Мартьянов Сергей Николаевич

Письмо

Сергей Мартьянов

ПИСЬМО

Боже мой! Как же ты без меня жить будешь? — то и дело спрашивала мать, и полное доброе лицо ее становилось скорбным и озабоченным.

Это уже надоело слушать.

— Живут же другие, мама! — отмахнулась Галя, укладывая в чемодан свои платья и вполголоса напевая.

Но Галя храбрилась. Она не рассчитывала остаться в Киеве, однако была почему-то уверена, что получит назначение куда-нибудь недалеко от города, ну, скажем, в Святошино или Дарницу. И вдруг — Закарпатье! Этот край казался ей очень далеким, чужим, чуть ли не заграницей.

Зося и Клава, Галины подруги по техникуму, получившие назначение в Конотоп, были другого мнения. Вечером на вокзале они с завистью посматривали на нее.

— Ой, Галька, какая ты счастливая! — восклицала Зося. — Сколько нового увидишь, интересного! Просто ужас!

— Не то, что мы, — уныло поддерживала ее Клава.

А Гале было страшно и грустно. Она жалобно упрашивала подруг:

— Так вы пишите, девочки...

— Обязательно! — заверяла энергичная Зося. — И ты нам.

Паровоз дал свисток. Мать всхлипнула, поцеловала Галю в лоб.

— Береги себя. Смотри за вещами в дороге. Не простудись на сквозняке. Не отстань где-нибудь от поезда. Умоляю тебя...

Это уж было слишком! «Смотри за вещами... Не отстань от поезда...» Неужели до сих пор мать считает ее такой беспомощной? Ей ведь уже восемнадцать! И Галя смущенно оглянулась кругом, а потом с независимым видом вошла в вагон.

Всю дорогу она была молчалива и печальна. Что ждет ее впереди? Она старалась представить новое место, школу, работу, но все это было расплывчатым, словно в тумане. Только одно почему-то представлялось ясно: вот она входит в класс, делает строгое лицо и говорит: «Здравствуйте, дети!» Парты пахнут свежей краской, в широкие окна врывается солнце, глаза учеников полны любопытства. И все это будет через несколько дней.

* * *

«Хорошо бы, например, устроиться здесь», — решила она про себя, приехав в Хуст и шагая мимо каменных чистеньких домиков, утопающих в зелени. Домики стояли за железными оградами, окна закрывались деревянными ребристыми шторами. Брусчатые мостовые были чисто выметены, и весь городок выглядел очень уютным, тихим и солнечным.

Но в окроно Гале сказали, что мест в городских школах нет и что ей придется работать в селе Вышко-ве и даже не в селе, а на выселках, как в этих местах называют хутора.

— Вы поедете в школу, единственную в своем роде. Таких не осталось, пожалуй, во всем Закарпатье. Работать будет трудно, очень трудно, но надо же там кому-то работать?

— Да, — тихо проговорила Галя. — Ну что ж... — И тут же спросила с надеждой: — А может быть, найдется что-нибудь в городе?

— Нет, в городе все места заняты. Не впадайте в уныние и смело поезжайте на выселки.

Заведующий окроно, коренной закарпатец, произносил слова слишком правильно, как иностранец.

От Хуста до Вышкова было тридцать километров. Этот путь Галя совершила в маленьком юрком автобусе, каких уже давно не увидишь на киевских улицах. Неподалеку от села перед полосатым шлагбаумом автобус остановили два пограничника. Они проверили у пассажиров документы, подозрительно всматриваясь в лица. Впереди начиналась пограничная зона.

«Куда я попала?» — с тоской подумала Галя.

В сельсовете учительнице дали подводу. После полудня она выехала на хутора. Ехала длинной прямой улицей, рассеянно оглядывая побеленные хаты и деревянные заборы. На воротах одного из домов висела выструганная доска, и на ней красной краской был написан лозунг: «Праця — це золото!» Галя грустно улыбнулась. Кажется, и впрямь попала неведомо куда. Около почты она остановилась: «Надо бы дать телеграмму матери. Но о чем сейчас сообщить? О том, что получила назначение на какие-то выселки и чувствую себя прекрасно? Потом, потом...»

За околицей начинались поля, простиравшиеся до подножия гор. В стороне от дороги стрекотал движок: на току молотили пшеницу. Неподалеку девушки дергали коноплю, источающую резкий пряный запах. Затем пошла кукуруза высотой в человеческий рост. У самых гор зеленели луга. Горы становились все выше и отчетливее, в безоблачном небе с криком проносились стрижи, у самого солнца звонко лепестил жаворонок.

Но вот дорога вползла в ущелье, и сразу стало как-то тише, теснее и сумрачнее. Галя никогда не видела гор, но почему-то представляла их скалистыми, лишенными всякой растительности. Карпаты же поразили ее кудрявой зеленью лесов, из окна вагона они казались очень красивыми и приветливыми. А сейчас, вблизи, эта лесная зелень обратилась в прохладные сумрачные чащобы, от которых становилось жутко.

Галя соскочила с повозки и пошла пешком. На высоких каблуках ступать было неудобно, ноги подвертывались на острых камешках, и девушка быстро устала. Возница то и дело оборачивался и поглядывал на учительницу. Ему, видимо, хотелось поговорить с нею, но Галя, хмурая и озабоченная, шагала молча, погруженная в свои мысли.

За поворотом дороги он все-таки сказал, показывая куда-то вверх:

— Вон и школа, бачите?

— Где? — встрепенулась Галя.

— А во-он, на пригорке.

На пригорке, под сенью двух яблонь, стояла обыкновенная маленькая хатка с остроконечной драночной крышей.

— Это и есть?.. — упавшим голосом спросила Г аля.

— Так, так! — весело ответил возница и стегнул лошаденку хлыстом.

Около школы куры лениво рылись в навозе. Пахло развороченной теплой землей. На двери висел замок с торчащим в нем ключом. Одно из трех маленьких окошек было занавешено марлей. Чья-то рука сдвинула ее в сторону, показалось коричневое морщинистое лицо женщины.

— Эгей, Полина, принимай новую учительницу! — крикнул возница и пояснил Гале, что это сторожиха и уборщица школы.

Полина жила в пристройке, разделенной надвое деревянной перегородкой. Пустовавшая половина предназначалась для Гали. .Там стояли кровать, стол и табуретка. На стенах висели обрывки пожелтевших газет. В углу валялись окурки. Пахло пылью и мышами.

— Кто здесь жил? — спросила Галя.

— Да жил тут один.., — недружелюбно ответила Полина.

— Уехал?

— То правда...

Потом сторожиха показала Гале единственный в школе класс — небольшую комнату с двумя подслеповатыми окнами. Здесь стояло шестнадцать порыжевших, изрезанных вдоль и поперек парт со скамьями без спинок. Классная доска была иссечена застарелыми следами мела. На учительском столе лежал звонок, но не обычный, знакомый школьный звонок, а позеленевший от времени колокольчик с кожаным ремешком вроде ошейника.

— Зачем ремешок?

— А то колотало.

— Какое колотало?

— А что на овец вешают, чтобы не потерялись в лесу. Чуете? — и Полина затрясла «колоталом» над головой. Раздался гулкий отрывистый звон, будто сторожиха ударила в бубен.

У Гали засосало под ложечкой. Парты не пахли свежей краской. В окна не врывалось солнце. Вместо звонка — какое-то овечье «колотало»...

Она с трудом удержалась, чтобы не расплакаться. Милая, бедная мама! Хоть бы на минутку очутиться рядом с нею, взглянуть в добрые голубые глаза, погладить седые волосы. Когда-то это будет?

Вечером, за чаем, Полина рассказала о здешних местах. Выселки были разбросаны всюду: на склонах гор и холмов, в окрестных долинах, на берегах лесных речек. В течение нескольких дней предстояло переписать детей, подготовить школу к занятиям.

«Как же я буду работать? — думала Галя, оставшись одна. — И заведующей и учительницей... И как я буду вести сразу и первый, и второй, и третий классы? Ведь помещение-то одно! Нет, в самом деле...»

Монотонно потрескивал фитиль в керосиновой лампе. За тесовой перегородкой вздыхала и ворочалась на постели Полина.

Галя достала бумаги и принялась писать письмо.

* * *

На другой день она попросила Полину отнести письмо на почту.

— Только обязательно отнесите, не забудьте, пожалуйста, — сказала девушка. — А я пойду на хутора.

— Переписывать?

— Ага! — подтвердила Галя бодрым голосом.

Поставив последнюю точку в письме, она почувствовала облегчение. Теперь ей было все равно: переписывать так переписывать...

Через полчаса она уже шагала по лесной тропинке. Под ногами потрескивали сухие ветки. Со всех сторон неслись какие-то вздохи, шорохи, поскрипывания, словно по сторонам, за деревьями, притаились сотни невидимых живых существ.

Наконец лесная тропа вывела ее на большую светлую поляну, и Галя облегченно вздохнула. Посреди поляны стояла ветхая хижина под соломенной крышей. На пороге сидел босоногий вихрастый парень. Смуглое лицо его было озабоченно.

— Здравствуйте, — вежливо сказала Галя.

— Добрый ранок, — ответил парень, исподлобья оглядывая девушку.

— Где ваши родители?

— Нема их.

— А где же они?

— Померли. Пять рокив тому.

— Вот как... С кем же вы здесь живете?

— С жинкой.

«Такой молодой, а уже женатый», — подумала Галя и спросила:

— Что же вы'делаете в лесу, где работаете?

— А вот кукурузу роблю, подсолнух. Жинка грибы собирает. Зимой пойду лес рубить.

— В школе учились?

— Нет.

— Почему?

— До советской власти школы у нас не было.

А в село бегать дуже далеко. Вот и не учились,— парень невесело улыбнулся.

— Ну что ж, приходите ко мне в школу. Тут недалеко...

— А вы учителка?

— Да. Придете?

Парень неопределенно кивнул головой. Галя не знала, как заручиться его твердым согласием, распрощалась и ушла.

Неподалеку, на горбатом пригорке, стояла другая хата. Под тенью яблони хозяин, костистый, большерукий крестьянин, точил косу. Металл издавал резкий неприятный звук, словно воздух с силой рассекали хлыстом. Рядом стояла девочка лет восьми и смотрела на работу отца. Узнав, что пришла новая учительница, хозяин приставил косу к яблоне и крикнул в хату:

— Анцю, вынеси скамейку.

Когда Анця, жена хозяина, вынесла скамейку и покрыла ее чистой холстиной, он сказал:

— Сидайте, будь ласка.

Они разговорились. У Василия Козака было три дочери, старшей исполнилось восемь лет.

— Ну что ж, — сказала Галя, — запишем ее в первый класс.

— Добре, — согласился Козак. — Только о чем я вас спытаю? Вот вы человек ученый, образованный. Скажите, будь ласка, что есть мичуринское учение?

Оказалось, что на хуторах создается первый колхоз и что назвать его думают — имени Мичурина, потому что «тот Мичурин является самым главным специалистом в колхозной науке». Так говорят люди.

Галя, как умела, рассказала о мичуринском учении. Потом спросила:

— Ну, а вы, товарищ Козак, пойдете в колхоз?

— То правда же! Почему бы и нет! Только при

одном уговоре — если все пойдут.

— Ну, а если первому, не дожидаясь всех? — улыбнулась Галя и тут же одернула себя: «Зачем это я?»

— То не можно, — Козак покачал головой. — Нельзя так. Куда люди, туда и я.

— Но ведь люди пойдут, обязательно пойдут! — сказала Галя и теперь уже удивилась своей настойчивости.

— Отчего не пойти, пойдут, — отозвался Козак. — А только первому страшно. Вот есть у нас тут один человек — Дубляк Петро. Тот смелый, он пойдет.

...На обратном пути, в осиновом перелеске, Галя присела на пенек, сняла туфли. Солнце садилось, горы становились лиловыми. Время от времени легкий ветерок шевелил верхушки деревьев, и на землю неслышно падали желтые листья — вестники осени.

«Нет, это даже интересно!» — усмехнулась своим мыслям Галя.

Совсем рядом она увидела гриб-подосиновик. Гриб только-только вылез на свет. Нежная кожица на его шляпке была покрыта травинкамй'и х'войными иголками, точно лицо новорожденного'"морщинками. Он был пузатый, похожий на ваньку-встаньку.

— Вот растешь, ни забот, ни тревог... — завистливо проговорила Галя, склоняясь над подосиновиком.

— Над чем это вы ворожите? — вдруг услышала она позади себя густой мужской голос.

Галя вздрогнула и обернулась. На тропинке со свертком газет под мышкой стоял мужчина лет тридцати пяти в порыжелых стоптанных сапогах и в военной гимнастерке. Незнакомец дружелюбно смотрел на нее из-под косматых, выгоревших на солнце бровей.

Девушка поспешно надела туфли.

— Петро Дубляк, здешний житель, — представился мужчина.

— А-а! — обрадовалась Галя. — А я - Петровская, учительница.

— Слышал. Вас-то я и ищу.

Дубляк опустился на траву, закурил. Дым низко стлался под осинами и, вырываясь на чистое место, клубился в лучах неяркого заходящего солнца.

— Ну, как вам здесь?

— Ничего, только скучно очень.

— То прабда. После Киева у нас тоскливо. Я знаю,

— А вы разве были в Киеве?

— Бывать не бывал, но слышать доводилось. В сорок четвертом, когда фронт в этих местах проходил, я добровольцем в Красную Армию записался. Пол-Европы с боями прошел. Вот в этих самых, — Петро кивнул на сапоги и тихо засмеялся.

Галя искоса рассматривала его лицо. Скуластое, загорелое, покрытое рыжеватой щетиной, оно, казалось, было насквозь выдублено ветрами и солнцем.

— Говорят, вы организуете колхоз? — спросила она.

— Да, организуем.

Он помолчал. Быстро спускались сумерки. Галя поднялась.

— Ну что ж, заходите как-нибудь в школу.

— Добре, — кивнул Дубляк и вдруг грустно улыбнулся: — А хорошо сейчас в Киеве, да? Не тянет обратно? Тянет, я понимаю, — помолчав, сказал он и ласково тронул ее за плечо. — Вы не горюйте! Скоро и у нас новую школу построят. Мы эти горы порастрясем!.. Я вас искал вот насчет чего: не проведете ли вы беседу о международном положении? Народ очень интересуется.

— Да ведь я же ничего не знаю!

— Ну как это ничего? В большом городе жили, учились, вы больше нас знаете, да и подготовитесь...

— А когда это нужно проводить?

— Ну, скажем, через недельку. Осмотритесь, начнете занятия в школе, проведете.

— Не знаю, право... — спохватилась Галя, вспомнив о письме.

— Да что тут думать-то!.. Договорились? Вот и хорошо. Бывайте здоровы.

тропе быстро ехал верховой. Поравнявшись с Галей, он натянул повод, внимательно посмотрел на нее и приложил к козырьку руку в кожаной черной перчатке:

— Ну, здравствуйте, товарищ Петровская!

— Здравствуйте, — несмело ответила Галя и шагнула с тропы, чтобы пропустить вперед незнакомца.

Это был молодой офицер в зеленой фуражке.

— Лейтенант Зорин, начальник заставы, — он стянул перчатку, наклонился в седле и протянул Гале сильную жесткую руку. — Как устроились на новом месте?

— Ничего, спасибо, — сказала Галя, мельком взглянув на красивое загорелое лицо лейтенанта. «Откуда они меня тут все знают?»

Зорин спешился и, ведя коня в поводу, пошел рядом с Г алей. Подковы зацокали, ударяясь о мелкие камешки. Где-то ухнул филин. В темнеющем небе взошла первая звезда, мерцая голубовато-зеленым светом.

— Детей переписывали? — заговорил Зорин.

— Да.

— Ну и как? У всех побывали?

— Нет. Их же здесь много.

— Понятно... Ну ничего, еще успеете.

Они вышли на лесную лужайку. Над головами закружились летучие мыши. Безмолвные твари носились кругом, то появляясь, то исчезая в сумерках, но далеко не улетали, сопровождая людей. Гале стало жутко.

— Смотрите! — сказала она с испугом.

— На кормежку вылетели, — пояснил лейтенант.— Мой конь принес с собой мошкару, вот они и пользуются случаем. Да вы не бойтесь! — добавил он.

— Я не боюсь...

Они прошли еще несколько шагов.

— А вы знаете, я ведь тоже киевлянин, — признался Зорин.

— Да?! — обрадованно воскликнула Галя.

— На Подоле жил. Там и в школе учился. А вы где жили?

— А я на Новогоспитальной. Знаете, там, где кинохроника?

— Знаю, знаю... Улица сначала вниз идет, потом вверх. А ну, рассказывайте, что и как там. Я три года в Киеве не был.

— Да?! — снова удивилась Галя, не представляя себе, как человек может в течение трех лет не бывать в родном Киеве.

Зорин слушал жадно, перебивая вопросами то об одном, то о другом.

Вдруг в кустах что-то зашелестело ветками и сухими листьями.

— Ой, что это? — спросила девушка, но уже без испуга, а с веселым любопытством.

— Змея.

<— Она же бесшумно ползает!

— Да нет, — добродушно возразил Зорин. — Бывает, что, шарахаясь от человека, она шумит, как заяц.

— Что вы говорите? — приостановилась Галя и подумала, что если бы шла сейчас одна, умерла бы от страха.

У школы Зорин посмотрел на часы; стояла такая большая луна, что при ней можно было читать.

— Ну, мне пора. А вы уже дома.

Гале стало почему-то жаль расставаться с ним.

Словно прочитав ее мысли, он взял Галину руку в свои, теплые и жесткие, подержал ее и повторил тихо:

— Вот и ваша избушка на курьих ножках...

— Вы бывали в ней?

— Приходилось. Мы же тут недалеко.

— Да?!

— В трех километрах. Заглядывайте к нам как-нибудь. У нас кино бывает, волейбол...

— А к вам можно?

— Ну почему же нет? Верно, заглядывайте,

— Ладно, — сказала она просто.

Он попрощался, натянул перчатки, вскочил на коня. Цокот подков долго раздавался в ночной тишине. Галя постояла прислушиваясь. Лунный свет заливал леса и горы. От яблонь падали четкие тени. Над ми-, ром стоял величавый покой, пронизанный оглушительным стрекотаньем кузнечиков.

В школе Галя застала Полину за неожиданным занятием. При свете керосиновой лампы та старательно вытирала пыль с большого портрета Максима Горького. Писатель был изображен на берегу моря, лицом к ветру и морским брызгам. И хотя Галя хорошо знала этот портрет, она смотрела на него сейчас так, точно увидела впервые.

— Вот убираю класс, — сказала Полина.

Полы, окна и двери были вымыты, парты и доска

протерты. На окнах висели старенькие, но чистые белые занавески, должно быть, извлеченные Полиной из своего сундука. На подоконниках стояли маленькие букеты редких уже цветов и пахучей горной травы.

При виде всего этого Галя забыла, что очень устала, что у нее ноет поясница и горят ноги от долгой ходьбы по лесным тропам. Засучив рукава, она принялась помогать Полине, напевая и улыбаясь чему-то звенящему в ее душе.

— А письмо-то я так и не отнесла, Галина Захаровна,— сказала сторожиха, готовя за перегородкой постель. — Очень уж много работы было. Не заругаете?

— Ничего, — ответила Галя. — Отнесете потом. А сейчас — спать, спать, вы и так устали.

* * *

В то утро Галя проснулась рано. В раскрытое настежь окно врывался чистый и свежий воздух. На подоконнике стояла кринка с молоком, покрытая листом подсолнуха. Молоко приносил босоногий мальчишка из соседнего хутора. Галя накинула халатик, схватила полотенце и выбежала из комнаты.-Не удержавшись, заглянула в класс.

Там пахло свежей краской. И сразу вспомнилось, как на другой день после встречи с Зориным в школу пришел солдат-пограничник с ведерком, кистью и свертком каких-то бумаг.

— По приказанию лейтенанта Зорина, — коротко отрапортовал он и принялся красить старые, обшарпанные парты черной краской. Потом выкрасил доску и повесил на стене несколько плакатов.

Делал он это молча, сосредоточенно, изредка с любопытством поглядывая на молоденькую учительницу.

Когда кончил работу и привел себя в порядок, щелкнул каблуками:

— Разрешите быть свободным?

— Да, да, пожалуйста... Спасибо большое. Большое, большое спасибо! — сказала Галя и покраснела под пристальным взглядом солдата.

Ей очень хотелось спросить о Зорине, но она не решилась.

Уходя, солдат сообщил:

— Лейтенант велел передать, что в субботу у нас будет «Доярка и пастух».

Галя покраснела еще больше.

Прошло три дня. Сегодня — первое сентября. Галя не видела лейтенанта, но все время думала о нем.

Она вышла из класса и побежала к речке. В школьном огороде, среди зелени ботвы, лежали дыни, похожие на поросят. Трава была седой от росы. Паутина на кустах блестела серебряным кружевом. В безветрии все застыло и молчало вокруг, только осины, как всегда, шелестели, и мягко поблескивала их листва. Над речкой весело ссорились стрижи.

Вспугнув в бочажке юрких мальков и водяных жучков, Галя умылась, расплескивая зыбкое отражение своего лица. Потом, когда вода устоялась, внимательно и деловито осмотрела себя, чему-то улыбнулась и показала язык.

На пригорок она взбиралась по седой от росы траве. Ноги у нее промокли насквозь, в лицо лезла тонкая невидимая паутина. Где-то заливисто заржал конь, на белых стенах школы играло утреннее солнце.

До начала уроков оставалось минут сорок. Галя надела свое лучшее голубое платье, несколько раз просмотрела план урока.

В дверь осторожно постучали, и знакомый голос спросил:

— Можно?

Вошел тот самый парень, который жил на дальней поляне. Он смущенно улыбался и не знал, что делать со своими руками, вылезавшими из коротких рукавов куртки.

— Я до вас.

— Проходите, проходите, пожалуйста.

— Я не один, со мной жинка.

— Вот и прекрасно, зовите ее сюда.

На порот ступила молоденькая черноглазая гуцулка в широкой белой юбке и вышитой сорочке.

— А мне учиться можно?

— Конечно! Только в какой же вас класс определить?

— А мы пока вместе со всеми, — сказал паренек. — Вы как поговорили со мной, я после этого всю ночь думал. Вот и порешили мы с Марийкой учиться.

Вместе с молодоженами Галя вышла во двор. У крыльца ее поджидала женщина, в которой девушка с трудом узнала Ганну Козак — она была одета во все праздничное, словно явилась в гости.

— Добрый ранок, — поклонилась Ганна. — Вот дочку привела.

Девочка прижималась к юбке матери, застенчиво смотрела на Галю.

— Ну, что же ты боишься? Подойди сюда, — улыбнулась девушка и поманила ученицу к себе.

— Господи, — сказала Ганна. — Неужели то правда, что Кили.нка моя такая большая стала? Уже в школу пришла, учиться будет. Неужели то правда? У меня сегодня вроде свята большого.

— Да, свято, — согласилась Галя. — Правда, школа у нас пока маленькая, бедная. Но ничего, придет время, и у нас будет своя семилетка. Светлые классы, библиотека, зал... — Галя поймала себя на мысли, что повторяет слова Петра Дубляка.

Начали собираться дети. Галя встречала их у дверей.

Всего десять лет назад она сама вот гак же переступила порог семилетки. А теперь она уже не Галька и даже не Галина, а Галина Захаровна и будет обучать сорок шесть мальчиков и девочек. Из них двадцать пять пришли сейчас в первую смену — ученики первого и третьего классов.

Полина уже звонила во дворе в «колотало». Один за другим через порог переступали ученики, чинно рассаживались за парты, вынимали из холщовых сумок буквари и тетради.

Галя еще несколько минут постояла перед дверью, вглядываясь в дорогу. Ей почему-то казалось, что вот-вот подъедет лейтенант Зорин. Но он не подъезжал.

Двадцать пять пар детских глаз с любопытством и настороженностью смотрели на учительницу. На задней парте сидели те двое — муж и жена — и тоже смотрели на нее. Впервые в жизни они раскрыли книгу.

В окно сквозь занавески и букеты цветов прорывались лучи солнца. Галя еще раз осмотрела учеников и, стараясь быть как можно спокойнее, проговорила:

— Здравствуйте, дети!

* * *

...Вечером к ней в комнату заглянула Полина и попросила разрешения сходить завтра в село.

— Зачем? — удивилась Галя.

— Письмо ваше отнесу.

— A-а,, да, пожалуйста... Впрочем, дайте-ка мне его.

Галя распечатала конверт и прочитала первые строки:

«Дорогая мама! Вот я и на новом месте. Это какие-то выселки, на самом краю земли, среди гор и лесов. Школа без окон и дверей, сама я жизу в тесной комнатушке, и сквозь щели дует ветер. А главное — чувствую себя ужасно одинокой, будто на необитаемом острове. Как я завидую Зосе и Клаве, если бы ты знала! Через несколько дней занятия, но мне хочется бежать отсюда. И я сбегу, пускай делают со мной, что хотят. Ты не будешь ругаться, мамочка?..»

Дальше Галя не стала читать.

— Знаете что? —сказала она, стараясь не смотреть Полине в глаза. — Не надо отправлять. Я напишу другое. Совсем другое!

Но что напишет она в том, другом письме, Галя еще и сама толком не знала.

1948 г.

Content

Мартьянов Сергей Николаевич Письмо

Сергей Мартьянов ПИСЬМО