сдачи дежурства фразы: «Ну, на сегодня я, кажется, все закончил!» — даже если до конца дежурства осталось всего ничего. Стоит только высказаться подобным образом, как хлопот тут же прибавится, причем изрядно, а смена опоздает. Короче говоря, не говори «гоп», пока не перепрыгнул через сдачу дежурства. Никогда не стоит писать впрок выписки и переводные эпикризы, даже если выдалось свободное время, которое буквально нечем убить. Написанный переводной эпикриз придется выбрасывать и писать вместо него посмертный.

Можно пожелать врачу хорошего или спокойного дежурства, это нормально, в рамках стандартной вежливости, но упаси бог пожелать ему вечером «спокойной ночи». Можно вместо «спасибо» услышать нечто заковыристо-нецензурное. И поделом — нечего «глазить» остаток дежурства, ведь после такого пожелания ночь спокойной никогда не будет.

Праотец Ной взял в свой ковчег каждой твари по паре, дав начало закону парных случаев, который, к сожалению, распространяется только на плохое, обходя вниманием хорошее. Получил в свое дежурство покойника? Готовься — на следующем получишь второго. И так далее…

Тот, кто просит коллегу поменяться с ним дежурствами, непременно будет дежурить тяжелей обычного. В свою очередь тот, кто пошел навстречу и согласился поменяться, будет дежурить хорошо, спокойно. Доброе дело никогда не остается без воздаяния.

Говорить, что вместо того лучше получить это, тоже не рекомендуется, даже если дежуришь не ты, а твой подчиненный. Рабочее «счастье» у вас общее, и в эти сутки непременно поступит «это», да такое, что с «тем» и сравнивать нельзя будет. Молчание — оно, знаете ли, не только золото, но еще и спокойствие. Как на дежурстве, так и вообще, лишний раз гневить судьбу не стоит.

Генерал поступил в первое реанимационное отделение спустя каких-то полчаса после ухода начальника. «Скорая» взяла его прямо из служебного кабинета, расположенного в здании Министерства внутренних дел. Работал человек, проводил совещание с подчиненными, да вдруг, потеряв сознание, обмяк в кресле…

Генерал был замечательно рыж. Негласное, но широко распространенное в медицинской среде мнение о том, что люди, имеющие рыжие волосы от природы, более подвержены всяческим осложнениям и реакциям, нежели все остальные, Данилов не разделял. Он считал, что просто все «геморрои» с рыжими пациентами запоминаются сильнее, ввиду их исключительности, только и всего.

К моменту поступления в реанимацию генералу лучше не стало. В сознание он так и не пришел, дышал тяжело, шумно, зрачки разной величины, лицо красное, на лбу испарина, сердцебиение учащенное… Артериальное давление бригада «Скорой» снизила до ста сорока на восемьдесят пять, других успехов добиться не удалось.

— Думали — не довезем, — тихо сказал врач «Скорой», косясь на сопровождающего с погонами подполковника.

— Ваше счастье, — ответил Данилов.

Сопровождающий подполковник оказался дисциплинированным и понятливым. В отделение не лез, с вопросами не приставал, сообщил Наташе данные больного — имя, должность, номер домашнего телефона — и остался в коридоре ждать, что ему скажут.

В том, что у генерала нарушение мозгового кровообращения, то есть инсульт, сомнений практически не было. Скорее всего, инсульт был геморрагическим, то есть кровоизлиянием в мозг, но для уточнения и подтверждения диагноза Данилов с помощью Наташи уложил генерала на бок и сделал ему спинномозговую пункцию. Полученную кровянистую жидкость сразу же отправил в лабораторию. Красный оттенок не только подтверждал диагноз геморрагического инсульта, но и свидетельствовал о том, что кровоизлияние в мозговую ткань сочетается с кровоизлиянием в полости мозга, заполненные спинномозговой жидкостью. Больше масштаб кровоизлияния — больше проблем, тяжелее течение, выше риск развития всяческих осложнений.

Спустя час, когда подключенный к монитору генерал лежал под капельницей, подполковник ушел, получив от Данилова краткий отчет о состоянии начальника и от Наташи — пакет с генеральскими кителем и совсем не форменными полуботинками, а Данилов заполнял генеральскую историю болезни и ждал дежурного невропатолога, вызванного на срочную консультацию. В отделение явилась целая делегация — начмед Борис Алексеевич, начальник неврологического отделения Котельников и дежурный невропатолог Михальченко. Начмед выглядел уставшим — «как вы все меня достали!» ясно читалось у него на лице; Котельников, усердно изображавший делового и энергичного руководителя, держался по обыкновению бодро, а Михальченко, которому до пенсии оставалось меньше года, хранил невозмутимое спокойствие.

Делегация, изрядно напугав Наташу, сразу же проследовала к койке, на которой лежал генерал. Туда же подошел и Данилов с еще недописанной историей болезни в руках.

— Доложите! — велел начмед. — И поподробней.

Данилов начал докладывать. Когда он сказал о том, что спинномозговая жидкость отправлена в лабораторию, его тут же перебил Котельников:

— Кто делал пункцию?

— Я, — довольно сильно удивившись подобному вопросу, ответил Данилов и добавил: — Больше некому, Роман Константинович свое на сегодня отработал.

— А вы его разве не вызвали? — нахмурился начмед.

— Нет. А что — надо было вызвать? — спросил Данилов.

— Разумеется! — немного раздраженно ответил начмед, словно недовольный тем, что ему приходится объяснять сотруднику очевидные вещи. — Во-первых, у вас непростой больной, причем тяжелый…

«Скажи уж проще — высокопоставленный», — подумал Данилов, любивший называть вещи своими именами.

— …а во-вторых, разве вам хочется одному за все отвечать?

— Да я в общем-то привык. — Данилов пожал плечами. — На каждом дежурстве за все отвечаю.

— Дежурство дежурству рознь, — строго заметил начмед.

— А почему вы сами сделали пункцию? — встрял Котельников. — Почему не подождали меня?

«Может, вы и дневники за меня писать будете?» — хотел спросить Данилов, но ситуация не располагала к остроумию, и потому он ответил:

— Я и предположить не мог, что для люмбальной пункции реаниматолог должен вызывать начальника неврологического отделения!

— Вы не учитываете нашей специфики, — сказал начмед. — Бывает так, что класть за веко глазную мазь приходит начальник офтальмологического отделения, а не медсестра…

«А подтирать задницу — ведущий проктолог!» — мысленно продолжил Данилов.

— …короче говоря, все зависит от конкретной личности…

«Скорее — от должности этой самой личности».

— …и впредь в подобных случаях вызывайте своего начальника отделения, а профильные манипуляции оставляйте специалистам…

«А я что, не специалист?»

— …и меня конечно же не забывайте ставить в известность!

Данилов скосил глаза на историю болезни, чтобы прочитать, в какой должности работает пациент. На эту строчку он в спешке не обратил внимания, поскольку с профессиональными вредностями и так все было ясно. Чиновник — малоподвижный образ жизни плюс систематические нервные перегрузки.

Генерал оказался заместителем начальника департамента. Данилов попробовал представить, что бывает, когда в госпиталь попадает кто-то повыше должностью. Общий аврал, свистать всех наверх и так далее? Внутривенные инъекции делает начальник первой хирургии, внутримышечные — начальник второй, катетеры устанавливает начальник отделения эндоскопии, к монитору подключает начальник физиотерапевтического отделения, кардиограмму снимает начальник отделения неотложной кардиологии, а анализ крови берет начальник лаборатории? Что ж, если загрузить все отделение высоким начальством, то дежурному реаниматологу останется только дневники в историях болезни писать да о состоянии пациентов докладывать.

— Я хочу осмотреть место пункции, — сказал Котельников.

Он, Данилов и Михальченко осторожно перевернули пациента на бок.

Место пункции Котельников осматривал внимательно, сняв закрывающую его повязку и склонившись к самой спине пациента. Данилов подумал о том, что если бы на пациенте не было памперса, осмотр явно был бы покороче. Да и какой смысл осматривать измазанную йодом кожу или место прокола? Видно же, что пункция сделана в положенном месте по серединной линии между третьим и четвертым поясничными позвонками, где риска повреждения спинного мозга нет. Чего еще рассматривать на спине, пусть даже и генеральской? Данилову стало смешно — уж если начинать осмотр пациента, то не с места пункции.

— Я пойду. — Начмед озабоченно посмотрел на часы. — Николай Николаевич, как закончите, отзвонитесь мне на мобильный.

— Сразу же отзвонюсь, — заверил Котельников.

Начмед обернулся к Данилову:

— А вы, Владимир Александрович, все же вызовите Максимушкина. Прямо сейчас. Пусть приедет, посмотрит больного и отзвонится мне. На мобильный.

В эпоху бейджиков руководству уже не надо запоминать, как зовут того или иного сотрудника, ведь на нем все написано.

— Хорошо, Борис Алексеевич.

Данилов ушел в ординаторскую, а начмед проследовал на выход.

Роман Константинович звонку Данилова не обрадовался.

— Вот тебе номер! — с досадой сказал он. — Только домой доехал и изволь тащиться обратно по пробкам! Ладно, выезжаю. Котельникову передайте, что все, что он захочет сказать мне, можно сказать вам.

Котельников, закончив осмотр, сказал немного:

— Мы будем наблюдать в динамике, но если что, вызывайте сразу.

И сразу ушел, оставив Михальченко делать запись в историю болезни. После его ухода Михальченко немного оживился, подмигнул Данилову, сказал комплимент Наташе и, усевшись рядом с ней на посту, раскрыл историю и заскрипел ручкой по бумаге. Нажим у него был очень сильный — еще чуть-чуть и бумага не выдержала бы, начала рваться.

Данилов начал обход. Когда он его закончил, Михальченко все продолжал писать. Правда, уже писал не в истории болезни, а расписывал на отдельном листе бумаги шпаргалку для сестер — когда и что следует делать. Шпаргалку, надо сказать, совершенно ненужную, дублирующую лист назначений, в котором и так все написано. «Изображает старание», — усмехнулся Данилов.

— Загляну к вам через два часика, — сказал перед уходом Михальченко. — Понадоблюсь раньше — зовите, прилечу!

— Какой смысл дергать вас экстренно? — спросил Данилов. — Реанимационное пособие мы и сами окажем, нам как бы не впервой.

— Некоторые процессуальные действия носят выражено ритуальный характер. — Михальченко обнажил в улыбке желтые прокуренные зубы. — Раз уж такой пациент да с нашим диагнозом, то нам здесь дневать и ночевать. Не мы придумали эти правила, не нам их и нарушать. Зовите, вместе мы сила!

— Позовем, — пообещал Данилов, предпочитавший работать без зрителей.

Вернувшийся Роман Константинович долго читал историю болезни, а осмотр провел бегло, за пару минут.

— Ну, и что мне теперь делать? — вслух подумал он, переговорив из ординаторской по мобильному с начмедом.

— Езжайте домой, — предложил Данилов.

— А смысл? Вдруг ему хуже станет? Я же так до утра и буду ездить туда-сюда. Родственники не приходили?

— И не звонили даже. Не иначе, как с Борисом Алексеевичем общаются, — предположил Данилов.

— Не иначе. — Роман Константинович согласно кивнул. — Согласно иерархии… Ладно, я попробую немного поспать в кабинете. Если что — зовите.

— Если он ухудшится, то мне будет некогда с ним заниматься — столько народа надо срочно вызывать…

Роман Константинович улыбнулся, но как-то не очень весело.

— Это вы еще полного Марлезонского балета не видели, Владимир Александрович. Когда пациент кладется в бокс, к нему приставляется индивидуальный сестринский пост и каждые пятнадцать минут звонят оттуда, — последовал тычок указательным пальцем в потолок, — и справляются о состоянии. Впору еще одну сестру на телефон сажать, чтобы всем докладывала.

— А откуда сестер берете?

Данилов знал, что в отделении всего пять медсестер, если считать и старшую. Постовые сестры по совмещению выполняли санитарскую работу во время дежурства. Единственная «штатная» санитарка Серафима Васильевна, тихая, незаметная, но весьма расторопная, работала с восьми утра до шестнадцати тридцати.

— Выкручиваемся, график уплотняем, Люба дежурства берет, из хирургической реанимации кого-то на недельку могут подкинуть в рамках взаимопомощи по распоряжению начальника госпиталя. Кстати, Борис Алексеевич не интересовался, почему вы генерала в бокс не положили?

— Нет, не интересовался. Я, признаться честно, об этом и не подумал, да и мало ли что. Здесь он на виду, и подскочить быстрее можно…

— Ну, раз не интересовался, значит, и не надо. Пойду, не стесняйтесь меня беспокоить…

Около полуночи высокопоставленный пациент выдал остановку дыхания. Трубку в трахею поставила еще бригада «скорой помощи», а включенный аппарат искусственной вентиляции легких благодаря предусмотрительности Данилова стоял наготове слева от койки. Подключив пациента к аппарату и убедившись, что он дышит как полагается, Данилов вызвал Михальченко и разбудил начальника отделения. Раз уж люди просили, как их не уважить.

— Конец — это только начало… — обронил Роман Константинович, глядя на то, как ритмично поднимается и опускается грудная клетка пациента.

— Что вы имеете в виду? — спросил Данилов.

— Пойдемте в ординаторскую, — не ответив на вопрос, пригласил Роман Константинович, — очень чаю крепкого захотелось…

В ординаторской он первым делом налил в чайник свежей воды из-под крана, включил его и только тогда сказал:

— Его конец, который представляется мне довольно скорым, будет знаменовать начало наших проблем. Историю непременно возьмет на проверку начальник госпиталя и непременно найдет в ней какие-нибудь огрехи, за которые я получу выговор. Плавали, знаем. А может быть, одним разбором у начальника дело не ограничится. Вы уж пишите его историю столь же тщательно, как Леонардо да Винчи свою Джоконду. Чтобы все было досконально и обоснованно. Биохимию самую развернутую и все остальное, что только можно, тоже…

— Включая и колоноскопию?[8] — пошутил Данилов, не любивший и не понимавший такого метода страховки своей задницы от приключений, как назначение максимально возможного количества обследований.

Обследовать надо с умом, считал он, соответственно диагнозу и состоянию. Зачем делать то, от чего не ждешь никакой пользы? Данилов считал, что подобная «деятельность» бессмысленна и заниматься ею уважающему себя врачу просто позорно.

— Вы что, смеетесь?! — возмутилась пришедшая на смену Данилову Половникова. — Передаете мне одних кандидатов? Да я же замучаюсь писать посмертные эпикризы!

«Кандидатами» в отделении было принято называть потенциальных покойников, тех, кого несмотря на все старания уже вряд ли получится спасти. С одной стороны, врач должен бороться за жизнь своих пациентов до последнего, а с другой — профессионализм позволяет делать довольно достоверные прогнозы.

— Может, еще всех по смене передашь, — сказал начальник отделения. — Тут бабушка надвое сказала.

— Бабушка, может, и сказала, но это к делу не относится! — огрызнулась Половникова. — Я прямо с вечера чувствовала…

Роман Константинович не стал уточнять, что чувствовала Половникова (и так было ясно, что ничего хорошего она почувствовать не могла), и ушел на пятиминутку.

Данилов двинулся было за ним, но вспомнил, что он теперь «налаживает отношения», и на минуту задержался около Половниковой.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал он.

— Надо непременно добавлять: «такой свежей и цветущей»! — ответила Половникова, не то намекая на неискренность комплимента, хотя выглядела она и впрямь хорошо, не то побуждая Данилова развить тему дальше.

Развивать тему Данилову не хотелось.

— Кстати, не все наши пациенты так уж и плохи, — сказал он. — Например, Осипов — сохранный и весьма общительный дядечка. Интересуется историей, с удовольствием рассказывает всякие байки из прошлого. Так что — рекомендую.

— Я интересуюсь только династией Романовых, — ответила Половникова.

Данилов поспешил уйти на конференцию, чтобы не поинтересоваться, а не причисляет ли Галина Леонидовна себя к потомкам.

Утренние конференции в Федеральном госпитале МВД проходили в сугубо рабочей обстановке. Данилов сразу же заметил, что на новом месте работы, в отличие от всех предыдущих, никто не выяснял отношений с коллегами на конференциях, не оправдывался, перекладывая свою вину на других, не спорил и не доказывал. Допускались лишь прения организационно-профессионального характера — куда именно положить того или иного пациента, какой диагноз выставить. Все происходило по-деловому, без эмоций, чувствовалось, что начальник госпиталя не любит ненужной болтовни.

Данилов ожидал каких-то дополнительных вопросов по поводу генерала с геморрагическим инсультом, но вопросов не было. Только после того, как Данилов отчитался, начмед посмотрел на начальника неврологического отделения, а тот в ответ кивнул головой — помню, мол, держу под контролем.

— Есть у меня мечта, — едва слышно прошептал Роман Константинович, когда Данилов после отчета сел на свое место в зале, — чтобы в нашей системе создали специальный госпиталь для генералов, хотя бы на базе нашего загородного филиала. Просто заветная мечта.

— Хотите лечить только генералов? — так же тихо спросил Данилов.

— Наоборот! — Роман Константинович округлил глаза и придал лицу испуганное выражение. — Чем пациент проще, тем врачу легче.

В отделении их взорам предстала чудная картина. Пациент Осипов, полный сил после девятичасового сна (Данилов назначил ему на ночь снотворное), придерживал за полу халата стоящую у его койки Половникову и упоенно вещал:

— В двадцатилетнем возрасте Горацио Нельсон получил в свое управление первое судно, и очень скоро ему представился превосходный случай проявить себя. Он служил в Вест-Индии, где американские суда вели контрабандную торговлю с английскими колониями на Карибах без уплаты таможенных пошлин и сборов…

Лицо Половниковой выражало безграничную тоску, чувствовалось, что Осипов уже успел ей надоесть хуже горькой редьки.

— …Нельсон взялся наводить порядок и арестовал несколько американских торговых кораблей, чем восстановил против себя всех…

— Таможенные пошлины надо платить, тут двух мнений быть не может, — вмешался Роман Константинович. — Только я вынужден прервать вашу беседу, поскольку сейчас мы начинаем обход. Прошу пока всех в ординаторскую.

— Я вам потом доскажу, Галина Леонидовна, — пообещал Осипов, отпуская Половникову.

Половникова улыбнулась ему, но в ординаторской тихо взвыла:

— Дайте кому-нибудь яду, мне или ему! Я не выдержу! Этот Осипов из тех зануд, которым проще отдаться, чем объяснить, что ты его не хочешь. Рома, давай его сегодня переведем, а? Он мне уже весь мозг высверлил…

— Посмотрим по обстоятельствам, — ушел от прямого ответа начальник отделения, просматривая истории болезни и раскладывая их по степени тяжести.

Если состояние всех пациентов было примерно одинаковым, то обход делался «от двери», то есть начинался с ближней к двери койке. Если состояние существенно разнилось, то начинали с самых тяжелых, требующих максимального внимания.

Выйдя из ординаторской, Данилов увидел, что Осипов нашел новую жертву, то есть новую слушательницу — санитарку Серафиму Васильевну, протиравшую шваброй пол неподалеку от его койки.

— Престол Александру достался неожиданно, причем при очень трагических обстоятельствах, — рассказывал он, — после того как заговорщиками, пробравшимися в Михайловский замок, был убит его отец, император Павел Первый. Благословил Александра на царство граф Пален, генерал-губернатор Санкт-Петербурга, тоже участвовавший в заговоре. Он сказал ему: «Государь, довольно быть ребенком, ступайте царствовать…»

Увлеченный рассказчик всегда найдет своего слушателя.

Глава десятая

ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНОЕ ДЕЖУРСТВО

— Когда государство от тебя что-то хочет, оно называет себя Родиной, разве не так?

Данилов никогда еще не видел Кочерыжкина таким благодушным. Хотя с чего бы дежурному врачу быть в плохом настроении, если в отделении лежат всего два человека, да и те готовятся к переводу?

— Наверное, так, — ответил Данилов, совершенно не понимая, к чему клонит Кочерыжкин.

— А вы, Владимир Александрович, как видите свое будущее?

«Чем дальше, тем чудесатее и чудесатее, — подумал Данилов. — При чем тут мое будущее?»

— Будущее мое мрачно, — ответил он. — После такого идеального дежурства, как ваше, непременно будет обвал поступлений. То есть завалят меня по самое не могу.

— Я в более широком смысле. Вы погоны надевать не собираетесь?

— Нет.

Данилова никогда, даже в подростковом возрасте, не манила военная служба. Пример некоторых знакомых, поступивших после окончания школы в военные училища и через несколько лет службы сваливших обратно на гражданку, тем более не располагал к мыслям о погонах.

— И напрасно не собираетесь, — заметил Кочерыжкин. — В нашей системе это весьма способствует карьерному росту. К тому же сотрудникам нашего госпиталя можно, поступая на службу, не загреметь абы куда, а остаться здесь же, только уже в другом качестве. А если пару раз побывать в горячих точках, то быстрое продвижение по службе обеспечено. Один мой однокурсник, перешедший из психиатров в психологи, благодаря трем командировкам уже полковником стал.

— А вы сами чего мешкаете? — Данилов представил вальяжного Кочерыжкина в военной форме, стоящим навытяжку перед старшим по званию. — Или вас карьера не привлекает?

— Карьера, может, и привлекает, — вздохнул Кочерыжкин, — только у меня жена, дети, гипертония… Поздно уже рыпаться. Да и связи все в гражданской медицине, а не в военной. А без связей особо никуда не выдвинешься. Вы-то помоложе меня будете, вам еще есть смысл. Иначе вы выше начальника отделения никогда не подниметесь.

— Я не уверен, что захочу стать даже начальником отделения, — честно, нисколько не притворяясь, ответил Данилов. — Мне это как-то… невкусно.

— Начальником отделения, может, и невкусно, — согласился Кочерыжкин, — а вот начальником госпиталя очень даже вкусно. Не говоря уже о чем-то более высоком. Неужели не мечтаете?

— Не мечтаю. — Данилов поспешил перевести разговор в деловое русло: — У нас оба планируются сегодня на перевод?

— Оба, оба, — кивнул Кочерыжкин. — А вот насчет того, что не мечтаете, позвольте вам не поверить. Любой мужчина, хотя бы и подсознательно, стремится сделать карьеру, это в нем заложено на генетическом уровне.

— Может, и заложено, но мне не очень нравится манипулировать людьми и отвечать за чужие ошибки, поэтому я и не склонен делать карьеру.

— Пожалеете потом, но будет поздно, — предсказал Кочерыжкин.

— Жизнь немыслима без сожалений об упущенных возможностях, — улыбнулся Данилов. — Всегда кажется, что если бы можно было переиграть, то…

— Я бы пошел не в медицинский, а в Плехановку. — Лицо Кочерыжкина приобрело мечтательное и оттого немного простоватое выражение. — Пока учился, обзавелся бы связями, а потом занялся бы финансами и аудитом… Глядишь, сейчас мог бы и собственный банк иметь, чем черт не шутит?

«Ну, для того чтобы сделать из тебя банкира, всем чертям пришлось бы шутить очень и очень долго», — подумал Данилов.

— А можно бы было по чиновничьей стезе пойти, — продолжил Кочерыжкин. — Окончить академию управления и… Власть, положение, взятки, откаты, дом в Испании, кругленькие суммы в зарубежных банках… Как ни крути, а чиновником быть хорошо. А мог бы и литератором стать…

Кочерыжкин явно задумал поразить Данилова многогранностью своих талантов.

— …я же стихи писал, и, как все говорили, неплохие. Даже поэт Слимановский их хвалил. Вот послушайте…

«Хоть бы начальник скорей пришел», — подумал Данилов, глядя на настенные часы. Участвовать в импровизированном поэтическом утреннике, да еще в качестве единственного зрителя, ему совсем не хотелось. Проклятая привычка приходить на работу пораньше!

Кочерыжкин встал в картинную позу — левая рука уперта в бок, правая протянута вперед, подбородок вскинут, расстегнутый мятый халат изображает мантию, и начал декламировать. Как и положено — с подвыванием.

Хочу собрать мгновенья редких встреч

И нанизать на нить воспоминаний,

Поднять из рук твоих упавший меч

И им избавить землю от страданий.

Отраду нахожу я лишь в борьбе

И лицемерных слез не лью при этом.

Я знаю, лучший памятник тебе —

Очищенная в пламени планета…

Закончив декламацию, постоял, словно ожидая аплодисментов, но не дождался (на столь большое притворство и такую грубую лесть Данилов не был способен) и сел на диван.

— Начало вроде бы романтическое, а дальше почему-то воинственно, — сказал Данилов, чтобы хоть как-то выразить свое отношение к услышанному, не давая никаких оценок.

— В юности я был радикалом, — гордо заявил Кочерыжкин. — Но стихи ведь неплохие, правда? Я вам как-нибудь под настроение из итальянского цикла почитаю. У меня про Верону есть такое чудное стихотворение, сплошная энергетика, голый драйв…

У Гумилева был итальянский цикл, у Блока был, так чем же хуже Ростислав Кочерыжкин? Никак нельзя ему без итальянского цикла. «Константиныч, поторопись!» — взмолился Данилов, думая о том, что всякое притворство, независимо от мотивов, всегда наказуемо. Назвался груздем, то есть стал приветливее с Кочерыжкиным — изволь лезть в кузов и слушать там итальянский цикл. А там еще может подтянуться французский, крымский, персидский или еще какой. Например — подмосковный.

Провидение сжалилось над Даниловым — не прошло и минуты, как на пороге появился начальник отделения.

— Пятиминутку сегодня можно и не проводить, — сказал он. — Ростислав Александрович, Казначеев и Подвысоцкий без сюрпризов?

— Без, Роман Константинович, — ответил Кочерыжкин. — Спали всю ночь сном праведных. Ждут перевода.

— Переводить пока воздержимся, — сказал Роман Константинович.

— Но мы вчера вроде…

— Слава, я не хочу оставлять отделение пустым! Нам потом два года будут вспоминать, какие мы бездельники, да и как-то это ненормально — совершенно пустое отделение… Если до двух часов кто-нибудь поступит — переведем их, нет — так полежат еще сутки. Можно разрешить им вставать, самостоятельно ходить в туалет…

— Подвысоцкий требует свои зубы, — напомнил Кочерыжкин.

В реанимации нельзя находиться со съемными зубными протезами, которые могут помешать реанимационным мероприятиям — интубированию, то есть установке дыхательной трубки в трахею и последующей искусственной вентиляции легких.

— Пусть родственники принесут ему его зубы, я разрешаю. Казначеев ничего не хочет?

— Только в отделение, а то у нас в домино играть не с кем. — Кочерыжкин хихикнул. — И телевизора нет. Кстати, коллеги, вы заметили, что если судить по фильмам, то в Штатах телевизоры есть даже в реанимации? И я считаю, что это правильно…

— Скажи об этом Станиславу Марковичу, — посоветовал Роман Константинович. — Глядишь, он и расщедрится.

— Ага! — скривился Кочерыжкин. — Я один раз сказал, что нам в ординаторскую нужен более удобный диван…

— А Станислав Маркович на это заявил, что для отдыха и этот диван хорош, а другими делами на работе заниматься не надо. — Роман Константинович подмигнул Данилову. — Так и остались мы при старом диване.

— Я не знаю, на что вы намекаете, — надулся Кочерыжкин, — но когда сильно устаешь, то хочется расслабиться, а на этом диване расслабиться совершенно невозможно…

— А еще он ужасно скрипит, — добавил Роман Константинович и вышел из ординаторской.

Кочерыжкин окончательно обиделся и ничего отвечать не стал. Застегнул халат, поправил перед висевшим над раковиной зеркалом колпак и ушел на конференцию.

Данилов открыл окно, включил чайник и решил, что сегодня он не пойдет на свой предварительный обход до возвращения с конференции начальника. В отделении всего два человека, и оба они знакомы ему еще с прошлого дежурства. Можно и побездельничать немного, пока есть такая возможность, ведь после очень спокойного дежурства всегда бывает очень беспокойное.

Предчувствие, точнее — знание жизни, не обмануло. Для начала из неврологии перевели молодую женщину, находившуюся в эпилептическом статусе.[9]

— Третью неделю не можем разобраться, — пожаловался Данилову и Роману Константиновичу начальник неврологического отделения Котельников. — Анамнез не отягощен, год назад без всякой видимой причины начались необычные судороги, которым поначалу не придавала значения. Потом забеспокоилась, сходила к невропатологу, та направила к нам. Как только ее ни обследовали, в том числе и на томографе, но ничего не нашли. Криптогенная эпилепсия…[10]

— Ни травмы в анамнезе, ни опухоли, ни наркомании — и вдруг появляются эпилептические припадки? — усомнился Роман Константинович.

— Отец — подполковник с Петровки, — ответил Котельников, — семья вроде приличная, не маргиналы какие-нибудь, за знакомства дочери папа ручается головой…

— Ей не пять лет, а… — Роман Константинович взглянул на титульный лист истории болезни, — двадцать три года. Что он может знать о ее знакомствах?

— Наркологу показывали под видом консультации психиатра, — забубнил Котельников, — кровь с мочой проверяли, отоларингологу показывали… Все нормально, во всяком случае, никто ничего не нашел. С наследственностью у нее тоже все нормально, родственники с обеих сторон здоровы.

— Еще немного — и я начну верить в сглазы и черную магию, — усмехнулся Роман Константинович. — Кто-то что-то упустил…

— Если бы это было не в моем отделении, то я тоже так подумал бы, — набычился Котельников, — но себе я пока еще верю и тем, с кем бок о бок работаю, тоже верю! Поэтому не надо намекать.

— Я не намекаю, просто мыслю вслух.

— Ну, давай вместе еще раз подумаем, одна голова хорошо, а две — лучше.

Пока начальники отделений дискутировали, Данилов успел поставить женщине подключичный катетер, интубировал ее, подключил ее к аппарату ИВЛ и сделал необходимые назначения. Проводив Котельникова, Роман Константинович пришел к Данилову в ординаторскую и сказал:

— Ну хоть убейте меня, но не верю я в возникновение эпилептических припадков на ровном месте!

— Я тоже, — согласился Данилов. — Но с другой стороны, обследовали ее, можно сказать, капитально и ничего не нашли.

— И что бы вы предположили, Владимир Александрович? — Роман Константинович пытливо прищурился.

— Я бы, Роман Константинович, предположил, что она могла бы запивать «колеса» алкоголем. Следов никаких, а подобное сочетание может вызывать припадки.

— Я вот тоже что-то такое подозреваю, — согласился начальник отделения. — Но если она до сих пор не призналась…

— Нам бы ее из статуса вывести и вернуть в отделение для дальнейшего диагностического поиска.

Данилов не любил строить абстрактных предположений, никак не влияющих на ход лечения.

Следующего пациента «подбросил» блок кардиореанимации, в котором были заняты все койки — и шесть основных, и две резервных. Поскольку в первом реанимационном отделении были свободные места, семидесятидвухлетний мужчина, переевший дома антиаритмических препаратов и чуть было не отдавший после этого концы, достался Данилову. Данилов не возражал, быстро перевел в отделения «старожилов», крайне обрадовавшихся этому обстоятельству, и остался при «своих двоих» пациентах, только уже более интересных и требующих гораздо больше внимания.

В половине четвертого «Скорая помощь» привезла мужчину с диагнозом «острое нарушение мозгового кровообращения». Из своей, ведомственной, поликлиники. Чтобы не терять зря времени, Данилов одновременно слушал врача «Скорой» и проводил беглый предварительный осмотр пока еще лежавшего на каталке пациента.

— Был у кардиолога, затем пошел в туалет и там потерял сознание. — Врач был молод, в Москву явно приехал недавно, поскольку еще не избавился от южного фрикативного «г», но, подобно многим юным провинциалам, держался с достоинством, даже немного заносчиво. — Обнаружил его тот, кто следом пошел в туалет. Занесли в процедурный кабинет, осмотрели, попытались привести в чувство…

— Чем? — спросил Данилов, склоняясь к пациенту и принюхиваясь к исходящему от него запаху.

— Сделали внутривенно эуфиллин, — усмехнулся врач, давая понять, что он считает подобную терапию недостаточной и не совсем правильной. — Мы уже полечили его по полной…

Данилов выпрямился и посмотрел графу сопроводительного листа, в которой была указана терапия, проведенная бригадой. Почерк у врача был мелкий, убористый, но все равно сведения еле уместились.

— Поликлиника дала копию его последней выписки…

Всю выписку читать было некогда, но Данилова в первую очередь интересовал диагноз.

— Я понимаю, что при ишемическом инсульте симптоматика может быть скудной, что ему, — Данилов посмотрел на бледное лицо больного, — шестьдесят восемь лет и он гипертоник. Но он же еще и диабетик, об этом написано в выписке и, разумеется, в карте. Почему ни поликлиника, ни вы не подумали о таком элементарном диагнозе, как гипогликемическая кома?[11] Потому что невропатолог первый прибежал и поставил «свой» диагноз? Ну уж глюкозы-то ему можно было ввести, как по-вашему? С диагностической целью?

Лицо врача покрылось красными пятнами.

— Я подумал, что раз специалисты в поликлинике… да еще и в ведомственной… с невропатологом разговаривал лично… она так уверенно сказала…

— Специалисты! — хмыкнул Данилов. — Каждый отвечает за свой участок, а вы с момента приезда и до сдачи — за больного целиком, со всеми потрохами. Сработали вы хорошо — пролечили по стандарту, трубку поставили, катетер, в реанимацию привезли, но о диабете не подумали и в карту или выписку не потрудились заглянуть!

— Но от него не пахло…

— При гипогликемической коме пахнуть не должно!

Данилову не доставляло никакого удовольствия отчитывать молодого коллегу. Сам не так давно делал первые шаги и многому учился «методом тыка», правда, диагнозы в выписках читал всегда. Но указать на ошибку было надо, для блага самого доктора и его будущих пациентов. Гипогликемическую кому в самом начале можно купировать введением внутривенно сорокапроцентного раствора глюкозы. Одна инъекция — и больной буквально «на игле» выходит из комы! Но уже через два часа после наступления комы одним уколом не отделаешься, потому что на фоне гипогликемии может развиться грозное осложнение — отек мозга. Как говорится, хороша ложка к обеду.

— И невропатолог держалась так уверенно…

Врач переглянулся с фельдшером, стоявшим в ногах пациента.

— Я вас понимаю, — уже мягче сказал Данилов, — приезжаете в поликлинику, да еще ведомственную, невропатолог начинает давить на вас своим авторитетом, козырять стажем и категорией, мне все это знакомо на личном опыте. Но врач должен жить своим умом, а не чужим. И не позволяйте никому давить на вас регалиями и апломбами. Мне однажды в поликлинике пытались под видом внематочной беременности радикулит сдать…

Это был третий год работы на «Скорой». Данилов уже успел «понюхать пороху», то есть навидаться всякого разного. Повод «женщина двадцать шесть лет, трубная внематочная беременность, угроза разрыва маточной трубы», вызов в поликлинику… Все ясно и просто — диагностировали и сразу же госпитализируют.

— Не повезло девке, — сказал водитель, узнав повод к вызову, — под самый праздник в больницу загремела.

Данилов согласно кивнул — да, вечер седьмого марта не самое подходящее время для госпитализации. Да и бывает ли оно, это подходящее для госпитализации время? В больницу ведь никогда ложиться не хочется.

В непривычно безлюдной поликлинике бригаду ждали трое — сама пациентка, бледная, с заплаканными глазами, пожилая сотрудница регистратуры и охранник, усатый, краснолицый и очень улыбчивый, явно уже начавший праздновать Международный женский день.

— Все уже ушли, а я тут должна до ночи вас ждать, перерабатывать, — вместо «здравствуйте» выдала «регистраторша».

Можно было объяснить, что вызов «простоял» на подстанции сорок минут, пока не достался Данилову, потому что все бригады были заняты, и что Данилов ехал не с подстанции, а из сто шестьдесят восьмой больницы, отвозил туда мужчину с инфарктом. Но вместо этого Данилов демонстративно посмотрел на часы, висевшие в регистратуре, где происходил разговор, и сказал ворчунье:

— Не так уж вы и переработали — всего двенадцать минут!

— Я свое время берегу, мне его не так уж и много осталось! — огрызнулась ворчунья, стягивая халат.

Больная лежала на банкетке, почему-то на боку, а не на спине.

— Здравствуйте, что у вас случилось? — начал Данилов.

— Вы ее волоките в машину и там с ней занимайтесь! — влезла «регистраторша». — Мне регистратуру запирать надо.

— Идите, Анна Даниловна, я запру! — вызвался охранник.

— Нечего в регистратуре делать посторонним! — уперлась вредная Анна Даниловна. — Вдруг они чью-нибудь карту украдут!

Данилов оскорбился, но связываться не стал, считая, что оппонентку ему все равно не переспорить, да и выяснять отношения при пациентке несолидно. Он попросил фельдшера сходить за носилками, но больная запротестовала и, несмотря на уговоры Данилова, решила дойти до машины своим ходом.

Увидев, как пациентка встает с банкетки и делает первые шаги, Данилов спросил, все ли в порядке у нее со спиной.

— Так я же с радикулитом к невропатологу и пришла! — сказала женщина. — У меня это не в первый раз, как наподнимаюсь в торговом зале тяжелых коробок, так и вступает. Зайду, думаю, после работы, больничный возьму, а невропатолог, оказывается, заболела. Ну, я пошла к терапевту, та посмотрела меня и отвела в женскую консультацию, потому что заподозрила внематочную…

Данилов вернул женщину на банкетку и попросил охранника с «регистраторшей» «отойти подальше» (звучит вежливо, а скрытый смысл улавливается сразу), чтобы не смущать пациентку и не мешать осмотру. Те подчинились, охранник — молча, а «регистраторша» чего-то пробурчала.

Осмотр выявил мягкий, совершенно безболезненный живот и все симптомы, характерные для крестцово-поясничного радикулита, прямо по учебнику — ни отнять, ни прибавить. Подробно расспросив пациентку, Данилов выяснил, что она три месяца назад рассталась со своим гражданским мужем и с тех пор половых контактов не имела.

— А об этом вы докторам сообщили?

— Они от меня отмахнулись, сказали, мало ли что может быть. Я, конечно, все понимаю, что завтра Восьмое марта, но… — пациентка слегка замялась, — …что терапевт, что гинеколог… ну никакие они уже были, видно, хорошо попраздновали. Я ведь и ойкнула только из-за того, что доктор, когда живот смотрела, пошатнулась, да всем телом на руку и оперлась, чтобы не упасть. А в ней весу — килограмм девяносто.

Данилов снял диагноз внематочной беременности, сделал женщине обезболивающий укол и довез ее до дома. Развозить по домам «скоропомощные» правила не разрешали, но если все равно по пути, то можно и нарушить, тем более в канун женского праздника. На следующем дежурстве пришлось написать объяснительную, поскольку «острые» хирургические (и гинекологические в том числе) диагнозы выездным врачам снимать запрещалось…

Около семи часов поступил еще один, уже четвертый пациент — пятидесятилетний майор с подозрением на отравление алкоголем. Подозрение пришлось подтверждать — отправлять кровь и мочу в лабораторию, вызывать не только невропатолога, но и нейрохирурга, потому что дежурный невропатолог затруднялась сказать — есть ли у больного признаки острой черепно-мозговой травмы или нет.

В десять вечера Данилов решил поужинать. Поставил чайник, выложил на стол початую пачку овсяного печенья, надкусил одно, и тут в зале выдали тревогу сразу два монитора.

Данилов вылетел в зал, забыв о том, что во рту непроглоченный кусок печенья. Для врача, дежурящего в паре с медсестрой, двойная тревога — это адский ад. Данилову еще никогда не приходилось одновременно реанимировать двоих.

На какие-то доли секунды мелькнула надежда на то, что одна из тревог — ложная. Современным мониторам, представляющим собой совершенное чудо высоких технологий, до полного совершенства еще далеко — если от груди пациента случайно отклеиваются электроды, то монитор трактует это как остановку сердца. Со всеми вытекающими последствиями, то есть — с сигналом тревоги.

Увы — это была настоящая тревога. Остановку сердца выдали двое — пожилой джентльмен, неосторожно увлекшийся антиаритмическими средствами, и девушка, так и не вышедшая из эпилептического статуса. У девушки на экране монитора вместо зубчатой линии тянулись волны фибрилляции желудочков,[12] а у деда линия была ровной, прямой. Асисиолия — отсутствие сокращений.

— Наташа! Два шприца с адреналином! — крикнул Данилов, мгновенно оценив ситуацию.

С девушкой дело обстояло немного проще — за нее, по крайней мере, «дышал» аппарат ИВЛ. Деда Данилов около часа назад от аппарата отключил, порадовавшись про себя тому, как неожиданно скоро дед пошел на поправку.

Пошел! Как бы не так! Это оказался очень коварный больной. Усыпил бдительность врача ложно-примерным поведением и выдал ему сюрприз. Да какой! Хорошо еще, что Данилов трубку из трахеи не вытащил, решив, что сделает это, когда больной окончательно придет в себя.

Данилов подключил деда к аппарату ИВЛ и метнулся к дефибриллятору.[13] Подкатил его к койке девушки, сдернул с нее простыню, отсоединил и отшвырнул в сторону провода, тянувшиеся к монитору, наложил на электроды на грудь пациентки и крикнул медсестре, уже вводившей деду адреналин в подключичный катетер:

— Второй шприц оставь при себе. Начинай его «качать»!

Три существенных плюса — за дыхание обоих реанимируемых можно было не беспокоиться, их койки находились в одном помещении, и у обоих стояли подключичные катетеры. Катетеры существенно экономят время, потому что вводить лекарства в них гораздо быстрее, чем в вену. А минус в том, что оба сотрудника реанимации заняты, и некому даже позвать на помощь кого-то из дежурящих врачей или медсестер.

Медсестра резко и сильно стукнула деда по грудной клетке — никакого садизма, всего лишь специальный медицинский прием, способный иногда запустить остановившееся сердце, — затем положила обе руки на дедову грудину и начала ритмично и энергично давить на нее.

Данилов дал первый разряд, девушка дернулась. Продолжая прижимать электроды к груди пациентки, Данилов посмотрел на маленький экран дефибриллятора — там был свой, отдельный монитор, — и увидел, что фибрилляция сохраняется.

Данилов дал второй разряд, помощнее. Снова не подействовало. Запахло паленым и чуть-чуть — озоном.

Медсестра тем временем продолжала делать деду непрямой массаж сердца. Пока тоже безуспешно.

Данилов дал третий разряд, затем схватил второй шприц с адреналином, что принесла Наташа, ввел лекарство своей пациентке и с весьма малым промежутком дал два разряда.

Третий разряд не понадобился, потому что после второго на маленьком экранчике дефибриллятора побежали долгожданные зубцы синусового ритма. Теперь можно было сменить медсестру.

— Наташ, подключи к монитору и поставь две ампулы панангина на сто глюкозы! И мне еще шприц с адреналином.

Данилов нажимал деду на грудь и повторял про себя: «Заведу, заведу, заведу…» Одежда на нем намокла от пота, хоть выжимай, но выжимать было некогда.

Наташа принесла лоток со шприцем и прошла дальше — ставить капельницу девушке.

«Заведу, заведу, заведу… давай, родной, не сопротивляйся!»

— Как она?

— Пульс пятьдесят восемь, давление — девяносто пять на семьдесят, — доложила медсестра. — Пока что один-ноль в нашу пользу.

— Сделаем два-ноль, — пообещал Данилов, подбадривая в первую очередь себя самого. — Сними ей кардиограмму…

В какой-то момент Данилов перестал пялиться на экран, на котором все никак не желали показываться долгожданные зубцы, и стал смотреть на лицо реанимируемого, черты которого, казалось, заостряются на глазах.

«Хрен тебе!» — пообещал Данилов смерти и затем обратился к деду с укором: «Мы тебя, дедушка, приняли, потому что в блоке мест не было, а ты нам такие номера выкидываешь! Пора заканчивать — пошутили, и хватит…»

Он так увлекся своим монологом, что не сразу заметил, как начало биться дедово сердце. Пусть тридцать два удара в минуту, но по сравнению с тем, что было, вернее с тем, что ничего не было, это уже величайшее достижение.

Щеки деда не порозовели, но уже не были такими бледными. Данилов оттянул кверху веки, посмотрел на зрачки и подумал о том, что неплохо бы было сейчас принять ванну и выпить стакан крепчайшего, заваренного до черноты, чаю. Непременно — обжигающе горячего.

— Два-ноль! — объявил Данилов на все отделение. — Теперь будем лечить. Наташа, пожалуйста, девяносто преднизолона и ампулу допамина на четыреста глюкозы… И кардиограмму тоже.

Ванну на дежурстве не примешь, а чаю выпить можно. Данилов положил в чашку сразу четыре пакетика, залил их кипятком и, пока живительный напиток настаивался, снял колпак и вымыл лицо и руки с мылом. Хоть и слабая, можно сказать — почти никакая, а замена ванне.

Наташа принесла в ординаторскую снятые кардиограммы.

— Владимир Александрович, а если бы вы были один, без меня, то кого бы вы стали спасать?

— Девушку, — не раздумывая, ответил Данилов, совершенно не удивившись неожиданному вопросу. — Чаю хочешь?

— Нет, спасибо, я воды чуть ли не два литра выпила.

Наташа присела на краешек дивана рядом с Даниловым, посмотрела на него и задала следующий вопрос:

— Потому что она молодая, а он старый, да?

— Руководствоваться подобными соображениями, на мой взгляд, безнравственно. — Данилов пригубил чай и решил дать ему остыть еще немного. — Есть в этой меркантильности что-то гадкое — спасать того, кто моложе. Или, к примеру, спасать полковника, а не прапорщика, потому что полковник старше чином…

— Тогда, значит, потому что она — женщина? — предположила Наташа. — Или потому что она красивая?

— Нет, — покачал головой Данилов. — Это соображения того же порядка, тем более что лежать в реанимации без сознания с трубкой в трахее, катетером в вене, катетером в мочевом пузыре и при этом оставаться красивой невозможно.

— Тогда почему же девушку? Или это секрет?

— Секрета никакого нет. — Данилов ответил запавшей в память фразой из старого мультфильма. — Просто у девушки была фибрилляция, а у дедушки асистолия.

— И что? — Такого ответа Наташа явно не ожидала услышать.

— А я обожаю дефибрилляторы! — признался Данилов. — Меня хлебом не корми, дай кого-нибудь «стукнуть»!

— Разве так выбирать лучше? — усомнилась Наташа.

— Лучше! — заверил Данилов. — Это же мой индивидуальный критерий, не имеющий к обоим пациентам никакого отношения. Никому не обидно.

Глава одиннадцатая

ЧЕРНОЕ БЕЗМОЛВИЕ

— Умирать не хочется. — Мужчина говорил тихо, то и дело облизывая потрескавшиеся губы и судорожно подергивая правым глазом. — И страшно… Страшно не потому, что ничего не будет, а потому, что все будет, но уже без меня. Завидую тем, кто останется…

— Может, и не стоит завидовать раньше времени, Юрий Алексеевич, — сказал Данилов, кладя руку на плечо пациента.

Тот понял его слова не совсем верно.

— Что бы там дальше ни было… пусть даже и конец света… все равно хочется увидеть…

— Я имел в виду, что не стоит хоронить себя раньше времени. — Данилов понимал, что говорит неправду, но старался, чтобы его голос звучал искренне. — Вот полежите у нас до пятницы…

— Зачем вы врете, доктор? — Глаз Юрия Алексеевича снова дернулся. — Лучше мне уже не будет… Если только в следующей жизни… Вы верите в то, что мы живем по нескольку раз?

— Трудно сказать, — на этот раз совершенно искренне ответил Данилов. — И подтвердить не могу, и отрицать не возьмусь. Но позвольте вернуться к вашему самочувствию…

— Самочувствие херовое, с постели встать не могу…

Дела у пятидесятипятилетнего подполковника с запущенным циррозом печени были совсем никудышными. Привезли его в печеночной коме, без сознания, с застывшей маской страдания на лице и на искусственной вентиляции легких.

— Только успели загрузить, как он дышать перестал, — сказал амбалоподобный врач «Скорой», заполнивший собой весь дверной проем. — Думали, всё.

Он пожал могучими плечами и улыбнулся.

Данилов на его месте тоже бы радовался. Смерть пациента в машине во время транспортировки в стационар крайне неприятна для бригады. Это еще смотря какой заведующий подстанцией и какой у него старший врач, а то ведь просто замучают объяснительными. Почему должным образом не подготовил к транспортировке? Почему не вызвал «на себя» специализированную бригаду интенсивной терапии? Почему долго вез? И так далее…

По желтой коже пациента были разбросаны красные точки петехиальных кровоизлияний,[14] живот вздут и напряжен, как барабан, из-за скопившейся там воды, на ногах — гноящиеся раны. Возможно, от постоянных расчесов.

Но полечили успешно. Промыли организм от токсинов, которые должна была нейтрализовать печень, добились регулярного мочеиспускания, через прокол выпустили из живота скопившуюся там жидкость… И вот результат — пациент пришел в сознание.

«Страшно не потому, что ничего не будет, а потому, что все будет, но уже без меня». Данилов повторил в уме слова пациента несколько раз, чтобы получше запомнить. Хорошо сказано и, главное, правильно, психологически верно. Интересно — сам придумал или где-то прочитал? Может и сам, как-никак человек образованный, кандидат наук, до выхода на инвалидность работал заместителем начальника отдела в НИИ МВД, бывшем Институте криминалистики.

— А вам не тягостно в реанимации работать, доктор?

Юрий Алексеевич явно спешил наговориться напоследок. Данилов повернулся, посмотрел на мониторы двоих еще не осмотренных в этот обход пациентов и решил, что они могут подождать.

— Я люблю эту работу, — ответил он. — И врачебную вообще, и реаниматологию в частности. Одно время пробовал уйти в более спокойную специальность, но вернулся.

— По своей воле?

— По своей.

— И вам не… — Юрий Алексеевич замолчал, затрудняясь с подбором нужных слов, — …вам не жутко оттого, что вокруг постоянно умирают люди? Разве к смерти можно привыкнуть?

— Нельзя, наверное, — искренне ответил Данилов, — во всяком случае я не привык к смерти. А насчет «постоянно умирают люди» вы не совсем правы, сгущаете краски. Умирают у нас редко, мы ведь для того и работаем, чтобы не давать умереть.

— Но все равно вы видите смерть чаще, чем врач из лаборатории или рентгенолог… В депрессию вас это не ввергает?

«Куда он клонит? — подумал Данилов. — Или в разговорах о смерти некоторые умирающие находят своеобразный смак?»

— Помните у Высоцкого?.. — продолжил Юрий Алексеевич. — «Наше горло отпустит молчание, Наша слабость растает как тень, И наградой за ночи отчаянья Будет вечный полярный день…»[15] Вот вы сами верите в то, что день будет? Или только ночь? Вечная. Черное безмолвие…

— Как сказал Гашек, «никогда так не было, чтоб никак не было. Всегда так было, чтобы как-нибудь да было». — Данилов обрадовался, что вспомнил подходящую цитату, ведь на чужую мудрость в таких случаях ссылаться легче. — А что касается меня, то от депрессии, связанной с работой, меня уберегает сама работа. Да, иногда приходится уступать смерти, но гораздо чаще мне удается… м-м… не победить, конечно, а отодвинуть в сторону — подожди, мол, еще не время. И каждый раз я радуюсь этому, так что хорошего в моей работе значительно больше, чем плохого.

— У Михаила Зощенко была одна неопубликованная при жизни вещь, «Повесть о разуме». Там он писал, что отношение к смерти является одной из величайших проблем человеческой жизни и что эта проблема не только не разрешена, но и крайне плохо продумана. Нет соответствующего направления философии, и оттого решение такой важной проблемы предоставлено людям, то есть каждый из нас решает ее в одиночку, сам для себя. А поскольку мы слабы и пугливы, мы все откладываем и откладываем, тянем до последних дней, когда решать что-либо уже поздно и поздно бороться. Даже сожалеть о том, что мысль о смерти застигла врасплох, и то поздно. Досадное упущение человечества, не так ли?

— А может, эту проблему каждый и должен решать в одиночку? — предположил Данилов. — Может, общего решения не существует?

— Вы так и не ответили на мой вопрос. Библию читаете?

— Нет.

— Почитайте пятнадцатую главу первого послания к коринфянам. Можно с середины, самое главное там…

Юрий Алексеевич прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Данилов продолжил обход, то и дело возвращаясь в мыслях к теме смерти. То вспоминал похороны матери, то свою недолгую, как выражалась Елена, «патологоанатомическую эпопею». Удивительно, давно он не задумывался о смерти как таковой, а тут — словно плотину прорвало. И мысли какие-то ускользающие, сумбурные, несвязные. Вертятся, вертятся в голове, а складываться в нечто стройное и четкое не собираются. Нет, одна четкая мысль все же была, вернее не мысль, а вопрос. После смерти пациента Данилов расстраивался сильнее и дольше, чем радовался, когда пациента удавалось вытянуть. Хорошо это или плохо, ведь по идее положительные эмоции должны преобладать над отрицательными, особенно в тех случаях, когда врач добивается своего и спасает пациентов буквально вопреки всему.

— Вова, а от чего ты больше кайфуешь — от того, что ты профессионал, который все делает как надо, или от того, что вот этот конкретный спасенный тобой человек будет жить дальше? — спросил однажды Полянский.

Сам Полянский как диетолог никого не спасал, разве что мог предостеречь от обжорства.

— От того, что человека спас, — не раздумывая, ответил на философский вопрос Данилов. — Есть в этом нечто жизнеутверждающее, оптимистичное, такое, что потом вспомнить приятно. А насчет профессионализма я скажу тебе так: гордиться им особенно нечего, это же в порядке вещей — нормально делать свое дело. И ничего сверхъестественного в этом нет.

— И что, разве никогда не гордишься собой как врачом? — усомнился Полянский.

— Иногда бывает, но очень редко.

Вопросы смерти всегда занимали Данилова лишь с практической стороны, как врача, не более того. Кто-то рождается теоретиком, кто-то — практиком. Данилов был практик. Когда-то, поначалу, смерть воспринималась как азартный противник. Нет, скорее как враг. Враг сильный, коварный, всегда имеющий в запасе несколько козырей — сюрпризов, но тем не менее его было можно победить, получалось. Потом восприятие немного изменилось или, если точнее, — расширилось. Смерть стала уже не противником, а некой чертой (порогом, границей, гранью — годилось любое слово), перешагнув которую, люди уже не возвращаются. Не исключено, что по прошествии нескольких лет представление изменится. Да и какая разница, суть-то всегда одна.

В конце шестого курса среди студентов даниловской группы зашел спор о том, кому какие специальности абсолютно не по душе. Речь шла, разумеется, о медицинских специальностях, причем не обо всех, а только о клинических, то есть занимающихся непосредственно лечением. Организация здравоохранения, общая гигиена, гистология с физиологией и им подобные «остались за бортом».

Данилов сказал, что ему не нравятся онкология и психиатрия. В отношении психиатрии никто не спорил, к этой очень нужной, просто жизненно необходимой специальности без иронии относились только те, кто хотел ею заниматься. Все остальные начинали с шуток по поводу того, как хорошо и спокойно работать, зная, что патологоанатом на вскрытии не сможет опровергнуть твой диагноз, и заканчивали «классическим» изречением неизвестного мыслителя: «Только в психиатрии врачу платят зарплату за болтовню». Но кто-то спросил: а почему онкология?

— Там часто бывает заведомо безнадежно, когда приходится лечить не просто не веря в успех, а зная, что ты ничего сделать не можешь, кроме как облегчить страдания. Облегчить страдания, конечно, много значит, но такого рода деятельность не для меня. Я так не могу — мне нужен результат, и мне надо верить, что я его добьюсь.

Данилову сразу же возразили, что неизлечимо большинство заболеваний, что симптоматическое лечение без устранения причины встречается не только в онкологии, и так далее.

— Все это так, но… — Данилов запутался, подбирая нужные слова, ведь подчас так трудно облечь в них ясную и четкую мысль, поэтому дальше продолжать не стал, а просто повторил: — Онкологом я работать не смог бы.

Библии в ординаторской не было, но был компьютер, подключенный к Интернету. Данилов набрал в поисковой строке «Первое послание к коринфянам», нашел пятнадцатую главу и стал читать.

«Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое. Но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело… Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничтожении, восстает во славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело духовное. Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий. Но не духовное прежде, а душевное, потом духовное. Первый человек — из земли, перстный; второй человек — Господь с неба. Каков перстный, таковы и перстные; и каков небесный, таковы и небесные. И как мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного. Но то скажу, братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления. Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся, ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! где твоё жало? Ад! где твоя победа? Жало же смерти — грех; а сила греха — закон».[16]

Данилов перечел дважды, но так и не понял, почему Юрий Алексеевич рекомендовал прочесть именно этот отрывок. Спрашивать не хотелось — во-первых, не стоит лишний раз беспокоить тяжело больных, а во-вторых, далеко не все темы, подходящие для размышлений, подходят для обсуждения в реанимационном отделении.

Вспомнилась недолгая патологоанатомическая «эпопея». Странно, но смерть воспринималась там совершенно иначе, чем до того и после, и осознать это можно было только сейчас, постфактум. Данилов стал было докапываться до причины (такое уж сегодня нашло «мыслительное» настроение) и решил, что дело, скорее всего, в том, что патологоанатомы имеют дело со смертью «в прошлом времени», как с уже свершившемся, законченным событием, которое поправить невозможно. А раз уж так, то и рыпаться нечего, остается делать свое дело и цинично, а может, и не цинично, радоваться тому, что ты пока еще жив. Совсем другое дело там, где смерть еще не наступила, но может вот-вот наступить. Здесь и отношение к ней другое, и думаешь о ней чаще, потому что есть возможность предотвратить, оттянуть, чего-то добиться.

Если на дежурстве в голову лезут хорошие веселые мысли, да еще по каким-то причинам назавтра тебе надо быть в бодром состоянии, чтобы сделать какие-то важные дела, то дежурство будет тяжелым и изматывающим. Если дел — только доехать до дома и отоспаться, а мысли посещают все больше печальные, то злой рок пройдет мимо, не обратив на тебя никакого внимания (неинтересно ему, видите ли), и дежурство выдастся спокойным.

— Все живы, реанимаций не было, два поступления, — утром доложил Данилов начальнику отделения.

— Сплошная прибыль и никакого убытка, — пошутил тот.

Разговаривали они в ординаторской, наедине (Половникова, по обыкновению, опаздывала), поэтому Данилов спросил:

— Роман Константинович, вас никогда не тяготила ваша работа?

— Практически ежедневно, часов с трех начинает тяготить. Неудержимо хочется домой.

— Я в глобальном смысле. Близость смерти, частые смерти и все такое?

— Конечно, тяготит. — Начальник отделения склонил голову набок и прищурился, всматриваясь в Данилова. — А что это вы вдруг? Да еще после спокойного дежурства?

— На спокойном дежурстве как раз и тянет подумать, вот и спросил.

— Обсудите эту тему с Черновым, — посоветовал Роман Константинович. — Только наберитесь терпения, потому что он просто засыплет вас цитатами и соображениями. «Тибетскую книгу мертвых» Витя вообще цитирует по памяти. У нас как-то батюшка лежал…

— Батюшка? — изумился Данилов. — Что, в МВД уже штатных священников ввели?

— Да нет, просто батюшка, который пришел во вторую терапию к кому-то из тяжелобольных, и вдруг потерял сознание. Привезли к нам — оказался синдром ВПВ.[17] Раз уж к нам попал, мы и лечили, несолидно как-то в блок из реанимации переводить. Так вот Чернов с ним такие диспуты устраивал — мама дорогая! Аж после дежурства на два часа остался, пришлось в прямом смысле вытолкать его из отделения, чтобы дать батюшке отдохнуть. Так что если есть желание порассуждать на тему жизни и смерти, то это к Виктору Владимировичу.

— Спасибо за совет, — вежливо поблагодарил Данилов.

— А сами-то вы в порядке? — обеспокоился начальник отделения. — Со здоровьем проблем нет? С чего это вы вдруг? Откуда такие мысли?

— У меня вроде бы все нормально, а мысли от избытка свободного времени на дежурстве.

— Избыток свободного времени — причина всех зол! — Начальник отделения улыбнулся, показывая, что он шутит. — Ничего, вот будет у нас двенадцатикоечное отделение, тогда вспомните благословенные старые времена!

— А зачем вообще двенадцатикоечное отделение, если и такого, как сейчас, госпиталю вполне хватает?

— Так ведь сейчас из-за ремонта не все отделения развернуты полностью, да и госпитализация к нам вообще уменьшилась, и не забывайте, что сейчас лето. А как только госпиталь заработает на полную мощность, так у нас каждый день будет не менее восьми человек. Поэтому наслаждайтесь избытком свободного времени, пока он есть. Только мне кажется, что лучше думать о чем-то приятном. А то потихоньку превратитесь в депрессивного депрессанта.

— Да это я так… — немного смутился Данилов, совершенно не желавший прослыть «депрессивным депрессантом». — Мне вообще-то не свойственны мрачные мысли.

— Наш начальник, — Роман Константинович имел в виду начальника госпиталя, — как-то сказал, что когда он был лейтенантом и имел в подчинении четырех человек, жизнь казалась ему прекрасной и мысли лезли в голову только хорошие. А сейчас он каждое совещание начинает словами: «Ну и чего вы мне плохого скажете?»

— В таком случае мне с одной медсестрой в подчинении пессимизм и депрессия не грозят, — пошутил Данилов.

— Все зависит не от количества, а от качества, — вздохнул Роман Константинович, глядя на часы. — Мне, например, Галина Леонидовна доставляет больше проблем, чем все остальное отделение вместе взятое. Ну вот где она, кто мне скажет? Пойдемте, проведем пятиминутку без нее.

Во дворе госпиталя солдаты срочной службы, исполнявшие в госпитале обязанности санитаров, гонялись за кошками, проникавшими на территорию госпиталя для ревизии мусорных контейнеров, в которые выбрасывались пищевые отходы. Полы незастегнутых белых халатов развевались в стороны, словно крылья, делая солдат похожими на больших белых птиц. Кошки, выражая свое недовольство громким мяуканьем, убегали прочь. Приглядевшись, Данилов понял, что солдаты не ловят кошек, а просто гонят их прочь. За солдатами наблюдал пожилой «придверный» сержант, вышедший покурить на свежем воздухе.

— Что за новый вид спорта? — спросил Данилов.

— Сейчас приедет телевидение, — тоном человека, посвященного во все тайны мира, ответил сержант. — Может, пройдутся с камерой по территории, а тут — кошки. Непорядок. Вот и выпустили этих лосей на забаву. Нет, мы в армии такой фигней не занимались — кошек гонять. Мы бы их перестреляли, и все.

— Дурак ты, — коротко сказал Данилов.

— Что так? — профессионально набычился сержант.

— Ничего, — так же спокойно ответил Данилов. — Был бы умный, уже понял бы.

— Из-за кошек? — догадался сержант. — А что я такого сказал? Кошка — это просто кошка.

— А дурак — просто дурак.

Не пожелав продолжать дискуссию, сержант бросил окурок в урну и ушел на свой пост у входа.

«Если увидит кто из жильцов соседних домов, то решит, что оголодавшие солдаты ловят кошек, чтобы съесть, — подумал Данилов, глядя на двенадцатиэтажные башни, стоящие почти впритык к госпитальной ограде. — Или подумают, что они перепились с самого утра. Интересно, долго они собираются бегать за кошками? Вплоть до приезда телевидения?»

Отойдя от проходной метров на сто, Данилов увидел микроавтобус с логотипом Первого канала, ехавший ему навстречу, и улыбнулся, думая о том, как будет прикольно, если телевизионщики успеют заснять солдат, бегающих за кошками. А что, ведь и снимут, если в передачу не войдет, так на какой-нибудь юмористический конкурс можно отправить. Или же снабдить смешными комментариями и выложить в Интернет.

Созерцание жизни во всей ее красе — лучшее лекарство от мыслей о смерти. В метро Данилов немного почитал, а потом стал думать о том, куда они с Еленой и Никитой могут поехать зимой, ведь отработав шесть месяцев в госпитале, он получает право на отпуск. А если даже отпуска и не дадут, всегда можно договориться с коллегами и начальником отделения и выкроить из графика свободную неделю. С одной стороны, хотелось в Европу, а с другой — неплохо было бы для контраста махнуть куда-нибудь в Тунис, где жарко и море.

Глава двенадцатая

ОКАЯННЫЙ КАТЕТЕР

Начальник отделения анестезиологии и реанимации Павел Петрович Хренков выбился в люди благодаря двум качествам — упорству и смекалке. Ему бы еще ума — и карьеру могло занести в такие заоблачные выси, которые без бинокля и не разглядеть. Увы, с умом у Павла Петровича было как-то не очень. Он предпочитал теории практику, хорошо набил руку в своем ремесле, знал, что когда и как нужно делать, но все, что выходило за рамки привычных шаблонов, ставило его в тупик. Павел Петрович скромно говорил о себе: «Я — врач не из последних», всякий раз с сожалением добавляя в уме: «и не из первых». А ведь хотелось быть первым, когда-то очень сильно хотелось, до бессонницы.

Впрочем, Павел Петрович и так имел все основания гордиться собой. Это ж уметь надо — родиться на Дальнем Востоке, причем не во Владике, а в захолустном поселке, где даже своего кинотеатра не было, с отличием закончить школу, поступить в медицинский институт, отучиться, суметь зацепиться в Москве и сделать какую-никакую, а карьеру. Трезво оценивая свои возможности, Павел Петрович, тогда еще Паша, подал документы в Томский военно-медицинский институт, в котором был далеко не самый высокий конкурс, а осел в Москве и попал на работу в госпиталь благодаря женитьбе на дочери довольно высокопоставленного чиновника из министерства внутренних дел. Типичный случай, ничего особенного — толковый и симпатичный паренек из провинции женился на взбалмошной и избалованной столичной девице, которую родители уже и не чаяли, что называется, сбыть с рук. К истерикам супруги Павел Петрович быстро привык (да и как не привыкнуть, когда они закатывались по два раза на дню?), к пасынку, доставшемуся в «приданое», относился точно так же, как и к своему единокровному сыну, на работе очень скоро (не без помощи тестя, само собой) выдвинулся в заведующие отделением… Короче говоря, жизнь удалась — семья, работа, достаток. Нереализованным оставалось одно желание — подняться еще на ступеньку, то есть выдвинуться на сугубо административную работу, в заместители главного врача крупного учреждения, вроде родного госпиталя, или в главные врачи учреждения помельче — какой-нибудь поликлиники или медсанчасти. На тестя, увы, уже нельзя было рассчитывать — того несколько лет назад «ушли» на пенсию, но Павел Петрович не унывал. Он считал себя родившимся под счастливой звездой и верил, что его мечта непременно сбудется. А почему бы ей не сбыться, если все остальные сбылись?

— Уймись! — зевала жена, когда Павел Петрович заводил речь о шансах и раскладах. — И так хорошо…

— Пойми, Светик, — каждый раз отвечал он, — для меня так будет лучше. Мое призвание — руководить, а не возиться с больными. Там хоть знаешь, где споткнешься, а заведовать таким отделением, как мое, — это ж танцы на минном поле! Одно расхождение диагнозов третьей категории, и придется на старости лет идти на «Скорую», по этажам бегать и носилки таскать. И то если возьмут.

Руководить — оно, конечно, проще. Если знаешь свое место, оказываешь требуемое уважение руководству и можешь правильно организовать подчиненных, то больше ничего не надо. Это не на обходе голову ломать, пытаясь понять, почему это пациент, которого уже собрались переводить в отделение, вдруг собрался помирать? В сложных случаях Павел Петрович играл в демократа — устраивал «мозговые штурмы», предоставляя подчиненным возможность свободно высказывать свое мнение и поддерживая ту точку зрения, у которой оказывалось больше сторонников. Это называлось «я учу вас мыслить», хотя если кому и следовало этому научиться, то самому учителю.

Павел Петрович боялся споткнуться о «расхождение диагнозов третьей категории», то есть о то, когда больного доблестно лечат от одного заболевания, а он умирает от совершенно другого. Врачам обычных отделений работать немного проще — в подавляющем большинстве случаев они имеют возможность переводить тяжелых больных в реанимацию. Реаниматологи же — вроде вратарей, последний бастион медицины. Удачно поймал мяч (то есть «вытянул» пациента, стабилизировал его состояние) — можно передавать его своим (переводить в отделение). Не поймал — мяч попал в сетку. Иначе говоря — пациент угодил на вскрытие.

Человек предполагает, а высшие силы смеются над его предположениями и перекраивают все по-своему. Концом карьеры Павла Петровича стало не расхождение диагнозов третьей категории, а обломок подключичного катетера, оставленный в вене.

Катетеризация периферических вен одновременно и проста, и сложна. Проста — потому что при умении делается быстро, за минуту-другую. Сложна — потому что чревата серьезными осложнениями, порой фатальными.

Случайное повреждение органов и тканей, риск воздушной эмболии вследствие просачивания воздуха в вену, попадание части катетера в сосудистое русло… Из какого крепкого полимера ни делай катетер, он всегда сможет переломиться, или же его случайно перережут. Катетер, «ушедший» в вену, представляет собой огромную опасность для своего «хозяина». Он может закупорить просвет сосуда, может вызывать инфекционные осложнения или образование тромбов с риском тромбоэмболии. Особенно крупный и «богатый» осложнениями тромб может образоваться в полости правого предсердия, если обломок сможет «дойти» с током крови до сердца.

Для того чтобы катетер не «убежал», его фиксируют при помощи лейкопластыря или кожного шва. Лейкопластырем фиксировать проще, но из-за того что он недолго сохраняет свои клейкие свойства, этот метод используется для фиксации катетера на короткое время, чаще всего — на время операции, когда «над душой» у больного постоянно находятся анестезиолог с медсестрой. Гораздо надежнее фиксировать катетер кожными швами. Для этого кожу и подкожную клетчатку прошивают крепкой шелковой нитью, концами которой обвязывают катетер.

Чего-чего, а пофигизма в отделении у Павла Петровича не было нисколько. Пофигизму нет места там, где любят порядок и четко выполняют инструкции. Начальник отделения анестезиологии и реанимации мог «показательно отыметь» сотрудника и за гораздо более мелкую провинность, чем незафиксированный катетер. Тех, на кого нельзя было положиться, Павел Петрович увольнял. Обычно вызывал в кабинет и предлагал уволиться тихо, по собственному желанию, если не понимали — подводил под статью. В основном понимали, сразу же писали заявление и уходили. Как и положено по закону, уходили с отработкой двух недель, давая возможность начальнику отделения найти замену. Знал бы Павел Петрович, чем закончатся для него лично эти отработки, — увольнял бы всех сразу, затыкая дыры в графике теми, кто остался. Но недаром говорят французы: «Если бы молодость знала, если бы старость могла…»

Медсестра Лариса Севрюкова поначалу произвела на Павла Петровича хорошее впечатление. Тридцать два года, двое детей, значит, вряд ли уйдет в декретный отпуск, энергичная, без признаков алкоголизма на лице, девять лет проработала в сто двадцатой больнице, сначала — в приемном отделении, а затем перешла в отделение анестезиологии и реанимации. И основание для смены работы было у Севрюковой хорошее — переезд на новое место жительства (практически напротив госпиталя) вследствие обмена квартиры.

— Я разъехалась с мужем, — сообщила Севрюкова, — нельзя же после развода жить вместе. Мне с детьми и двух комнат за глаза хватит.

— А на кого вы во время дежурства будете детей оставлять?

— С детьми бабушка занимается, моя мама.

Павел Петрович впечатлился настолько, что не стал звонить по месту прежней работы Севрюковой, а сразу же подписал ее заявление и отправил в кадры, оформляться.

— Зачем вы эту клушу к нам взяли, Павел Петрович? — попеняла начальнику через месяц старшая медсестра. — Она же тупая как пробка! Все переспрашивает и постоянно тормозит.

Старшей медсестре Татьяне Борисовне очень не нравилось, что начальник отделения сам занимается набором среднего и младшего медицинского персонала. В других отделениях это делали старшие сестры, но Павел Петрович считал, что он разбирается в людях гораздо лучше Татьяны Борисовны, чересчур падкой на подхалимаж и угодничество.

— Человеку нужно время, чтобы освоиться на новом месте, Татьяна Борисовна, — ответил Павел Петрович, думая о том, что замечание старшей сестры, скорее всего, вызвано тем, что новенькая не стала перед ней лебезить. — Севрюкова — опытная медсестра, привыкнет и будет работать не хуже других.

— Дай-то бог, — вздохнула Татьяна Борисовна, в свою очередь заподозрившая начальника отделения в любовной связи с симпатичной, фигуристой и неизменно ухоженной новой медсестрой.

В Севрюковой и впрямь было чувственное обаяние, но Павел Петрович никогда не позволял себе интрижек на работе, тем более — с подчиненными, на это у него ума хватало.

Старшая сестра больше о Севрюковой не заговаривала, смирилась. Но на четвертом месяце работы новой медсестры, когда испытательный срок остался у нее за плечами, прозвенел звонок, к которому Павлу Петровичу пришлось прислушаться.

— Я, конечно, понимаю, что идеальных сотрудников не бывает, — мягко и вкрадчиво начал доктор Агапов, самый опытный из врачей отделения, которого Павел Петрович считал своей правой рукой, — но Лариса — это нечто! Если ей не напомнить, что препарат нужно развести, то она пустит его по вене без разведения…

Может, где-то в терапии врачи и говорят медсестрам: «Возьмите, пожалуйста, пять миллилитров эуфиллина, разведите в десяти миллилитрах изотонического раствора натрия хлорида и введите в вену пациенту» — но в анестезиологии и реанимации принято выражаться проще: «Пять кубов эуфиллина по вене!» Так и драгоценное время экономится, и какой вообще смысл раз за разом повторять очевидное? Все же знают, что в вену препараты вводятся с разведением.

— …а еще она крайне невнимательна, — столь же мягко продолжал Агапов, не желая задевать чувствительных струн в душе начальника (к этому времени уже все отделение было уверено в том, что дура Севрюкова удержалась в отделении только благодаря тому, что обольстила Павла Петровича), — путает больных, путает анализы, путает назначения, все путает. Приходится постоянно контролировать, буквально — ходить по пятам.

— Я не замечал ничего такого, Вячеслав Николаевич… — С мнением Агапова Павел Петрович считался, знал, что тот зря не скажет.

— Во время обходов это не бросается в глаза, — согласился Агапов. — А во время дежурства — даже очень. И не один я так думаю, спросите Татьяну Борисовну. Да любого из врачей или сестер спросите — вам то же самое скажут.

— Я разберусь, — пообещал Павел Петрович и, как только Агапов ушел, позвонил в сто двадцатую больницу.

Номер телефона заведующего отделением анестезиологии и реанимации ему дали в справочной сразу, стоило только представиться. Заведующий Андрей Юрьевич очень удачно оказался в своем кабинете, а не где-нибудь еще — в операционной или на обходе.

— А я вас знаю, Павел Петрович, — сказал он, узнав с кем разговаривает. — Вы в прошлом году выступали на конференции с докладом о панкреонекрозе.

Характеристика Севрюковой была дана просто убийственная.

— Лариса — дебилка, не в бытовом, а в медицинском смысле.

В обиходе слово «дебил» давно стало ругательством. А в психиатрии дебильностью называют первую, самую легкую степень умственной отсталости. Четвертая, самая тяжелая, кстати говоря, называется идиотией.

— …старательная, но бестолковая, и сколько ее ни учи, толку не будет, в этом мы имели время убедиться. Скажу честно, когда Лариса уволилась, я был очень рад. Прямо гора с плеч свалилась.

— А почему же вы сами от нее не избавились, Андрей Юрьевич? — спросил Павел Петрович.

— Жалко ее было, — после секундной паузы признался Андрей Юрьевич, — чисто по-человечески. Муж — алкаш, двое детей, каждая копейка на счету, а у нас хоть заработать побольше можно. Постепенно мы к ней приспособились, использовали в качестве грубой физической силы. Переложить, перестелить, каталку в приемное отвезти, в лабораторию сбегать, пол подтереть. Отделение у нас двадцатикоечное, всегда дело найдется.

— Для этого вообще-то существуют санитарки, — не смог удержаться от замечания педантичный Павел Петрович.

— Их не всегда хватает, — ответил Андрей Юрьевич и, сославшись на неотложные дела, попрощался.

«Обиделся, — подумал Павел Петрович, — а чего на правду обижаться? Каждый должен своими делами заниматься, не годится использовать медсестру в качестве санитарки. Да, кажется, дал я маху…»

Для порядка он поинтересовался мнением старшей сестры. Увольнять, не принимать — такие вопросы лучше решать вместе.

— Да я же вам уже говорила, Павел Петрович…

Воодушевившись и вдохновившись (как же, начальник сам поинтересовался), старшая сестра принялась подробно перечислять все грехи Севрюковой. Из длинного монотонного перечня чуткое ухо Павла Петровича выловило самое крамольное:

— …а родственникам она говорит все, как есть, я дважды это слышала. Выкладывает начистоту, не думая о том, что можно говорить, а что нельзя. Все у нее просто — раз спрашивают, то надо отвечать. Верно же говорится, что простота хуже воровства.

— А почему вы мне не сказали, Татьяна Борисовна?! — возмутился Павел Петрович.

— Я пыталась, но вы меня слушать не стали. — Старшая медсестра довольно сверкнула глазами, радуясь тому, что уела начальника.

— Когда она в следующий раз дежурит?

— Послезавтра.

Разговор получился короткий и жесткий.

— Лариса, на тебя очень много жалоб от сотрудников. — Павел Петрович говорил резко, отрывисто, точно топором отрубал. — Ты нам не подходишь. Ничего личного, как сейчас принято говорить, но работать у нас дальше тебе не стоит.

Лариса, конечно, расстроилась. Покраснела, глаза намокли, запинаясь на каждом слове, начала говорить о том, как ей нравится в госпитале и какие хорошие люди работают в отделении, но Павел Петрович долго слушать не стал — день только начался и дел у него было по горло.

— Пиши заявление, — сказал он, пододвигая к Ларисе, сидевшей у противоположного края стола, бумагу и ручку.

— С какого числа? — обреченно спросила она, роняя слезу.

— Сегодня у нас пятое, значит, пиши… — Павел Петрович машинально посмотрел на календарь, — …с девятнадцатого. И это… если кто будет звонить интересоваться тобой, то я ничего плохого говорить не стану. Скажу, что ты старательная, аккуратная, только темпа нашего не выдерживаешь.

Расстройство обернулось большой обидой. С одной стороны, Лариса решила в оставшиеся две недели проявить себя наилучшим образом. А ну как Павел Петрович передумает и оставит ее в отделении? Уж очень не хотелось терять хорошо оплачиваемую работу, да еще в пяти минутах ходьбы от дома. С другой стороны — на нервной почве все валилось из рук. Инициативность возросла, а качество скатилось ниже плинтуса.

Перед выходом на последнее суточное дежурство Лариса не выспалась, потому что на сон грядущий поругалась с матерью и от того долго не могла заснуть. Мать в очередной раз принялась учить ее жизни, говоря, что за работу в реанимации умная женщина держаться не станет, потому что там, где лежат «дохляки», невозможно найти свое счастье. По мнению матери, счастье следовало искать в частных клиниках, где лечатся приличные люди. Лариса попыталась объяснить, что в частную клинику просто так не устроишься, но в ответ услышала любимый материн упрек: «Под лежачий камень вода не течет». Слово за слово… в итоге так славно пообщались, что обеих долго потом еще трясло, Ларису — в гостиной, а мать — на кухне.

Хоть и не выспалась, хоть и последнее дежурство, хоть и настроение никудышное, а инициативность время от времени поднимала голову. Уже не ради того, чтобы оставили, а ради самоуважения, что ли.

Перевод пациента Ермолова в первое хирургическое отделение был прерван спуском сразу двух прооперированных из оперблока. Оперблок расположен на последнем одиннадцатом этаже «большого» корпуса, и поэтому в госпитале принято говорить «поднять в оперблок» и «спустить из оперблока». Сразу напрашивается аналогия с Иерусалимом, в который, как известно, нельзя «войти», «приехать» или «прилететь», а можно только «подняться» или «взойти».

Прием только что прооперированных, еще не пробудившихся от наркоза — дело ответственное, не сравнимое с переводом «стабильного» пациента на долечивание в хирургическое отделение. Поэтому нет ничего удивительного в том, что напарница ринулась к привезенным, оставив Севрюкову завершать перевод.

У пациента надо было извлечь подключичный катетер, потому что в отделении массивной инфузионной терапии не планировалось, а просто так, на всякий случай, катетеры оставлять не годится. Их надо регулярно промывать раствором гепарина, чтобы не забились, есть риск инфицирования, да и мешают они.

Пребывая в очередном приступе «я все могу», Лариса не стала напоминать о катетере дежурному врачу, занятому с новыми пациентами, а ловко выдернула его, протерла место пункции спиртовой салфеткой и наложила чистую повязку. То, что во время извлечения отломилась часть катетера, Лариса не заметила. Дернула слишком резко или катетер попался некачественный, бывает. Вообще-то извлеченный катетер по уму полагается осматривать — цел ли он или нет, но некоторые люди выше подобных мелочей. Вытащили да выбросили — нечего думать о всяких пустяках, когда работы невпроворот!

Доктор Дроздов, который вел Зеленова в день перевода, в суете больших и малых дел извлечь злосчастный катетер забыл, но в истории болезни запись о том, что катетер извлечен, сделал. На «автопилоте», а не из-за халатности, Дроздов был очень дотошным и ответственным врачом. Всякое случается: иногда, когда врачи были заняты, опытные медсестры извлекали катетеры самостоятельно, а двое, бывшие по дипломам фельдшерами, и поставить «подключичку» могли не хуже любого врача.

Зеленова благополучно перевели в первую хирургию.

На другой день отделение анестезиологии и реанимации навсегда распрощалось с медсестрой Севрюковой. Прощание прошло в обыденной обстановке, без напутствий и пожеланий. Сдала все, что было у нее казенного, подписала обходной лист, забрала свои вещи и ушла, то и дело закусывая нижнюю губу.

Goodbye, my love, goodbye,

Goodbye and au revoir,

As long as you'll remember me,

I'll never be too far…

Demis Roussos, «Goodbye, my love, goodbye»

(Прощай, любовь моя, прощай.

Прощай и до свидания.

Пока ты помнишь обо мне,

Я буду рядом…)

Обломок окаянного катетера попутешествовал по сосудам, оброс тромбом и сделал свое черное дело. Зеленов немного полежал в отделении, успел пару раз поскандалить с соседями по палате (ох уж этот вечный антагонизм между сотрудниками различных структур, объединенных под крышей одного и того же министерства!) и скоропостижно скончался от эмболии, то есть закупорки, легочной артерии. Умер он прямо в палате, не дождавшись перевода в реанимацию. Читал, лежа на койке, вдруг захрипел, посинел, выронил газету, схватился за грудь… Постовая медсестра, вызванная перепугавшимся соседом по палате, еще успела застать его живым, в отличие от прибежавших чуть позже начальника отделения и лечащего врача. Закупорка легочной артерии часто приводит к фатальным последствиям, смертность по данным различных исследований колеблется между тридцатью и сорока пятью процентами. Легочная артерия — очень важная и нужная артерия, по ней венозная кровь течет из правого желудочка сердца к легким, шутки с ней плохи. И к тому же есть у этой артерии одна неприятная особенность — ее закупорка, пусть даже и частичная, может вызвать спазм всех ее ветвей и рефлекторную остановку сердца.

На вскрытии был найден крупный тромб в просвете легочной артерии. Вскрытие производилось госпитальными патологоанатомами, но те времена, когда свои всегда покрывали своих, давно прошли, нынче все больше норовят не покрывать, а подставить. К тому же начальник патологоанатомического отделения держался довольно независимо, поскольку его родной брат занимал высокую должность в Департаменте тыла МВД. Договориться с ним не было никакой возможности, а приказать фальсифицировать протокол патологоанатомического вскрытия Зеленова, чтобы никаких обломков катетеров там не фигурировало, — тем более. Начальник госпиталя поскрипел в ярости зубами и дал делу законный ход.

Павел Петрович из начальника отделения (начальник отвечает за все, не так ли?) превратился в рядового врача и немедленно уволился, будучи не в силах работать бок о бок с теми, кем еще недавно руководил. Легко вычислив истинную виновницу случившегося, он позвонил Севрюковой, но та не захотела с ним разговаривать. Ответила, услышала, кто это, и тут же отсоединилась. Доказательств ее вины не было, как она извлекала катетер, никто не видел, а в истории болезни была запись об удалении катетера, сделанная доктором Дроздовым. Заслужил — получи. Дроздова уволили и по жалобе жены покойного Зеленова завели на него уголовное дело.

Афинский мудрец Платон, живший в четвертом веке до нашей эры, утверждал, что судьба есть не что иное, как путь от неведомого к неведомому. Иначе говоря — жизнь полна сюрпризами и далеко не всегда эти сюрпризы бывают приятными.

Глава тринадцатая

КРИК ДЕЛЬФИНА

— Все как с ума посходили! — пожаловался Чернов. — Только «коматозники» в порядке, а остальные…

— Если в порядке только «коматозники» — то это конец света. — Данилов сложил в стопку разбросанные по столу истории болезни и заодно пересчитал их. — Виктор, занято пять коек, а историй тут четыре.

— На посту забыл! — Чернов хлопнул себя ладонью по лысине и вышел из ординаторской.

Судя по всему, Роман Константинович поговорил «по душам» не только с Даниловым, но и с Черновым. Чернов как-то сразу смягчился и начал общаться с Даниловым ровно. Без особой приязни, но и без откровенного недружелюбия. Как в детстве, когда твоя мать дружит с матерью мальчика, которого ты терпеть не можешь. И он тебя, кстати говоря, тоже, но, приходя друг к другу в гости, вы соблюдаете приличия — не деретесь, не обзываетесь, а чинно рассматриваете коллекцию марок или смотрите телевизор. Из-за графика Данилов встречался с Черновым редко — только во время обменов дежурствами или если Виктор Владимирович заглядывал в отделение в свой выходной день, что иногда случалось. Эти приходы проходили по одной и той же схеме: Чернов заходил к старшей сестре Любови Дмитриевне, минут через пять выходил с пластиковым пакетом в руках и уходил. В пакете угадывались флаконы, и логический вывод напрашивался сам собой, тем более что Чернов как-то вскользь упомянул о том, что подрабатывает купированием запоев и «лечением похмелья» на дому.

— Вот! — пятая история легла поверх остальных. — Давно такого поганого дежурства не было. Причем это уже второй день, Гале тоже досталось, плакалась вчера мне в жилетку.

Данилов не мог поверить, чтобы у кого-то из знакомых Чернова возникло желание поплакаться ему в жилетку. Подобное занятие предполагает ответную реакцию в виде утешения, а от Чернова дождешься утешения, как же! Не поглумится — и то хорошо. Скорее всего, Половникова, по своему обыкновению, просто ныла, жалуясь на судьбу-злодейку и свое хроническое невезение.

— …так меня задергали, что прилег я ночью отдохнуть, а сердце «да-дах!», «да-дах!», виски ломит… не иначе как давление поднялось. Мерить я его не стал, влом уже было, полежал минут двадцать и снова пошел Кострова успокаивать. Эх, сейчас приду домой, стакан приму, салом с чесноком закушу — и спа-а-а-ать! Провались все пропадом — сутки через сутки выходить и попадать на такую «карусель». Тут еще Любаня как с цепи сорвалась — вчера то к сестрам докапывалась, то к Серафиме, причем по пустякам, лишь бы повод найти. Никогда ее такой бешеной не видел.

Сначала Данилов подумал, что Чернов сильно сгустил краски. Бывает так, что после тяжелого хлопотного дежурства кажется, будто все силы зла ополчились против тебя. Все не так — и пациенты достают, и коллеги гады и сволочи, а уж начальники — так те вообще уроды. Отоспишься дома, встанешь в прекрасном расположении духа и не вспомнишь о недавнем миноре, словно и не было его вовсе. Однако ближе к полудню Данилов понял, что в отделении и впрямь что-то не так.

Все, включая и неизменно сдержанного Романа Константиновича, раздражались по всяким пустякам. Сам Данилов едва не сорвался во время телефонного разговора с лабораторией, где не могли найти анализы одного из пациентов. Захотелось наорать на лаборантку и обозвать ее «тупой коровой», ввиду чего пришлось срочно закончить разговор.

Пациенты тоже бесчинствовали по полной программе. Если им не на что было пожаловаться, начинались претензии. «Свирепствовали» двое находящихся в сознании — майор-розыскник Костров и «полковничиха» Ржеутская. Третий, «сознательный», пациент, семидесятилетний отставной полковник по фамилии Скрягин, лежал спокойно, не доставляя хлопот персоналу. Он уже вышел из своей гипогликемической комы и теперь лежал и «стабилизировался», как выражался Роман Константинович.

— Я не хочу лежать нагишом, позвоните жене и скажите, пусть принесет мне белье и пижаму!

— Почему у вас так плохо пахнет? Что, проветрить нельзя? Безобразие!

— Я не могу делать дела в судно — мне больно на нем лежать! Отвезите меня в туалет, или я буду какать на пол!

— Почему вы все время бегаете туда-сюда? Дайте же поспать!

— Когда меня, наконец, переведут в отделение из этого вашего бедлама?

И так далее, до бесконечности…

Данилов терпеливо объяснял, что в реанимации положено лежать без одежды, максимум — в одной рубашке, поскольку одежда затрудняет и, что важнее, — замедляет проведение срочных манипуляций, а также закрывает доступ к катетерам. Объяснял, что плохо пахнет, потому что соседу-«аппаратчику» (то есть находящемуся на искусственной вентиляции легких) меняли памперс. Объяснял (это взрослым людям-то!), что справлять нужду на пол в реанимации нельзя, проще надеть памперс, если уж судно, не имеющее ни одного острого угла, доставляет такие неприятности. Объяснял, что все бегают туда-сюда не из вредности и не из спортивного интереса, а по рабочей необходимости… Роман Константинович посмотрел на все это и разрешил перевести Кострова и Ржеутскую в отделения (одного — в неврологию, другую — в эндокринологию) сегодня, хотя еще с утра планировал задержать их у себя до завтрашнего дня.

— Если они такие активные, то, значит, все у них хорошо, — сказал он, подписывая переводные эпикризы. — Правильно учили старые реаниматологи: «Как только больной пришел в сознание, его надо сразу переводить, чтобы не доставал!» С глаз долой — из сердца вон!

— Роман Константинович, пока вы здесь, можно мне на пять минут отлучиться из отделения? — спросил Данилов.

— Можно! — разрешил начальник, подумав, что Данилов хочет пробежаться до первого этажа хирургического корпуса, где стояли торговые киоски, и купить себе воды с крекерами или газету. — Хоть на десять.

Данилов вышел из отделения, прошелся до лифтов, спустился этажом ниже, прошелся по коридору, осмотрелся, принюхался, затем поднялся на два этажа выше, походил там и вернулся к себе в реанимацию. Рассуждал он так: что-то необычное в отделении явно происходит, ведь просто так, ни с того ни с сего, без всяких явных причин, атмосфера не может быть накаленной уже третьи сутки. У группового «помешательства» непременно должна быть какая-то причина, ведь с ума люди обычно сходят поодиночке. А если в госпитале идет ремонт, то в первую очередь можно заподозрить отравление парами какой-нибудь суперядовитой краски или не менее ядовитого клея. Что еще могло случиться?

Но ни этажом ниже, ни этажом выше никакого ремонта не производилось, здесь вроде как все уже было отремонтировано, включая и те помещения, куда должно было переехать первое реанимационное отделение. Оставалось оснастить будущее отделение всем необходимым, от стульев до мониторов. Роман Константинович как-то обронил, что в новом отделении все будет новым, а старые мониторы и аппараты планируется отправить в загородный филиал, в котором строили дополнительный корпус.

«Наверное, какой-нибудь атмосферный магнетизм», — решил Данилов и со своего смартфона залез в Интернет, чтобы посмотреть свежие новости. Можно было сделать это с компьютера, стоявшего в ординаторской, но за ним сидел Роман Константинович, вчера проливший кофе на клавиатуру своего компьютера и не успевший вечером купить новую. Просить новую клавиатуру у местного завхоза Заневского, официально называвшегося заместителем начальника госпиталя по материально-техническому обеспечению, было бесполезно — не даст, раз срок эксплуатации еще не вышел. Компьютерные клавиатуры и мыши полагалось эксплуатировать в течение трех лет, то есть получить новый казенный девайс можно было не чаще, чем раз в три года, а за свои кровные так хоть каждый день меняй.

— Пульмонология отличилась, — сказал Роман Константинович, не отрывая взора от экрана. — Устроили пациенту пневмоторакс[18] во время плевральной пункции, а пациент оказался не из простых. Будет теперь Иваньковичу на орехи, таких орехов каленых всыплет ему Станислав Маркович, что хорошо, если на своем месте усидит. Маркович лютует, и я его понимаю — обломок катетера в реанимации, пневмоторакс в пульмонологии, а за месяц до вашего прихода в четвертой терапии процедурная медсестра генеральскому сыну постинъекционный абсцесс обеспечила, да так неудачно, что чуть генерализированным сепсисом дело не закончилось. Многовато ЧП для полугода, так мы рискуем Новый год встречать с новым начальником.

— Какая разница, — махнул рукой Данилов и поправился: — Это я со своей колокольни, вам, как начальнику отделения, конечно, есть разница.

— Да мне-то как раз все равно, — усмехнулся Роман Константинович, — я, если что, без работы не останусь. Но смены руководства не хотелось бы, ведь новая метла всегда поднимает много пыли. А у нас еще принято следом за собой перетягивать на новое место большие команды, что крайне отрицательно сказывается на работе. Пока новые притрутся к старым, пока какой-то баланс установится… — Роман Константинович повертел головой, помассировал ладонью затылок и, обернувшись к сидящему на диване Данилову, пожаловался:

— Что-то голова сегодня болит, а давление сто тридцать пять на восемьдесят. А у вас не болит?

— Сегодня нет.

— А обычно что, болит?

— Бывает, — коротко ответил Данилов.

Голова у него действительно не болела, что было немного странно. При такой смутной внутренней нервозности, как сегодня, голове полагалось напомнить о себе.

Из отделения донесся голос старшей медсестры, обычно разговаривающей гораздо тише.

— Ну, что там еще? — скривился Роман Константинович и вышел узнать, в чем дело.

Данилов убрал мобильный в сумку (ничего интересного в новостях не было) и тоже вышел в зал. Не полюбопытствовать, а посмотреть, как чувствуют себя трое оставшихся пациентов. На посту он увидел начальника отделения, старшую сестру и дежурную медсестру. Раскрасневшиеся женщины, демонстративно не смотревшие друг на друга (не иначе как повздорили), слушали Романа Константиновича, который что-то негромко говорил. Слов Данилов не расслышал, но по выражению лица начальника отделения нетрудно было догадаться, что начальник отчитывает своих подчиненных.

Скрягина пришлось растормошить, чтобы убедиться, что он в сознании.

— Что тут у вас делать? — спросил Скрягин и тут же сам ответил: — Только спать.

— Спите на здоровье, — разрешил Данилов и вернулся в ординаторскую.

Вскоре к нему заглянул начальник отделения.

— Только что мне звонил муж Ржеутской, — сказал он, улыбаясь и привычно морща лоб. — Интересовался, чье вмешательство требуется для того, чтобы его жене обеспечили человеческие условия. Тон был такой, будто он запросто вхож не только к министру, но и к президенту.

— А что он имел в виду под человеческими условиями?

— Отдельную палату, которая все равно пустует, — Роман Константинович начал загибать пальцы, — одежду, телевизор, телефон, свободный доступ для посещений. Я его обрадовал, сказал, что никого беспокоить не надо, потому что наша драгоценная Тамара Осиповна уже в отделении, и там у нее есть все, что он перечислил и даже немного сверх того. Хотя Ржеутский, конечно, брал меня на пушку — будь он вхож в высшие сферы, у нас бы перед его супругой все на цыпочках бегали. Это же ведомственный госпиталь, здесь четко известно, кому какая порция уважения положена, и осечек с этим не бывает.

— Существует особый список? — заинтересовался Данилов.

— У меня его нет, — рассмеялся начальник отделения, — мне в случае поступления важных людей в любое время суток звонит Борис Алексеевич или сам Станислав Маркович и дает распоряжение «обеспечить». Я и обеспечиваю. И из отделения звонят тоже.

— А в каких случаях я должен вам звонить? Если поступает кто-то выше полковника?

— Не обязательно, бывает генерал, который просто генерал, а бывают майоры, которых начальник госпиталя ежедневно навещает в палате и справляется, всем ли они довольны. Все зависит не столько от звания, сколько от должности, связей и степени значимости. Вы, Владимир Александрович, голову себе не забивайте, когда поступит тот, кто требует особого отношения, вас об этом сразу же известят. Чая, что ли, выпить, чтобы голова перестала болеть?

Роман Константинович включил в чайник.

— Лучше таблетку, — посоветовал Данилов.

— Выпил две, не помогло.

К десяти часам вечера Данилов, принявший всего одного пациента, чувствовал себя разбитым и уставшим. Медсестра Наташа, обычно сохранявшая хорошее расположение духа в любых обстоятельствах, хмурилась и смотрела сердито.

— Плохо себя чувствуешь? — спросил Данилов.

— Да как-то не по себе, — Наташа передернула плечами, — знобит с утра, да еще старшая настроение испортила своими придирками. Я же не могу одновременно три дела делать — рук всего две!

— Как-то оно нынче… у нас напряженно, не находишь?

— Так это все из-за Любы! — Наташа смотрела на вещи проще. — Завела всех и ушла домой. Наверное, опять мужа в «Койке на час» поймала.

— Где-где?

— В «Койке на час», — повторила Наташа. — Разве вы не в курсе? Сразу видно примерного семьянина! «Койка на час» — это сеть маленьких гостиниц, где можно снять номер на короткое время. В старину это называли «номерами».

Данилов знал, что подобные заведения существуют, но не знал, что среди них есть даже сетевые. Хотя чего удивляться? Перспективный бизнес, востребованная услуга, почему бы не появиться на рынке сетевым операторам?

— В феврале она нашла у него в кармане дисконтную карту «Коек» и неделю жила в своем кабинете, он сюда приходил просить прощения…

— Наташа, я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся, — старательно копируя кавказский акцент, попросил Данилов. — Я совершенно не интересуюсь личной жизнью окружающих. Кто с кем спит, кто кого бросил, кто от кого родил — все это выходит за рамки моих интересов.

— Да я тоже не любительница сплетен, — смутилась Наташа, пунцовея щеками и ушами. — Это просто к слову пришлось, ну и обидно, конечно, — я не первый год работаю, чтобы меня так, как нашкодившего щенка, в лужу тыкать. Вот возьму и уйду в эндоскопию! Пусть Люба других жизни учит.

— Мне тебя будет не хватать, — улыбнулся Данилов.

— Ничего, — «утешила» Наташа, — привыкли ко мне, привыкнете и к другой. А в эндоскопии хорошо! Работа легкая, спокойная, премии они больше всех получают.

— И текут там молочные реки да по кисельным берегам.

— Вы просто не знаете нашей эндоскопии, поэтому так говорите, — обиделась за любимое отделение Наташа. — Старшая сестра там — добрейшей души человек, а начальник Олег Михайлович он вообще такой…

По тому, как засверкали Наташины глаза, Данилов понял, что ей не столько нравится эндоскопическое отделение, сколько его молодой и симпатичный начальник Кулагин, немного похожий на актера Машкова.

В половине второго ночи выспавшемуся пациенту Скрягину стало скучно. Окрепшими руками он расстегнул свой памперс, потому что тот якобы сильно давил на живот, хотя Наташа надевала памперсы правильно, не затягивая до упора, и сбросил на пол. Сразу же после этого Скрягин справил под себя малую нужду и позвал на помощь, поскольку лежать на мокром было некомфортно.

— Это называется диверсия! — строго сказала Наташа, увидев валяющийся рядом с койкой памперс.

— Диверсии — не мой профиль. — Скрягин, оказывается, оклемался настолько, что даже приобрел способность шутить. — Я криминалист.

— Но это не дает вам права так себя вести! — Наташа подняла памперс. — Сейчас мы вас перестелем.

Скрягин проводил ее взглядом и сказал Данилову:

— Строгая девушка. — В голосе его звучало одобрение. — Гулять надо с нестрогими, а жениться только на строгих.

— Почему?

— Потому что строгая женщина своему мужику никогда пропасть не даст!

«Скажу Полянскому, — подумал Данилов, — чтобы он выбирал правильно. Хотя Полянский — это Полянский, холостым он родился, холостым и помрет».

Друг Полянский собирался жениться чуть ли не раз в квартал и всегда на новой кандидатке. Но рок, довлеющий над ним — а если начистоту, то никакой не рок, а просто нежелание связывать себя лишними обязательствами, — неизменно расстраивал радужные матримониальные планы. Полянский умел быть счастливым как от очередной любви, так и от того, что эта любовь осталась в прошлом.

«Строгая женщина» вернулась с чистым комплектом постельного белья и чистой рубашкой. В процессе перестилки под подушкой был обнаружен кулон из черного пластика на длинном витом шнурке. Данилов никогда не встречал таких кулонов, по форме похожих на большую таблетку или маленькую шайбу.

— Что это такое? — полюбопытствовал он.

— О, это последнее слово науки! — многозначительно сказал Скрягин. — Генератор ультразвука, воспроизводящий речь дельфинов…

После комы, да еще в пожилом возрасте, в голову человеку могут приходить самые неожиданные мысли, поэтому Данилов ничему не удивился. Речь дельфинов так речь дельфинов.

— …купил за два дня до того, как сюда к вам попасть. Очнулся — нету моего генератора, хорошо, что догадался руку под подушку сунуть…

Все ясно — смена, принимавшая Скрягина, забыла отдать кулон родственникам или отправить вместе с пожитками на вещевой склад, вот и сунули кулон под подушку, ведь тумбочек для личных вещей в реанимации не предусмотрено, это особое отделение со своими особыми порядками.

— …Уникальный прибор, работает непрерывно, батарейки хватает на пять лет…

— Работает непрерывно? — переспросил Данилов, поднося чудо-генератор к уху и вслушиваясь.

Слышно ничего не было, ультразвук же.

— Да, непрерывно, — кивнул Скрягин. — Оказывает мощное и постоянное благоприятное действие, так в инструкции написано.

— Интересно…

«А почему бы и нет? — подумал Данилов. — Поступил он позавчера, то есть уже два дня назад, утром, а Чернов говорил, что и у Половниковой дежурство было паршивым. И никаких других причин вроде как нет… Ладно, попытка — не пытка».

— Алексей Трофимович, а нельзя ли нам у вас забрать на время этот кулон?

— Забрать? — заволновался Скрягин. — Почему?

— Ультразвук может мешать нашим мониторам, — соврал Данилов. — Но мы вам его вернем, не волнуйтесь. Он вообще дорогой? Сколько он стоит?

— Вообще-то это бесценный по своей уникальности прибор, но стоит он не так уж и дорого — тысячу четыреста девяносто девять рублей. А вы его не потеряете?

— Если потеряю — куплю вам новый, — пообещал Данилов.

— Не знаю, — насупился Скрягин, оправдывая свою фамилию. — Ладно, берите, раз мешает вашей аппаратуре. Только не потеряйте.

— Спите спокойно, Алексей Трофимович, ваш генератор в надежных руках, — заверил Данилов.

— «В надежных руках, в надежных руках…» — передразнил пациент. — У нас когда-то вся страна была в надежных руках, а что мы сейчас имеем?

— Что имеем, тому и радуемся, — ответил Данилов, указывая Наташе взглядом на дверь ординаторской, зайди, мол.

В ординаторской он передал Наташе кулон и попросил:

— Спустись, пожалуйста, в раздевалку и спрячь эту фигню в своем шкафчике, а утром передай на хранение новой смене.

Наташа смотрела недоуменно, не из-за того, что Данилов отправлял ее, а не пошел в раздевалку сам (это как раз было логично, потому что дежурному врачу покидать реанимационное отделение запрещено), просто не понимая, зачем Данилову понадобилось забирать у пациента кулон и просить спрятать его в раздевалке.

— Есть у меня подозрение, что именно эти вопли дельфина виноваты в том, что у нас начало твориться, — пояснил Данилов. — Хочется провести эксперимент.

Наташа ничего не ответила — сунула кулон в карман и отправилась в раздевалку.

Утром Данилов рассказал о кулоне начальнику отделения и Половниковой.

— Не может быть! — ахнула Половникова. — Помню я эту штуку. Сама у него с шеи сняла и под подушку положила, думала, амулет или оберег какой.

— А что — это версия, заслуживающая внимания! — одобрил Роман Константинович. — Надо понаблюдать. Если подтвердится — выбью вам в следующем месяце повышенную премию!

В девятом часу вечера Данилов позвонил в ординаторскую и поинтересовался у Половниковой, как проходит дежурство.

— Ничего, пока без эксцессов, — осторожно ответила Половникова, — с прошлым — никакого сравнения. Я, кстати, узнала у дедули, где он покупал свой генератор.

— Зачем он тебе? — изумился Данилов.

— Свекрови подарю, пусть оздоравливается. Она любит все необычное — рада будет без памяти.

— Добрая ты душа, — похвалил Данилов.

— Гуманистка, чё уж там, — рассмеялась Половникова и положила трубку.

«Интересно — забудет начальник про свое обещание или нет?» — подумал Данилов.

Напоминать он не собирался. Неудобно, выглядит так, будто клянчишь, а клянчить Данилов не любил. И когда у него клянчили, тоже не любил.

Глава четырнадцатая

ОБМЕН

— Все-таки дотянули до лета, — сказала Елена, выглядывая в окно, чтобы убедиться, что машина переночевала благополучно и стоит там же, где ее вчера оставили.

— Мы еще и до зимы дотянем, — пообещал еще не проснувшийся до конца Данилов. — И не только до ближайшей, а как минимум еще зим сорок-пятьдесят я намерен встретить, пока не впаду в маразм настолько, что перестану обращать внимание на времена года.

— Я про обмен, — Елена подошла к зеркалу и стала расчесывать щеткой волосы. — Скоро уже июль, сезон отпусков в самом разгаре, и теперь до середины сентября вряд ли найдутся покупатели на наши квартиры. Можно считать, что мы упустили такой замечательный вариант!

— Почему упустили? — Данилов лег на спину, заложил руки за голову и уставился в потолок, на котором кроме двух трещин, которые давно стремились навстречу друг другу, но так и не могли сойтись, ничего интересного не было. — Это же общий застой, насколько я понимаю? Все просто законсервируется, чтобы начаться по осени. Или я не прав?

— Прав! — Елена в сердцах слишком резко дернула щеткой и поморщилась от боли. — Только по закону подлости наш вариант непременно уйдет. Я это просто чувствую!

— Наше от нас никуда не уйдет, потому что оно наше. Что, свет клином сошелся на этой квартире? Или ты всю жизнь мечтала жить около метро «Кузьминки» именно в том самом месте?

— Как та дама?! — рассмеялась Елена. — Ну уж нет, настолько я с ума не сошла…

«Та дама», женщина лет пятидесяти, выделилась из безликой массы приходивших на просмотры Елениной квартиры (квартиру Данилова, как и договаривались, показывала агент) величественностью манер, томно-снисходительным голосом и меховым боа в жаркий майский день.

— Хорошая у вас квартира, — небрежно обронила она, ни на кого не глядя и ни к кому не обращаясь, после того как методично обошла все помещения, а в туалете даже открыла дверцу и осмотрела отсек с трубами.

Выражение лица дамы при осмотре оставалось бесстрастным. Лишь в комнате Никиты при виде кроссовок, валявшихся посередине письменного стола, она едва заметно поморщилась.

— Я же говорил, Марина Федоровна, — расцвел совсем юный агент, во время просмотра уныло семенивший по пятам за клиенткой. — То, что надо, и там, где вы хотите!

— Не совсем там, Павлик. — Дама капризно выпятила нижнюю губу и покачала головой. — Я же говорила, какие именно дома меня интересуют. Всего два дома, разве трудно было запомнить?

Павлик покраснел, засопел и развел руками.

— Можно вопрос? — поинтересовался Данилов.

Просмотр был воскресным, и они с Еленой проводили его вместе.

— Можно, — разрешила дама и даже удостоила Данилова взгляда.

— Если наш дом не входит в число тех, которые вас интересуют, то зачем приходить на просмотр?

— Это же так интересно — смотреть, как живут совершенно незнакомые люди, — выдала дама. — И не по телевизору, а своими глазами.

Агент из-за ее спины быстро, чтобы не заметила, повертел указательным пальцем у виска.

Данилов повнимательнее всмотрелся в глаза дамы и подумал, что иногда и риелторам удается правильно поставить психиатрический диагноз.

— До свидания, — вежливо сказал он, открывая входную дверь. — Приятных вам просмотров.

— И вам не болеть, — совсем не по-великосветски ответила гостья.

Поправила мех на плечах и вышла, уверенная, что агент идет за ней.

Данилов закрыл дверь, обернулся к стоявшей в прихожей Елене и сказал:

— Непонятно одно — почему с ней агент работает? Видно же птицу по полету.

— Надеется, наверное, — предположила Елена. — А заодно понемногу набирается хороших манер. Манеры-то ты заценил?

— Я сражен наповал, разве не заметно? — рассмеялся Данилов…

Елена закончила расчесывать волосы, молча порассматривала себя в зеркале и вздохнула:

— А так было бы хорошо переехать летом!

— Ну, летом мы уже не переедем, — усомнился Данилов. — Пока кто-то найдется, пока все друг с другом договоримся, пока оформление, прописка-выписка. Почему ты улыбаешься? Разве я что-то не так говорю?

— Все не так! Сразу видно человека, никогда не занимавшегося квартирными делами.

Данилов и впрямь никогда не приходилось менять, продавать или покупать квартиры.

— Самое главное — это составить цепочку! — продолжила Елена. — Реальную, чтобы все участники были заинтересованы в сделке, и ни одно из звеньев не провисало. Все собираются, окончательно ударяют по рукам, заключают — подписывают договоры и сдают их на регистрацию. Обычно она растягивается на две недели, но Оля обещала сделать за неделю. У них очень хорошие завязки в Росреестре. А пока идет регистрация — можно паковать вещи. Мы-то вообще можем переезжать сразу — «наша»… — Елена трижды постучала по дверному косяку, чтобы не сглазить, — …квартира стоит пустая.

— Нас ждет! — улыбнулся Данилов.

Он с удовольствием, до хруста потянулся и встал.

— Она ждет, пока владельцы скинут цену, — поправила Елена.

— Я понимаю.

Квартира, которая так приглянулась Елене и вполне устраивала Данилова, продавалась «по максимуму», то есть — по верхней ценовой планке, которую до сих пор еще не снижали. То ли владельцы были несговорчивы, то ли агентство, имевшее процент с этой продажи, не хотело упускать ни копейки, но торговалась квартира давно, а воз, образно говоря, и поныне был там. Скорее всего, упирались, будучи не в силах договориться друг с другом, владельцы, еще не так давно бывшие супругами-молодоженами.

Елена была готова заплатить столько, сколько просят, Данилов не возражал — в конце концов, квартиру покупаешь не каждый день. При самом плохом раскладе от продажи обеих квартир даже с учетом покупки новой должно было остаться на ремонт и обстановку. Точнее даже, только на обстановку, потому что ремонт в присмотренной квартире был недавним и довольно качественным — еще лет пять-семь можно было жить спокойно.

Елена, которую поначалу ремонт в «их» квартире устраивал, однажды за завтраком высказалась насчет того, что цвет стен в спальне и кухне нравится ей не очень. Данилов ответил на это, что лучшее — враг хорошего и что, начав перекрашивать да переделывать, остановиться будет уже трудно. Елена поспорила немного, но вечером того же дня сказала, что спальня в светло-салатовых тонах не хуже, чем в бежевых, а белые стены на кухне будут просто здорово смотреться с кухонной мебелью какого-нибудь насыщенного цвета, и больше к этому вопросу не возвращалась.

На следующий день Данилов дежурил. Пообедав, он полез в сумку за мобильным телефоном, чтобы проверить, не понадобился ли он кому срочно, и прочел эсэмэску от Елены: «Нашелся покупатель на твою квартиру, а мою агентство предложило выкупить. После работы сразу приезжай домой».

Данилов позвонил Елене. Разговор вышел коротким, как и полагается разговору двух занятых делом людей.

— Новость прочел, только зачем мне сразу приезжать домой?

Завтра, после дежурства, Данилов собирался заехать на рынок за свежим мясом. Он предпочитал посещать рынки и магазины по будням, в первой половине дня, когда нет толкотни и суеты. К тому же рыночные цены в выходные дни неизменно вырастали процентов на пятнадцать.

— Около полудня тебе позвонит Оля и все скажет. Надо будет встретиться с покупателем.

— Хорошо, буду. Пока.

— Пока. Хоть бы все получилось!

«Если долго мучиться, что-нибудь получится», — подумал Данилов, убирая телефон в сумку. Эту фразу из старой песни Аллы Пугачевой часто повторяла мать.

Агент Оля пунктуально позвонила ровно в полдень, едва две стрелки на циферблате часов слились в недолгом, но, наверное, упоительном, как все недолгое, экстазе. Оказалось, что вероятный покупатель даниловской квартиры до принятия окончательного решения непременно желает познакомиться и пообщаться с Даниловым.

— Это часто бывает, можно сказать — процентах в пятидесяти от всех сделок или даже больше, — объясняла Оля, словно боясь, что Данилов откажется. — Люди хотят видеть, у кого они покупают квартиру, задать какие-то вопросы. Вам было бы удобно встретиться у вас дома через, скажем, два часа?

— Удобно. — Данилов уже успел позавтракать, побриться и принять душ.

— Тогда в четырнадцать часов мы будем у вас. И паспорт возьмите, пожалуйста. Копию я уже показывала, но клиент хочет видеть оригинал.

Покупатель, невысокий очкарик примерно одного возраста с Даниловым, представившийся «просто Дмитрием», оказался крайне дотошным человеком. Расспросил чуть ли не обо всех жильцах дома, включая и тех, кто жил в соседних подъездах, благо Данилов вырос в этом дворе и знал всех старожилов, и стал спрашивать насчет криминала — как часто крадут машины во дворе и не шарят ли по квартирам.

Дом был самым обычным — парочка алкашей, опустившихся до предпоследнего предела (последний подразумевал крайне «выгодный» обмен московской квартиры на полуразвалившийся дом где-нибудь во Владимирской или Калужской области с доплатой), одна тихая шизофреничка, два семейства, любящих шумно погулять с друзьями, но только до полуночи, не позже. Криминал тоже особо не досаждал, напрягши память, Данилов припомнил украденную два года назад машину и взломанную в прошлом году дверь квартиры в соседнем подъезде на пятом этаже.

— Прямо Рублевка какая-то, а не юго-восток, — недоверчиво протянул Дмитрий. — Больно уж все… пасторально.

Данилов подошел к окну, жестом пригласил Дмитрия последовать его примеру и указал пальцем на две скамейки, плотно и навсегда оккупированные дворовыми старухами.

— Поинтересуйтесь у бабулек, если мне не верите. Я не живу здесь больше года, а они каждый день на боевом посту. А на Рублевке, кстати, криминала должно быть больше, потому что там народ побогаче. Есть что взять.

— И на Рублевке за эти деньги вы даже однушку на первом этаже не купите, — сразу встряла Оля. — А здесь такая прекрасная квартира! Две изолированные комнаты, раздельный санузел, а какая ванная!

С ванной комнатой в этом доме послевоенной постройки проектировщики явно перестарались — в дополнение к ванне, умывальнику и стиральной машине туда можно было спокойно впихнуть теннисный стол. Причем не только впихнуть, но и свободно играть за ним в теннис.

— Ванная знатная, — вежливо согласился потенциальный покупатель и продолжил забрасывать Данилова вопросами:

— Не продает ли кто-то из соседей гараж? Где находятся ближайшие гаражные стоянки? Всегда ли на Рязанском проспекте пробки? Не слышен ли ночью шум проходящих неподалеку поездов? Какая школа лучше — ближняя или та, что подальше, ближе к стоматологической поликлинике? А как, кстати говоря, поликлиника? Есть ли там хорошие специалисты? Может ли Данилов кого-то порекомендовать? А можно ли поговорить с участковым?

Опорный пункт был виден из кухни. Судя по открытому окну, участковый находился там.

— А можно я прямо сейчас спущусь и поговорю? — спросил Дмитрий.

— Можно, конечно, — разрешил Данилов.

— Только вы меня подождите, хорошо? — попросил Дмитрий. — Я приду и дам окончательный ответ.

«Ага, разбежался, — с тоской подумал Данилов. — Ты еще и торговаться будешь до ночи».

— Он купит, — сказала Оля после ухода Дмитрия. — Я вижу, что ему понравилась ваша квартира. Замучил он вас вопросами?

— Вас он, наверное, замучил больше.

— Такая уж у меня работа. — Оля вздохнула, демонстрируя покорность судьбе, приведшей ее на это поприще. — Но зато он с «живыми» деньгами.

— «Живыми» — это как? — В вопросах торговли недвижимостью и специфической терминологии риелторов Данилов искушен не был.

— У него деньги на руках, — пояснила Оля. — Ему не надо ничего продавать, на нем цепочка обрывается. Это очень выгодно и удобно.

— А на цену он согласен?

— Согласен, — улыбнулась Оля. — Не был бы согласен, я бы предупредила заранее. Какой смысл сводить вас вместе, если вы по цене не сходитесь? Он сказал, что у него задаток при себе, а у меня, — Оля посмотрела на свой изящный кожаный портфель ярко-красного цвета, лежавший на кухонном столе, — предварительные договоры готовы, только подписать осталось. Ой, а мы с вами, Владимир, задаток не оговорили! Сорок тысяч в рублях вас устроит?

— Устроит, — ответил Данилов, — только я как-то не расположен сегодня брать задаток. Ведь насколько я понимаю, если покупатель за месяц не выйдет, как вы выражаетесь, на сделку, то задаток остается у меня, а если «не выйду» я, то мне придется возвращать ему восемьдесят тысяч, в двойном размере? Так ведь?

— Так, все верно, — кивнула Оля, — но если он сегодня даст задаток, то сделку заключим во вторник. Так удачно все сложилось — будет мне на что в Грецию съездить!

— Но ведь вторая квартира еще не продана, — напомнил Данилов.

— Так разве вам Елена ничего не сказала?

— Мы не виделись — я был на суточном дежурстве. Она упомянула об этом в сообщении, но без подробностей.

— Ах, да, вы же в МВД работаете, — вспомнила Оля, как будто все, кто работает в системе МВД, непременно дежурят сутками. — Агентство выкупает ту квартиру, ваша жена согласилась на предложенную цену, варианты владельцам вашей квартиры тоже подобраны, так что все упирается только в нашего доцента.

— Так он доцент?

— Да. Кафедра акушерства и гинекологии медицинской академии. Коллега вашей жены.

— Тогда и мой тоже, — машинально «раскололся» Данилов и, наткнувшись на недоумевающий взгляд Оли, добавил: — Я работаю в Федеральном клиническом госпитале МВД.

— Тоже гинекологом?

— Нет, в реанимации. — Данилов увидел в окно пересекающего двор Дмитрия. — А вот, кстати, и наш доцент возвращается.

По рукам бить не стали — Дмитрий пересчитал деньги и отдал Данилову, настояв на том, чтобы тот пересчитал их еще раз, после чего они подписали три экземпляра договора и простились до вторника.

Проводив «гостей», Данилов позвонил Елене.

— Задаток получил, — доложил он, — сделку запланировали на вторник, так что у нас есть шанс отметить мой день рождения вместе с новосельем.

— Мы непременно так и сделаем! — обрадовалась Елена. — Назовем гостей, дружно уйдем в загул и спустим все деньги, которые у нас останутся.

— А что-то должно остаться? — Данилов предполагал, что если агентство идет им навстречу, выкупая Еленину квартиру, то явно намеревается провести эту сделку с максимальной выгодой для себя.

— Чуть меньше, чем я рассчитывала, но на новую обстановку должно хватить. Мы отпразднуем получение задатка?

— Мы отпразднуем сдвиг дела с мертвой точки, — ответил Данилов. — Сладкими до приторности вкусностями и каким-нибудь экзотическим чаем.

— Только не адмиральским! — рассмеялась Елена и отключилась.

Данилов обошел квартиру, прикидывая, что отсюда можно будет забрать в новое жилье, но, немного подумав, решил, что из мебели ничего забирать не станет. Оставался холодильник, довольно приличный, служивший десятый или одиннадцатый год, но он был невелик, а Елена просто вожделела, грезила о большом четырехдверном. «Надо будет сказать соседям, чтобы позабирали кому что нужно», — подумал Данилов.

После мебельного вопроса надо было решить вещевой. Данилов порылся в шкафах и на антресолях в поисках чего-либо, что он забыл забрать перед сдачей квартиры. Знал, что забрал все, что было нужно, а из того, что не нужно, почти все выбросил, но на всякий случай решил провести заключительную ревизию и не ошибся — в самой глубине «большой», коридорной антресоли обнаружилась пухлая записная книжка в дерматиновой обложке, книжка, в которую студент Данилов записывал всякую всячину, не имеющую непосредственного отношения к учебе. Студенческий и врачебный фольклор, несколько не совсем пристойных врачебных поговорок, два дружеских шаржа однокурсника Дуплинского, кодовая кличка «Дуплет».

Данилов полистал книжку, освежая воспоминания уже такой далекой студенческой поры, затем немного посидел на своем изрядно продавленном диване, думая о том, что, скорее всего, придет сюда еще дважды — освобождать квартиру от мебели и сдавать ее новому владельцу. Мыслей «дом, милый дом» и прочей сентиментальщины не было. Не было жаль расставаться с обжитым и таким привычным обиталищем, в конце концов, вещи — это просто вещи, а стены — это просто стены, и все дело в том смысле, который мы вкладываем в неодушевленные предметы. Это было что-то другое — острое ощущение хода времени и того, что этот размеренно-неумолимый ход нельзя ни остановить, ни повернуть вспять.

— А на самом деле ничего не изменилось, — Данилов говорил вслух, но обращался не к стенам и вещам, а к самому себе, — жил здесь доктор Вова, теперь будет жить доктор Дима, который доцент. Наверное, даже не один, а с семьей, то-то он школами интересовался…

На Руси испокон веков принято долго запрягать, но быстро ездить. Во вторник, как и было обещано, состоялось подписание договоров, вылившееся в пятичасовое бдение в офисе агентства. Сначала ждали опоздавших — совладелицу квартиры в Кузьминках и доцента Дмитрия, застрявших в пробках. Затем, когда все, наконец собрались, началось совместно-индивидуальное чтение договоров. Дмитрий придирался чуть ли не к каждому третьему слову и дважды поспорил с юристом из агентства, причем оба раза сумел настоять на своем. Данилов даже немного посочувствовал студентам, которым выпадала планида сдавать Дмитрию зачеты и экзамены. Наконец все было подписано и народ начал обмениваться мобильными (до сих пор связь держали только через агентство) и договариваться, кто когда кому освобождает квартиру и передает ключи.

— Чертовски хочется напиться… — сказал Данилов, выходя на улицу.

Елена удивленно посмотрела на него.

— …крепкого кофе и непременно в тишине, — закончил Данилов. — Знаю я на Сретенке одно до безобразия дорогое и оттого крайне малолюдное место… или лучше сделаем это дома?

— Лучше дома, — ответила Елена. — Хочется домой… Ну, ты доволен?

— Безумно! Кстати, если празднование моего дня рождения немного отложить, то его можно будет совместить с новосельем. Или нет — лучше не совмещать. Пусть будет два праздника вместо одного.

— Зачем откладывать? — не поняла Елена. — До твоего дня рождения еще далеко, а переезжать мы можем хоть послезавтра. Квартира стоит пустая, только акт приемки подписать.

— Я педант, — улыбнулся Данилов. — На мой взгляд, до того как праздновать новоселье, следует закончить все формальности. Вот когда будут завершены все формальности и мы получим паспорта с новыми штампами, тогда и отпразднуем новоселье. Так будет правильнее. А как переедем — проведем предварительную репетицию новоселья в узком семейном кругу.

— Данилов, ты не педант. — Елена покачала головой. — Ты зануда! Как я с тобой живу?

— Abeunt studia in mores,[19] — рассмеялся Данилов. — Все образованные люди — зануды. Я еще, на твое счастье, не доцент…

— Не напоминай! — рассмеялась Елена, вспомнив Дмитрия. — Как он юриста учил договоры правильно составлять!

— И ведь по делу учил, — заметил Данилов. — Сразу видно, профессионал. Скажи-ка, а тебе не кажется, что мы оставили машину в другой стороне?

Глава пятнадцатая

OH БЫЛ ТИТУЛЯРНЫЙ СОВЕТНИК…

Доктор Чернов ушел в отпуск, и график дежурств уплотнился — сутки дежурим, двое суток отдыхаем. Попутно произошла перестановка — теперь Данилов принимал дежурство у Половниковой и сдавал Кочерыжкину. Такой расклад нравился ему гораздо больше прежнего, потому что при всех своих недостатках Кочерыжкин был пунктуальным и, в отличие от Половниковой, никогда не опаздывал. Пустячок, а приятно. Да и побольше дежурств Данилову хотелось давно. После переезда Роман Константинович твердо обещал Данилову полторы ставки, но до переезда было еще далеко. Соваться с предложением «давайте я у вас подежурю» в отделение анестезиологии и реанимации, где совсем недавно сменился начальник, Данилову не хотелось (по слухам, там стало очень нервно работать), а в блок кардиореанимации его не взяли. На вопрос о дежурствах Денис Кириллович, пряча глаза, ответил, что у них, в блоке, одни стереотипы и подходы, а в первой реанимации — совсем другие, поэтому работать и там, и здесь вряд ли возможно. Врал, конечно, оттого и в глаза не смотрел. Какие, к чертям, могут быть разные подходы в терапии аритмий или лечении инфаркта миокарда? Все делается по единым стандартам, бывают, конечно, нюансы, но они незначительны и несущественны. Нетрудно было догадаться, что Денис Кириллович не может простить Данилову отказа от предложения перейти на работу в блок. Что ж — дело хозяйское, нет так нет.

После дежурства Половниковой в ординаторской неизменно царил жуткий бардак. Данилов не удивился бы, обнаружив в холодильнике чайник, а в микроволновой печи — истории болезни. В настенном шкафчике он истории уже находил, но обычно они лежали на разобранном диване, рядом с открытой косметичкой, недопитой чашкой кофе, каким-нибудь любовным романом, до которых Половникова была великая охотница, и скомканным одеялом. Роман Константинович называл эту композицию «реанимационным натюрмортом». Наведение порядка занимало у Половниковой одну-две минуты — все свое швырялось в сумку (сумки Половникова предпочитала большие, вместительные), а все казенное переваливалось на стол. Складывать диван приходилось Данилову. В рамках, так сказать, добровольной галантно-джентльменской нагрузки.

Сегодня Половникова была не в духе. Данилов застал ее за разглядыванием собственного отражения в зеркале, висевшем над умывальником.

— Ах уж эти специалисты! — В ответ на даниловское «доброе утро» Половникова начала выплескивать наболевшее. — Представь себе, я почти год ходила в очень приличный салон к косметологу из Франции, доктору Жанне. Вся такая француженка, воздушная брюнетка, дитя гламура. Девушка умела произвести впечатление, в этом ей не откажешь, определенно умела. Я в целом была довольна, но в глубине моей души все-таки копошился червячок сомнения, что-то меня подсознательно в этой Жанне настораживало. А потом совершенно случайно узнала, что на самом деле эта Жанна — никакая не француженка и как бы не совсем косметолог со стажем. Оказывается, она приехала в Москву из Сухума и раньше работала санитарным врачом на рынке!

Половникова обернулась к Данилову, который просматривал истории болезни.

— Представляешь? С рынка — в престижный салон! Из врачей, проверяющих чистоту прилавков, — сразу в косметологи! Как такое возможно?!

— Просто невозможно поверить, — покачал головой Данилов, пряча усмешку. — С другой стороны, в одной только Москве салонов красоты тысячи, если не десятки. Откуда столько косметологов взять?

— Я ходила не в такой, каких тысячи, а в элитный! — гордо напомнила Половникова и, словно опасаясь, что у Данилова может сложиться неправильное представление о степени элитарности ее салона, добавила: — По ползарплаты всякий раз оставляла!

Данилов сделал вид, что поверил.

— Я, конечно, не стала скандалить, просто тихо сменила салон. Лично к Жанне у меня не было никаких претензий, но я не могу позволить, чтобы меня так обманывали. Хожу теперь в другое место, круче прежнего, по рекомендации подруги моей сестры. Там уж все точно без обмана, и место тако-о-ое… Знаешь, кто туда ходит?

Половникова интригующе умолкла.

— Кто? — чисто из вежливости спросил Данилов.

Половникова молча ткнула пальцем в потолок и многозначительно подмигнула ему.

«Карлсон, который живет на крыше?» — хотел спросить Данилов, но сдержал смех и выдавил из себя восхищенно-недоверчивое:

— Неужели жена начальника госпиталя?

— Какая жена начальника госпиталя? — возмутилась Половникова. — При чем тут вообще жена начальника госпиталя? Что, непонятно, кого я имею в виду?..

— Понятно, понятно. — Данилов раскрыл одну из историй. — Ты лучше про Хусайнова расскажи — кто это такой и что он у нас делает?

— Господи! Я же ничего не написала! — спохватилась Половникова, выхватывая из рук Данилова историю болезни. — Сейчас, на конференции все напишу. Там ничего особенного — пневмония на фоне ИБС, легочно-сердечная недостаточность, поступил по «Скорой» с наполовину купированным отеком…

— А вот с этого места давай поподробнее, — попросил Данилов, удивляясь тому, как много всего входит у Половниковой в понятие «ничего особенного». — Что ты с ним делала?

— Как обычно — промедол, кислород… Сейчас все на пятиминутке расскажу.

Половникова застегнула халат, одернула его, достала из кармана помаду и начала красить губы.

«Елки-палки, неужели к нам Наркоконтроль не заглядывает? — подумал Данилов, деликатно выходя из ординаторской с историями в руках. — Делала промедол и до утра не записала? Ай да Галя!»

Сотрудники Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков (в просторечии — Наркоконтроль) часто проводят внезапные проверки в медицинских учреждениях. Могут нагрянуть в любой момент, хоть днем, хоть ночью. И если в сейфе лежит пустая ампула из-под промедола, а в истории болезни нет положенных записей о назначении и выполнении, подписанных теми, кто имеет право подписывать подобные записи, то крупные неприятности в виде возбуждения уголовного дела не заставят себя ждать.

После обхода (Половникова уже ушла домой) Данилов как бы мимоходом поинтересовался у начальника отделения:

— А как часто приходит к нам с проверками Наркоконтроль?

— Соскучились? — прищурился начальник.

— Да так, просто спросил.

Данилов не собирался выдавать Половникову, но Роман Константинович, на глазах у которого во время утренней конференции лихорадочно заполнялась история болезни, сразу понял, чем вызван интерес.

— Галина Леонидовна сильно рискует, — сказал он, — потому что Наркоконтроль нас не забывает. К нам в отделение раз в год непременно приходят, а в АИР[20] или онкологию наведываются чаще. Поэтому расслабляться не стоит, особенно сегодня.

— Почему особенно сегодня? — удивился Данилов.

Вроде обычный летний день — не праздник и не какая-нибудь знаменательная дата.

— Сегодня только успел из лифта выйти, как навстречу Серафима идет с пустым ведром. Железная примета, исконная. Всегда сбывается.

Роман Константинович не шутил, говорил серьезно.

— Если учесть, что с пустым ведром санитарке приходится ходить часто… — начал Данилов, но Роман Константинович не дал ему договорить:

— Часто-то часто, но так, чтобы первой из сотрудников мне попасться, это уже не примета, а закон!

Если человеку хочется верить в приметы, то с этим ничего не поделать. «Непереносимость» пустого ведра встречается среди врачей довольно часто, причем больше ей подвержены администраторы — от заведующего и выше. Оно и верно, ведь неприятностей у начальников случается гораздо больше, чем у рядовых врачей, оттого-то они и верят в приметы сильнее. Можно выбирать любую плохую примету — хоть раз в день она непременно сбудется…

Несмотря на злополучное пустое ведро, день прошел спокойно. В половине пятого Роман Константинович ушел домой, а Данилов удобно устроился на диване с прочитанным наполовину детективом. Когда у тебя в отделении всего трое пациентов и все стабильные, назавтра запланированные к переводу, то почему бы и не расслабиться немного? Главное — не радоваться спокойствию, не думать и тем более не говорить о нем вслух, а просто относиться к нему как к чему-то совершенно естественному и оттого незаметному.

В начале девятого прибежала доктор, дежурившая по эндокринологии и пульмонологии, молодая, симпатичная и очень встревоженная.

— У меня больная в астматическом статусе! Что делать?

— Если в статусе, то надо везти к нам. — Данилов помнил себя таким же — все время казалось, что упустил нечто непоправимо важное. — И поскорее!

— А если это не статус? Я вообще-то эндокринолог…

— Если не статус — отвезете обратно, — сказал Данилов, считавший, что в неотложных состояниях должен разбираться каждый врач вне зависимости от его специализации. — Но лучше, конечно, перестраховаться, тем более что места у нас есть.

— Вы какой-то неправильный реаниматолог, — улыбнулась гостья. — Другие костьми лечь готовы, лишь бы не брать никого, а вы…

— Везите вашу больную, — улыбнулся Данилов, — а я пока немножко погоржусь.

Судя по объективному состоянию больной и тому, как скоро удалось привести ее в норму, это был скорее затянувшийся приступ астмы, нежели классический астматический статус с положенными ему признаками. Вскоре после полуночи Данилов отправил пациентку обратно в пульмонологическое отделение. Он бы оставил ее полежать до утра, чтобы не затевать перевода ночью, но женщина, которую пугал сам факт того, что она находится в реанимации, уж очень стремилась обратно.

Проводив ее, Данилов долго сидел у распахнутого окна и наслаждался ночной прохладой. Сегодняшний день выдался жарким в прямом смысле этого слова, в переносном он был «прохладным», спокойным. Спать не хотелось, читать тоже не хотелось, хотелось сидеть и думать о хорошем, преимущественно о том, что целых пол-жизни назад (а если подсчитать, то так примерно и выходило) он, кажется, сделал правильный выбор, решив учиться на врача. Мысль о правильном выборе профессии посещала Данилова довольно часто и никогда ему не надоедала, да и вряд ли могла надоесть. «Сейчас бы еще скрипку для полноты удовольствия», — подумал Данилов.

Размышления прервал нарастающий вой сирены. Под лирическое настроение Данилову сразу же вспомнился шуточный гимн родной шестьдесят второй подстанции:

Сиреневый туман

Глаза мне застилает.

На крыше все горит

Мигалка, как звезда.

А доктор не спешит,

А доктор понимает,

Что с жизнью этой я

Прощаюсь навсегда!

Всего один разряд

Мне даст дефибриллятор —

И сердце застучит

Как новое в груди.

Вот кислород, шипя,

Пошел из аппарата.

Водитель, не гони!

Водитель, погоди!

Концовку, не удержавшись, тихонечко пропел вслух. Раз уж на скрипке поиграть нельзя, так хотя бы попоем.

Машина «Скорой помощи» с включенными проблесковыми маячками, но уже молча, без сирены, проехала по двору и остановилась напротив входа в терапевтический корпус. Вразнобой захлопали двери. Звонкий женский голос сказал: «Приехали» — и помянул чью-то мать.

«К нам или в блок?» — подумал Данилов. Просто так, без причины, не станут везти среди ночи с сиреной. Нетяжелого пациента не привезут прямо сюда, а сдадут в приемное отделение, находящееся в хирургическом корпусе. Значит, привезли что-то экстренное…

Зазвонил стоящий на столе телефон.

— Первая реанимация, — сказал в трубку Данилов.

— Доброе утро, тезка, — хохотнул приглушенный баритон. — Ярош беспокоит.

Ярош был начальником приемного отделения, а сегодня еще и ответственным дежурным врачом госпиталя. Звали его Владимиром Александровичем, и в шутку он называл Данилова тезкой. Ночной звонок ответственного дежурного ничего хорошего не сулил.

— …к вам сейчас привезут с отравлением Опорцину, дочь одного деятеля из министерства. Ее взяли из клуба на Арбате, скоро к нам приедут папа и мама, они уже выехали с дачи. Максимум внимания, максимум терпения, и чтобы все было без накладок. Я через полчасика к вам загляну…

— Хорошо, — ответил Данилов и пошел встречать гостей.

Пациентка была в сознании. Лежала на каталке и зыркала по сторонам, не поднимая головы. Волосы заплетены в мелкие косички, на белой блузке — следы рвоты, на левой руке — кубитальный катетер. И брезгливое выражение лица, которое сразу же не понравилось Данилову. «Проблемная девица», — подумал он, имея в виду не проблемы в семье пациентки, а те проблемы, которые она может доставить ему.

— Лежала без сознания в туалете клуба «Ролломелло», — начал докладывать врач «Скорой помощи», — в машине пришла в себя, сказала, что выпила много разного и почувствовала себя плохо.

— Пошла проблеваться и отключилась, — поправила пациентка. — Тупо отключилась, как будто мне по башке дали. В «Ролломелло» все как везде, понтов много, а клиентам могут налить всякую дрянь…

— Сделали кубик атропина подкожно, в вену — налоксон, витаминный коктейль и сто глюкозы прокапали…

— Уроды! — высказалась пациентка. — Я на диете, а они мне глюкозу! Это же, блин, сколько калорий!

— Не так все страшно, как вам кажется, — сказал Данилов, расписываясь в карте вызова.

— Успехов вам в вашем нелегком труде! — на слове «нелегком» врач «Скорой помощи» сделал ударение.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов. — Без успехов нам никак.

Особенных успехов не ожидалось — пациентка в сознании, стабильна, контактна. Промыть организм — и можно отпускать на все четыре стороны. Но несмотря на свое стабильное состояние, девица была из тех, с которыми никогда не бывает скучно. В самом что ни на есть плохом смысле этого слова.

Для начала она отказалась переодеваться.

— Нужны мне ваши юзаные балахоны, — пренебрежительно скривилась она, когда медсестра принесла ей больничную рубашку. Чистую, новую, без единого пятнышка.

Из-за сдвигов и перестановок, вызванных отпусками, сегодня он дежурил с медсестрой Светланой Холодовой, напарницей доктора Чернова, флегматичной и молчаливой.

Светлана удивленно посмотрела на пациентку с высоты своего «баскетбольного» роста, но от комментариев и уговоров воздержалась.

— Вам нравится лежать в грязной одежде? — поинтересовался Данилов.

— Знали бы вы, сколько стоит эта грязная одежда! — фыркнула хамка. — Ладно, давайте сюда вашу хламидию.

Данилов, разумеется, не стал объяснять, что широкий плащ, с которыми можно было бы сравнить рубашку, называется «хламидой», а «хламидия» — это бактерия, вызывающая одноименное заболевание хламидиоз. Он молча подождал, пока пациентка переоденется и ответит на анкетные вопросы медсестры. Заодно узнал, что зовут пациентку Варварой и что учится она в МГУ. Факультет иностранных языков, второй курс.

— А я слышала, что студенты медицинского факультета, изучая латынь, случайно вызвали дьявола, что-то там прочитав наизусть. Это правда?

— Навряд ли, — ответил Данилов, удивляясь неожиданному вопросу, и взял инициативу в свои руки: — Скажите, Варвара, что вас сейчас беспокоит?

— Да все! Все это! — Пациентка картинно взмахнула рукой. — Пошла в клуб, а в результате попала в реанимацию! Разве это может не беспокоить? A-а, вы, наверное, привыкли и вам кажется…

— Жалобы на состояние есть? — перебил Данилов.

— Голова кружится, подташнивает, и слабость такая…

— Хронические заболевания есть?

— Аборт считается? — неуклюже сострила Варвара.

— Нет, — ответил Данилов и на всякий случай перечислил основное: — Диабет, травмы головы, болезни сердца…

— Да здоровая я, как… не знаю кто, просто перебрала немного! Устроили с подругой соревнование, кто больше выпьет. После одиннадцатой рюмки мне стало плохо. Я пошла в туалет и очнулась уже в «Скорой помощи».

— А что именно пили, помните?

— Сначала взяли по «Мимозе», а потом друзья угостили нас «Батидой».

— Состав можно узнать?

— Фиговый состав, слабенькое такое пойло. А потом мы забились на соревнование и начали пить водку.

— Вы сказали «одиннадцать рюмок»? — переспросил Данилов.

— Если честно — то десять, — вздохнула пациентка. — Одну рюмку я втихаря вылила на пол.

— А велики ли были рюмки?

— Стандартные — пятьдесят грамм.

— То есть вы выпили пол-литра водки, а до того — два алкогольных коктейля?

— Ну что вы пристали?! — взъярилась Варвара. — Сколько можно переспрашивать? Да, выпила я два долбаных коктейля, а на них пол-литра водки!

— Закусывали?

— Вы что — издеваетесь? Когда соревнуются, не закусывают. Мы договорились, что будем запивать апельсиновым соком.

— Больше ничего не принимали и не курили?

— Да за кого вы меня принимаете?! — Девицу явно тянуло на подвиги или хотя бы поскандалить. — Что, у вас всех так оскорбляют?! Да вы знаете, кто мой отец?! Он только одно слово скажет, и вы отсюда вылетите! Ласточкой!

— Ласточкой — это хорошо, — согласился Данилов. — Давайте я вас осмотрю.

— Только не распускайте рук! — предупредила пациентка.

— Не буду! — пообещал Данилов. — Честное гиппократовское.

Осмотр не выявил никаких отклонений от нормы, кроме умеренной тахикардии — учащенного сердцебиения.

— Сейчас снимем кардиограмму, потом поставим капельницу и сделаем укол, — сказал Данилов. — Вы поспите и проснетесь совершенно здоровой.

— Только чтобы без глюкозы! — предупредила пациентка. — Давайте я подпишу бумагу, что отказываюсь от глюкозы!

— Это можно сделать и без лишних формальностей.

«Подключичку» Данилов ей ставить не стал — решил, что обойдется кубитальным катетером, который поставила бригада «Скорой». К монитору на всякий случай подключил. Варвара уже лежала под капельницей, когда пришел ответственный дежурный.

— Как дела? — спросил он Данилова, сидевшего на посту рядом с медсестрой и заполнявшего историю болезни.

— Нормально. Состояние средней тяжести, промоем и отдадим родителям.

— Проблем нет?

— В рамках опьянения, — ответил Данилов.

— Ясно.

— Какой диагноз?

— Отравление алкоголем.

— Ну-ну…

Ответственный дежурный подошел к Варваре:

— Здравствуйте, я ответственный дежурный по…

— И что теперь?! — перебила Варвара. — Вы так и будете всю ночь ко мне ходить? Я вообще-то уже засыпала!

— Извините, я только хотел узнать о вашем самочувствии.

— Лучше всех мое самочувствие! Вот, — последовал кивок в сторону капельницы, — лечусь!

— Хорошо, прекрасно. Больше до утра беспокоить вас не будем. Что передать вашим родителям?

— А что — они уже здесь? — забеспокоилась Варвара.

— Будут с минуты на минуту.

— Тогда… вы же здесь сейчас самый главный? — Начальник приемного отделения кивнул с важным видом. — Тогда скажите, чтобы их ко мне не пускали, а то я в окно выпрыгну! Я не выдержу, если мне прямо здесь начнут мозг сверлить!

— Не волнуйтесь, пожалуйста, я передам. Отдыхайте спокойно, никто вас не потревожит.

Ответственный дежурный, обычно такой сдержанно-строгий, сейчас был услужлив до елейной приторности, разве что ножкой не шаркал. «Он был титулярный советник, она — генеральская дочь…»[21] — всплыло из глубин даниловской памяти, начало жалостливого дореволюционного романса. Данилов не одобрял подобного поведения. Одно дело — сохранять спокойствие и вести себя вежливо, корректно и совсем другое — угодничать и «стелиться».

Закончив общение с Варварой, начальник приемного отделения остановился около поста и тихо сказал Данилову:

— Родителей попросите ее не беспокоить.

— Я слышал.

— Хорошо. Если что-то — сразу звоните мне.

Высокопоставленный отец Варвары оказался совсем не похожим на дочь. Спокойный, вежливый мужчина лет шестидесяти, малость растерявшийся из-за случившегося. Выслушал Данилова, тут же отзвонился жене, которая, как понял Данилов, ждала его в машине, и спросил:

— А посмотреть на нее можно?

— Вообще-то она просила ее до утра не беспокоить… — начал Данилов, но вошел в положение и предложил: — Можно просто тихонько заглянуть в отделение, она лежит слева, вы ее сразу увидите.

— Если можно! — обрадовался отец.

«Нормальный, в сущности, мужик, — подумал Данилов, недолюбливавший больших начальников еще со „Скорой помощи“, было за что. — Другой бы начал козырять должностью и званием и нагло ломанулся бы в отделение смотреть на свою кровиночку». Собственно говоря, по закону недалеко падающих яблок именно такой отец и полагался хамоватой до брутальности Варваре.

Данилов открыл дверь и посторонился, позволяя отцу Варвары заглянуть в отделение. Как раз в этот момент Варвара встрепенулась и рявкнула:

— Как у вас тут под капельницей ссать полагается?! Где заведующий ночными горшками?! Папа! Какого хрена?! Я же просила меня не беспокоить! Могу я хотя бы поссать спокойно?!

Папа закрыл дверь и сказал Данилову:

— Спасибо, теперь я убедился, что с ней все в порядке. Когда можно будет ее забрать?

— Об этом лучше узнать у начальника отделения, — дипломатично ответил Данилов. — Думаю, что к половине одиннадцатого он определится.

— Тогда сделаем так. — Отец Варвары достал из кармана кожаную визитницу и раскрыл ее. — Вот моя карточка. Как соберетесь от нее избавиться, позвоните, и в течение часа за ней приедет мой водитель. Мне кажется, что ваш начальник не станет ее задерживать.

Данилову тоже так казалось.

— Только пусть он привезет чистые вещи; те, что были на вашей дочери, немного испачкались, — вспомнил он.

— Хорошо. Спасибо вам, Владимир Александрович.

Отец Варвары оказался настолько демократичен, что не только утрудился прочесть на бейджике имя и отчество Данилова, но и пожал ему руку.

Пришедший утром Роман Константинович уже был в курсе событий. Он пришел на работу пораньше, еще до Кочерыжкина.

— Мне Ярош звонил среди ночи, — сказал он Данилову, сидевшему в ординаторской, — интересовался, насколько вы опытны и не считаю ли я нужным приехать. Покажите, пожалуйста, ее историю. Так… Все хорошо, но диагноз придется переписать и соответственно подправить записи.

— В каком смысле переписать? — Данилов решил, что он ослышался или начальник оговорился.

— Ну, изменить на… — Роман Константинович призадумался, — …передозировку экстракта элеутерококка.[22] В самый раз — студентка после сессии лечилась от переутомления элеутерококком и немного увлеклась.

«Лечится нынешняя молодежь от переутомления элеутерококком, как же, — усмехнулся про себя Данилов. — Элеутерококком только старушки взбадриваются, у молодежи совсем другие средства, более действенные».

— …Танцевала в клубе, почувствовала себя плохо. Головокружение, тошнота, в реанимацию взяли, чтобы исключить мозговые дела…

— Невропатолога я не вызывал.

— Напишите, что вызвали, а я сразу после конференции приведу к ней Котельникова. И на будущее учтите, что мы своим, тем более таким вот, — Роман Константинович указал взглядом на потолок, — алкогольных диагнозов стараемся не ставить.

— Совсем как на «Скорой помощи», — улыбнулся Данилов. — Корпоративность, я понимаю.

— Бабуль, а куда все коновалы подевались? — донеслось из отделения.

— Всю жизнь удивляюсь тому, каким образом из милых обаятельных младенцев вырастают вот такие люди, — вздохнул Роман Константинович. — И это студентка МГУ? Умереть не встать!

Глава шестнадцатая

ДНИЩЕ

Ко дню рождения Данилова успели переехать на новую квартиру, распаковать вещи и даже купить кухонную мебель, новый письменный стол для Никиты, диван и два кресла. В эпоху интернет-торговли делать крупногабаритные покупки, да и не только крупногабаритные, очень удобно — выбрал, заказал, привезли. Но до отмечания новоселья было еще далеко, для этого требовался хотя бы один большой шкаф-купе, куда влезло бы все, валявшееся по углам, и не только по ним. Да и кухонная мебель тоже — готовить блюда для гостей, когда посуда и все прочее разложено не по шкафчикам, а лежит в коробках, не очень удобно. Как ни крути, а раньше сентября о новоселье нечего было и думать, так же, как и о приемах гостей на новом месте, поэтому Данилов решил отметить день рождения в ресторане и выбрал для этой цели одно из близких к новому дому мест — надо же обживаться «на раёне», привыкать.

Ресторан был самый обычный для Москвы, со стандартной смесью европейских и восточных блюд. Данилову понравился запах, доносившийся с кухни (этот показатель качества он считал одним из самых важных), и уютный зальчик на восемь персон. Персон на дне рождения планировалось от четырех до восьми вместе с именинником — Данилов, Елена, возможно, Никита, Рябчиков и Полянский, возможно не одни, а со спутницами. Предположить, что стеснительный Рябчиков явится с никому не знакомой девушкой, можно было лишь теоретически, а вот в отношении Полянского у Данилова не было сомнений — тому давно уже полагалось обзавестись новой спутницей жизни и сразу же начать выводить ее в свет, знакомя со всеми в качестве «своей наконец-то обретенной половинки» и старательно умалчивая о том, какой именно по счету эта «половинка» является. Впрочем, вряд ли он сам мог бы их сосчитать, не сбившись ни разу со счету.

Никиту пригласил погостить на даче приятель, Рябчиков явился без спутницы, а вот Полянский не обманул возложенных на него надежд, пришел с новой девушкой, очередным пафосно-гламурным созданием.

— Это Маша, будущая звезда отечественной журналистики и мой самый близкий человечек! — представил Полянский.

— Мировой! — поправила Маша и заливисто рассмеялась, запрокидывая голову.

Смеялась она долго и в одиночестве. Все остальные ограничились улыбками. Отсмеявшись, Маша поздравила Данилова, по-свойски чмокнув пухлыми губами в нескольких сантиметрах от его щеки, мило улыбнулась Елене, а Рябчикова смутила пристально-изучающим взглядом.

Полянский с Машей (участие Маши в выборе подарка было подчеркнуто особо) подарили Данилову крутые беспроводные наушники.

— Квартира у вас теперь большая, никакого провода не хватит, — сказал Полянский, передавая Данилову коробку, перевязанную широкой атласной лентой голубого цвета, — а это чудо техники имеет стометровый радиус!

Рябчиков подарил электронную читалку, предварительно коварно и тонко выспросив у Данилова, что он пока еще продолжает читать «на бумаге». От Елены Данилов получил фотоаппарат, небольшой, но весьма функциональный. Намек на то, что пора обзаводиться семейным архивом. В отделении старшая медсестра торжественно вручила Данилову «заказанный» им электрический чайник — старый домашний трудяга исправно грел воду, но его крышка при переезде треснула.

Полянский прихватил с собой книгу по нумерологии.

— Купил неделю назад и с тех пор с ней не расстаюсь! — сказал он, поднимая книгу над головой. — Так увлекательно, даже представить невозможно. Настоящая книга откровений, причем все сходится… Вова, послушай, что написано о тебе: «Вы далеко продвинетесь, если отбросите прочь сомнения и перестанете так часто оглядываться назад. Не будьте падки на лесть и обещания, больше верьте делам, нежели словам…»

— Тоже мне откровение! — усмехнулся Данилов. — Это и ежу понятно.

— Ежу, может, и понятно, — не стал спорить Полянский. — Ты слушай дальше! «Потребность держать все под контролем иногда вас тяготит. Ваши амбиции являются для вас самым лучшим стимулом…» Все точно, а? «Решая финансовые вопросы, не полагайтесь только на одну свою интуицию, а старайтесь получить как можно больше информации из разных источников. Вы способны видеть проблемы целиком, сразу со всех сторон, и это помогает вам легко справляться с ними. Вы часто делитесь своими впечатлениями, но не любите рассказывать о своих планах даже самым близким людям…»

— Насчет «не любите рассказывать» — в самую точку! — рассмеялась Елена.

— «Вы не любите отчитываться в своих действиях даже перед самим собой, но при этом вам почему-то удается избегать опрометчивых поступков. Если вы чего-то упорно добиваетесь, то в конце концов вы непременно это получите. В любви вы цените верность и ожидаете того же от тех, кого любите».

— Игорь! — перебил Данилов, подозревая, что Полянский по-дружески издевается над ним, сохраняя при этом серьезность. — Давай прервемся на минуточку и сделаем заказ!

— А разве ты не заказал? — удивился Полянский.

— Лучше, наверное, когда каждый заказывает что хочет!

— Ну, тогда сейчас я развернусь! — Полянский положил книгу на стол и взял в руки меню. — Эх, жаль, что нет трюфелей и устриц, а то бы я выставил тебя на нехилые деньги.

Когда официант ушел, Полянский снова потянулся к своей «книге откровений», но Данилов, которого вся эта лабуда совершенно, что называется, «не вставляла», сказал:

— Рассказывай, как живешь! Столько времени не виделись!

— Новость у меня всего одна! — Полянский сделал паузу и многозначительно переглянулся с Машей.

Данилов решил, что сейчас будет объявлено о серьезности и значимости отношений Полянского и Маши. Не исключено, что будет оглашена предварительная дата предстоящего бракосочетания. До окончательного выбора даты дело, как всегда, не дойдет.

Пауза слегка затянулась.

— Ты собирался рассказать новость! — напомнил Данилов.

— Я жду, пока принесут вино и коньяк. — Полянский подмигнул Данилову, мол, если именинник не пьет спиртного, предпочитая ему вишневый сок, то это еще не означает обета трезвости для его гостей. — Это такая новость, за которую надо будет немедленно выпить. После того, разумеется, как мы поздравим тебя и пожелаем расти большим и умным.

Маша растянула в улыбке свои пухлые чувственные губы и погладила Полянского по щеке. Данилов окончательно уверился в том, что речь пойдет о соединении двух любящих сердец в одно целое. Не исключался и совместный предсвадебный отдых где-нибудь в Тунисе или Греции.

Как только салаты и закуски были расставлены на столе, а бокалы и рюмки наполнены, Полянский провозгласил тост за Данилова (слава богу, не затягивая свою речь цитатами из «книги откровений»), а следом выдал новость:

— Очень скоро в моей жизни произойдут грандиозные перемены, то есть пока одна грандиозная перемена…

Елена, сидевшая слева от Данилова, незаметно для остальных под столом легонько толкнула его коленом — «неужели женится?».

— …я наконец-то решил расстаться со своей кафедрой и не только с ней, но и со всем Институтом питания! Вот такая у меня новость!

— Это только половина новости, — заметил Данилов, не веря своим ушам. — А куда ты пойдешь?

— В московский Британский медицинский центр! — гордо ответил Полянский. — Все собеседования уже позади, договор подписан, с десятого августа начинаю принимать и консультировать.

— Здорово! — оценил Рябчиков. — Завидую белой завистью!

— Я тоже! — поддержала Елена. — Хорошее место и очень перспективное!

— Игорь, я горжусь тобой! — Маша обняла Полянского и поцеловала в губы.

Девушки Полянского обожали демонстрировать свои чувства на людях, точнее, Полянскому нравились раскованные, чуждые условностей особы.

— Поздравляю! — Данилов поднял свой наполовину полный бокал с соком. — Как это ты решился?

— Спасибо! — Полянский поочередно чокнулся со всеми, пригубил свой коньяк и продолжил:

— Так и решился, осознал свои перспективы и решил, что с меня довольно. Момент истины.

— Игорь представил, как в семьдесят пять лет он наконец-то станет завкафедрой, и ему стало плохо! — поведала Маша, заржав на весь зал.

— Примерно так, — подтвердил Полянский. — Тем более что с заработками в последнее время все хуже и хуже, а про атмосферу и вообще говорить нечего. Сплошная грызня. И если раньше грызлись интеллигентно, втихую, то сейчас на заседаниях кафедры кроют друг друга матом и уличают во взятках. Как-то тухло кругом стало и душно. Я подумал-подумал и начал рассылать резюме…

— И вот так, случайно, без знакомств, можно попасть в Британский медицинский центр? — усомнился Рябчиков. — Без связей и рекомендаций?

— Мне удалось, — скромно ответил Полянский.

— Значение связей при трудоустройстве в наше время сильно преувеличено, — добавила Елена.

— Смотря где, — уточнил Полянский. — К нам на кафедру с кондачка не попадешь, обязательно надо, чтобы кто-то за ручку привел, или хотя бы в ординаторах, как я, два года отходить.

— Ты потому, бедняжечка, и уходишь, что у тебя поддержки в институте не было. — На этот раз Маша погладила Полянского по лысому темени. — Если бы имел, где надо, мохнатую лапу, то давно бы кафедрой заведовал и парочкой лабораторий в придачу…

— Мне бы хватило и кафедры! — Полянский поддел вилкой кусок буженины, но до своей тарелки его не донес — уронил в Машину. — Извини, мышонок… Но хватит говорить обо мне. Сегодня, в этот знаменательный день, даже не день, а днище, если так можно выразиться…

— А что? «Днище» — это звучит гордо, — одобрил Данилов.

— …в этот днище отчитываться о своих достижениях должен именинник, а не его гости!

— Достижений пока нет, но в целом я доволен жизнью, — сказал Данилов. — Только бы еще обжиться на новом месте!

— Вам обживаться не трудно, — ответил Полянский, — вы же ремонт не делаете…

— Не делаем, — подтвердила Елена, — но хлопот хватает. Но это приятные хлопоты.

— Игорь говорил, что вы работаете в Федеральном госпитале МВД? — обратилась к Данилову Маша.

— Да, на это раз он не соврал.

— Мне он всегда говорит только правду, — не приняла шутку Маша. — Владимир, у меня появилась мысль написать статью о вашем госпитале. Вы можете устроить мне что-то вроде ознакомительной экскурсии? Главное, чтобы была возможность пообщаться с врачами и пациентами…

— Мышонок, ты забыла, что Вова работает реаниматологом, а не главным врачом, — перебил подругу Полянский. — Прием журналистов не в его компетенции.

— А мне многого не надо. Лишь бы провели внутрь и познакомили с интересными людьми. Это возможно, Владимир?

— Боюсь, что нет, — ответил Данилов, с недавних пор зарекшийся иметь дело с журналистами.[23] — У нас очень строгая пропускная система, и без разрешения начальника вряд ли кто-то будет с вами общаться.

— Жаль. — Маша картинно взмахнула длинными ресницами. — Я люблю медицинскую тему, она такая перспективная. Вот недавно я написала статью о восемьдесят восьмой больнице…

— После которой там сразу сняли главного врача вместе с заместителем! — вставил Полянский.

— Ну, сняли их не из-за моей статьи, — честно призналась Маша. — Хотя огласка тоже сыграла какую-то роль. Надеюсь, все в курсе событий?

Данилов, Елена и Рябчиков дружно кивнули. Месяц назад в восемьдесят восьмой больнице произошла вспышка сальмонеллеза. Более сорока человек — преимущественно пациенты, но было и несколько сотрудников, питавшихся из больничного котла, — заболели одномоментно, в течение суток.

Проверка установила, что массовое заболевание связано с нарушением технологии приготовления еды в больничном пищеблоке. Главный врач, его заместитель по медицинской части и шеф-повар пищеблока лишились своих мест. Шеф-повару досталось больше всех — против него было возбуждено уголовное дело по статье, предусматривающей ответственность за нарушение санитарно-эпидемиологических правил, повлекшее массовое заболевание людей.

— Я только одного не понял — почему сняли заместителя? — спросил Рябчиков. — Что, главврач был в отпуске, а она исполняла обязанности?

— Она отличилась больше всех! — оживилась Маша. — Когда ей доложили о первых заболевших, она надавила на врачей, требуя немедленно выписать их на амбулаторное лечение! Надеялась, что таким образом можно спрятать концы в воду, представляете?! Додумалась, а?

— Вообще-то это распространенная практика, — сказал Данилов, кивая официанту, чтобы тот нес горячее. — Не она первая, не она, как мне кажется, последняя.

— И у вас в госпитале тоже практикуется такое? — Маша профессионально разыгрывала удивление, вызывая собеседника на откровенность.

— Я пока с этим не сталкивался.

— Может, сменим тему? — предложила Елена. — Я понимаю, что все мы в той или иной мере профессионально сопричастны этой теме, но как-то не хочется говорить о сальмонеллезе за столом.

— Простите, — потупилась Маша, — это я виновата. Просто это моя самая любимая тема…

— Сальмонеллез? — простодушно уточнил Рябчиков.

Данилов с Еленой не смогли удержаться от улыбки. Полянский пошел дальше — закрыл лицо руками и затрясся в беззвучном смехе. Маша посмотрела на Рябчикова взглядом, в котором изумление сочеталось с желанием испепелить на месте. Рябчиков сравнялся цветом лица с винегретом, лежавшим в его тарелке.

— Все в порядке? — озабоченно поинтересовался подошедший официант.

— Почти, — ответил Данилов. — Мой друг рыдает, потому что никогда в жизни не ел такого оливье, как ваш. Респект шеф-повару!

Полянский затрясся еще сильнее.

— Нести горячее или пока еще оливье?

— Горячее, пожалуйста. Хорошего понемножку.

— Салаты у них вкусные, — похвалила Елена. — Надеюсь, что и горячее не разочарует. Игорь, а с тобой правда все в порядке?

— Все-все. — Полянский убрал руки от раскрасневшегося лица. — Просто с учетом истинных мотивов упоминание о сальмонеллезе… Дело в том, что мы с Машей познакомились именно благодаря этой вспышке сальмонеллеза. После посещения больницы Маша решила пообщаться со специалистами, она ужасно ответственная во всем… — пауза на нежнейший из поцелуев, — …и судьба свела нас.

— Навсегда! — сказала Маша, снова впиваясь в губы Полянского.

«Такое впечатление, что это не мой день рождения, а их помолвка», — съязвил в уме Данилов и ободряюще подмигнул Рябчикову. Рябчиков, все еще продолжавший конфузиться, пожал плечами, показывая, что вопрос он задал без всякой задней мысли.

— Давайте выпьем за Машу и Игоря! — предложил Данилов, наливая вина в бокалы дам.

Полянский занялся коньяком — налил Рябчикову и себе.

— Будьте счастливы! — Елена подняла свой бокал.

— Спасибо! — проворковала Маша и, прикрыв глаза призналась: — Я безу-у-умно счастлива!

Под горячее (все выбрали одно и то же — медальоны из говядины со сливочно-грибным соусом) Данилов решил растормошить Рябчикова, а то ведь так и просидит молча до ухода.

— А как дела в восьмой туберкулезной больнице, Рудольф? — спросил он, — расскажешь что-нибудь?

— Главврач затеял очередной ремонт, вот и все наши новости.

— Вы работаете в туберкулезной больнице? — Маша посмотрела на Рябчикова куда приветливее. — А кем?

— Рентгенологом, нас еще в шутку называют «фотографами».

— Рентгенолог из туберкулезной больницы — это же здорово! — восхитилась Маша. — Вы же каждый день, наверное, стоите перед сложным выбором, проводя дифференциальный диагноз, пытаясь отличить туберкулез от пневмонии или рака легких.

«А девушка-то неплохо подкована, — оценил Данилов, — не просто имеет представление о дифференциальной диагностике, но и представляет, что может напоминать туберкулез. Неужели Игорь так глубоко обсуждает с ней медицинские темы?»

— …а еще вам надо постоянно помнить об облучении и о риске заражения туберкулезом! А МРТ[24] вы проводите?

— Маша, а вы какой медицинский институт заканчивали? — полушутя-полусерьезно спросил Данилов.

— Факультет журналистики я заканчивала, — гордо ответила Маша. — Просто выросла во врачебной семье, оттуда и понимание некоторых нюансов. Так, может быть, вы дадите мне интервью, Рудольф?

— О чем?

— О вашем месте в медицине и о роли медицины в вашей жизни. Разумеется, с примерами из практики. Можно анонимно, если вы опасаетесь, что публикация может вам навредить.

— Я не опасаюсь, просто что я могу рассказать такого интересного? У меня же очень скучная специальность.

— У вас глаза думающего человека! — перебила Маша.

Рябчиков снова зарделся, на этот раз польщенно.

— А еще Рудольф очень наблюдательный, — похвалил Данилов. — Подмечает самые незначительные детали и обожает все анализировать. Из интервью с ним может целая книжка вырасти.

— Какие роскошные перспективы. — Рябчиков вежливо улыбнулся. — Только, как я уже сказал, ничего интересного у нас не происходит, а если и происходит, то лучше бы не происходило. Вот неделю назад на врача из нашего отделения пациент с ножом напал. Три проникающих ранения грудной клетки, хорошо еще, что в сердце не попал.

— Что, был повод? — спросил Данилов.

— Нет, конечно. Доктор месяц назад смотрела его на томографе — искали причину кровохарканья. В итоге нашли рак, так этот тип вбил себе в голову, что рак у него развился в результате томографии, и решил отомстить. Его к тому времени уже выписали под наблюдение районного онколога, так он явился утром, вошел в кабинет, выхватил нож и начал действовать. Хорошо еще, что нож сломался о ребро на третьем ударе, а то бы убил. Дело-то было при закрытых дверях и без свидетелей.

— Его задержали? — спросила Маша.

— Задержали. Заведующий отделением и охранник, прибежавшие на шум. Когда нож сломался, этот… тип начал пинать упавшее на пол тело и орать о том, что возмездие свершилось. Его скрутили, раненую сразу отвезли в оперблок, сейчас она на больничном. Молодая женщина, двадцать восемь лет, только что перешла к нам на томограф из сто пятнадцатой больницы, чтобы работать рядом с домом. Вот и доработалась.

— На вменяемость убийцу проверяли? — спросила Маша.

— Наверное, — пожал плечами Рябчиков.

— А как он вообще выглядел? Адекватным?

— Я не знаю, по словам заведующего был вполне адекватен. Сам я в это время получал нагоняй от главного врача и знаю о случившемся только по рассказам.

— А что за нагоняй? — не унималась Маша.

Полянский погладил ее по руке — уймись, мол, мышонок.

— Да так, пустяки, — поморщился Рябчиков. — Чьи-то снимки, которых я в глаза не видел, потерялись, но раз в мое дежурство — значит, я виноват.

Больше о работе Рябчиков ничего рассказывать не стал, видимо испугавшись, что Маша послушает-послушает да и опубликует — и хорошо, если не переврет. Вместо этого стал рассказывать о своей недавней поездке по Золотому кольцу. Данилов догадался, что Рябчиков ездил не один, но уточнять не стал. Когда рассказ дошел до города Калязина, Рябчикова перебила Маша:

— Знаете присказку про Калязин? В городе Калязине есть три чуда — там колокольня в воде стоит, в церкви хлеб пекут и поезда задом пятятся.

— И все это правда? — спросил Полянский.

— Колокольня стоит, поезда направление движения меняют, а вот хлебозавода в церкви давно уже нет.

— Маша родом из тех мест, — сообщил Полянский.

— Не совсем, я из Монаково, — поправила Маша, — правда, Калязин от нас недалеко, соседний район. Про кузнецовский фарфор все, надеюсь, слышали? Это у нас было. Прикольное совпадение — и село до революции называлось Кузнецово, и фамилия у фабриканта была Кузнецов. А потом село переименовали в честь какого-то революционера и сделали городом. Всего сто километров от Москвы, а совсем другой мир.

— А разве Кузнецовский завод был не в Гжели? — не совсем уверенно спросил Рябчиков.

— У Кузнецова этих заводов была целая дюжина, но наш — самый любимый! — козырнула патриотизмом Маша. — Потому что в одноименном селе!

— И что, завод до сих пор существует? — поинтересовалась Елена.

— Обанкротился, как и все остальное. — Маша вздохнула. — Кому в наше время нужны сервизы? Вот у кого из присутствующих дома есть сервиз?

Присутствующие дружно промолчали, не желая признаваться в обладании подобным пережитком старины.

— Только не вздумайте подарить нам сервиз на новоселье, — сказал Данилов, вспомнив о том, как издалека начинал разговор о электронных книгах Рябчиков, желая выяснить, есть такая у Данилова или нет. — Мы люди простые, пьем из обычных кружек…

— Подарок на новоселье у нас уже готов! — Полянский переглянулся с Машей. — Причем такой, что вы просто упадете и умрете оба.

— Что же это за подарок? — спросила Елена.

— Дождемся сперва новоселья! — ушел от ответа Полянский. — Я намеренно вас заинтриговал, чтобы вы не очень с ним тянули.

— У меня, наверное, тоже есть подарок, — сказал Рябчиков. — И я тоже о нем сейчас не скажу.

— Вы просто выкручиваете нам руки, шантажисты! — Данилов погрозил приятелям пальцем. — И что это за «наверное», а, Рудольф? Подарок или есть, или его нет, или ты пошел по неверному пути Винни-Пуха?

— Я просто не уверен, что смогу с ним расстаться, — серьезно ответил Рябчиков, — но буду стараться. Изо всех сил.

«Что же это может быть такое?» — Данилов не просто удивился, а скорее ужаснулся масштабу и значимости подарка.

— Хороший получился день рождения, — сказала Елена, когда они вернулись в новую квартиру, которую уже привыкли называть домом, но еще не привыкли воспринимать в этом качестве. — Можно считать, что праздник удался.

— Еще бы ему не удаться в такой хорошей компании!

— А Маша прикольная, — улыбнулась Елена. — Ты заметил, как она то и дело стреляла глазами в твою сторону? Я даже немного ревновать начала.

— Главное, чтобы Игорь ревновать не начал, — улыбнулся в ответ Данилов. — Ревность превращает его в бурлящий котел эмоций. Ужасное зрелище.

Глава семнадцатая

У ПОПА БЫЛА СОБАКА

Звуки выстрелов разнеслись чуть ли не по всему госпиталю, но за пределами травматологического отделения в рабочей суете, наполненной повседневными шумами, мало кто обратил на них внимание. Данилов, ставивший подключичку только что поступившему коматознику, услышав два глухих хлопка, не придал им никакого значения.

У входа в отделение Роман Константинович учил жизни бригаду «Скорой».

— Вы врач или извозчик?! — кипятился он, глядя снизу вверх на высокого, почти двухметрового коллегу. — По-вашему «госпитализировать» означает швырнуть на носилки и привезти в стационар?! Так с этим справится кто угодно! Чем вы вообще думаете?! Или вы не умеете думать?! Тогда что вы делаете на «Скорой»?! Идите мести улицы!

Данилов, не будь он занят с пациентом, высказался бы более экспрессивно. Пофигизм пофигизмом, халатность халатностью, но приехать к диабетику, впавшему в кетоацидотическую кому и просто отвезти его в стационар, не проводя никакого лечения, не заинтубировав и не обеспечив постоянного беспрепятственного доступа в вену, — это уже не влезало ни в какие допустимые рамки.

— Если вам людей не жаль, то хотя бы о себе подумали бы! С таким отношением к делу угодить за решетку — раз плюнуть!

Роман Константинович не кричал, но говорил довольно громко.

— Вы задерживаете бригаду. — Врач «Скорой помощи» считал, что нападение — лучший способ защиты. — Я сообщу об этом в центр! Больного приняли? Так распишитесь в приеме!

«Нет, он полный идиот, — подумал Данилов, подсоединяя к катетеру „шланг“ системы для внутривенного введения. — Нагнетать и обострять в такой ситуации не стоит, только хуже сделаешь. И ведь не мальчишка — лет сорок, если не больше…»

— Хорошо, я не буду вас задерживать! — Роман Константинович расписался в приеме больного. — Но я сегодня же сообщу об этом случае вашему руководству!

— Напугали ежа голой задницей! — хохотнул коллега, складывая карту вызова и пряча ее в карман. — Пишите на здоровье, адресок подсказать?!

Данилов, выставлявший «пороги тревоги» на мониторе, сделал глубокий вдох, подавляя желание взять хамоватого идиота под локоток, завести в ординаторскую и популярно, «на пальцах», как выражался школьный учитель физкультуры, имея в виду пальцы, сжатые в кулаки, поучить уму-разуму, а заодно и вежливости.

— Нет, вы слышали, что он мне ответил?! — От злости Роман Константинович раскраснелся и сверкал глазами. — Вот урод! Сейчас позвоню на его подстанцию!

— Судя по поведению, на подстанции у него есть крепкие тылы, — сказал Данилов. — Лучше напишите письмо главному врачу.

— Электронное?

— Живое, с печатью госпиталя и подписью начмеда. Тогда этого деятеля точно попрут с подстанции.

— Я бы и диплом у него отобрал!

— Я бы тоже, — согласился Данилов, — но диплом, к сожалению, по-любому останется при нем. Посмотрите его сразу?

— Конечно, только кардиограмму снимем.

Данилов помог медсестре наложить электроды, а начальник отделения отошел на пост, ответить на телефонный звонок.

— Первая реанимация, Максимушкин… Да… Что? Понял.

Роман Константинович положил трубку, подошел к выходу, запер дверь на два оборота и вернулся к Данилову с Наташей.

— У нас ЧП, — тихо сказал он. — В травматологии пациент застрелил посетителя и сбежал. Приказано закрыть двери и сократить до минимума перемещение по больнице до особого распоряжения.

— Ни хрена себе! — Наташа испуганно прикрыла рот рукой, точно пытаясь задержать вылетевшие слова.

— А у него еще анализы не взяли, — сказал Данилов, глядя на пациента.

— Глюкозу глюкометром[25] измерили — и ладно! — отрезал начальник отделения. — Остальное подождет! Ну и денек сегодня… А я еще собирался уйти на полчасика раньше.

— Уже не уйдете, — сказал Данилов, посмотрев на часы, висевшие над постом. — А распоряжение закрыть двери — как нельзя кстати. Они-то ногой легко вышибаются, а уж если в замок выстрелить…

— Ну, это стандартная реакция на чрезвычайное происшествие — запереть все входы и выходы. — Роман Константинович посмотрел в окно. — Пусто и тихо. Ладно, давайте работать.

Он взглянул на кардиограмму, посмотрел, стекает ли в мочеприемник по катетеру моча, достал из кармана халата фонендоскоп и стал выслушивать легкие пациента.

— Я еще понимаю — лечащего врача застрелить, — прошептала Данилову медсестра, — но посетителя?

— Врача не жаль? — Данилов улыбнулся и подмигнул.

— Нет, что вы, — смутилась медсестра, — просто посетителя — как-то странно…

— Да, можно было и до выписки отложить.

— Вы шутите, а я серьезно.

— Причины могут быть самые разные, — отозвался Роман Константинович. — Я только не пойму, из чего он его застрелил? У нас с оружием лежать не разрешается. Никому.

— Тогда можно предположить, что с оружием пришел посетитель, — сказал Данилов.

— Это у нас бывает, — кивнул Роман Константинович, — забегут проведать товарища после работы или, — он бросил взгляд на часы, показывающие половину пятого, — во время работы. И вы хотите сказать, что пациент застрелил посетителя из его же табельного оружия?

— Во всяком случае, это выглядит логично. Какая-то мгновенная ссора, аффект и такая вот реакция.

— Наверное, тут замешана любовь, — убежденно сказала Наташа. — Чтобы вот так сразу взять и застрелить — одного аффекта мало. Без любви никак!

Данилов переглянулся с начальником отделения и едва заметно улыбнулся. Оба они и предположить не могли, насколько Наташа близка к истине.

Служили два товарища — это очень распространенная ситуация. Даже фильм с таким названием есть, правда, в фильме рассказана совсем другая история, не совсем похожая на правду, но очень интересная.

Миша и Саша подружились еще в Суворовском училище. Дети легко сходятся друг с другом, особенно в новой, незнакомой до сих пор обстановке, когда старые друзья остаются где-то там, в прошлой жизни. И расходятся тоже легко — поссорятся или, скажем, жизнь разведет в разные стороны. Одного, скажем, в город Ростов забросит, в Военный институт ракетных войск, а другого, к примеру, в Военный университет противовоздушной обороны, что в Твери. И все, привет дружбе. Сначала будут переписываться, потом забросят это дело, а лет через пятнадцать столкнутся случайно на Курском вокзале и разойдутся в стороны, так и не узнав друг друга.

Ну, а если не поссорятся и не разъедутся по разным учебным заведениям, то будут дружить. А дружба — она как коньяк, от времени только крепнет или, как принято говорить нынче, «крепчает». После окончания Суворовского училища Миша и Саша поступили в Московский пограничный институт. Можно сказать — продолжили учиться по соседству, ведь от одного заведения до другого можно дойти меньше чем за полчаса, если, конечно, не ловить по дороге ворон и не оглядываться на каждую мало-мальски симпатичную девчонку. Пограничный институт привлек их тем, что в придачу к высшему военному образованию и воинскому званию лейтенанта давал диплом юриста, одной из самых востребованных и перспективных специальностей в наше ушлое время, когда без суда ни туда и ни сюда.

После училища друзья отправились служить в Амурскую область на китайскую границу. Не на одну заставу и не на соседние, но и не так уж далеко друг от друга, чтобы видеться хотя бы два раза в месяц, а то и чаще. Оба уехали служить женатыми, приняв к сведению совет наставников-командиров спешить обзаводиться спутницами жизни, пока есть такая возможность, а то пошлют в такую тьмутаракань, где, по образному выражению одного из преподавателей, «и медведица за бабу сойдет».

Отслужив пять лет, Миша уволился в запас и вернулся к родителям в Москву «делать новую жизнь». Подался в оперативники, а заодно развелся с женой, что было вполне закономерно, ведь в новой жизни, по логике вещей, и жена должна быть новая.

Через год Саша решил последовать примеру друга. Служебные перспективы не шли ни в какое сравнение с теми, о которых писал Миша, рассматривавший оперативную работу всего лишь как ступеньку в своей карьере. Есть возможность набраться определенного опыта, есть возможность завести нужные знакомства, а там видно будет. «В наше время, когда вся Россия дружно ломанулась в Москву, москвичу просто нечего делать на Дальнем Востоке», — этой мыслью было проникнуто каждое Мишино письмо.

Друзья помогают друг другу, и Миша пристроил Сашу к себе в отдел, сказав: «Пока осмотришься, а там будет видно». Дружба достигла своего апофеоза, далеко не между всеми единоутробными братьями были столь приязненные отношения, как между Мишей и Сашей. Они всерьез подумывали о том, чтобы обзавестись квартирами в одном доме, а лучше на одной лестничной площадке, чтобы не далеко было ходить друг к другу в гости. Их дружба ничуть не пострадала, когда Миша получил майора и стал заместителем начальника отдела уголовного розыска, а Саша продолжал ходить в оперуполномоченных с четырьмя капитанскими звездочками на погонах.

— Как стану начальником, место зама будет твоим, — пообещал Миша.

Саша поверил, у него не было причин не верить другу, да тот ни разу и не давал повода для этого.

В их дружбе нашлось место и третьему, вернее — третьей, Сашиной жене Юле, с которой он, в отличие от друга, разводиться не собирался, потому что женился хоть и поспешно, но по великой любви. Брак оказался счастливым. Правило «семь раз отмерь — один раз отрежь» вряд ли применимо к любви: любовь — это лотерея, повезет — не повезет. Саше вот повезло, чему он был несказанно рад. Нормальная работа, нормальная семья, жена и дочь, со здоровьем нормально. Хорошая такая жизнь. Денег, конечно, можно было бы и побольше, но денег не хватает всегда. Одному — на гамбургер, другому — на остров в Карибском море. Suum cuique, каждому свое.

Со здоровья, кстати говоря, все и началось, то есть закончилось, когда во время задержания оборзевший от хорошей понюшки кокаина гражданин выхватил газовый пистолет, «заточенный» под стрельбу боевыми патронами, и начал отстреливаться. Первая пуля ушла «в атмосферу», вторая попала Саше в левое колено и застряла там, а в третий раз гражданину выстрелить не дали — выбили из рук оружие, заковали в «браслеты», приложили несколько раз мордой об угол, приговаривая, что это только аванс, а получка будет потом, и впихнули в машину. Другая машина, не дожидаясь «Скорой», отвезла Сашу в госпиталь, благо ехать до него с места событий было всего ничего — каких-то пять-шесть километров.

Миша, узнав о случившемся, бросил все и примчался в госпиталь — Сашу как раз оперировали. Ждал у выхода из оперблока, дождался, проводил до реанимации, где Саше предстояло проснуться, поговорил с врачами, а на следующий день явился с передачей… Друзья познаются в беде, разве не так?

Жена навещала Сашу два раза в неделю, Миша заглядывал к другу практически ежедневно, разве что воскресенья пропускал. По воскресеньям, если удавалось, он предпочитал отсыпаться, за прошлую неделю и еще немного впрок, в счет будущей. Колено заживало плохо — врачи боялись, что функция сустава полностью не восстановится, но, по своему обыкновению, ничего не говорили ясно. «Может быть…», «Если все пойдет как надо…», «Пока все хорошо…», «Посмотрим, какие будут последствия…». Саша очень боялся инвалидности, Миша терпеливо его утешал.

— Ты представь, что этот гад мог сантиметров на сорок выше взять — и что тогда? — говорил он. — Колено — херня, в крайнем случае — комиссуешься и уйдешь в банк или еще куда в службу безопасности, на спокойную офисную работу.

Саша светлел лицом (если бы этот гад взял бы повыше — тогда, конечно, только в петлю) и отвечал, что да, спокойная офисная работа от него никуда не уйдет. Да и не так уж было плохо с коленом, то, что оно немного будет сгибаться, давая возможность надевать штаны самостоятельно, врачи обещали твердо. В один голос. А когда врачи говорят что-то в один голос — им можно верить, ведь правду люди излагают одинаково, а вот врут вразнобой.

Соседи по палате — два заслуженно-отставных пенсионера советовали Саше поменьше брать в голову, а то она треснет. А еще советовали поменьше слушать докторов, им ведь по должности положено пугать народ страшилками.

— Вот, предположим, сказали тебе, что все будет хорошо, — говорил сосед Владимир Михайлович, благодушный старый хрыч и большой любитель выпить. — А вышло чуть плохо. Такое может быть? Может! Так ты же жаловаться начнешь, так, мол, и так, хреново меня полечили. А если тебя запугать до жидкого поноса с кровью, то ты жаловаться не станешь. Ты рад будешь без памяти, что на обеих ногах ушел. У меня зять врач, тот еще мудак, хоть и родственник, я все про них знаю.

— Володя в общем-то прав, — соглашался сосед Анатолий Николаевич, интеллигентный склочник. — «Надеяться на лучшее, быть готовым к худшему» — вот наш девиз!

— Это твой девиз, а не его! — ржал Владимир Михайлович. — Что я, не вижу, как ты на медсестер пялишься и вздыхаешь? Надеешься на лучшее, а знаешь, что ничего не получится.

— Да у меня, если хотите знать, две любовницы есть! — вскидывался Анатолий Николаевич.

— Есть, конечно, — соглашался Владимир Михайлович, — правая рука и левая — вот две твои любовницы. Одной оттянуть, другой погладить, типа молодость вспомнить…

«Неужели я в старости стану похож на них? — ужасался Саша, слушая занудливое брюзжание соседей по палате. — Тогда Юлечка меня сразу разлюбит! Не дай бог дожить до такого…»

В среду во время обхода начальник отделения сказал Сашиному лечащему врачу:

— Олег Иванович, делайте контрольный снимок и будем решать вопрос о выписке, но, — начальник строго посмотрел на Сашу поверх очков и произнес по слогам, — на до-ле-чи-ва-ни-е! Вы меня поняли? В футбол играть вам пока рано.

— А смогу? — криво улыбнулся Саша.

— Думаю, что да.

Через полтора часа солдат-срочник, санитаривший в травматологии, отвез обрадованного Сашу на рентген. В мыслях Саша уже был дома с женой и дочерью. Вернее — пока только с женой, потому что восьмилетняя дочь проводила лето на даче у тестя и тещи. Но торопиться не стоило, сначала надо было узнать результат — что там на снимке, все ли в порядке.

Когда Саша вернулся в палату, деды заспорили о том, как лучше выводить из организма радиацию, полученную в результате рентгеновского исследования. Анатолий Николаевич считал лучшим средством зеленый чай, а Владимир Михайлович — водку пополам с красным вином. Саше было не до них — он улегся на кровать, взял с тумбочки газету «Столичный пустословец», отгородился ею от всего мира и начал думать о доме, о жене, о ее мягких ласковых губах, нежной шее, ну и обо всем остальном… Месяц с гаком воздержания — это вам не шутка, а тоска.

Лечащий врач Олег Иванович сегодня как раз дежурил. Саша, будучи не в силах дожидаться завтрашнего обхода, решил, что вечером, когда в отделении станет поспокойнее, подойдет в ординаторскую и поинтересуется своими перспективами. Застать Олега Ивановича удалось лишь в одиннадцатом часу вечера, то ли он был на срочной операции, то ли его задергали с консультациями.

— Ваш снимок меня порадовал, — сказал Олег Иванович, стоило Саше, передвигавшемуся при помощи костыля (хорошо еще, что одного), появиться на пороге ординаторской. — В пятницу выпишем. Рады?

— Конечно рад! — просиял Саша. — Спасибо!

— Да вы не стойте в дверях. Заходите, присаживайтесь, — пригласил Олег Иванович. — Я вам расскажу, что надо делать после выписки, а то во время обхода все на ходу, все наспех.

Отказываться было неудобно — как ни торопился Саша обрадовать жену, пришлось ему долго, минут сорок, если не больше, провести в ординаторской, выслушивая рекомендации вперемежку с жалобами на тяжелую врачебную жизнь. Не в плане намеков на подношения и благодарности, а просто так, в плане человеческого общения. Олег Иванович любил поговорить.

Освободившись, Саша уселся на диван в коридоре и достал из кармана спортивных брюк мобильный. Звонить из палаты позже десяти часов было нельзя — оба соседа укладывались спать рано и спали по-стариковски чутко.

Мобильный жены не отвечал. После трех попыток с пятиминутными интервалами между ними Саша решил, что жена выключила звонок или попросту забыла телефон на работе (водилось за ней такое), и позвонил по домашнему номеру.

Он держал трубку долго, очень долго, но жена так и не ответила. Можно было начинать волноваться, что Саша и сделал. Звонить тестю на дачу было бесполезно — там все давно спали. Саша решил побеспокоить соседа по лестничной площадке, с которым они, несмотря на более чем двадцатилетнюю разницу в возрасте, приятельствовали. Сосед был одинок, занимался настройкой музыкальных инструментов, вставал поздно и так же поздно ложился.

— Добрый вечер, Вячеслав Андреевич, это Саша. Вы не спите?

— На этот вопрос невозможно ответить «нет». — Вячеслав Андреевич был тот еще зануда, наверное, это все же возрастное. — Добрый вечер, Саша. Как нога?

— Нога нормально, послезавтра меня выпишут, то есть уже завтра. — Саша вспомнил, который сейчас час. — Вячеслав Андреевич, я что-то до Юли не могу дозвониться…

На просьбу позвонить в дверь и сказать Юле, чтобы она «вышла на связь», сосед отреагировал хмыканьем, за которым последовало долгое молчание.

— Она ложится поздно, вы ее не разбудите, — добавил Саша.

— Это я знаю, — наконец-то «проснулся» сосед. — Но лучше перезвонить утром… Не надо волноваться, все там в порядке…

От опера просто так не отвяжешься и не отговоришься. Заподозрив неладное, Саша учинил соседу телефонный допрос, в ходе которого узнал, что его жену в отсутствие законного супруга регулярно навещает «этот мордатый Михаил», то есть лучший друг Миша, и что пару часов назад Вячеслав Андреевич, любопытный подобно всем одиноким людям, видел, как они заходили в квартиру.

— Судя по звукам, которые я слышу, ничего необычного там не происходит, — сказал он.

«Ничего необычного» добило Сашу. Он поблагодарил соседа, пообещал, что «конечно-конечно, все останется между нами» и задумался.

— Пора в палату, — напомнила постовая медсестра.

Она вряд ли могла понять, в чем дело, потому что, вытягивая из Вячеслава Андреевича сведения, Саша сильно понизил голос и намеренно говорил так, чтобы посторонние слушатели не получили представления о предмете разговора. Но тем не менее Саше показалось, что медсестра смеется над его несчастьем. Одними глазами, но смеется.

— Сейчас, — очень дружелюбно ответил он. — Только один короткий звоночек сделаю. Можно с вашего телефона, а то у моего аккумулятор сдох, а рыться ночью в тумбочке, зарядку искать…

— Если только на городской номер и недолго, — разрешила медсестра.

— На городской и недолго, — пообещал Саша, набирая «прямой» номер Мишиной мобилы.

Первый закон работы с информаторами, даже самыми надежными, — «доверяй, но проверяй». Люди могут такого наговорить…

Миша ответил после четвертого гудка, ему по должности было положено всегда находиться на связи, даже во время отпуска. Саша звонил с незнакомого Мише постороннего номера намеренно, чтобы застать его врасплох. Этого требовал коварный план, родившийся в Сашиной голове.

— Я слушаю.

— Миш, дай трубку Юле, очень срочное дело, я потом все объясню! — выпалил Слава и затаил дыхание в ожидании ответа.

— Даю, — откликнулся лучший друг, мгновенно превратившийся в заклятого врага. — Юль, это Саня…

Должно быть, Юля постучала себя по голове пальцем, или покрутила пальцем у виска, или Миша сам сообразил, что попался на примитивнейший в сущности крючок, но в трубке послышались короткие гудки.

Саша поблагодарил медсестру и ушел в палату, на ходу выключив свой телефон. По всем правилам и понятиям Мише полагалось перезвонить и выдать какую-нибудь версию событий, могущую отвести подозрения от него и от Юли. Больше всего подходила история о наличии у Миши другой девушки по имени Юля в сочетании с тем, что Миша не узнал Сашин голос.

Саша не спал всю ночь — думал о жизни. Додумался до того, что нашел у дочери, которую до сегодняшнего дня считал своей, множество общих черт с Мишей. Они даже ели одинаково хищно — откусывая большие куски и глотая их. Устав от горьких дум, Саша беззвучно плакал, не то чтобы боялся разбудить соседей, а просто вот так получалось плакать — неслышно. Ночь прошла, а ответ на главный вопрос «что делать?» так и не был найден. Не исключено, что его просто не существовало.

Свой мобильный Саша так и не включал, ибо незачем. Во время обхода Олег Иванович сказал, что ему звонила Юля. Саша никак не отреагировал. Олег Иванович присел на край Сашиной койки и, глядя ему в глаза, будто гипнотизируя, сказал:

— Не надо думать о том, как все было раньше. Надо радоваться тому, что все обошлось «малой кровью».

— Ничего не обошлось, — ответил Саша. — И не думать о том, как было, нельзя.

Каждый говорил о своем, вот и не поняли друг друга. Олег Иванович ничего не знал о Сашиной трагедии, а Саша уже и думать забыл о своем простреленном колене.

— Я приглашу к вам невропатолога, — пообещал Олег Иванович. — Пусть выпишет вам что-нибудь ободряющее.

Слова «психиатр», «психотерапевт» или «психолог» в госпитале произносить избегали, заменяя их «синонимом» «невропатолог». Не ханжества ради, а из-за того, что пациенты, еще не отошедшие от служебных дел, психиатров и психологов, мягко говоря, опасались. Поговорит с сотрудником такой вот вдумчиво-внимательный дяденька или, скажем, серьезная молодая девушка, задаст кучу вопросов, на первый взгляд — совершенно невинных, а потом напишет в заключении нечто пакостное, из чего будет следовать, что оружия сотруднику доверять нельзя и вообще в структуре МВД ему делать нечего. Отрицательное заключение психолога по результатам собеседования — крест на карьере, а иногда не только на карьере.

Вернувшись с обхода в ординаторскую, Олег Иванович позвонил Ниеловской, доценту «местной», находившейся в госпитале, кафедры психотерапии, зная, что добрая женщина никогда не откажется прийти на срочную консультацию. Срочную, потому что больного завтра выписывают. Задерживать Сашу в отделении до начала следующей недели из-за консультации психолога смысла не было, и не показать его психотерапевту ответственный Олег Иванович тоже не мог, считая, что выписывать больного можно, лишь решив все вопросы. Опять же — сотрудник МВД, табельное оружие имеет.

Ниеловская пошла навстречу, не предполагая, чем аукнется ей ее доброта. Пришла, поговорила с Сашей и оставила запись в истории болезни. Порекомендовала показаться поликлиническому психотерапевту после выписки из госпиталя. Молодой мужик, травма с последствиями, больше месяца в госпитале… Как тут не захандрить? А в том, что хандрит перед выпиской, нет ничего удивительного — выписка из отделения это тоже стресс, и зачастую немалый. Ну и потом — все на бегу, дел много, хоть разрывайся на части… тут не до особых копаний, тем более что и случай, можно сказать, плевый, не ампутация. Физиотерапия, регулярные упражнения — он еще танцевать вприсядку сможет, если, конечно, захочет.

Ответственность и внимание к мелочам — это, образно говоря, два спасательных круга, которые не дают врачу «утонуть». Вот не назначь Олег Иванович консультацию психотерапевта, пришлось бы ему менять Федеральный клинический госпиталь на какой-нибудь захолустный травмпункт. В лучшем случае.

Во второй половине дня, после обеда («тихий час — не всем указ», — проворчал Владимир Михайлович) явился Миша, на этот раз с пустыми руками. Логично — какой смысл приносить передачу человеку перед самой выпиской.

Чтобы никому не мешать, вышли на «запасную» лестницу. Закурили, каждый из своей пачки. Миша, надо отдать ему должное, не стал вилять хвостом, а выложил все как есть. Да — было, и не раз, еще во время службы на границе было, а в Москве вспыхнуло с новой силой. Но это всего лишь эмоции, а мужская дружба важнее, и ради нее можно принести любую жертву. Сказав все, что считал нужным, Миша оперся левой рукой о стену и уставился на Сашу, ожидая ответа. Полы расстегнутого пиджака распахнулись, мелькнула рукоятка табельного пистолета, висевшего в наплечной кобуре, которую еще называют «оперативной». Кобура у Миши была не серийно-казенной, а купленной за свои кровные — удобная, с широкими ремнями и без дополнительных фиксаторов, удлиняющих время извлечения оружия. Для ситуаций, когда счет идет на секунды, это очень важно.

Главное — понять, что надо делать, а дальше уже все просто. Саша резко боднул Мишу головой в нос (коронный прием, отработанный еще в Суворовском училище и принесший Саше кличку «Молоток»), выхватил из Мишиной кобуры пистолет, снял с предохранителя и всадил одну за другой две пули в грудь врага, беря левее, туда, где сердце. Миша умер, еще не успев скатиться с лестницы.

Саша зачем-то побежал вверх по лестнице, хотя надо было бежать вниз. Поднялся до одиннадцатого этажа, подергал решетку, преграждавшую вход на чердак, и спустился этажом ниже. С «макаровым» в правой руке и костылем в левой беспрепятственно прошел через какое-то отделение. Боковым зрением он замечал какие-то силуэты, но путь ему никто не преграждал, понимали, что делать этого не стоит, на взводе человек, на самом последнем пределе.

Спуск по другой лестнице, еще одно отделение, на этот раз ремонтирующееся. Напугав троих работяг, Саша вернулся обратно. Он немного успокоился и понял, что нет смысла метаться по этажам — надо уносить ноги из госпиталя, и поскорее. Зачем? Странный вопрос. Конечно же для того, чтобы посмотреть в глаза жене и спросить, как она могла? О том, что последует далее, Саша не думал. Будучи человеком опытным, он понимал, что просто так взять и покинуть госпиталь после такого шухера ему не дадут. Не то место. Оставался один выход — взять заложника, непременно одного (с двумя хрен справишься), желательно женщину. Неблагородно и нерыцарственно, кто спорит, зато больше шансов на успех предприятия. Саша направился к лифтам. Ввиду охватившего его возбуждения передвигался «на трех ногах» Саша быстро, не хуже, чем на своих двоих до ранения.

На ловца и зверь бежит, говорят в народе. Навстречу Саше из лифта выходила, то есть попробовала выйти женщина в белом халате. То что надо — субтильная и не борзая, сразу же побледнела от испуга. Саша молча толкнул женщину правым плечом в грудь, отчего она влетела обратно в лифт, зашел следом и нажал кнопку первого этажа.

— Будешь слушаться — не убью, — пообещал он заложнице и брезгливо поморщился, увидев, как под ее ногами расплывается лужа.

На первом этаже Сашу уже ждали — когда двери разъехались в стороны, он увидел троих мужчин (два в форме, один в штатском), но скорее всего их там было больше. Те, кто был в форме, попробовали было ломануться внутрь, но, увидев направленный на них ствол, сразу же отпрянули. Заложницу Саша прижимал левым боком к стенке лифта, но она была так напугана, что не сделала никакой попытки бежать.

— Не дури! — строго сказал тот, что в штатском. — Давай поговорим.

— Хер те в рот, чтоб голова не качалась, — ответил Саша, наугад, чтобы ни на секунду не упускать противников из вида, нажимая одну из кнопок.

Нажимать пришлось костяшкой указательного пальца левой руки, чтобы не уронить костыль — опору и дополнительное оружие. Дав лифту немного проехать вверх, Саша нажал кнопку стоп.

Лифт остановился.

Глаза заложницы от ужаса стали идеально круглыми. Какой-нибудь японец непременно заметил бы это и не только заметил, но и отразил в предсмертном стихотворении, но Саша японцем не был и помирать собрался без затей. Главное — чтобы не помешали.

Заложница заскулила.

— Да помолчи ты, дура, — попросил Саша, — дай помереть спокойно.

Он приставил пистолет к виску, поднял голову и посмотрел в потолок. Смотреть на перекошенное лицо или лужу на полу в такой ответственный момент не хотелось. Лучше всего подошло бы созерцание какого-нибудь умиротворяющего пейзажа, вроде зимнего леса или лугов в цвету, но приходилось выбирать из того, что было под рукой, то есть перед глазами.

— У попа была собака, он ее любил…

В маленьком замкнутом пространстве выстрел прозвучал не просто оглушительно, а громче самого громкого небесного грома. Заложница (инструктор-методист по лечебной физкультуре, только позавчера начавшая работать в госпитале) завизжала и продолжала визжать до тех пор, пока ее под руки не вывели из лифта…

На лотке с прессой у входа в метро внимание Данилова, ехавшего домой после дежурства, привлек номер «Столичного пустословца» с броским заголовком: «Захват самого неприступного госпиталя России». Не купить такую газету было просто невозможно.

Сев в поезд, Данилов погрузился в чтение. Статья начиналась на первой странице, а затем основной своей частью переходила на вторую.

«Вчера около шестнадцати часов дня Федеральный клинический госпиталь МВД, расположенный на пересечении Дмитровского шоссе с улицей Всеволода Вишневского, был захвачен группой боевиков, переодетых в милицейскую форму. Поодиночке просочившись в здание, боевики, вооруженные автоматами и пистолетами, захватили хирургический корпус госпиталя, перекрыв вход и выход. Во время захвата погиб один из сотрудников госпиталя, попытавшийся оказать сопротивление боевикам. Имя погибшего в интересах следствия сохраняется в тайне, но известно, что это сотрудник МВД в чине майора.

После захвата здания главарь боевиков в сопровождении заложницы, которую он использовал в качестве живого щита, отправился на переговоры с представителями власти… (продолжение на 2-й странице)».

Прилагалась и фотография госпиталя, какой репортаж без фотографий? Фотография доставила Данилову не меньше удовольствия, чем начало статьи. На ней был изображен госпиталь, только не тот, в котором работал Данилов, а другой — Главный военный клинический госпиталь имени Бурденко. Уж его-то фасад с колоннами и двумя орденами нельзя было спутать ни с каким другим. «Они бы еще фотографию Большого театра напечатали», — подумал Данилов и перевернул страницу.

Глаза побежали по строчкам, выхватывая самое «вкусное».

«Требования боевиков не разглашаются, но достоверно известно, что они требовали освобождения своих сообщников, отбывающих наказание, наличных денег в размере десяти миллионов долларов и предоставления беспрепятственного вылета в одну из стран Африканского континента…»

Куда же еще бежать после таких дел? Только в Африку! Все логично.

«Во время переговоров главарь боевиков, находившийся в состоянии выраженного наркотического опьянения, стал вести себя неадекватно и был убит в ходе возникшей перестрелки. Больше никто не пострадал. Заложницу, находившуюся в стрессовом состоянии, госпитализировали в кардиологическое отделение…»

«Хоть здесь не соврали», — отметил Данилов. Утром на конференции начальник госпиталя рассказал о вчерашнем происшествии и сказал, что врача, захваченную в заложницы, госпитализировали в отделение неотложной кардиологии, и что жизнь ее вне опасности.

«Убитый главарь боевиков опознан. Он оказался бывшим сотрудником МВД, уволенным за поступки, несовместимые со званием офицера. Кто стоял за его спиной еще, предстоит выяснить следствию. Главный врач госпиталя генерал-полковник Аполлонов отказался встречаться с журналистами, сославшись на занятость, то же самое сделали его заместители…»

Шедевр заслуживал быть сохраненным на память. Дочитав статью до конца, Данилов аккуратно свернул газету, убрал ее в сумку и стал составлять в уме план работ по новому дому на выходные. Думалось плохо — рядом сели две девицы и начали громко, на весь вагон, разговаривать.

— Снежанка в своем супермаркете времени даром не теряет, и питается шикарно, и домой часто «гостинцы» приносит, мясной отдел как-никак. Пространство под прилавками, на которых выложено мясо, колбасы и сыры, камерами не просматривается, там всегда можно спрятаться и наскоро перекусить чем-нибудь вкусненьким.

— Кать, а разве можно незаметно взять это вкусненькое с прилавка?

— Можно, если встать спиной к камере, — ответила Катя, — а лучше уронить, как бы случайно и незаметно затолкнуть ногой куда-нибудь в укромное место. То, что в упаковке, сама понимаешь. А можно отложить свежий деликатес как бы на списание, а после смены унести его домой. Правда, это удается только в те дни, когда на контроле стоит кто-то свой. Недавно мне такой буженинки перепало!

— А живет она где? С тобой?

— С кем же еще ей жить, как не с родной сестрой, Кать? У нас квартира хорошая, прямо у метро, и соседи спокойные — четыре таджички, два молдаванина и осетинская семья — муж, жена и двое детей.

— Не ссоритесь?

— Что нам ссориться? Когда люди работают с утра до ночи, да почти без выходных, на то, чтобы ссориться, сил не остается. Вечером пришел — упал, утром встал — пошел.

«Это же просто формула жизни! — восхитился Данилов. — Утром встал — пошел, вечером пришел — упал. А один раз вечером упал, а утром не встал… Финиш».

Доценту Ниеловской пришлось долго оправдываться, доказывая как свой профессионализм, так и ответственное отношение к делу, в частности — к консультациям. Трагедия подрубила ее не столько морально, сколько материально — мгновенно разнесшиеся слухи (профессиональная несостоятельность — тягчайшее обвинение!) сократили ее частную клиентуру как минимум наполовину.

Глава восемнадцатая

КОНФЛИКТ

Данилов решил пригласить Елену в театр. Вспоминать, когда они в последний раз ходили в театр, было просто страшно. Целую вечность назад.

Словоохотливая разбитная женщина, продававшая билеты, попыталась навязать Данилову парочку модных мюзиклов и не менее модный спектакль о последних днях Достоевского, но Данилов вежливо попросил ее помолчать, сказав, что разберется сам.

— Ну, как хотите, — обиженно буркнула женщина, — я же не за деньги консультирую, а из профессионализма.

Данилов, сраженный этой фразой, на мгновение утратил дар речи.

— Ну, тогда, может, «Катамараны» Горобца? Очень модный спектакль.

— Нет, спасибо.

После детального знакомства с афишами Данилов остановил свой выбор на гастрольном спектакле неизвестного ему Театра Нового Поволжья, рассудив, что чеховскую пьесу «Вишневый сад» испортить невозможно, а провинциальные актеры часто играют лучше московских, давно привыкших к аплодисментам и славе. Уточнять фамилию автора пьесы, не указанную на афише, Данилову и в голову не пришло.

Режиссер, скрывавшийся под псевдонимом Никола Адов (Данилов и предположить не мог, что это не псевдоним, а настоящее имя), поставил вольную интерпретацию библейского сюжета, не имевшую ничего общего, кроме названия, с чеховским «Вишневым садом».

Перед зрителями развернулась история сложных, местами бурных взаимоотношений между пожилым богачом Воозом и бедной молодой вдовой Руфью. Никакого вишневого сада там не было и в помине, просто главный герой, тяготясь грузом прожитых лет, несколько раз спрашивал у Бога: «Скажи, Всевышний, не слишком ли я стар для прогулок по вишневому саду?» Бог не отвечал, вместо этого являлась ушлая Руфь, олицетворение вишневого сада, и устраивала возлюбленному очередной скандал, который можно было потушить лишь богатыми дарами.

Две старушки, сидевшие за спиной Данилова и Елены, забрели на спектакль так же случайно, но тем не менее высидели до конца, каждые пять-десять минут шепотом спрашивая:

— Ты понимаешь, что происходит на сцене?

В антракте Данилов предложил Елене уйти, но она отказалась, сказав, что спектакль скорее нравится, чем не нравится, и что она настроена досмотреть его до конца.

— Тем более что все так неожиданно — прийти на классический «Вишневый сад», а попасть на такой почти латиноамериканский спектакль.

— Почему латиноамериканский? — удивился Данилов.

— По накалу страстей.

Страстей и впрямь было много — к концу второго и последнего действия актеры немного охрипли, надрыв чувств не замедлил сказаться на голосовых связках.

Спал Данилов плохо, снилась какая-то невнятная муть, какие-то ссоры. Не иначе спектакль подействовал. Встав утром с тяжелой головой, Данилов пообещал себе, что впредь будет покупать билеты на спектакль только после того, как прочтет в Интернете отзывы о нем. Отзывам Данилов доверял больше, нежели рецензиям. У Полянского когда-то ходила в невестах девушка Таша (Данилов не успел узнать, как ее звали по-настоящему — Татьяной, Натальей или как-то еще), которая подвизалась на поприще театральной критики и взахлеб рассказывала о закулисных тайнах своей профессии. «Просто так ничего не делается» — вытекало из ее рассказов.

В отделении сегодня было как-то непривычно. Миранда, несмотря на ранний час, сидела на посту причесанная, накрашенная, застегнутая на все пуговицы и отчаянно не выспавшаяся. Зевала она отчаянно, как шутят медики: «так, что можно было увидеть не только гланды, но и желудок».

Кочерыжкин сидел за столом в ординаторской и писал дневники. Тоже при полном дежурном параде — даже колпак формой напоминал не берет, а цилиндр. Но больше всего Данилова удивило то, что диван был собран.

— Привет, шеф в боксе, — сказал Кочерыжкин.

Данилов подумал, что опоздал на работу. Посмотрел на настенные часы — нет, все в порядке, пришел вовремя. Следующая мысль оформилась в вопрос:

— Кто в боксе?

Кочерыжкин изобразил рукой самоповешение. Толково изобразил, не только склонил безжизненную голову набок, но и язык высунул.

— Генерал-лейтенант Уровейцев, начальник коллегии специальных расследований московского ГУВД. Вчера привезли на «промывку».

«Промывкой» назвались детоксикационные мероприятия, сочетающие внутривенное капельное введение лекарственных растворов с усиленным диурезом, проще говоря — мочеиспусканием. По сути дела они и представляли собой промывку.

— Трудный пациент или трудный человек? — уточнил Данилов.

— Человек, разумеется, — хмыкнул Кочергин. — Головокружительная карьера — он еще десять лет назад простым опером был — многим так кружит голову, что на место она уже не встает. Короче говоря — будет тебе что вспомнить, готовься. Да, диагноз, разумеется, не настоящий, ведем как первичную гипертензию. Одна морока с этой элитой — и танцы с приседаниями изволь исполнять, и беллетристикой заниматься — писать в истории черт знает что, да еще с обоснованием нахождения в реанимационном отделении, чтобы никакая проверка не придралась, а то выговор дадут. Ладно, мое уже почти закончилось, а вам терпения.

— Спасибо.

Пока Кочерыжкин дописывал дневники, Данилов разложил по местам (что в шкафчик, что в холодильник) принесенную из дома еду и заварил чай. Кочерыжкин от чая отказался.

— Мне сейчас, кроме водки, ничего не хочется, — добавил он, — как приеду домой, так сразу же поддамся искушению.

— Правильно, — одобрил Данилов, — еще Оскар Уайльд сказал: «Единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему».

— А Бернард Шоу советовал никогда не противиться искушениям, чтобы испытать все и придерживаться того, что понравится.

В отличие от Половниковой и Чернова, Кочерыжкин был начитан и время от времени мог блеснуть эрудицией. Мог не только блеснуть ею, но и довести до белого каления. Так, например, старшая медсестра в ответ на каждое свое замечание, по мнению Кочерыжкина выходящее за рамки ее полномочий, слышала:

— Сапожник,[26] суди не выше сапога!

Половникову Кочерыжкин часто подкалывал фразой, сказанной Сэмом Уэллером мистеру Пиквику: «Волан — прекрасная игра, но если вы — волан, тогда игра чересчур возбуждает, чтобы быть приятной». Язва Половникова, в свою очередь, утверждала, что Кочерыжкин читает так много всякого разного, что на литературу по специальности у него совсем не остается времени. Данилов находил, что не так уж сильно она и преувеличивала, Кочерыжкин и впрямь был «шаблонным» доктором, то есть таким, который действует по раз и навсегда наработанному шаблону, а все непонятное пытается под этот шаблон подогнать. Если наработать достаточно «объемистый» шаблон, то можно и грамотным врачом прослыть.

Начальник отделения заглянул в ординаторскую только для того, чтобы увести Данилова в свой кабинет.

— Слава уже сказал вам?

Роман Константинович не стал садиться за стол, давая понять, что разговор будет короткий.

Данилов кивнул, поняв, что речь идет о вип-клиенте.

— Максимум осторожности и предупредительности. Ему можно почти все — курить в боксе, смотреть ночью телевизор, посетителей пускать беспрепятственно, для них на посту лежат одноразовые бахилы, а в сестринской висят три халата. Осмотрами ему докучать не надо, днем с ним занимаюсь я, а ваше дело — заглянуть в бокс около восьми вечера, спросить, как дела, да смерить давление…

«А также поклониться и шаркнуть ножкой», — добавил про себя Данилов.

— К монитору подключайте только при необходимости, — продолжал инструктаж Роман Константинович. — Если он, не дай бог, ухудшится, это я на всякий случай предупреждаю, то сразу сообщайте ответственному дежурному и требуйте, чтобы вам срочно дали из какого-то отделения медсестру для индивидуального поста, причем опытную. Из глазного лучше не берите — специализация у них очень узкая и по-настоящему тяжелых больных никогда не бывает. И вот еще что, если вы вдруг учуете от него запах или увидите в палате спиртное, не делайте замечаний и не вздумайте что-то изымать! Звоните жене — она приедет и разберется. Номера всех ее телефонов есть в истории болезни.

— Вы это серьезно? — не поверил Данилов. — Насчет жены?

— Ну не министру же вы будете звонить? — ответил вопросом на вопрос начальник отделения. — Не беспокойтесь, там такая жена, что и коня на скаку остановит, не то что своего муженька. Звоните хоть ночью — сама разрешила.

Данилов обратил внимание на то, что Роман Константинович сказал не «попросила», а «разрешила». Показательно, ничего не скажешь.

— Меня тоже можете беспокоить по любому поводу и без него, с такими пациентами пустяков не бывает. Станислав Маркович просил меня обеспечить все в должном виде. Ему в декабре пятьдесят лет должно исполниться, вы понимаете?

— Ждет награды к юбилею? — предположил Данилов.

— Станислав Маркович — полковник внутренней службы, а для полковников предельный возраст пребывания на военной службе равен пятидесяти годам. Ему, конечно, хочется, как это говорится, «в интересах службы» остаться на своем месте еще на пять лет, но для этого нужны не столько медицинские противопоказания, сколько положительная аттестация. А господин Уровейцев — он не просто генерал и начальник коллегии, он еще и зять человека, имеющего прямой доступ к Самому!

— А что, разве сам Уровейцев к министру не вхож?

— Я говорю не о министре, — веско и со значением ответил Роман Константинович. — Ну что ж, вроде я все вам сказал, пора на пятиминутку, а потом я ему вас представлю.

От «ему вас представлю» Данилов едва не разобрал смех, но он сдержался, понимая, что у рядового врача свои приоритеты и представления, а у начальника отделения и тем более у начальника госпиталя — свои.

На первый взгляд «сиятельный пациент» (так про себя прозвал его Данилов после инструктажа, проведенного начальником отделения) производил довольно заурядное впечатление. Плотный, коротко стриженный сорокалетний мужчина с цепким профессиональным взглядом. Типичный сотрудник, каких Данилов повидал уже немало. Речь тихая, начальственная, с едва уловимым пришепетыванием. Звали «сиятельного пациента» Артуром Гелиевичем, запоминающееся имя-отчество, не рядовое.

Роман Константинович представил Данилова, назвав «одним из самых опытных наших врачей», и они ушли — начальник на конференцию, а Данилов — в ординаторскую. Данилову было понятно, что «высокое звание» одного из самых опытных врачей не более чем условность, призванная польстить пациенту. Ясный пень — наблюдать большого начальника абы кому не доверят, тут непременно нужен если не доцент с высшей категорией, то хотя бы «самый опытный врач».

— Назначения без реальной необходимости не меняйте, — предупредил перед уходом Роман Константинович.

— Тут за вчерашний день вся наша профессура перебывала, — хохотнул Кочерыжкин, — прямо в очередь становились.

Очередь не очередь, а паломничество в бокс началось сразу же после конференции. Первым, как и положено, пришел начмед Борис Алексеевич. Кивнул на ходу Данилову, который стоял у сестринского поста и просматривал только что пришедшие из лаборатории результаты анализов, и проследовал в бокс, откуда сразу же послышалось преувеличенно-бодрое: «Доброе утро, Артур Гелиевич, как вам спалось на новом месте?» Начмед не стал утомлять «сиятельного пациента» — пробыл в боксе считанные минуты.

Следующим посетителем оказался начальник приемного отделения, отдежуривший сутки в качестве ответственного врача по больнице. Зашел без дела, чисто выслужиться — справиться о самочувствии и лишний раз мелькнуть пред светлыми генеральскими очами.

Третьей оказалась начальница отделения неотложной кардиологии Нонна Тимофеевна, которая явилась не одна, а со свитой из двух медсестер своего отделения — одна медсестра толкала передвижной аппарат для ультразвукового исследования, а другая — тележку, на которой стоял кардиограф.

— Эта-то бандура вам зачем, Нонна Тимофеевна? — удивился кардиографу Роман Константинович. — У нас в отделении их три штуки!

— Предпочитаю свой, проверенный аппарат! — с тихой гордостью ответила Нонна Тимофеевна. — Вы не возражаете, Роман Константинович?

— Я женщинам никогда не возражаю, тем более — красивым, — улыбнулся Роман Константинович.

Око за око, зуб за зуб, шпилька за шпильку. Ты намекнула, что в моем отделении аппаратура ни к черту не годится, а я тебя красавицей назову. Внешность у Нонны Тимофеевны была не ахти какая — большой нос, массивный квадратный подбородок, маленькие глаза-буравчики. За глаза ее звали Бабой-Ягой, иногда — Бабой-Язвой, довольно редкий, надо сказать, случай, когда внешность гармонировала с характером самым идеальным образом.

Нонна Тимофеевна проторчала в боксе около часа — сняла кардиограмму, перешла к эхокардиографии,[27] а затем отпустила медсестер, чтобы не мешали, и долго «растекалась мыслью по древу», давая «сиятельному пациенту» рекомендации по лечению.

За это время дважды приходил начальник неврологического отделения Котельников, которому тоже было надо (а если судить по нетерпению, написанному на лице, — просто приспичило) проконсультировать генерала. С третьей попытки ему это удалось — «сиятельный пациент» покурил в окошко после ухода Нонны Тимофеевны и был готов нести свой крест дальше.

Высокая профессура — заведующие кафедрами терапии и гастроэнтерологии — явилась вместе, типа на консилиум. Данилов посочувствовал не только генералу, а всем «сиятельным пациентам» вообще, ведь случись с ними что серьезное — непременно залечат насмерть. Какого еще исхода можно ожидать, если на больного буквально наваливается такое множество консультантов? И у каждого консультанта свое, особое мнение, отличное от прочих. Залечат, как есть залечат, до победного конца, до того предела, когда дальше лечить некуда, ибо бессмысленно.

«Кто придет еще? — подумал Данилов после того, как заведующие кафедрами покинули отделение. — Разве что только психотерапевтов еще не было».

Угадал. Не прошло и года, то есть не прошло и получаса, как пришел психотерапевт, да тоже не простой, а сам заведующий кафедрой психотерапии и наркологии факультета повышения квалификации медицинских работников, академик РАМН[28] Бабайкин — очень толстый, очень важный и, как говорили, очень умный, считавшийся если не первым, то уж точно вторым номером в российской психотерапии после отца-основателя — профессора Карвасарского, главного психотерапевта страны, руководителя Федерального научно-методического центра по психотерапии и медицинской психологии, академика и президента Российской психотерапевтической ассоциации.

Бабайкин сначала пообщался с Романом Константиновичем в ординаторской (Данилов в это время делал обход), а затем отправился в бокс, попросив дежурную медсестру Наташу: «Проследите, моя хорошая, чтобы нам полчасика никто не мешал».

Последним пришел начальник эндоскопического отделения Кулагин — рассказать «сиятельному пациенту» про предстоящую гастроскопию[29] и про то, как надо к ней готовиться. Заодно и смутил неравнодушную к нему медсестру Наташу. Выйдя из бокса, Кулагин зашел в ординаторскую и попросил Данилова:

— Проследите, пожалуйста, то есть напомните нашему генералу завтра утром, что завтракать ему не надо.

— Хорошо, напомню.

— Анекдот хотите? В Средневековье в одном из католических монастырей настоятель поручил новому послушнику переписывать Библию. Спустя месяц послушник явился к настоятелю и сказал: «Падре, все мы переписываем Библию с копий, сделанных до нас другими монахами. А что, если кто-нибудь из них где-то ошибся? Ведь эту ошибку будут повторять снова и снова. Нельзя ли сравнить существующие копии с оригиналом?» Настоятель ушел в библиотеку, где хранились очень старые книги, и пропал. Через три дня, обеспокоившись его долгим отсутствием, послушник отправился на поиски, дошел до библиотеки и увидел там настоятеля, рыдающего, бьющегося головой о стену и повторяющего: «селебрейт», то есть праздновать, а не «целибат».

Анекдот Данилову понравился, прикольный и не пошлый.

После трех часов потянулись посетители, насколько мог догадаться Данилов по виду и погонам — подчиненные. Дела не оставляли начальника коллегии специальных расследований даже в больнице. Оно и верно — не простой ведь чиновник, без которого легко можно обойтись.

Перед уходом Роман Константинович сказал Данилову:

— Если все будет хорошо, то послезавтра мы переведем Уровейцева в отделение.

— В какое?

— В неотложную кардиологию, Тимофеевна хочет заняться им как следует. Кто бы сомневался?

— А почему же тогда она не заберет его в блок? Там же тоже есть вип-апартаменты?

— Апартаменты есть, желания нет, — усмехнулся Роман Константинович. — Неужели вы еще не раскусили нашу Тимофеевну? На нее где сядешь, там и слезешь. Ей неохота возиться с «промывкой», она возьмет его чистенького и свеженького и за пару дней обработает по полной, внушит, что без нее он скоро загнется. Тимофеевна умеет обрабатывать пациентов, в этом ей не откажешь. Обвешает мониторами,[30] сделает все анализы, какие только возможно сделать, и выпишет, запугав своими тремя «И».

— Чем, простите?

— Тремя «И» — инфарктом, инсультом и импотенцией, — рассмеялся Роман Константинович. — Спасение одно — регулярное наблюдение у Нонны Тимофеевны. Она у нас настоящий «генеральский доктор» — обслуживает чуть ли не весь высший состав. Скажу по секрету, хотя это секрет Полишинеля, что Станислав Маркович и Борис Алексеевич боятся Тимофеевну как огня и ни в чем ей не перечат. А ну как наябедничает кому-нибудь из своей «золотой» клиентуры? Она может.

— Дурное дело нехитрое, — согласился Данилов.

— Ладно, я пошел, а вы глядите в оба. — Роман Константинович посмотрел на часы. — День вы уже простояли, осталось ночь продержаться. Семь человек — не так уж и много для профессионала.

— Пять, — поправил Данилов, решив, что начальник оговорился.

— Один высокопоставленный пациент считается за трех обычных. Как по затратам времени и сил, так и по последствиям. Причем приятными последствиями в этом случае всегда является отсутствие последствий, какой-либо благодарности ждать не стоит — бесполезное это занятие, ведь небожители не благодарят простых смертных, они все принимают как должное. Ладно, Владимир Александрович, пойду я. Звоните, если что, а я вам часиков в десять сам наберу.

Если долго, с самого утра не было поступлений — стоит ждать чего-нибудь этакого, заковыристого и сложного. В семь пятнадцать вечера «Скорая помощь» привезла пятидесятилетнего преподавателя Академии МВД.

— Собирался уходить с работы, встал из-за стола и рухнул…

Про анамнез можно было бы не спрашивать, но Данилов все же спросил:

— Что-то про него узнали?

— Ничего, кроме радикулита, он на работе ни на что не жаловался. Кардиограмма без острых изменений, ритм синусовый.

Кома неясного генеза — прекрасный подарок для дежурного реаниматолога. Идеальная загадка, уравнение с дюжиной неизвестных, которое надо решить в жесткие сроки. Иначе — аут и никакого рестарта не будет, это не компьютерная игрушка.

Как и положено при всех критических состояниях, Данилов оценил проходимость дыхательных путей, адекватности дыхания и гемодинамику пациента. В трахее стояла трубка (бригада «Скорой помощи» поработала с пациентом на совесть), дыхание было частым, ритмичным и глубоким, так называемое дыхание Куссмауля, которое могло наблюдаться как при диабетических комах, так, например, и при поражении головного мозга, пульс частый, слабый, давление — семьдесят на сорок. Зрачки не очень-то сужены, но на свет не реагируют…

Данилов проверил проходимость подключичного катетера, который установила «Скорая», и зафиксировал его швом вместо полоски лейкопластыря.

— Наташа, возьми кровь на развернутую биохимию, алкоголь и наркотики, и ставь пятьсот реополиглюкина. — Данилов подключил пациента к аппарату искусственной вентиляции легких в режиме, включавшем технику лишь тогда, когда больной переставал дышать самостоятельно, и к монитору.

— Кардиограмму? — напомнила Наташа.

— Через час, хватит пока и той, что «Скорая» сняла.

Наташа позвонила в лабораторию и сказала:

— Владимир Александрович, просили подождать, пока прийти некому.

— Отнеси анализы сама, — распорядился Данилов. — А я пока мочевой катетер поставлю.

— Я мигом, — пообещала Наташа.

Не прошло и полминуты после ухода Наташи, как Данилов услышал жужжание зуммера, доносящееся с поста — вызывал «сиятельный пациент». Он как раз находился в процессе установки мочевого катетера «коматознику» и не стал бросать дело на середине, несмотря на повторный звонок, а установил катетер, снял перчатки, накрыл пациента простыней и быстрым шагом пошел в бокс.

Минута, от силы полторы, показались генералу чересчур долгим сроком. Данилов столкнулся с ним на пороге бокса — «сиятельный пациент» шел выражать недовольство.

— Что, плохо слышите? — на повышенных тонах поинтересовался генерал.

— Извините, был занят срочным делом… — начал Данилов, но его объяснения вкупе с извинениями генералу были не нужны.

— Каким делом можно заниматься, если зову я?! — загрохотал он, сделав на слове «я» ударение не только голосом, но и мимикой, только в грудь кулаком себя не стукнул.

— Здесь реанимация, — ответил Данилов, намекая не только на то, что здесь могут быть срочные дела, но и на то, что громкие разговоры, тем более крики, здесь неуместны.

— Я в курсе!

«Сиятельный пациент» вернулся на свою койку, улегся на спину, развязал пояс белого махрового халата, украшенного желто-золотыми иероглифами, высвободил правую руку и грубо приказал:

— Взял померил давление!

Данилов, прошедший за генералом в бокс, проглотил все слова, приготовившиеся сорваться с языка, и остался стоять на месте.

— Взял померил давление! — тем же тоном повторил генерал и добавил подстегивающее: — Быстро!

— Я на подобные… распоряжения не реагирую, — ответил Данилов, демонстративно закладывая руки за спину. — Оставьте их для кого-то другого, кто привык.

— Ты что — тупой?! — Генерал уставился на Данилова так, словно видел перед собой нечто диковинное. — Что надо делать — слышал?!

— Слышал, но не буду, — твердо сказал Данилов.

— Отказываешься выполнять врачебный долг? — более тихо, но уже с угрозой сказал генерал, угрожающе прищуриваясь и становясь похожим лицом на кота.

Вообще-то у котов и кошек прищуривание — знак доброжелательный, об этом Данилов где-то читал.

— Не позволяю общаться со мной в барственно-хамском стиле, — поправил Данилов, крепко сжимая кулаки, не для драки, а чисто рефлекторно, хотя при несколько иных обстоятельствах…

— Что, самый умный? — «Сиятельный пациент» изобразил на лице улыбку, похожую на оскал. — Или самый борзый?

Странно, но у такого большого начальника и явно небедного человека зубы были совсем не респектабельными — кривыми, желтовато-серыми, да еще и торчали во рту нестройно. «Наверное, боится стоматологов», — решил Данилов, привыкший искать объяснение всему нелогичному.

— На что вы жалуетесь? — спокойно спросил Данилов, сменой темы помогая собеседнику уйти от конфликта.

В конце концов, он был врачом и разговаривал с пациентом, вверенным его заботам. Не самым умным, не самым воспитанным, не самым приятным, но все же — пациентом.

— Ты вправду мудак или притворяешься?! — Генерал снова повысил голос. — Я ни на что не жалуюсь, жаловаться будешь ты! Последний раз говорю — измерь мне давление или пеняй на себя!

— Пациенты излагают врачам жалобы, основываясь на которых, врачи совершают те или иные действия, — ответил Данилов. — Изложите мне ваши жалобы, и я решу, что мне надо делать. Только желательно обращаться ко мне на «вы» и избегать в общении оскорбительных слов.

— Это ты мне советуешь, как я должен себя вести?! — Генерал сел в койке и сунул правую руку в рукав. — Мне?!

— Вам.

Данилов сделал глубокий вдох и с сожалением подумал о том, что давно перестал носить с собой обезболивающие таблетки. Обрадовался, что голова стала болеть очень редко и совсем не так сильно, как раньше. Это просто раздражителей хороших не попадалось, таких как генерал Уровейцев, наш дорогой и обожаемый Артур Гелиевич. Сейчас голову сковало раскаленным обручем, который с каждой минутой давил все сильнее.

— Ну и дела! — «Сиятельный пациент» в фальшивом восторге хлопнул себя руками по коленям. — Да я тебя, гнида вонючая, раздавлю и не замечу! Ты что, забыл, с кем разговариваешь? Так я тебе напомню!

— Я не забыл. — Данилов чувствовал, что вот-вот сорвется, но пока еще ему удавалось держать себя в руках. — Вы мой пациент.

— Какой нахер пациент?! — взорвался «сиятельный пациент». — Я — твоя судьба! Скажу одно слово — и все.

— Можно я скажу одно слово?! — перебил Данилов, возвышая голос.

— Валяй! — «Сиятельный пациент» скрестил руки на груди и насмешливо посмотрел на Данилова.

— Вы, Артур Гелиевич, тупой самодовольный мудак! — в последний момент Данилову удалось слегка обуздать вырвавшиеся на волю эмоции и не выкрикнуть эти слова, что выглядело бы истерично, а сказать, сказать громко и оттого более веско.

Данилов намеренно обратился к генералу по имени-отчеству — изысканная вежливость только усиливает оскорбление.

— Сам ты такой! — как-то по-детсадовски ответил оппонент. — Я тебе…

— Будут жалобы — обращайтесь!

Данилов повернулся и вышел из палаты, не вслушиваясь в то, что несется ему вслед. Очень хотелось подкрепить свои слова хорошей оплеухой или зуботычиной, но рукоприкладство в отношении пациента неприемлемо, а в отношении милицейского генерала чревато крупными последствиями. Другое дело, если сам набросится, самооборона — это святое. Данилов усмехнулся, представив себе заголовок в завтрашнем номере «Столичного пустословца»: «Террорист-одиночка в самом охраняемом госпитале России» с фотографиями Большого театра, призванного изображать госпиталь, и человека в черной маске и белом халате — террориста, под видом сотрудника проникшего в госпиталь.

Медсестра Наташа вопросов не задавала (и так все поняла, не глухая), только смотрела встревоженно.

— Все путем. — Данилов заставил себя улыбнуться. — Как тут у нас дела?

— Нормально.

— Дай, пожалуйста, две ампулы анальгина.

В ординаторской Данилов перелил раствор из ампул в чашку и выпил. Вкус лекарства не имел никакого значения — от нервного напряжения (когда сдерживаешь себя, страдаешь гораздо больше, чем давая выход эмоциям) и головной боли все чувства на время притупились. Окружающее виделось тусклым, упавшие в корзину ампулы стукнули едва слышно, головная боль из жгучей стала тупой.

— Сейчас бы водки! — сказал своему отражению в зеркале Данилов, вспомнив слова Кочерыжкина, сказанные сегодня утром. — И скрипку…

Тяготило не случившееся (какой смысл плакать о волосах, снявши голову?), а сознание того, что через час придется идти в бокс и интересоваться, нет ли у Артура Гелиевича каких-либо жалоб. Врачебный долг, едрить его налево и направо. Только ведь «сиятельный пациент» поймет все иначе — решит, что доктор, устрашившись последствий, пришел вилять хвостом и замаливать грехи.

Последствий Данилов не боялся. Ну, дадут выговор, в принципе — могут и уволить, госпиталь как-никак ведомственный. Ладно, не впервой. Неприятно, конечно, что подложил свинью начальству, но что тут поделать — терпение не может быть бесконечным. Но как же не хотелось Данилову идти к «сиятельному пациенту»…

Но не просто так сказано: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят».[31] Примерно через час (генерал все это время не выходил из бокса и не «сигналил» на пост) за генералом явились двое мужчин в штатском — почти в одинаковых темно-серых костюмах. В руке у одного была черная сумка.

Не обошлось без прощального напутствия. Оставив свиту в коридоре, генерал зашел в ординаторскую и сказал сидевшему на диване Данилову:

— Ты меня долго будешь помнить! Всю жизнь!

Глаза генерал-лейтенанта Уровейцева сверкали гневом, белесые брови сошлись на переносице, желваки так и играли… «Хорош, — подумал Данилов, — ну прямо Александр Невский на берегу Чудского озера, только бороды и меча не хватает. Жаль, мольберта с красками под рукой нет, и художник из тебя, Вольдемар, хреновый».

— Может, чайку на дорожку? — спросил Данилов.

Что еще можно было ответить? Заводить перепалку по новой или молить о прощении? А молчать тоже как-то не хотелось, с одной стороны, намолчался уже, а с другой — Рубикон уже перейден, можно слегка и оттянуться. В рамках профессиональных этических норм и общепринятой вежливости.

— Ну-ну! — сказал в ответ на предложение «сиятельный пациент» и ушел.

По всем законам ему полагалось хлопнуть дверью так, чтобы та слетела с петель (силушки молодецкой хватило бы, в этом не было никакого сомнения), но не хлопнул, должно быть, забыл сгоряча.

— Ну-ну, — весело повторил Данилов.

О случившемся следовало доложить — ЧП как-никак. Данилов снял трубку «внутреннего» телефонного аппарата и позвонил ответственному дежурному по госпиталю.

В том, что утром предстоит неприятный разговор с начальником госпиталя, можно было не сомневаться. Неясным виделся только итог этого разговора, но в любом случае на пряники можно было не рассчитывать.

Глава девятнадцатая

ЕСЛИ ЛОШАДЬ СДОХЛА — СЛЕЗЬ С НЕЕ!

— Ну и что я со всем этим должен делать? — спросил начальник госпиталя, как только Данилов и Роман Константинович сели за длинный стол для совещаний друг против друга. — Мне уже позвонили все, кто только мог, разве что кроме министра.

На утренних конференциях и в коридорах госпиталя Данилов привык видеть бодрого энергичного мужчину среднего возраста. Сейчас начальник госпиталя выглядел иначе — каким-то уставшим и совсем не начальственным.

— Как вы могли оскорбить пациента, да еще такого влиятельного человека?

Роман Константинович хмыкнул. Начальник госпиталя посмотрел на него и постучал по столу пальцем.

— Вот этого не надо, Максимушкин. Люди все разные, есть со сложным характером, есть с хорошим. Но это еще не дает повода. А то так можно очень далеко зайти.

С риторикой у начальника госпиталя было не очень, спотыкался на каждой фразе. Вот начмед Борис Алексеевич говорил, как песни пел — складно, гладко, образно, заслушаться можно.

— У меня есть сведения от дежурной медсестры, Станислав Маркович. Если надо — будет докладная.

Хороший мужик Роман Константинович, не только друзья познаются в беде, но и начальники тоже.

— Зачем мне твоя докладная?! Начальнику управления я ее буду показывать?! Мне, кстати, сегодня в три к нему ехать, отчитываться о принятых мерах.

По взгляду начальника госпиталя Данилов понял, что меры, которые предстоит принять, спущены свыше. Надо же, как оперативно — всего-то половина одиннадцатого, а бюрократическая машина уже успела совершить полный оборот. Хотя чего удивляться? Уровейцев мог позвонить начальнику управления еще вчера вечером, по-свойски, как генерал генералу, должности-то у них примерно равные или различаются всего на ступеньку, и высказать все наболевшее. А там уже дело за малым — громами погреметь да молнии пометать. Уже на утренней конференции все сотрудники с интересом оборачивались на Данилова и провожали его взглядом. Как говорится: «Добрая слава на месте лежит, а худая далеко бежит».

— И зачем вам понадобилось оскорблять? — вздохнул начальник госпиталя. — Ну, сделали бы замечание или вызвали бы своего начальника… Зачем вы такую кашу заварили?

Данилов молчал и рассматривал свое отражение на полированной поверхности стола. Оправдываться не хотелось, да и незачем. Начальник госпиталя прав — надо было вызывать Романа Константиновича, объяснив ситуацию. Он бы понял и приехал. Да, глупо как-то вышло. С другой стороны — с такими хамами, как Уровейцев, умно по определению выйти не может. Замкнутая кармическая петля, или как говорит русский народ: «куда ни кинь — всюду клин».

— Станислав Маркович, может, я попробую сгладить? — предложил Роман Константинович. — Позвоню, принесу извинения…

— Я уже приносил, — перебил начальник госпиталя. — Сказать, куда мне их посоветовали засунуть, или сам уже догадался? Человека оскорбили, человек уперся и никаких извинений слышать не хочет. И сказал, что в наш госпиталь больше ни ногой, пока я тут начальником, потому что я не умею держать подчиненных в нужном тонусе. Вас вот не умею держать, распустил совсем. Один генералов х…ми кроет, другой здесь умные советы дает. Где ты раньше был? Почему не предупредил? Не предотвратил? А обязан был подумать — твое ведь отделение. Три врача, пять сестер — и порядок обеспечить нельзя!

Порядок тут был ни при чем, и все это прекрасно понимали, просто Станиславу Марковичу требовалось выговориться и взять небольшой разгон перед тем, как объявить Данилову, что он уволен. Насчет увольнения Данилов уже не сомневался и мог побиться об заклад, что уволен он будет не по собственному желанию и не по соглашению сторон, а по инициативе администрации, то есть по статье.

— Только неделю назад рапорт написал — и на тебе… — вырвалось у Станислава Марковича.

Данилов догадался, что начальник госпиталя имел в виду рапорт о продлении срока службы.

— Итак, что мы имеем? — вопрос был сугубо риторическим. — Оскорбление гражданина, находящегося на лечении в отделении, в реанимационном отделении. Это раз.

Начальник госпиталя поднял вверх правую руку и загнул мизинец.

— Неоказание помощи этому же гражданину…

— Неоказания не было, — сказал Данилов. — Был отказ выполнять указания пациента, касающиеся обследования.

— Я поддерживаю, — кивнул Роман Константинович. — Отказ измерять давление по приказу пациента нельзя считать неоказанием помощи.

— Ну, пусть так, — не стал спорить Станислав Маркович. — Но покинуть отделение вы больному позволили?

— Позволил.

— О возможных последствиях не предупредили?

— А какие могли быть последствия?

— Разные. Разные могли быть последствия. Вот наш разговор — это тоже последствие. Тебе, — начальник госпиталя посмотрел на Романа Константиновича, — строгий с занесением, а вас, — взгляд переместился на Данилова, — я вынужден уволить согласно пункту шестому восемьдесят первой статьи трудового кодекса как сотрудника, допустившего однократное грубое нарушение трудовых обязанностей.

«Это, конечно, плохо, — подумал Данилов. — С такой „подпорченной“ трудовой книжкой даже обратно на „Скорую“ по блату не возьмут… Хотя… куда-нибудь да возьмут, не я первый, не я последний».

— Отдайте в кадры объяснительную, — («хоть все решено заранее, а объяснительную все-таки надо — бюрократия», — подумал Данилов), — и возьмите обходной лист. К четырнадцати часам можете подойти за трудовой книжкой, будет готово. Максимушкин, тебя я больше не задерживаю. Иди, уплотняй свой график.

Роман Константинович ушел.

— Что я вам хочу сказать, Владимир Александрович… — начальник госпиталя сделал паузу, собираясь с мыслями, — если хотите жить спокойно, без катаклизмов, то уезжайте-ка вы из Москвы куда-нибудь. Не в Химки и не в Реутов, а куда-нибудь подальше. От греха.

— Неужели все так сложно? — Данилов считал, что увольнением дело закончилось и инцидент можно считать исчерпанным.

— Вы слышали выражение «Aequat causa effectum»?

— Слышал. Причина равносильна следствию.

— Так вот в вашем случае, то есть уже в нашем случае последствия могут быть очень значительными. Насколько я понимаю, вы не только оскорбили, но и позволили себе какие-то издевки… так, во всяком случае, мне было сказано. В общем — врага вы себе нажили, и серьезного. Вот, делайте выводы, я вас предупредил. Мое дело — сторона, но я считаю, что должен был сказать то, что сказал. Я бы на вашем месте уехал бы на годик куда-нибудь во Владимир или в Рязань, пока все не угасло… Вы не смотрите на меня так, я серьезно говорю, мы же взрослые люди, не подростки какие.

Слово «подростки» начальник госпиталя почему-то произнес с ударением на первом слоге.

Данилов молчал, осмысливая услышанное.

— Работал у нас доктор Шульдешков, хирург, так с ним случилось что-то примерно похожее, но с другим, совершенно другим человеком. — Начальник госпиталя, видимо, истолковал его молчание как недоверие и решил подкрепить примером из жизни. — Уволили его, он перешел в Первую градскую, а через два месяца угодил под следствие, да так, что три года провел за решеткой. Я не в курсе деталей, но совпадения наводят на определенные выводы. Когда у людей есть не только желание, но и возможности, это надо учитывать.

— Так и в Рязани достать человека несложно, Станислав Маркович. При желании-то и возможностях.

— То в Рязани, а то здесь, в Москве, в своей, так сказать, епархии, где возможности практически неограниченные. Своя рука — владыка. Вы подумайте над этим, Владимир Александрович…

— Спасибо, Станислав Маркович, подумаю. — Данилов встал и посмотрел в глаза начальнику госпиталя. — Вы уж простите, что так все получилось. Некстати.

— Такое никогда кстати не бывает, — махнул рукой тот. — Всего вам хорошего.

Рукопожатий и объятий не последовало, но все равно можно было считать, что расстались по-хорошему.

Прощание с отделением получилось довольно душевным. Роман Константинович сказал, что работать с Даниловым ему было приятно, и он совсем не против того, чтобы судьба еще раз свела их вместе. Половникова и старшая сестра Люба поочередно расцеловали Данилова и признались, что будут по нему скучать. Данилов немного удивился, но сделал вид, что поверил.

— Нам набирать народ надо, а не разгонять! — заявила Половникова. — Как они думают открывать двенадцатикоечное отделение? С тремя врачами, что ли? Они там вообще думают? И чем они думают? Я вот возьму и тоже уйду.

— В манекенщицы? — поддел Роман Константинович.

— В науку! Меня уже не раз звали на кафедру!

— Ходить на работу каждый день, — начал перечислять недостатки кафедрального бытия Роман Константинович, — учить уму-разуму каких-нибудь обалдуев…

— Я пойду на кафедру последипломного образования! Там не бывает обалдуев!

— Хорошо, — согласился Роман Константинович, — вычеркиваем «обалдуев» и пишем «раздолбаев». Вечно корпеть над статьями, рефератами, монографиями кафедрального начальства и прочей ересью. Получать в три раза меньше…

— А теперь скажу я! — перебила Половникова. — Спокойная работа, поездки на всякие симпозиумы и конференции, отпуск всегда летом, возможность роста… И не надо ехидных улыбочек — я, может, и не уйду никуда, но разве нельзя помечтать? А ты, Вова, куда собираешься?

— Я еще пока не свыкся с тем, что я здесь больше не работаю. Поживем — увидим.

Разумеется, о совете начальника госпиталя Данилов никому в отделении не рассказывал.

Домой он приехал в шестом часу вечера. Смертельно уставший, голодный и какой-то весь взвинченный. Настолько взвинченный, что контрастный душ и горячий обед ничем не смогли помочь. Пришлось достать скрипку. Данилов остановил свой выбор на сонате Бартока, непростом произведении для непростого настроения.

Данилов положил скрипку на плечо, взял смычок наизготовку, выждал секунду-другую, окончательно настраиваясь на игру, взмахнул им и начал играть. Перед глазами возникли многоцветные узорчатые кружева, они сплетались, перетекали друг в друга, вдруг, испугавшись барабанной дроби, взрываясь, разлетались на мириады осколков, чтобы мгновение спустя вновь собраться воедино. Какое же это счастье — слиться со скрипкой в одно целое и полностью погрузиться в музыку!

Закончив сонату, Данилов проиграл заново несколько коротких отрывков, радуясь тому, что после длительного перерыва пальцы не утратили своей беглости. Умиротворенный и расслабленный, он отправился на кухню готовить ужин.

К приходу Елены Данилов успел потушить мясо с картошкой и собраться с мыслями.

Начал он в своей манере — от главного к деталям.

— Меня сегодня уволили. По статье.

— Ты шутишь? — Елена перестала есть, нож и вилка зависли в воздухе.

— К моему огромному сожалению не шучу.

— Уволили — это не такая уж необычная новость. Правда — неожиданная… Но почему по статье? Данилов, ты что — вымогал деньги или напился на дежурстве?

— Хуже. Я оскорбил пациента и довел его до ухода из отделения, причем пациента сиятельного, высокопоставленного, генерал-лейтенанта. Вот как.

— Ну-ка, давай выкладывай подробности! — потребовала Елена.

Изложение подробностей заняло около часа и плавно перешло в семейный совет, на котором обсуждался один вопрос: «Что делать?» Сидели там же, за кухонным столом, вроде как чаевничали, но чай остывал в чашках нетронутым.

— К чему ты сам склоняешься? — спросила Елена. — Можно ждать «продолжения банкета»?

Данилов никак не мог определиться. С одной стороны, конфликт был слишком мелок для того, чтобы вызвать желание мстить по-крупному. С другой стороны, Уровейцев угрожал ему вполне недвусмысленно. И был этот самый Уровейцев, как показало, вернее — доказало недолгое общение, не только милицейским генералом, но и законченной, капитальной сволочью. От такого всего можно ожидать, вон как он рассвирепел только из-за того, что Данилов не кинулся опрометью на звонок. Да и начальник госпиталя вряд ли стал бы намекать и предупреждать, не имея на то достаточных оснований.

— Склоняюсь к тому, что все может быть. Чужая душа потемки, но определенный риск, конечно, есть. Больно уж гадкий и мерзкий типаж. А с другой стороны — почему я должен его бояться? Почему из-за него я должен…

— Данилов! — Елена предостерегающе подняла вверх руку. — Оставим мальчишество! «Почему» не обсуждается, обсуждается «что» и «как». Проблемы надо решать малой кровью, а не большими жертвами.

— И что теперь? Срываться с насиженного места и переезжать куда-нибудь в Урюпинск? А что ты там будешь делать? И где станет учиться Никита? И как вообще все это будет смотреться со стороны?

— Отвечаю по порядку. Всем нам нет смысла срываться и переезжать, достаточно будет, если ты некоторое время поработаешь в какой-нибудь из соседних областей…

— Я бы мог устроиться и в Московской области, — возразил Данилов, — это ведь уже не Москва.

— Область не вариант. — Елена решительно покачала головой. — Во-первых, ты постоянно будешь жить в Москве и, соответственно, давать повод и возможность для того, чтобы… Во-вторых, Москва и область во многих сферах пересекаются. Общие дела, общие связи… Вот я, например, по работе довольно часто контактирую с коллегами из Подмосковья. Могу в чем-то помочь им, если попросят, и они мне тоже, надеюсь, не откажут, если я к ним обращусь. Улавливаешь мысль?

— Улавливаю. Возможно, ты и права.

— Идеальное место я представляю так: райцентр примерно в ста километрах от Москвы, чтобы мы могли каждую неделю ездить друг к другу… Слушай, Данилов, а это так романтично! Я буду скучать, ждать встречи, считать дни, время от времени стану тебя ревновать, забрасывать эсэмэсками… Класс!

— Почему райцентр, а не что побольше? — спросил менее романтичный Данилов. — В большом городе устроиться легче.

— Посмотри на последнюю запись в своей трудовой книжке, и ты поймешь, почему райцентр предпочтительнее. Представь ситуацию — приехал из Москвы не знакомый никому доктор, только что уволенный за грубое нарушение из такого крутого места, как Федеральный госпиталь МВД, и хочет устроиться на работу. Нужны серьезные мотивы для того, чтобы принять такой подарочек. — Елена протянула руку через стол и ласково взъерошила Данилову волосы. — В областных центрах с врачами более-менее ничего, можно сказать, что их хватает, а вот в райцентрах уже сильно ощущается кадровый голод. Там ты устроишься без проблем, надо только город поприятнее выбрать.

— Я подумаю об этом завтра, — пообещал Данилов, цитируя Скарлетт О'Хару.

— Не расстраивайся, ничего особенного не случилось. Расценивай это как мелкие бытовые неприятности, разнообразящие жизнь. Я же тебя знаю, Данилов, ты и по морде ему мог бы заехать… Сидел бы сейчас в Бутырке, тьфу-тьфу!

Елена трижды постучала по столу.

— Я не расстраиваюсь, просто грустно: только приработался — и на тебе такое! И начальники у меня были хорошие, вменяемые. Тоже, знаешь ли, редкость. Другие за то, что я им такую свинью подложил, попытались бы от себя неприятностей добавить… Короче говоря — было что терять. Не самый плохой абзац в моем резюме.

— Однажды в детстве — как же давно это было, — Елена посмотрела в окно, словно желая увидеть в ночной тьме свое прошлое, — я прочитала у Шекспира, или нет — у Диккенса… впрочем, это неважно, такую фразу: «The best of times, the worst of times».[32] Лучшее время, худшее время… Тогда я смеялась над глупостью автора, потому что у меня не было никакого худшего времени, и я, тринадцатилетняя дурочка, мнящая себя взрослой, конечно же не могла понять, что он имел в виду.

— Впадаешь в состояние легкой меланхолии. — Данилов выдавил из себя улыбку. — По-моему, тебе и сейчас рано думать над этой фразой. Какие твои годы, чтобы сравнивать времена?

— Очередной коварный комплимент. — Елена погрозила ему пальцем.

— Почему очередной? — удивился Данилов. — По-моему, первый за сегодня.

— Но когда-то же ты мне их говорил? Значит, очередной. И я надеюсь, что одними комплиментами ты не ограничишься…

Выбор пункта назначения неожиданно оказался очень трудным делом, сродни сказочной загадке: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Данилов пару часов просидел за ноутбуком, разглядывая карты соседних областей и читая информацию на сайтах разных городов. Серьезно расширил и углубил знание родной страны, но ни к какому выводу так и не пришел. Да и не то чтобы к выводу — ни одного критерия для отбора не подобрал. Ну, разве что хотелось, чтобы непременно была река. Река — это всегда приятно, глаз радует и плавать можно. Начав посещать фитнес-центр, Данилов быстро втянулся и, если неделя проходила без плавания, чувствовал себя как-то не очень. А самая плохая речонка даст сто очков форы самому крутому бассейну, если, конечно, она почище Москвы-реки, купание в которой скоро можно будет расценивать как принятие грязевых ванн.

Как Данилов ни бился, но дальше реки дело не пошло. Даже предпочтительного направления не выбрал — регион-то, в сущности, один, разницы никакой, что юг, что север.

Устав от бесполезности своего занятия, Данилов выключил ноутбук и сварил кофе, надеясь, что бодрящий напиток простимулирует мыслительный процесс. Увы — даже вторая порция не помогла. Тогда Данилов решил пойти другим путем и начал перебирать в памяти знакомых, имеющих какое-нибудь отношение к предмету его размышлений — уездным городам в сопредельных губерниях. Этот путь оказался не только более простым, но и более эффективным. Очень скоро в памяти всплыла новая пассия Полянского — журналистка Маша, выросшая не только в городе Монаково, что в Тверской области, но и во врачебной семье. Это уже зацепка — можно поговорить, расспросить и хотя бы понять, на что надо обращать внимание, а на что лучше сразу закрывать глаза и не заморачиваться.

Приятно, когда дело сдвигается с мертвой точки. Оставалось узнать у Полянского, продолжает ли Маша оставаться «единственной и самой-самой» или уже пополнила легион бывших пассий. Не дожидаясь вечера, Данилов взял мобильный и позвонил Полянскому, рассудив, что если тот занят сейчас на новой работе, то просто не ответит на звонок…

Данилов был уверен, что возле станции непременно найдет кого-то из местных жителей, сдающих комнаты приезжим. Размечтался, конечно, — забыл, что Монаково это совсем не Москва.

Данилов поправил на плече ремень сумки («Бери только самое необходимое, а все остальное я привезу на машине в среду или четверг», — сказала Елена, когда оказалось, что все самое необходимое, тщательно отобранное, все равно за один раз своим ходом не увезти) и поинтересовался, как пройти к гостинице. Как пройти ему объяснили, заодно сообщив, что в городе всего одна гостиница и она неделю назад закрылась на ремонт.

— Был когда-то Дом колхозника, а теперь из него бардак сделают, — неодобрительно сказала старуха, торговавшая с лотка сигаретами, и покачала головой — ох уж эти современные нравы.

— А вы не подскажете, у кого комнату снять можно? — спросил Данилов. — Одинокому мужчине без вредных привычек.

— Э-э, милый, — старуха критически оглядела Данилова с головы до пят, — одинокий мужчина — это уже самая вредная привычка. Что, разве не так?

— Может, и так, — не стал спорить Данилов. — А что насчет комнаты?

— Так это ж спрашивать надо.

— У кого?

— У тех, кто жильцов пускает, у кого же еще? — Старуха демонстративно отвернулась в сторону, показывая, что ей неохота объяснять элементарные вещи приезжему придурку.

У Данилова был записан адрес и телефон Машиных родителей, но интересоваться у них на ночь глядя, не сдает ли кто комнату, он счел неуместным — получится, что напрашиваешься на ночлег к совершенно незнакомым тебе людям. Ни к чему ставить себя и других в неловкую ситуацию.

«Найду сейчас что-нибудь», — подумал Данилов. Он огляделся по сторонам, удивился тому, что на привокзальной площади стоит памятник не Ленину, а какому-то мужику, тоже небось пламенному революционеру, и двинулся к явному центру местного бытия — магазину с цифрой «24» на вывеске. Где торговля — там жизнь.

Расспросы двух имевшихся в наличии продавщиц и нескольких покупателей ни к чему не привели. То ли в Монаково не было принято сдавать жилье, то ли было принято всячески утаивать эту информацию от посторонних. Действительно — ходит какой-то тип, интересуется, а потом неприятности выйдут. От постороннего интереса ведь ничего, кроме неприятностей, не происходит.

Наконец, когда уже Данилову было все равно где ночевать, лишь бы не под открытым небом и не на станции, провидение послало ему добрую фею — толстую, с поясницей, укутанной пуховым платком. Кряхтя и поминая недобрыми словами болезнь, с неизвестным науке названием «пердикулит», добрая фея явилась в магазин за лекарством и заодно сообщила Данилову адрес некоей Елизаветы Михайловны, которая пускала квартирантов.

— Она только сегодня мне жаловалась, что жильцов у нее нет. Но правда, у ней там не дворец… — Добрая фея поморщилась, давая понять, что жилье действительно не ахти.

— Ничего, я не привередливый, — ответил Данилов, думая о том, что завтра найдет жилье с помощью Машиных родителей или поинтересуется в больнице. — Давайте адрес.

— Улица Энергетиков, дом пятьдесят два. Зайдешь во двор дома номер восемь, там сразу увидишь двухэтажный зеленый дом, это и будет дом номер пятьдесят два.

— Логично, — оценил Данилов. — Где же еще быть дому номер пятьдесят два, как не во дворе дома номер восемь? А где улица Энергетиков?

— Здесь, — добрая фея указала рукой на дверь, — сразу как выйдешь!

Дом номер пятьдесят два поразил Данилова великолепием своего упадка. Деревянное, некогда действительно выкрашенное в зеленый цвет, строение сохранилось благодаря подпоркам, которые не давали ему упасть. Единственный подъезд преспокойно обходился без дверей. Жильцы от этого только выигрывали, поскольку вечный сквозняк делал терпимым зловоние, царящее внутри, — с канализацией здесь явно были проблемы. Стараясь не дышать глубоко, Данилов прошел по темному длинному коридору, интуитивно обходя открытые дыры в полу, и остановился у двустворчатой двери, которую украшала нанесенная черной краской цифра «3».

В соседней квартире пел Высоцкий:

День на редкость — тепло и не тает,

Видно, есть у природы ресурс,

Ну… и, как это часто бывает,

Я ложусь на лирический курс.

Сердце бьется, как будто мертвецки

Пьян я, будто по горло налит:

Просто выпил я шесть по-турецки

Черных кофе — оно и стучит!

Последний раз Данилов пил кофе в Москве, из автомата на Ленинградском вокзале. Бурда бурдой, вспомнишь и вздрогнешь.

Не найдя кнопки звонка, он осторожно постучал в дверь, выждал пару минут и постучал сильнее, потом еще сильнее. За дверью не раздавалось ни звука.

Пить таких не советую доз, но —

Не советую даже любить! —

Есть знакомый один — виртуозно

Он докажет, что можно не жить.

Нет, жить можно, жить нужно и — много:

Пить, страдать, ревновать и любить, —

Не тащиться по жизни убого —

А дышать ею, петь ее, пить!..

Владимир Высоцкий,

«День на редкость — тепло и не тает…»

Владимир Высоцкий

«День на редкость — тепло и не тает…»

Песня была, что называется, в тему. Что-что, а дышаться здесь как-то не дышалось. Не только жизнью вообще, но и воздухом в частности.

Данилов уже собирался уходить, как вдруг услышал за дверью медленные шаркающие шаги. Воспрянув духом, он постучался снова, думая о том, что переночует здесь, а завтра с утра найдет нормальное жилье.

— Че расстучался, урод! Опять ключ потерял, что ли?! Сил моих нет! — откликнулся женский голос.

Дверь открылась, обдав Данилова запахом варящейся капусты. На пороге стояла толстая низкорослая тетка в засаленном, местами рваном халате, похожая на гриб. Неопрятные космы, когда-то крашенные хной, по-боевому торчали во все стороны.

Маленькие глазки излучали недружелюбие.

— Вам кого? — хриплым голосом спросила тетка, увидев незнакомого человека.

— Елизавету Михайловну. Она здесь живет?

— А ты ей кто? — грубо и с вызовом поинтересовалась тетка, оставив вопрос без ответа.

— Мне сказали, что у вас сдается комната…

Ничего более Данилов сказать успел.

— Литр в сутки!

Дверь захлопнулась.

Вздохнув, Данилов отправился за водкой в уже знакомый ему магазин и через четверть часа снова постучался в ту же дверь, выставив перед собой пакет с двумя соблазнительными силуэтами. На сей раз дверь открылась почти сразу.

— Заходи, родной, — елейным голоском просипела женщина и посторонилась.

Жилище оказалось более живописным, чем мог ожидать Данилов, повидавший на «Скорой» самые разные дома. Серые лохмотья обоев, черный потолок, пол, покрытый ковром из мусора. Тусклая лампочка, висевшая на перекрученном проводе, стыдливо освещала прихожую. Женщина захлопнула за ним дверь и прошла вперед. Данилов последовал за ней и оказался на кухне, выглядевшей ничуть не лучше прихожей. Но зато здесь наличествовала мебель — стол и два рассохшихся табурета, один из которых был предложен гостю. «Может, лучше на станции? — подумал Данилов и тут же отогнал эту мысль. — Ага, полночи на станции, полночи в милиции». Он осторожно присел на табурет, который отчаянно заскрипел, но не развалился, и выставил на стол сразу обе бутылки. Сумку на пол опустить не рискнул, поставил на колени.

Женщина ответила двумя тусклыми гранеными стаканами, причем Данилову как гостю достался тот, что без скола. Затем она оперлась на стол пухлыми руками и вожделенно уставилась на бутылки. Поняв, что закуску хозяйка считает бесполезной роскошью, Данилов быстро откупорил одну из бутылок и наполнил ее стакан.

— А себе?

— Я кодировался, — соврал Данилов.

— Ну, давай я за себя и за тебя выпью, — легко согласилась женщина и залпом осушила стакан, занюхав водку рукавом халата. — Хорошо-то как, не помереть бы от счастья! Ты кто будешь, квартирант? Юрист или журналист?

— Я доктор.

— Душевный вы народ, доктора. — Покрасневшее лицо женщины расплылось в улыбке. — Ну, давай знакомиться, доктор, я — Лиза.

— Очень приятно, Владимир.

Приятного в знакомстве было мало, но проклятая вежливость требовала соблюдения определенных приличий.

— Что за дела? За себя я выпила, а за тебя еще нет!

Лиза наполнила свой стакан, махнула его так же залпом, занюхала, покосилась на остатки водки в бутылке и, окончательно придя в превосходное расположение духа, лукаво подмигнула Данилову, после чего высоким голосом завела песню:

— Огней так много золоты-ы-ых на у-у-улицах Сара-това-а-а…

Пела она нескладно, видно, в детстве медведь на ухо не просто наступил, а от всей своей медвежьей души на нем потоптался.

Данилов подождал, пока она допоет куплет до конца, и спросил:

— Можно посмотреть комнату? И где можно умыться с дороги?

Тянуть было нельзя. Судя по всему, после третьего стакана Лиза должна была упасть там, где стояла.

— Иди смотри, имеешь право! Вот она, твоя комната, за стеной! — Чтобы Данилов точно понял, о какой именно стене идет речь, Лиза от души стукнула по ней кулаком. — Сразу, как отсюда выйдешь — туалет, следующая дверь — ванная. До завтрашнего вечера можешь пользоваться, только смывать за собой не забывай, а то оштрафую на пол-литру!..

В туалет, а после — в ванную пришлось идти с сумкой. Смешно, конечно, и неудобно, но документами да и вещами рисковать не хотелось — хозяйка квартиры совсем не вызывала доверия.

В соседней комнате под обшарпанной, когда-то зеленой железной кроватью, украшенной тусклыми никелированными шарами, стоял простой деревянный сундук, выкрашенный охрой. Больше в комнате, если не считать одинокой пыльной лампочки, свисавшей с потолка на перекрученном проводе, ничего не было, даже занавесок, зато пол радовал относительной (а в сравнении с коридором и кухней так просто стерильной) чистотой.

Данилов вытащил сундук из-под кровати, подпер им дверь, не имевшую замков, крючков и шпингалетов, и поставил сверху сумку. Сундук был хоть и пуст, но тяжел, не иначе как из дуба сделан. «Заперев» дверь, Данилов подошел к окну и открыл форточку, а затем вернулся к кровати, откинул в сторону потертое пикейное покрывало и внимательно осмотрел матрас. Осмотр не порадовал. Данилов вернул покрывало обратно и улегся поверх него не раздеваясь, только кроссовки снял.

Кровать отозвалась протяжным скрипом. Должно быть, вся мебель в этой скромной обители была «музыкальной».

— Довлатов в Пушкинском заповеднике жил еще в более худшей дыре, — сказал он вслух, глядя на затейливо облупившийся потолок, — а тут всего-навсего одну ночку поспать.

Чтобы немного привыкнуть к обстановке, Данилов некоторое время перечитывал свой студенческую записную книжку, которую, повинуясь сентиментально-ностальгическому порыву, прихватил из Москвы.

За окнами было темно и тихо. Постепенно глаза стали слипаться. Данилов встал, убрал книжку в сумку, выключил свет и снова лег. Перед тем как заснуть, оценил первое впечатление от города и решил, что жить здесь, кажется, можно…

Из записной книжки студента Данилова

СТО ВРАЧЕБНЫХ ОФОНАРИЗМОВ

1. Лечение продлевает жизнь, а значит, приводит к новым болезням.

2. У каждого лекарства проявляются не все возможные побочные действия, а только самые неприятные.

3. Срок пребывания пациента в стационаре есть величина, стремящаяся к бесконечности.

4. Единственно действенный способ борьбы с осложнениями — это стараться замечать их как можно реже.

5. Твой заведующий туп как пробка, но твоя медсестра еще тупее.

6. Чем хуже действует лекарство, тем легче аргументировать его назначение.

7. Из множества диагнозов консилиум выбирает самый необоснованный.

8. Только слово патологоанатома неизменно остается последним.

9. Чудодейственных лекарств не бывает, но эту тайну нельзя открывать пациентам.

10. Подумай и не делай — вот правило мудрых.

11. Если пациент выздоровел, никто не станет проверять, правильно ли его лечили.

12. Крупные ошибки, в отличие от мелких, проходят незамеченными.

13. Чем ниже шансы пациента, тем раньше он пойдет на поправку.

14. Только научившись в любой ситуации делать вид, что все идет так, как и планировалось, становишься профессионалом.

15. Мироздание устроено гармонично — если существуют болезни, которые не лечатся никакими лекарствами, то должны быть лекарства, которые не лечат никакие болезни.

16. Ординатуру надо окончить хотя бы для того, чтобы научиться сваливать свои ошибки на других.

17. Истории болезни переписываются не для начальства, а для себя.

18. На самый важный симптом обращают внимание в самую последнюю очередь.

19. Не всегда вместе с пациентом врачу удается похоронить и свои ошибки.

20. Чем лучше сделаешь, тем быстрее придется переделывать.

21. Болезненные процедуры имеют тенденцию к повторению.

22. Врачу стоит делать карьеру хотя бы для того, чтобы поменьше иметь дело с пациентами.

23. Чтобы не прослыть дураком, пореже говори «я так и знал».

24. За последний час дежурства случается больше плохого, чем за предыдущие двадцать три часа.

25. Чем больше врач говорит, тем больше у него шансов заморочить пациенту голову, молчание — смерти подобно.

26. На консилиумах старайся высказываться последним и прослывешь среди коллег самым умным.

27. Помни, что у врачей — своя правда, а у пациентов — своя.

28. Если пациент задает тебе вопрос, на который ты не знаешь ответа, отвечай с умным видом: «Amore, more, ore, re, probantur amicitiae»[33] — и тотчас же уйди, сославшись на важное дело.

29. Если тебе кажется, что все вокруг сошли с ума, то радуйся — ты стал настоящим профессиональным психиатром.

30. Ходи на работе быстро, чтобы все видели, что ты крайне занятой человек, и стеснялись или просто не успевали бы приставать к тебе с вопросами.

31. Заходя в туалет, операционную или ординаторскую, всегда закрывай за собой дверь.

32. Чем меньше плохого ты сделаешь пациенту, тем скорее он напишет жалобу.

33. Халат, застегнутый на все пуговицы, — главный признак серьезного, вдумчивого врача.

34. Как можно скорее забывай свои ошибки и как можно дольше помни чужие.

35. Не навредить не так сложно, как кажется, гораздо труднее сделать для пациента нечто полезное.

36. Для хорошего хирурга операция не самоцель, а тягостная необходимость.

37. Никогда не признавайся в том, что ты не понимаешь, чем болен пациент, выставляй первый пришедший тебе на ум диагноз и уточняй его до тех пор, пока не поймешь, в чем дело.

38. Ежедневно благодари судьбу за то, что не стал ветеринаром — им нередко приходится возмещать владельцам стоимость залеченных животных.

39. Вскрытие чаще всего показывает, что лечащий врач — идиот.

40. Родственников не стоит лечить хотя бы потому, чтобы не пришлось писать жалобы на себя самого.

41. Умный врач не признает свои ошибки даже наедине с самим собой, глупый делает это не только при коллегах, но и при пациентах.

42. Чем проще — тем хуже.

43. Правило «сапожник без сапог», в отличие от психиатров, неприменимо к офтальмологам.

44. Перфекционизм — кратчайший путь к профессиональной деградации.

45. Не беспокойся насчет того, что думают и говорят о тебе коллеги, все равно ничего хорошего они подумать и сказать не смогут.

46. Безвозмездное — бесполезно.

47. Из двух операций выбирай ту, что труднее, и получишь меньше осложнений.

48. Поспешишь — патологоанатома насмешишь.

49. В первую очередь думай о том, зачем тебе это надо, потом об осложнениях, а затем — о показаниях.

50. Неизлечимые заболевания всегда легче диагностировать.

51. Художникам жить гораздо проще, чем врачам, — они всегда могут выбросить испорченный холст и взять новый.

52. Нет смысла чинить часы, если они не сломались, но часто есть смысл лечить здоровых, хотя бы из меркантильных соображений.

53. Отсутствие родственников составляет главное достоинство супругов и пациентов.

54. Чем меньше разбираешься в своей специальности, тем интереснее работать.

55. Умные врачи делают мало, но говорят много, глупые врачи делают много и говорят много, главные врачи ничего не делают и говорят больше всех.

56. Вредные привычки пациентов — залог благосостояния врачей.

57. Доверие — это тот камень, о который с одинаковым успехом спотыкаются и врачи, и пациенты.

58. То, что твой заведующий отделением полное ничтожество, еще не означает, что ты непременно станешь заведующим.

59. Момент истины всегда совпадает с моментом получения денег или подзатыльников.

60. Вместо «невозможно» говори «не сейчас» и прослывешь суперпрофессионалом, для которого нет ничего невозможного.

61. Не мешай коллегам делать ошибки, чтобы учиться на их опыте.

62. Знай себе цену и не забывай корректировать ее в зависимости от темпов инфляции.

63. Перед тем как написать посмертный эпикриз, спроси себя — а все ли сделал для тебя пациент?

64. Независимо от своей специальности, в обществе представляйся патологоанатомом, чтобы окружающие не лезли к тебе с вопросами и просьбами о консультации.

65. Лучше заменить лекарство, чем менять дозировку.

66. Снотворное — вот универсальное средство от всех болезней, кроме диареи.

67. Чтобы избавиться от лишнего самомнения, почаще подслушивай, что о тебе говорят коллеги и пациенты.

68. Вероятность выздоровления пациента обратно пропорциональна регалиям лечащего врача.

69. Человеку свойственно ошибаться, а врачи что — не люди?

70. Соблюдение всех правил не обеспечивает успеха, потому что правила придумали дураки.

71. Врачебные правила состоят из одних исключений.

72. Никогда так хорошо не разбираешься в медицине, как на третьем курсе.

73. Все непонятное — бессмысленно.

74. На самое нужное лекарство у пациента всегда окажется аллергия.

75. Чем более расплывчато звучит диагноз, тем меньше вероятность расхождений.

76. Каждый пациент убежден, что врачам больше нечего делать, кроме как возиться с ним.

77. Никогда не стоит говорить пациенту все сразу, особенно если сам не знаешь, что надо сказать.

78. Правила игры не меняются, меняются только участники.

79. Не надо удивляться, когда пациент выздоравливает и тем более когда он умирает.

80. Те, кто с первого дня пребывания в стационаре начинает идти на поправку, обычно долго не живут.

81. Быстро обходишь — вовремя домой уходишь.

82. Повторение своих ошибок присуще только сильным натурам.

83. Любое назначение неизбежно будет раскритиковано как заведующим, так и пациентом.

84. Если не знаешь, на кого валить, — вали на плохую экологию и не ошибешься.

85. Хороший врач подтверждает обследованием свой диагноз, плохой — опровергает.

86. В общении с пациентом никогда нельзя выпускать из рук инициативу.

87. У врачей и пациентов один общий враг — страховые компании.

88. Не так важно хорошо лечить, как хорошо писать.

89. Не верь жалобам пациентов, не верь данным обследования, не верь начальству, не верь своим глазам, верь только своей собственной интуиции.

90. Чем меньше больных ведешь, тем больше с ними возишься.

91. Надо легко прощать себе свои ошибки — врачу не подобает быть злопамятным.

92. Чем хуже аппетит у пациента, тем меньше жалоб на качество больничной пиши.

93. Пациенты приходят и уходят, а головная боль остается.

94. Если пациент детально и точно выполняет все назначения, его следует как можно скорее показать психиатру.

95. Если врач искренне верит в то, что назначенное им лечение эффективно, пациенту придется тоже в это поверить.

96. Анамнез надо собирать так, чтобы получить правильное и исчерпывающее представление о платежеспособности пациента.

97. Ученая степень — это не знак качества, а показатель амбиций.

98. Когда доктор сыт, он крепче спит, а когда доктор спит, он вреда не творит.

99. Все болезни от нервов, и только мания величия — от излишнего самомнения.

100. Идеальное лечение можно провести только идеальному человеку, а таких, как известно, не существует.

Примечания

1

Вариант нарушения проводимости импульсов в сердечной мышце, вызывающий значительные изменения ЭКГ, на фоне которых острый инфаркт миокарда может не быть виден.

2

КФК — креатинфософокиназа, определение одной из фракций которой является специфичным лабораторным тестом острого инфаркта миокарда.

3

Дилатационная кардиомиопатия — заболевание, характеризующееся расширением полостей сердца и снижением его сократительной способности, что приводит к развитию сердечной недостаточности.

4

Аристотель, «Риторика», книга первая.

5

Электрокардиостимулятор, или искусственный водитель ритма — прибор, обеспечивающий пациенту с замедленным сердцебиением нужную частоту сердечных сокращений.

6

ДВС-синдром — это внутрисосудистое свертывание крови, с нарушением микроциркуляции в органах и тканях и выраженной склонностью к тромбозам и кровотечениям.

7

«Кидать ложняки» — делать ложные вызовы (проф. сленг).

8

Колоноскопия — медицинская диагностическая процедура, во время которой врач проводит осмотр внутренней поверхности толстой кишки при помощи специального зонда, вводимого через анальное отверстие.

9

Эпилептический статус — состояние, при котором эпилептические припадки следуют один за другим и в промежутках между ними больной не приходит в сознание.

10

Криптогенная эпилепсия — эпилепсия с неустановленной, скрытой причиной возникновения.

11

Гипогликемическая кома — острое, угрожающее жизни состояние, вызванное быстрым и значительным снижением концентрации сахара в крови.

12

Фибрилляция желудочков — осложнение, угрожающее жизни, при котором вместо нормального сокращения сердечной мышцы наблюдаются хаотические подергивания мышечных волокон.

13

Дефибриллятор — прибор, генерирующий электрические импульсы. Используется для прекращения фибрилляции и восстановления нормального сердечного ритма.

14

Петехии — точечные, диаметром 1–2 мм, кровоизлияния в кожу или слизистые оболочки, вызванные пропотеванием эритроцитов через стенку капилляров.

15

В. Высоцкий, «Белое безмолвие».

16

Первое послание к коринфянам, 15:35–56.

17

Синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта (WPW-синдром) — врожденная аномалия проведения импульса в сердечной мышце, приводящая к нарушениям сердечного ритма.

18

Пневмоторакс — наличие воздуха в плевральной полости между грудной стенкой и легким, обусловленное повреждением грудной стенки или легкого.

19

«Занятия налагают отпечаток на характер» (лат.).

20

АИР — сокр. анестезиология и реанимация.

21

П. И. Вейнберг, «Он был титулярный советник».

22

Экстракт элеутерококка — препарат растительного происхождения, оказывающий стимулирующее действие на центральную нервную систему.

23

См. «Доктор Данилов в кожно-венерологическом диспансере».

24

МРТ — магнитно-резонансная томография — это современный метол лучевой диагностики.

25

Глюкометр — прибор, измеряющий уровень сахара (глюкозы) в крови.

26

У Александра Македонского был придворный художник, известный в то время живописец Апеллес, который имел привычку выставлять свои работы в людных местах и прятаться поблизости, чтобы подслушать, что говорят о его творчестве зрители. Как-то раз один сапожник сказал, что на сапоге, изображенном на картине, недостает одной петли. Апеллес ночью исправил ошибку, а сапожник на следующий день это заметил, сильно возгордился и стал критиковать уже не сапоги, а то, как изображены обутые в них ноги. Разгневанный Апеллес тут же появился на людях и одернул критика, сказав: «Сапожник, суди не выше сапога!».

27

Эхокардиография — ультразвуковое исследование сердца.

28

РАМН — Российская академия медицинских наук.

29

Гастроскопия — разновидность эндоскопического исследования, при которой идет осмотр верхних отделов желудочно-кишечного тракта — пищевода и желудка.

30

Имеются в виду небольшие по размеру мониторы, в течение двадцати четырех часов снимающие электрокардиограмму и измеряющие артериальное давление, которые укрепляются на теле пациента.

31

Матф., 7:7–8.

32

Искаженная цитата из Диккенса, в оригинале выглядевшая так: «It was the best of times, it was the worst of times…» Перевод: «Это было лучшее из времен, это было худшее из времен».

33

«Любовью, моралью, словом и делом доказывается дружба» (лат.).

Content

Андрей Шляхов
ДОКТОР ДАНИЛОВ В ГОСПИТАЛЕ МВД

Глава первая ФЕДЕРАЛЬНЫЙ КЛИНИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ МВД

Глава вторая ДОКТОР КОЧЕРЫЖКИН — СЛАВИК-БАБНИК

Глава третья ДОКТОР ПОЛОВНИКОВА — ДОЧЬ КАМЕРГЕРА

Глава четвертая ДОКТОР ЧЕРНОВ — ВИТЯ-ДЯТЕЛ

Глава пятая КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

Глава шестая АТАКА ЛЮБОВЬЮ

Глава седьмая БЕЛКА В ЧЕРТОВОМ КОЛЕСЕ

Глава восьмая ЦИРК С КОНЕМ

Глава девятая РЕАНИМАЦИОННЫЙ МЕРЧЕНДАЙЗИНГ

Глава десятая ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНОЕ ДЕЖУРСТВО

Глава одиннадцатая ЧЕРНОЕ БЕЗМОЛВИЕ

Глава двенадцатая ОКАЯННЫЙ КАТЕТЕР

Глава тринадцатая КРИК ДЕЛЬФИНА

Глава четырнадцатая ОБМЕН

Глава пятнадцатая OH БЫЛ ТИТУЛЯРНЫЙ СОВЕТНИК…

Глава шестнадцатая ДНИЩЕ

Глава семнадцатая У ПОПА БЫЛА СОБАКА

Глава восемнадцатая КОНФЛИКТ

Глава девятнадцатая ЕСЛИ ЛОШАДЬ СДОХЛА — СЛЕЗЬ С НЕЕ!

Из записной книжки студента Данилова СТО ВРАЧЕБНЫХ ОФОНАРИЗМОВ

Примечания