Хайнлайн Роберт

Дверь в лето

Роберт Хайнлайн

Дверь в лето

Современная зарубежная фантастика

Фантастика Приключения Детектив

Предисловие

…В глубоком космосе к неведомой цели летит корабль. Одно столетие сменяет другое, давно позабыта Земля, народилась новая космогония, основанная на суевериях. Люди рождаются, воюют и умирают, а корабль все летит…

…Теократическая диктатура в Соединенных Штатах. Но американцы не утратили свободолюбия, Каббала — глубоко законспирированное подполье — готовит освободительный переворот…

…Молодой офицер Лунной базы ценой своей жизни спасает Землю от ядерной бомбардировки…

Обо всем этом (и о многом другом) написал Роберт Энсон Хайнлайн, патриарх американской научной фантастики.

“Пророку нет нужды в точности”, — сказал однажды Лайонель Спрэг де Камп, и эти слова вполне определяют творчество Хайнлайна. Следует лишь добавить, что пророку нет нужды в Настоящем, его миссия — толкование Прошлого и предречение Будущего. Читая произведения, включенные в этот сборник, вы и сами очутитесь и в прошлом и в будущем разом: для нас даты, указанные Хайнлайном, давно миновали, но описанные события — еще предстоят. Так уж получилось, а ведь критики, в свое время, называли Хайнлайна осторожным пророком. Впрочем, сам себя он пророком не считал и очень удивлялся, когда его предвидения обретали плоть. А их было великое множество: Хайнлайн публиковался с 1939 года, а последний свой роман — “Кот, проходящий сквозь стены” — издал за неполный год до кончины, в 1987 году. В фантастике, где литературная мода более изменчива, чем женская в Париже и Риме, мало примеров творческого долголетия. Можно уверенно сказать, что Хайнлайн никогда не пользовался процентами со славного имени, с былой популярности, хотя заслуг и наград у него хватало. Четыре раза ему присуждали высокопрестижную премию “Хьюго”, еще в начале пятидесятых он обеспечил себе место в “Зале Славы научной фантастики” повестью “Дороги должны катиться”, а в 1974 году — удостоился титула “Великий Мастер”.

Хайнлайн вполне оправдывал высокий титул. Мы по нескольку раз на дню слышим о новых открытиях в науке и технологии, слышим и забываем, а Хайнлайн умел драматизировать и, скажем так, социологизировать любое из них. Но не к этому сводился его талант, иначе он был бы не Великим Мастером, а лишь одним из эпигонов Жюля Верна, невесть почему пережившим свои времена. Свои рассказы, повести и романы он населил очень живыми, чаще всего — симпатичными героями. Надо сказать, что слово “герой” здесь вовсе не синоним слова “персонаж”, у Хайнлайна оно несет, скорее, исконный патетический смысл. В центре любого повествования стоит человек, способный быстро адаптироваться к новой, нередко — катастрофической реальности или успешно ей противостоять. И еще один признак — все они одолевают не только внешние обстоятельства, но в первую очередь — внутреннюю слабость, телесную или духовную.

Именно таков Дэн Дэвис — от его лица ведется повествование в романе “Дверь в лето”. Главное для него — естественно справедливое положение вещей, а все прочее, включая и само Время — только мелкие помехи. Он далеко не супермен — его рассказ начинается запоем, а кончается тихим семейным счастьем и “романом” с модернизированной чертежной доской (этакий технарский эквивалент башни из слоновой кости) — но именно этим и симпатичен. И еще один секрет живучести Дэна — ему здорово везет на хороших людей, их оказывается много и в настоящем и в будущем, стоит только поискать.

ДВЕРЬ В ЛЕТО

I

Незадолго до Шестинедельной войны мы с Петронием Арбитром,[1] — это мой кот — зимовали на старой ферме в Коннектикуте. Сомневаюсь, чтобы мне снова захотелось провести там зиму — все время со стороны Манхэттена дул порывистый ветер, а дом был сборный, из тех, что и в безветрие горят не хуже оберточной бумаги. Если эта ферма сохранилась по сей день, она наверняка так загажена радиоактивными осадками, что ее не снимет даже нищий, но в те времена нам с Питом там нравилось. Водопровода не было и потому арендная плата была вполне приемлемой. Кроме того, окна столовой выходили на север, а при таком свете удобно чертить.

К минусам этого дома следует отнести обилие дверей: их было одиннадцать, точнее, двенадцать, если считать собственную дверь Пита. Эта дверь, собственно, была дырой в окне нежилой спальни. Я вырезал ее по габариту питовых усов и прикрыл дощечкой. Изрядную часть своей жизни я провел, открывая двери котам. Однажды я прикинул, что за свою историю человечество употребило на это занятие ни много ни мало девятьсот семьдесят восемь человеко-веков. Могу показать вам мои расчеты.

Обычно Пит пользовался своей дверью, но бывали случаи, когда он заставлял меня открывать ему человеческую дверь, особенно, если на дворе был снег. Еще пушистым котенком Пит выработал для себя простую философию, согласно которой я отвечал за еду, жилье и погоду, а он — за все прочее. За погоду он взыскивал с меня особенно строго, а зимы в Коннектикуте хороши только на рождественских открытках. Той зимой Пит регулярно инспектировал свою дверь, но не выходил — ему не нравилось белое вещество, покрывшее землю, и он начинал приставать ко мне, требуя открыть людскую дверь.

Он был твердо убежден, что за одной из дверей обязательно должно быть лето. Это означало, что каждый раз я должен был обходить все одиннадцать дверей и держать каждую открытой до тех пор, пока он не убеждался, что за ней все та же зима, и не разочаровывался в своих поисках.

Пит оставался в доме до тех пор, пока неумолимая естественная гидравлика не выгоняла его на улицу. Когда он возвращался, на щеках его, постукивали ледышки, словно башмачки на деревянной подошве. Он свирепо пялился на меня и отказывался мурлыкать до тех пор, пока не оближет их… а потом прощал меня до следующего раза.

Но никогда не переставал искать Дверь в Лето.

Третьего декабря 1970 года[2] я тоже ее искал.

И преуспел в этом не более, чем Пит. Снега в Южной Калифорнии едва хватало для лыжников, а в деловой части Лос-Анджелеса не было вовсе — он просто не мог пробиться сквозь купол смога. Но в сердце моем царила зима.

Я был здоров (если не считать могучего похмелья). Мне не хватало нескольких дней до тридцати лет, я был в самом соку. Ни полиция, ни спецслужбы, ни разгневанные мужья за мной не гнались. Единственное, что меня беспокоило, так это неизлечимая забывчивость. Но в сердце моем была зима и я искал Дверь в Лето.

Если вам покажется, что я патологически жалел себя, вы будете совершенно правы. На планете было не менее двух миллиардов людей, которым приходилось гораздо хуже, чем мне. Тем не менее, я искал Дверь в Лето.

Потом я узнал, что большинство дверей были “вертушками”, вроде той, перед которой я тогда остановился. Вывеска гласила: “САН-СУСИ. Гриль-бар”. Я вошел, выбрал место неподалеку от двери, осторожно поставил на стол саквояж и сел, поджидая официанта.

— Уаррр? — сказал саквояж.

— Потерпи, Пит, — ответил я.

— Нааау!

— Чепуха. И заткнись — официант на подходе.

Пит закрылся. Когда я поднял взгляд, официант уже склонился к моему столику.

— Двойной скотч, стакан воды и бутылочку имбирного эля.[3]

— Имбирного эля, сэр? С виски? — удивился он.

— Есть он у вас или нет?

— Почему же нет? Есть, конечно. Но…

— Тогда тащите. Я не пить его собираюсь, а нюхать. И принесите блюдце.

— Как вам будет угодно, сэр, — он вытер столик. — Что вы скажете насчет кусочка мяса, сэр? Сегодня хорошие эскалопы.

— Послушайте, приятель, я заплачу и за эскалоп, если вы пообещаете не приносить его. Я заказал все, что мне нужно… и не забудьте блюдце.

Он заткнулся и ушел. Я объяснил Питу, что мы пришвартовались и велел сидеть тихо. Вернулся официант; бутылку с элем он поставил на блюдце, для самоутверждения, должно быть. Пока он откупоривал эль, я смешал скотч с водой.

— Не угодно ли стакан для эля, сэр?

— Как всякий истинный ковбой, я пью его из горлышка.

Он молча позволил мне расплатиться, не позабыв поставить в счет эскалоп. Когда он отошел, я налил в блюдце эль и шлепнул по саквояжу.

— Ужинать, Пит.

Саквояж был открыт: я не задергиваю “молнию”, когда хожу с Питом. Он высунул голову, осмотрелся и, прыгнув ко мне на колени, добрался до блюдца. Я поднял стакан и посмотрел на Пита.

— За здоровье женского племени, Пит. Чтобы легко их находить и легко забывать.

Пит только кивнул. Это было выше его понимания. Он приник к блюдцу и начал лакать.

— Если это вообще возможно, — добавил я и отхлебнул виски. Пит мяукнул. Ему-то было плевать на женский пол, он числился записным холостяком.

За окном полыхала реклама. Сперва загоралась надпись:

РАБОТАЙТЕ, ПОКА СПИТЕ

Потом:

ЗАСПИТЕ ВАШИ ЗАБОТЫ

И, наконец, буквами вдвое больше прежних:

КОМПАНИЯ ВЗАИМНОГО СТРАХОВАНИЯ

Я машинально прочел все это. Об анабиозе я знал столько же, сколько все прочие — и много, и мало. Прочел популярную статейку и раза два или три находил в утренней почте рекламные проспекты страховых компаний. Обычно я выбрасывал их, не читая, они трогали меня не больше, чем реклама губной помады.

Во-первых, мне нечем было заплатить за анабиоз, а стоил он недешево. Во-вторых, чего ради человеку, который увлечен своей работой, умеет делать деньги и решил наделать их побольше, влюбленному, почти женатому, подвиг ться на полу — самоубийство?

Анабиоз был хорош для больных и умирающих. Если клиент мог заплатить, он засыпал в надежде, что медики следующего поколения вылечат его; он спал, а доктора тем временем пытались одолеть его болезнь. Он был нужен и тем, кому во что бы то ни стало приспичило слетать на Марс: человек спал, а его счет тем временем обрастал процентами; просыпался — и покупал билет. Можно было понять и молодоженов, которые прямо из-под венца отправлялись в сонное царство Страховой Компании Запада и не велели будить себя до тех пор, пока счет не позволит им провести медовый месяц на межпланетном лайнере… хотя, честно говоря, я подозревал, что это — рекламный трюк и что эти парочки выходили через черный ход оффиса с новыми паспортами. Что за удовольствие провести первую брачную ночь наподобие мороженной макрели.

И, конечно же, как и все страховщики, Компания апеллировала к кошельку: “Работайте, пока спите”. Она бралась из любой суммы сделать состояние. Предположим, вам пятьдесят пять лет и ваш доход — двести монет в месяц. Почему бы не заснуть на несколько лет, чтобы проснуться в том же возрасте и получать в месяц уже тысячу? Они не пишут ни слова о блистательном мире будущего, они обещают больше — сохранение вашего возраста и тысячу в месяц. Естественно, каждая компания доказывала потенциальным клиентам, что именно она поместит их капитал наилучшим образом: “Работайте, пока спите!”

Все это меня не касалось. Мне еще не стукнуло пятьдесят пять и я не усматривал в 1970 году ничего плохого.

До сих пор, следует добавить.

Сейчас я был в глухом ауте, нравилось мне это или нет (а мне это не нравилось). Вместо медового месяца я торчал во второразрядном баре и глушил скотч, пытаясь забыться; вместо жены со мной был возбужденный от эля кот, и я подумывал заказать еще бутылку.

Но сломлен я не был.

Я слазил в карман пальто и достал конверт. В нем лежали две бумажки. Одна — чек на сумму, какой у меня сроду не было, другая — сертификат моего пая в “Горничных, Инкорпорейтид”. Обе они были слегка помяты — я все время таскал их с собой.

Почему бы нет?

Почему бы и мне не заспать все мои беды? Это лучше, чем завербоваться в Иностранный Легион, лучше, чем наложить на себя руки, это позволит мне забыть тех людей и те обстоятельства, из-за которых я сейчас напивался. Так почему бы нет?

Я не рвался к богатству. Конечно, я прочел “Когда спящий проснется” Г.Дж. Уэллса, причем еще до того, как страховые компании стали бесплатно раздавать эту книгу, просто как один из классических романов. Я допускал, что такой способ обогащения может заинтересовать многих. Я не знал, хватит ли моих денег на анабиоз, не говоря уже о том, чтобы отдавать их в рост. Гораздо больше меня занимало другое — проснуться в другом мире. Может быть — в лучшем, если верить рекламе… а может быть — в худшем. Но, несомненно — в другом.

Одно можно сказать наверняка: в том мире не будет ни Белл Даркин, ни Майлза Джентри, главное — не будет Белл. Если бы она умерла, я мог бы вычеркнуть из памяти и ее, и все, что она сделала со мною… вместо того, чтобы мучиться, зная, что до нее — рукой подать.

Прикинем, сколько нужно спать для этого. Сейчас, по ее словам, ей двадцать три года (хотя однажды она проболталась, что помнит президентство Рузвельта[4]). Ну ладно, пусть будет двадцать с хвостиком. Значит, если проспать лет семьдесят, она уже будет в лучшем мире. Для вероятности — лет семьдесят пять.

Правда, геронтология не стоит на месте. О ста двадцати годах уже поговаривают, как о “естественной” и вполне достижимой продолжительности жизни. Значит, спать нужно лет сто, а я не знал, возможно ли это.

Была у меня тогда одна дьявольская задумка, подогреваемая скотчем. Нет нужды дожидаться смерти Белл, вполне достаточно оказаться молодым, когда она будет старухой. Чудесная месть любой женщине. Для того, чтобы утереть ей нос, хватит и тридцати лет.

Я почувствовал легкое, как пушинка, касание.

— Муррр! — возвестил Пит.

— Проглот, — ответил я, доливая в блюдце эль.

Он вежливо помешкал, потом принялся лакать, не подозревая, что отвлек меня от грязных планов мести. Как, черт возьми, поступить с Питом?

Конечно, кошки не так преданны человеку, как, например, собаки, и быстро забывают своих хозяев. Иногда они сами уходят из дома. Но Пит не таков — я был его единственной опорой в этом изменчивом мире с тех самых пор, как взял его от кошки девять лет назад… Даже в армии я измудрился держать его при себе, хоть это и требовало дьявольской изворотливости.

Он был еще вполне крепок, хотя рубцов на нем хватало. При хорошем уходе он еще лет пять мог бы драть всех своих соперников и делать котят.

Конечно, я мог бы оплатить его содержание до тех пор, пока он не умрет (невообразимо!), или усыпить его (еще невообразимее!), или просто бросить. С котами так: либо исполняете вы все свои обязанности, проявляя подчас китайское терпение, либо бросаете беднягу на произвол судьбы, обрекаете на одичание, и навсегда разрушаете его веру в справедливость.

Как, например, Белл бросила меня.

Стоп, Дэнни-бой, нечего и думать об этом. Сам ты можешь киснуть, как ботва осенью, но кот тут ни при чем, он в тебя верит.

В тот момент, когда меня осенила эта истина, Пит чихнул — эль ударил ему в нос.

— Будь здоров, — сказал я, — и не спеши напиваться.

Пит игнорировал мой совет. Он был воспитан лучше меня и хорошо это знал. Наш официант стоял у кассы, трепался с кассиром. Делать им было нечего — народу в баре было полтора человека. Похоже, официант услышал нас и кивнул в нашу сторону. Оба они вдоволь попялились на нас, потом кассир вышел из-за стойки и направился к нашему столику.

— Линяй, Пит, — тихо сказал я.

Он оглянулся и нырнул в саквояж, а я немедленно задернул “молнию”. Кассир подошел и оперся о столик, раскорячившись, словно над унитазом.

— Извините, приятель, — заявил он категоричным тоном, — но кота вам придется унести.

— Какого кота?

— Того самого, что пил из этого блюдца.

— Я не видел никакого кота.

Он нагнулся, посмотрел под столиком.

— Вы спрятали его в саквояж, — обвинил он.

— В саквояж? Кота? — удивился я. — Это какая-то метафора, друг мой?

— Что? Я и слова-то такого не знаю. У вас в саквояже кот. Откройте-ка “молнию”.

— А у вас есть ордер на обыск?

— Откуда? Бросьте дурачиться.

— Это вы дурака валяете: хотите осмотреть мой саквояж без ордера на обыск. Четвертую поправку[5] никто не отменял. Мы заплатили и будьте любезны, передайте официанту, чтобы он принес еще раз то же самое — или принесите сами.

Он помялся.

— Браток, не подумай, что я имею что-то против тебя и потому пристаю. “Ни кошек, ни собак”, — так сказано в инструкции, что висит у кассы. Мы стараемся не ссориться с санитарным управлением.

— Тогда плохо ваше дело, — я поднял свой стакан. — Видите — след губной помады. Вам следует лучше следить за посудой и беречь здоровье клиентов.

— Я не вижу никакой помады.

— Большая часть ее уже стерлась. Но стакан можно отправить в санитарное управление, пусть они там посчитают микробов на нем.

— Вы инспектор? — спросил он со вздохом.

— Нет.

— Тогда мы сможем поладить. Я не буду соваться в ваш саквояж, а вы не станете жаловаться в управление. Идет? Если вы хотите выпить еще, подойдите к стойке и возьмите что угодно… домой. А здесь нельзя.

Он повернулся и пошел к своей кассе…

— А мы как раз собирались уходить, — сказал я, проходя мимо него.

— Надеюсь, я не очень вас огорчил?

— Ничуть. Но я хотел как-нибудь выпить здесь со своим конем. Теперь я передумал.

— Как угодно. О конях в инструкции не сказано. А скажите, ваш кот действительно пьет имбирный эль?

— Четвертая поправка, не забыли?

— Да я не хочу его видеть, просто мне интересно…

— Ну ладно… — сдался я. — Он любит эль с перцем, но если перца нет, пьет и так.

— Это испортит ему почки. А теперь посмотрите-ка сюда.

— На что?

— Нагнитесь ко мне. Взгляните на потолок. Видите зеркала? Я знал, что с вами кот, потому что видел его.

Я, согнувшись, смотрел на потолок. Тут и там среди декора поблескивали зеркала. Таким образом, кассир не сходя с места видел весь зал.

— Мы вынуждены так поступать, — сказал он, словно оправдываясь. — Люди натворят черт знает чего… если за ними не присматривать. Это плохой мир.

— Аминь, брат мой, — ответил я и вышел.

На улице я открыл саквояж и поманил Пита. Он охотно высунулся.

— Ты слышал, Пит, что сказал этот человек? Это плохой мир. Хуже некуда, если два друга не могут вместе выпить без того, чтобы их не выследили. Давай-ка покинем его.

— Сейчас?[6] — спросил Пит.

— Если ты настаиваешь… Если мы решимся, назад пути не будет.

— Сейчас!

— Принято единогласно. Осталось только перейти улицу.

Регистраторша Компании Взаимного Страхования была отличным образцом функционального дизайна. Помимо обтекаемых форм она могла похвастаться буферами величиной с радарную антенну каждый. При ней было и все прочее, что нужно для ее основного предназначения. Тут я напомнил себе, что она будет уже бабушкой, когда я проснусь, и объявил, что желаю видеть сейлзмена.[7]

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она. — Я посмотрю, кто из наших служащих сейчас свободен…

Прежде, чем я успел присесть, она добавила:

— Наш мистер Пауэлл готов принять вас. Пройдите, пожалуйста, сюда…

Кабинет Нашего мистера Пауэлла внушал уверенность, что дела Компании идут как нельзя лучше. Он пожал мне руку, усадил меня, предложил сигару и попытался освободить от бремени саквояжа. Саквояж я не отдал.

— Итак, сэр, чем мы можем быть вам полезны?

— Мне нужен анабиоз.

Его брови взлетели вверх, жесты стали еще более предупредительными. Такому человеку можно было доверить все свое состояние.

— Очень мудрое решение, — почтительно сказал он. — Я и сам не прочь бы улечься в анабиоз, но… семейные обязанности, знаете ли.

Он подобрался.

— Наши клиенты, как правило, спешат. Если позволите, я не стану занимать ваше время рекламной болтовней… и провожу вас прямо на медицинский осмотр.

— Минутку…

— Да?

— Один вопрос. Можете ли вы погрузить в анабиоз кота?

Он удивился, потом огорчился.

— Вы насмехаетесь над нами.

Я открыл саквояж, и Пит высунул голову.

— Моя половина, прошу любить и жаловать. Итак, что вы ответите? Если “нет”, я обращусь в “Миссисипи”. Их контора находится в этом же здании, не так ли?

Он пришел в ужас.

— Мистер… О, простите, как ваше имя?

— Дэн Дэвис.

— Мистер Дэвис, когда человек обращается к нам, мы берем на себя все его заботы. Я не могу вам позволить пойти в “Миссисипи”.

— Каким же образом вы мне помешаете? Дзю-до?

— Ну, пожалуйста, не надо! — он выглядел ужасно огорченным. У нас порядочная фирма.

— Вы имеете в виду, что “Миссисипи” непорядочна?

— Я этого не говорил. Мистер Дэвис, позвольте вам объяснить…

— Попробуйте.

— …разницу. Возьмите и сравните образцы договоров — наши и “Миссисипи”. Обратитесь к адвокату, а еще лучше — к семантику. Вы узнаете, что предлагаем (и исполняем) мы и что обещают они. — Он быстро оглянулся. — Я не хотел говорить… Надеюсь, вы не будете ссылаться на меня… Они используют свои формулировки вместо общепринятых.

— Может быть, они оставляют клиенту хоть какую-то лазейку?

— Что? Дорогой мистер Дэвис, мы вкладываем средства клиентов в верные предприятия. Этого требует наш устав… а “Миссисипи” образует из них свой акционерный капитал.

— Может быть, и я куплю их акции… Вам не кажется, мистер Пауэлл, что мы даром теряем время? Примет ваша компания моего товарища? Или нет? Если нет, то я и так слишком у вас засиделся.

— Вы желаете, чтобы мы сохранили это создание живым при помощи гипотермии? И согласны заплатить за это?

— Я хочу, чтобы вы погрузили в анабиоз нас обоих. И не называйте его “этим созданием”. Его имя — Петроний.

— Простите. Я перефразирую свой вопрос. Вы готовы заплатить два взноса и вверить нам себя и э-э… Петрония?

— Да. Но не два взноса. Конечно, сколько-то я доплачу, но ведь можно запихать нас обоих в один гроб? Разве честно брать с кота, как с человека?

— Все это так необычно…

— Да, конечно. Но мы еще поговорим о цене, позднее… или я пойду в “Миссисипи”. А сейчас я хочу узнать, сможете вы сделать это или нет.

Он побарабанил по столу.

— Один момент… — он взял телефонную трубку. — Опал, соедините меня с доктором Берквистом.

Больше я ничего не услышал, — он врубил защитную систему. Минуту спустя он положил трубку и улыбнулся так, словно у него помер богатый дядюшка.

— Хорошие новости, сэр! Я вовремя вспомнил, что первые удачные опыты анабиоза делались именно на котах. Техника и методика для них хорошо отработана. Вашего кота можно поместить в Морскую Исследовательскую Лабораторию в Аннаполисе. Некоторые животные уже двадцать лет лежат в гипотермическом сне и ничего, живы.

— А я думал, что МИЛ уничтожили, когда бомбили Вашингтон.

— Только наземные сооружения, сэр, но не подземные этажи. Совершеннейшая техника сохраняет животных долгие годы, они живы, не изменились и не состарились. Вы уже надумали, сэр, в какой эпохе вам угодно проснуться? — вдруг перебил он сам себя.

— Хорошо, давайте обговорим и это…

Вопросов было всего четыре: во-первых, — сумма взноса; во-вторых, — когда меня разбудить; в-третьих, — куда вложить мои деньги и в-четвертых, — что с ними делать, если я не проснусь.

Я выбрал 2000 год — приятная круглая дата, до которой оставалось всего тридцать лет. Я боялся утратить чувство времени, если просплю дольше. За те тридцать лет, что я прожил, событий хватало: две большие войны и дюжина маленьких, падение тоталитаризма, Великая Паника, искусственные спутники, переход на атомную энергетику… Однако, чем бы меня не встретил 2000 год, я знал, что проспи я меньше, у Белл не будет времени обзавестись шикарным комплектом морщин.

Потом мы обсудили, куда лучше вложить мои деньги. Мне не хотелось вкладывать их в государственные облигации — инфляция могла обратить их в прах. Я решил оставить свой пай в “Горничных, Инкорпорейтид”, а наличные поместить в перспективные отрасли. Одной из них я считал автоматику. Кроме того, часть денег я вложил в акции некой санфранцискской фирмы, производящей удобрения. Они экспериментировали с дрожжевыми культурами и съедобными водорослями. С каждым годом все больше людей покупали такую пищу, а мясо, похоже, дешеветь не собиралось. Остальные деньги я вложил в фонд Компании Взаимного Страхования.

Теперь предстояло решить, что делать с деньгами, если я умру во сне. Компания уверяла, что мои шансы — семь к десяти и была готова заключить пари на благополучный исход. Шансы были неравны и мне, конечно, не хотелось выигрывать. Риск — элемент любого честного бизнеса (только шулера талдычат о равных шансах), а страхование — риск узаконенный. Даже Ллойд — фирма старейшая и известнейшая — готова заключить любое крупное пари. Но не надейтесь на выигрыш — кто-то ведь должен платить портному Нашего мистера Пауэлла.

Я распорядился, чтобы в случае моей смерти все до цента отошло в фонд Компании… за что мистер Пауэлл чуть меня не расцеловал и рассыпался в уверениях, что семь из десяти — чудесный процент. Вложив деньги в Компанию, я автоматически стал сонаследником всех прочих клиентов (если я выживу, а они умрут). Это было что-то вроде русской рулетки,[8] с которой компания, естественно, стригла проценты. Кроме того, это позволяло мне остаться при своих, если прогорят остальные вложения. Мистер Пауэлл любил меня, как крупье любит чудаков, ставящих на зеро. Приведя в порядок мои дела, мы занялись Питом и сошлись на 15 % обычного взноса. Для Пита составили отдельный контракт.

Оставалось получить разрешение суда и пройти медицинское освидетельствование. За здоровье свое я не беспокоился — теперь Компания будет спасать меня даже на последней стадии чумы, а вот судейские могли тянуть и тянуть.

Но беспокоился я напрасно. У Нашего мистера Пауэлла наготове были все документы, общим числом девятнадцать штук. Я их подписывал, пока не свело пальцы, потом посыльный унес их куда-то, а я отправился на обследование. Судью я так и не увидел.

Обследование было самым обычным, если не считать того, что под конец доктор посмотрел мне в глаза и спросил:

— Сынок, давно у тебя запой?

— Запой?

— Запой.

— Отчего вы так думаете, доктор? Я не пьянее вас, — и в доказательство довольно четко отмолотил скороговорку.

— Брось придуряться и отвечай мне прямо.

— Ну… недели две, пожалуй. Или чуть дольше.

— И, конечно, в силу особых причин? А раньше это с тобой часто бывало?

— Честно говоря, ни разу. Видите ли… — и я стал рассказывать, что со мною сделали Белл и Майлз и почему я решился лечь в анабиоз.

Он положил мне руку на плечо.

— Ради бога, не надо. Я не психиатр и у меня тоже хватает проблем. Меня интересует одно: встанет твое сердце, когда тебя охладят до четырех градусов или нет. Вот и все. И мне наплевать, отчего ты ложишься в анабиоз. Одним дураком меньше, если хочешь знать мое мнение. Но остатки профессиональной чести мешают мне санкционировать анабиоз человека, одурманенного алкоголем. Повернись кругом.

— Что?

— Повернись кругом. Я кольну тебя в левую ягодицу.

Я повернулся — он кольнул. Пока я растирал инфильтрат, он продолжал:

— Теперь выпей вот это. Через двадцать минут у тебя первый раз за весь месяц будет ясная голова. Итак, если у тебя есть капля разума (в чем я сильно сомневаюсь), ты сможешь подумать и решить, что лучше: бежать от неприятностей или встречать их как подобает настоящему мужчине.

Я выпил лекарство.

— Вот и все. Можешь одеваться. Документы твои я подпишу, но помни — я могу наложить запрет даже в последнюю минуту. Ли капли алкоголя, легкий ужин и никакого завтрака. Завтра в полдень я снова осмотрю тебя.

Он отвернулся, даже не попрощавшись. Я оделся и вышел. Внутри все болело, словно огромный нарыв. Мистер Пауэлл уже приготовил мой комплект документов. Когда я взял его, он сказал:

— Можете оставить их у нас и взять завтра в полдень. Этот комплект отправится с вами в будущее.

— А другие?

— Один мы оставим себе, другой направим в суд, третий, после того, как заснете, — в пещеры Карлсбадского Архива. Кстати, доктор сказал вам о диете?

— Конечно, — сердито сказал я, перебирая документы.

Пауэлл потянулся за бумагами:

— Я возьму их с собой, на случай, если захочу что-нибудь изменить.

— Вам не кажется, дорогой мистер Дэвис, что вносить изменения уже поздно.

— Не давите мне на психику. Я успею внести любые изменения, если приду пораньше.

Я открыл саквояж и засунул бумаги в боковое отделение рядом с Питом. Я часто хранил там важные бумаги. Конечно, это не Карлсбадский Архив, но тоже вполне надежное вместилище. Всякого, кто сунется туда, Пит встретит зубами и когтями.

II

Машина дождалась меня там, где я вчера ее оставлял — на стоянке в углу Першинг-сквер. Я бросил в счетчик несколько монет, выпустил Пита на сиденье, вывел машину через западный проезд и расслабился.

Попытался расслабиться. Для ручного управления движение в Лос-Анджелесе слишком интенсивно, а автоматическому я не доверял. Мне давно хотелось перебрать машину по винтику и сделать ее по-настоящему безопасной. Проехав Уэстерн-авеню, я перешел на ручное управление. Я был раздражен и хотел выпить по этому поводу.

— Вижу оазис. Пит.

— Блуррр?

— Полный вперед!

Лос-Анджелесу не грозит интервенция — захватчики просто не найдут места для стоянки. Высматривая, где бы поставить машину, я вспомнил, что доктор не велел мне пить.

Я заочно объяснил ему, что он может сделать со своими советами.

Удивительно, если он почти через сутки сможет определить, пил я или нет. Конечно, я мог бы обмануть его дюжиной способов, но это было не в моих правилах.

А ведь он был совершенно прав, черт возьми, когда не хотел подписывать мои бумаги. Похоже, я только и ищу случая сыграть втемную.

Пора было складывать пожитки.

— Сейчас? — спросил Пит.

— Чуть попозже. Сперва зайдем, перекусим.

И тут я осознал, что пить мне не хочется. Мне хотелось поесть и выспаться. Док не обманул — я был абсолютно трезв и чувствовал себя лучше, чем когда-либо раньше. Наверное, подействовало лекарство. Мы зашли в ресторан. Себе я заказал цыпленка, а Питу — полфунта ветчины и немного молока, после чего выпустил его поразмяться. Здесь нам было хорошо и Питу не надо было прятаться.

Через полчаса я забрался в машину, почесал Пита под челюстью и закурил, предоставив ей самой выбираться со стоянки.

“Друг мой Дэн, — подумал я, — а ведь док совершенно прав. Ты пытался утонуть в бутылке и что же вышло? Голова в горлышко пролезла, а вот плечи — застряли. Сейчас ты сыт, спокоен, тебе хорошо — первый раз за всю неделю. Чего же тебе еще? А может быть док прав и насчет анабиоза? Что ты — дитя малое? Разве у тебя не хватит мужества пережить неприятности? Зачем ты идешь на это? Только ради новых впечатлений? Или ты просто бежишь от себя самого, ползешь назад, в материнское лоно?”

“Но я в самом деле хочу туда, — возразил я себе, — в двухтысячный год. Только подумай, парень, — двухтысячный год!”

“Ладно, как хочешь. Но стоит ли уходить из этого мира не расплатившись по счетам”.

“Ну, хорошо! А как ты будешь расплачиваться? Белл, после всего этого, тебе не нужна. Что еще ты можешь сделать? Подать на них в суд? Глупо. Если кто и выиграет от этого процесса, так только адвокат”.

— Ну?[9] — спросил Пит.

Я посмотрел на его покрытую шрамами морду. Он-то не станет подавать в суд. Если ему не понравился фасон усов у другого кота, Лит, пригласит его выйти и разберется с ним, как подобает настоящему коту.

— Похоже, ты прав, Пит. Я как раз собрался навестить Майлза, оторвать ему руки и бить по голове, пока он не заговорит. Анабиоз подождет. Зато мы будем точно знать, кто придумал эту пакость.

Неподалеку стояла телефонная будка. Я дозвонился до Майлза и попросил его никуда не отлучаться.

Отец дал мне имя Дэниэл Бун Дэвис[10] — таким образом он лишний раз декларировал свое свободолюбие. Я родился в 1940 году. Тогда все в один голос говорили, что времена индивидуальностей прошли и что будущее принадлежит массам. Отец не верил этому и мое имя стало для него одним из символов независимости. Он умер, когда северные корейцы промывали ему мозги и до конца остался верен своим убеждениям.

Ко времени Шестинедельной войны я обзавелся степенью магистра, специальностью инженера-механика и армейской робой. Я не гонялся за чинами, — кроме имени, отец наделил меня неодолимым отвращением ко всякого рода приказам, муштре и дисциплине. Я хотел просто отслужить свой срок и убраться из армии. Во времена холодной войны я служил неподалеку от Нью-Мексико в звании техника-сержанта арсенала, набивал атомы в бомбы, а между делом размышлял, чем бы заняться на гражданке. Потом меня перевели в Оклахома-сити, в службу снабжения и я добывал свежие продукты для наших “джи-ай”.

Пит, естественно, странствовал со мною. У меня был приятель, Майлз Джентри, ветеран, призванный из резерва. Незадолго до призыва у него умерла жена, оставив ему Фридерику, свою дочь от первого брака. Они жили неподалеку, в Альбукерко, и маленькая Рикки (мы никогда не называли ее полным именем) с удовольствием заботилась о Пите. Благодаренье кошачьей богине Бубастис,[11] Майлз и Рикки возились с Питом все уикэнды и я был совершенно свободен семьдесят два часа в неделю.

Первые сообщения об анабиозе поразили меня, равно как и всех прочих. Оказалось, что за полминуты человеческое тело можно охладить почти до нуля. Правда, перед Шестинедельной войной это оказалось всего лишь лабораторным трюком. Занимались этим в военных лабораториях, а у них всегда хватает и людей и денег для любых исследований. Напечатайте миллиард долларов, наймите тысячу ученых и инженеров, позвольте им ставить любые эксперименты и они выдадут все, что вам будет угодно, даже невозможное С помощью анабиоза шли, если угодно, стазиса, гибрнации, гипотермии, замедления метаболизма) можно было складывать людей хоть в штабеля, а потом размораживать по мере надобности. Человеку дают легкий наркотик, гипнотизируют и охлаждают до четырех градусов Цельсия. Главное при этом — избежать образования в крови ледяных кристаллов. Когда человека нужно разбудить, температуру поднимают и через десять минут он встает как встрепанный, разве что чуть обалдев. Правда, при быстром размораживании можно повредить нервные клетки. Поэтому оптимальным временем считается два часа, а быстрое размораживание — это, как говорят в армии, “рассчитанный риск”.

Вся штука была в том, что рассчитывать приходилось свой риск, а не риск противника — тот не поддавался обсчету. Война закончилась и я, вместо того, чтобы погибнуть или попасть в плен, был уволен из армии и занялся коммерцией на пару с Майлзом. Где-то в это же время страховые компании стали предлагать анабиоз всем желающим.

Мы с Майлзом завели небольшую фабрику на краю пустыни Мохаве (раньше это здание принадлежало ВВС) и начали делать Горничных. Я ведал техникой, Майлз — деловыми вопросами. Да-да, это я изобрел Горничную и всех ее родичей — Оконного Вилли и прочих, хотя на ярлыках и нет моего имени. Служа в армии, я часто задумывался, что может сделать один инженер. Работать на Стандард Ойл, или на Дюпона, или на Дженерал Моторз? И тридцать лет выслуживать пенсию? Вы проглотите кучу деликатесов на званых обедах, вдосталь накатаетесь на самолетах, но никогда не будете хозяином самому себе. Есть еще государственная служба — там прилично платят, там нет никаких тревог, там хорошие пенсии, ежегодные отпуска, щедрые пособия. Что до меня, то я хотел отдохнуть от каких-либо обязанностей, тем более, что после армии мне полагался оплачиваемый отпуск.

Чем бы таким заняться, что не требует шести миллионов человеко-часов до выпуска на рынок первой модели? Все в один голос говорили, что времена велосипедных мастерских, времена Генри Форда и братьев Райт безвозвратно минули, но я не верил этому.

К этому времени автоматика применялась уже достаточно широко. Сложные химические реакторы обслуживались всего двумя операторами. Машина могла выдать вам билет в одном городе, а в шести других знали, что это место занято. Стальные кроты грызли уголь, а горнякам оставалось лишь присматривать за ними издали. Именно поэтому я долбил электронику, кибернетику и прочее все время, пока числился в платежной ведомости Дяди Сэма.

Вопрос: какова конечная цель бытовой автоматизации? Ответ: максимально облегчить домашнюю работу. Я и не пытался рассчитывать ее “научную организацию”. Женщинам нужно было совсем другое — хорошо обставленная, уютная пещера. Существующее положение домохозяек не устраивало; и в самом деле, домашнее хозяйство велось самым допотопным образом. Только раз я встретил хозяйку, обходившуюся совсем без прислуги, все прочие нанимали дюжих деревенских девиц и они четырнадцать часов в сутки драили полы, питались объедками с хозяйского стола, получали плату, которую презрел бы даже помощник ассенизатора, да еще и радовались, что нашли “хорошее место”.

Именно поэтому мы назвали наше чудище Горничной, как бы напоминая об этих полурабынях, иммигрантских дочках, которыми бабки пугают внучат. Основой конструкции был пылесос, а продавать наших Горничных мы собирались по цене, позволяющей им конкурировать с обычной метлой.

Наша Горничная (первая модель, а не полуразумный робот, которого я спроектировал потом) должна была драить полы… любые полы весь день напролет и без всякого надзора.

Она мыла, терла, всасывала пыль, полировала — словом, делала все, что было заложено в ее убогую память. Она драила полы — и только; более сложные действия были выше ее сил. Весь день она ползала, отыскивая пыль и грязь, кружила по чистым полам в поисках грязного пятнышка. Как хорошо вышколенная прислуга, она не совалась в те комнаты, где были люди — уезжала в пустые, разве что хозяйка догонит ее и выключит, чтобы похвалиться ею перед гостями. Временами она уползала в свое стойло — подзарядить аккумуляторы. Потом мы стали встраивать “вечные” силовые узлы.

Короче говоря, различие между первой моделью Горничной и пылесосом было минимальным. Но она работала без надзора и это обеспечивало сбыт.

Основные узлы схемы я слизал с электрических черепов, о которых в конце сороковых годов писали в “Сайнтифик Америкэн”; цепи электронной памяти позаимствовал из “мозга” управляемой ракеты (здесь мне крупно повезло: из-за строжайшей секретности их даже не запатентовали), рабочие узлы — из дюжины разных механизмов, включая сюда полотер, каким пользуются в казармах, аптечный миксер и манипуляторы, которыми на атомных заводах берут все “горячее”. Таким образом, ничего нового в конструкции не было: я просто собрал вместе уже известные узлы. Такая “изобретательность” должна опираться на юриста, хорошо знающего патентное право и умеющего находить в нем лазейки.

Настоящая изобретательность потребовалась при налаживании производства: мы собирали Горничных из частей, которые заказывали по каталогу. Исключение составляли несколько эксцентриков и одна печатная плата. Плату нам поставляли по контракту, а эксцентрики я делал сам из отходов военной автоматики, брошенных в сарае, который мы гордо именовали фабрикой. Поначалу мы с Майлзом подбирали все, что могло нам сгодиться: запчасти, инструменты, краски. Нынешняя модель с “мозгом” стоит 4317 долларов 9 центов, а первые Горничные стоили нам всего лишь 39 долларов. Товар мы отправляли перекупщику в Лос-Анджелес по 60 долларов за штуку, а он продавал их уже по 85. Мы шли на это, чтобы обеспечить сбыт до той поры, пока не сможем торговать сами. Надо сказать, в те времена нам не всегда хватало денег даже на еду, а прибыль начала поступать, естественно, не сразу. Вскоре “Лайф” посвятил Горничной целый разворот… и здорово помог сбыту нашего чудища.

Белл Даркин появилась, когда нам с Майлзом надоело печатать письма на “Ундервуде” выпуска 1908 года. Мы зачислили ее письмоводителем, машинисткой и библиотекарем, взяли напрокат электрическую пишущую машинку, накупили ленты и копирки, а я разработал эскизы бланков. Пока наше дело налаживалось, мы с Питом ночевали прямо в мастерской, а Майлз и Рикки ютились в соседней хибарке. Мы объединились, чтобы выжить. Потом Белл получила долю в нашем деле и титул секретаря-казначея. Майлз был президентом и генеральным менеджером компании, а я — главным инженером и председателем технического совета… с правом на 51 процент прибыли.

Честно скажу, почему я сохранил контроль над делом. Я не акула, просто мне хотелось остаться хозяином самому себе. Майлз был моим управляющим, и я ему вполне доверял. Но более 60 процентов начального капитала и все 100 процентов изобретательства и инженерии принадлежали мне. Майлз не мог бы построить Горничную, а я смог, один или с дюжиной помощников. Но я не смог бы превратить ее в деньги; Майлз был настоящим бизнесменом, а я — нет.

Я и сам со временем надеялся стать деловым человеком, а пока ограничился тем, что сохранил контрольный пакет акций и предоставил Майлзу полную свободу во всем, что касалось бизнеса… как потом выяснилось — слишком полную.

Горничную, Модель I раскупали как пиво на стадионе, а я тем временем улучшал конструкцию, совершенствовал узлы и донимал поставщиков. Потом мне придумалось выпускать и другие машины все для той же работы по дому. Всем известно, что домашний труд составляет, по меньшей мере, половину всей работы в мире. Правда, женские журналы все время писали то о “научной организации домашней работы”, то о “функциональных кухнях”, но это был сущий лепет, а сусальные иллюстрации показывали вещи, лишь немного улучшенные со времен Шекспира. Революция, заменившая карету самолетом, не затронула домашнего хозяйства.

Я всегда был уверен, что домохозяйки — самая реакционная публика. Они даже не “машины для жизни” — просто приспособления, заменившие вымершую породу слуг, механизмы для стряпки, стирки, чистки и ухода за детьми.

Однажды я подумал, сколько трудов нужно положить, чтобы вымыть грязные окна или кафель. Оказалось, что простое электростатическое приспособление отлично очищает любую гладкую силиконовую поверхность — оконные стекла, кафель, умывальники, унитазы и прочее. Так родился Оконный Вилли. Просто чудо, что никто не придумал его раньше меня. Я придерживал его, пока не сделал настолько дешевым, что не купить его было бы глупостью, учитывая почасовую плату мойщикам окон.

Майлз требовал пустить Вилли в производство и продажу, но я придерживал его и по другой причине — он должен был легко ремонтироваться. Генеральный недостаток всех бытовых приборов — и старых и современных — то, что они ломаются именно тогда, когда более всего нужны. И это не говоря уже о том, что после приходится платить ремонтнику по пять долларов за каждый час возни с прибором. А на следующей неделе скиснет мойка, а следом за ней — морозной субботней ночью — кондиционер.

Мне хотелось, чтобы мои приборы работали без перебоев, чтобы хозяйки не мучились с ними.

Но все приборы с подвижными частями, даже мои, рано или поздно ломаются, а если у вас их полон дом, то один или два из них наверняка сломаны.

Военные уже давно решили эту проблему. Нельзя же проигрывать битву или даже всю войну, терять миллионы жизней только потому, что полетела какая-то деталька с палец величиной. Они придумали кучу уловок — контроль надежности, тройные цепи и все такое прочее. В нашем случае годилась только одна из них — принцип блоков.

Сама идея проста до идиотизма: не ремонтировать, а заменять. Мне хотелось, чтобы каждую деталь Вилли можно было легко заменить. Для этого прилагался комплект запчастей. Одни детали будут выбрасывать, другие — отсылать в ремонт, но сам Вилли не простоит ни минуты сверх времени, потребного для замены детали.

Тут мы впервые поссорились с Майлзом. Если бы я не держал контрольный пакет акций, Вилли так и остался бы обычным электрическим недоноском, подверженным регулярным поломкам, словно человек — приступам острого аппендицита. Майлз же утверждал, что Вилли вполне дозрел для продажи.

Нас помирила Белл Даркин. Уступив ей, я позволил Майлзу пустить Вилли в продажу, хотя он был еще далек от совершенства. Должен признаться — Белл вертела мною, как хотела, а я, как дурак, подчинялся.

Она была не только безупречным секретарем и делопроизводителем. Ее формы могли вдохновить Праксителя, а ее духи действовали на меня, как валерьянка — на Пита. Хорошие машинистки — большая редкость, и когда одна из лучших соглашается на мизерный оклад в заштатной фирме, невольно возникает вопрос: почему? Но мы даже не спросили, где она работала раньше. Мы рады были случаю избавиться от кучи бумаг, связанных со сбытом наших Горничных.

Я с негодованием отвергал все, что не нравилось Белл. Очертания ее бюста совершенно подавили мой рассудок. Она милостиво выслушала, насколько одинока была моя жизнь до нее и нежно ответила, что и сама хотела бы узнать меня поближе, ибо испытывает ко мне сходные чувства.

Вскоре после примирения с Майлзом я сделал ей предложение и она согласилась разделить мою судьбу.

— Дэн, милый, у тебя есть все задатки великого человека… и мне кажется, что я смогу помочь тебе развить их.

— Ну конечно!

— Ш-ш-ш, дорогой. Но я не собираюсь замуж: ты сейчас на взлете и мне не хочется обременять тебя детьми и надоедать тебе. Я намерена работать с тобой, помогать тебе налаживать твое дело. А потом мы поженимся.

Я возражал, но она была непреклонна.

— Нет, дорогой. Перед нами — долгий путь. Вскоре “Горничные, Инкорпорейтид” станет такой же великой, как “Дженерал Электрик”. Когда мы поженимся, я хочу забыть о бизнесе и целиком посвятить себя твоему счастью. Но сначала я должна поработать для твоего благополучия, для твоего будущего. Верь мне, дорогой.

Что я и делал. По случаю помолвки я хотел подарить ей шикарное обручальное кольцо — она не позволила. Тогда я передал ей часть моих акций. После долгих уговоров она согласилась принять их. Теперь я не уверен, что это была моя идея.

После этого я начал работать еще усерднее, непрестанно думая о механизации мусорных ведер и посудных моек. И все были счастливы… все, кроме Пита и Рикки. Питу было просто наплевать на Белл, как и на все, что он не одобрял, но изменить не мог, а вот Рикки была по-настоящему несчастна.

Моя вина. Лет с шести она была “моей девушкой”, со встрепанными волосами и огромными серьезными глазами. А я “собирался жениться на ней, когда она вырастет, чтобы вместе заботиться о Пите”. Я полагал, что это всего лишь игра, что мы оба понимаем это, что я нужен маленькой Рикки только затем, чтобы Питу было хорошо. Но кто поймет детскую душу?

Что касается детей, я не сентиментален. Большинство из них — аленькие чудовища, не поддающиеся цивилизации, пока не вырастут. Но маленькая Фридерика напоминала мне мою сестру, не говоря уже о том, что она любила Пита и заботилась о нем. Мне кажется, она любила меня за то, что я никогда на нее не кричал (в те времена я сам еще обижался как ребенок) и совершенно серьезно принимал все ее фантазии. Рикки была прелесть; у нее было спокойное достоинство, исключавшее хныканье, визг, лазание по коленям. Мы дружили, вместе заботились о Пите, ей, кажется, нравилось быть “моей девушкой” и она хорошо вела свою партию в нашей игре.

Сам я не играл так увлеченно с тех пор, как мама и сестренка погибли под бомбежкой. Но одного я не учел — я всегда был серьезен и Рикки это знала. Когда появилась Белл, ей было десять лет, а когда я сделал Белл предложение — почти одиннадцать. Наверное, я один знал, как она ненавидела Белл. Внешне это почти не проявлялось. Рикки просто не желала с нею разговаривать. Белл называла это застенчивостью, и Майлз, кажется, тоже.

Но я — то знал, в чем дело и несколько раз пытался объясниться с Рикки. Вы когда-нибудь пробовали обсуждать с подростком тему, на которую он не желает говорить? Честное слово, если вы будете надрывать глотку в Эхо-каньоне, толку будет больше. Наконец, я уверил себя, что все это пройдет, как только Рикки узнает, какая Белл милая и хорошая.

Пит был другого мнения и, если бы не любовное ослепление, я заметил бы это — ясный признак того, что мы с Белл никогда не поймем друг друга. Она “любила” Пита — ну конечно, же! Она обожала котов, любила тонзуру, проклюнувшуюся на моем темени, восхищалась моими заказами в ресторане, словом, обожала все, что относилось ко мне.

Но любить котов трудно, ибо при этом надо угождать им. На свете есть коты и есть все прочие, причем большинство из прочих терпеть не могут котов. Если они и говорят, из вежливости или по другой причине, что любят котов, то все равно не умеют с ними обращаться, а ведь кошачий протокол гораздо строже дипломатического.

Он зиждется на чувстве собственного достоинства и взаимном уважении — равно как и гонор латиноамериканцев, на который можно покуситься, только рискуя жизнью.

Коты не принимают шуток, они ужасно эгоистичны и очень обидчивы. Если кто-нибудь спросит меня, за что я люблю котов, я, скорее всего, не смогу вразумительно ответить. Это все равно, что объяснять человеку, не переносящему острых сыров, почему он “должен любить” лимбургер. И все-таки я могу понять китайского мандарина, который отрезал рукав халата, покрытого бесценной вышивкой, только потому, что на нем спал котенок.

Однако Белл попыталась показать, как она “любит” Пита играла с ним, словно с левреткой… и он оцарапал ее. Затем, как и всякий благоразумный кот на его месте, поспешил слинять и правильно сделал, ибо иначе я был бы вынужден отшлепать его, а он никогда не видал от меня такого обращения. Бить кота — хуже чем бесполезно; его можно дисциплинировать только терпением но никак не побоями.

Я смазал царапины йодом и попытался объяснить Белл, в чем ее ошибка:

— Мне очень жаль, что так случилось, ужасно жаль! Но если ты будешь продолжать в том же духе, приготовься к новым царапинам.

— Но я просто играла!

— Да, но… поставь себя на его место. Играть с ним нельзя он не собачонка. И похлопывать нельзя, только гладить. Нельзя делать резких движений в пределах досягаемости его лап. Даже когда ты его гладишь, он должен тебя видеть… а ты должна следить, чтобы ему при этом было приятно. Если он не желает, чтобы его ласкали, он все-таки потерпит немного из вежливости (коты очень вежливы), но лучше оставить его в покое, прежде чем его терпение иссякнет. — Я немного помедлил. — Ты ведь не любишь кошек?

— Что?! Фу, глупости какие! Конечно же, люблю. Правда, мне редко приходилось общаться с ними. Она у тебя обидчивая?

— Он. Пит — “он”, кот-самец. Нет, он не обидчив — с ним всегда хорошо обращались. Но ты должна научиться вести себя с ним. И никогда не надо смеяться над ним.

— Никогда? А почему?

— Потому что в котах нет ничего смешного, хотя порой они бывают довольно комичны. Они не понимают юмора и смех обижает их. Он не станет царапать тебя за это — просто спрячется, причем в самом неподходящем месте. Но со временем обида проходит. Очень важно знать, как начать знакомство с котом. Когда Пит вернется, я научу тебя этому.

Но в этот день мне не пришлось учить ее. Пит так и не вернулся. Больше Белл ни разу не прикоснулась к нему. Она говорила с ним и вообще вела себя так, будто любила его, но держалась поодаль. Пит тоже соблюдал дистанцию. Я не придавал этому особого значения — не мог же я из-за такой чепухи сомневаться в женщине, которую любил больше жизни.

Проблема Пита снова встала, когда мы с Белл стали обсуждать, где мы будем жить. Она еще не назвала дня нашей свадьбы, но мы, тем не менее, тратили массу времени, обсуждая всяческие детали. Я хотел завести небольшое ранчо неподалеку от нашей фабрики, а Белл предпочитала городскую квартиру, пока мы не сможем купить виллу в Бель-Эр.

— Дорогая, это непрактично, — уверял я. — Мне хотелось бы жить рядом с фабрикой. Кроме того, где в городской квартире держать кота?

— Да, да. Хорошо, что ты вспомнил об этом. Насколько я разбираюсь в кошках, мы сумеем его перевоспитать и он будет вполне счастлив в нашей квартире.

Я выпучился на нее, не веря своим ушам. Перевоспитать моего старого драчуна? Превратить его в придаток к мебели?

— Белл, ты сама не понимаешь, что говоришь!

— Мамочке лучше знать, — промурлыкала она и выложила обычный набор доводов, которые приводят люди, видящие в котах лишь деталь интерьера. Это, мол, для его же блага, это ничуть не повредит, она знает, как я люблю Пита и никогда не решилась бы посягать на него, она хочет только одного — чтобы всем было хорошо…

— “Хорошо” по-твоему, или как? — перебил я.

— Что ты имеешь в виду, дорогой?

— Может быть тебе хочется заодно перевоспитать и меня? Чтобы я был послушен, ночевал дома, никогда с тобой не спорил. Мне это не повредит, я даже стану много счастливее.

— Ты порешь чепуху, — краснея, сказала Белл и отвернулась.

— Равно как и ты!

Больше она об этом не вспоминала. У Белл была привычка доказывать свою правоту красноречивым молчанием. Чем-то ее манеры напоминали кошачьи… может быть, поэтому она была для меня столь неотразима.

Я рад был случаю замять, этот вопрос. У меня родилась идея Умницы Фрэнка. И Вилли, и Горничная уже начали давать кое-какую прибыль, но мне приспичило полностью автоматизировать домашнее хозяйство, набить дом электрической прислугой. Конечно, это можно называть и роботизацией, хотя здесь это определение будет неточным — ведь я не собирался строить механического человека.

Мне хотелось создать машину, которая могла бы делать по Дому абсолютно все: чистить, готовить, а также и более сложные вещи — менять подгузники или заправлять бумагу в пишущую машину. Вместо Горничных, Оконных Вилли, Нянек Нэнси, Гарри-На-Побегушках и Огородных Гасов, дающих, правда, стабильный Доход, я хотел осчастливить мир машиной, которая, как слуги-китайцы, известные моему поколению лишь понаслышке, могла бы Делать все, хотя и стоила бы чуть меньше хорошего автомобиля.

Такая машина ознаменовала бы Второй Освободительный Манифест,[12] полное освобождение женщин от векового домашнего рабства. Мне хотелось опровергнуть старинное суждение насчет того, что домашнюю работу вовек не переделаешь. Нудная, механическая — эта работа оскорбляла меня как инженера.

И вот, призвав на помощь всю свою фантазию, я спроектировал Умницу Фрэнка. Он вобрал в себя все лучшее из прежних моих разработок и не требовал ни одной нестандартной детали. Конечно, такая работа — не для одного человека и, если бы не опыт Горничной, Вилли и прочих, я бы с ней не справился.

Опыта у меня, к счастью, хватало, о качестве пока заботиться не приходилось. Правда, агрегаты нужно было скомпоновать очень плотно, совсем как в управляемой ракете.

Что входило в обязанности Умницы Фрэнка? Ответ: любая домашняя работа, обычно исполняемая людьми. Он не умел играть в карты, заниматься любовью, есть или спать, но должен был прибирать за картежниками, застилать постели, следить за детьми (по крайней мере за их температурой и дыханием) и звать кого-нибудь, если они нездоровы. Не было нужды “учить” Фрэнка отвечать на телефонные звонки — такой прибор уже был в продаже — и открывать входные двери, ибо они, как правило оснащались ответчиками.

Чтобы Фрэнк мог хорошо исполнять свои многочисленные обязанности, ему нужны были глаза, уши руки и мозг… достаточно большой мозг.

“Руки” можно было взять от Горничной, то есть заказать компании, снабжающей атомщиков. Правда, мне хотелось сделать их лучше — снабдить обратной связью и множеством степеней свободы, увеличить чувствительность”. “Глаза” можно было заказать там же, но их следовало изменить, чтобы Фрэнк не таранил все стенки, за исключением бетонных монолитов.

В качестве “ушей” я планировал использовать дистанционное управление телевизора. Мне хотелось, чтобы Фрэнк управлялся не только кнопками, но и голосом.

Просто удивительно, сколько транзисторов и печатных схем можно впихнуть в столь ограниченный объем.

Фрэнку нужна была законченная форма и я дал ему страусиную шею, а руки сделал длинными, как кузнечные щипцы. Еще хотелось “научить” его ходить по ступенькам.

Потребный узел имелся в инвалидных креслах — следовало только проследить, чтобы вес Фрэнка не превышал веса среднего паралитика и чтобы фрэнковы габариты не слишком выпирали за пределы колесной базы. Управлять этим узлом должен был сам Фрэнк.

А вот с мозгом было сложнее. Можно изготовить сочленения наподобие человеческих суставов или даже лучше. Можно создать тонкую координирующую систему — и механические руки смогут делать маникюр, скрести полы, разбивать яйца или, наоборот, брать их не разбивая.

Но механизм — не человек, его мозг не засунешь промеж ушей.

К счастью, Фрэнку не нужен был мозг человеческих кондиций; я создавал послушного идиота, годного только для нудной домашней работы.

Здесь пригодились лампы Форзена, “лампы памяти”, как их иногда называли. Они применялись в межконтинентальных ракетах в системах контроля уличного движения, как в Лос-Анджелесе, например. Объяснять их устройство нет нужды; наверное, даже в лабораториях “Белл Корпорейшн” не все разбираются в этом.

Коротко, суть их действия сводится к тому, что вы можете вмонтировать лампу в тот или иной механизм, “показать” ему какое-либо действие, а лампа “запомнит” его и в дальнейшем сможет управлять этой операцией уже без участия человека. Лампы Форзена годились и для станков, и для управляемых снарядов, и для Умницы Фрэнка.

Нужно только вмонтировать в него некоторые вторичные цепи, его “здравый смысл”. Конечно, это не тот здравый смысл, каким обладаем мы с вами (по-моему, у машины вообще не может быть ничего подобного). Это просто регулирующая цепь, “говорящая” машине: “Следи за этим в таких-то пределах; когда увидишь это — действуй по инструкции”. А инструкцию можно усложнять сколько угодно — лампы Форзена и цепи “здравого смысла” справятся с любым действием, — лишь бы не было взаимоисключающих пунктов.

Словом, совсем как у имбецила, делающего картонные коробки.

Итак, надо лишь однажды научить Фрэнка мыть посуду и вытирать со стола; дальше он сам с этим справится. А цепь “здравого смысла” проследит, чтобы он не бил тарелки.

Рядом с первой лампой можно воткнуть вторую — и он сможет пеленать младенца, причем никогда, никогда, никогда не сунет бэби в мойку.

Квадратная “голова” Фрэнка легко вмещала сотню ламп Форзена и каждая ведала какой-то одной хозяйственной операцией. Следовало подстраховать цепи “здравого смысла” общей предохранительной цепью — это на тот случай, если Фрэнк столкнется с чем-нибудь экстраординарным. Но и тогда бэби и посуда будут в полной безопасности.

Оставалось взгромоздить Фрэнка на каретку инвалидного кресла — и он был готов. Он походил на помесь осьминога с вешалкой для шляп, но, боже мой, как он полировал столовое серебро!

Увидев первого Фрэнка, Майлз велел ему смешать мартини, посмотрел, как он расправляется с грязной посудой (не прикасаясь к чистой), открывает и закрывает окно, сметает пыль с книжных полок.

— Многовато вермута, — сказал он, пробуя мартини.

— Именно так, как я люблю. Можно научить его мешать коктейли по-твоему, а можно и так и этак. Мозги у него еще чистые. Он Умница.

Майлз отпил еще глоток.

— А когда можно будет пустить его на конвейер?

— Лет десять повозимся, — ответил я и, прежде чем он застонал, добавил. — Упрощенную модель можно подготовить и за пять лет.

— Вздор! Ты получишь все, что нужно, но через полгода модель должна быть на конвейере.

— Черта с два! Это моя модель и она не пойдет в продажу недоработанной, она должна стать шедевром, должна делать все, что способны вместить лампы Форзена, а не только прибирать за кошками и умывать детей. Фрэнк сможет даже играть в пинг-понг, если покупатель захочет и если сможет заплатить за расширенную программу.

Я посмотрел на Фрэнка. Он методично вытирал пыль со стола, причем каждую бумагу клал именно туда, откуда брал.

— Правда, играть с ним будет неинтересно — он никогда не промахивается. Хотя, мы можем научить его изредка мазать — введем в “мозг” специальную цепь. Ммм… да, именно так. Покупателям это понравится.

— Год. Один год, Дэн, и ни дня сверх того. Я найму кого-нибудь, чтобы помогал тебе.

— Майлз, — сказал я, — когда ты, наконец, поймешь, что всей инженерией в нашем деле заправляю я? Когда Фрэнк будет готов, наступит твой черед… но ни секундой раньше.

— И все-таки, вермута многовато, — ответил Майлз.

Я дорабатывал Фрэнка, стараясь, чтобы он возможно меньше походил на разбитый мотороллер, чтобы хозяйка могла похвастать им перед соседями. Между делом я совершенствовал схему и даже выучил Фрэнка почесывать Пита под челюстью и поглаживав его так, что коту это нравилось. Честное слово, для этого потребовалась схема потоньше, чем у атомщиков. Майлз больше не подгонял меня, хотя и заходил иногда посмотреть, как движутся дела. Работал я, как правило, по ночам, после неизменного обеда с Белл. Спал я до полудня, потом ехал на фабрику, подмахивал накопившиеся у Белл бумаги, ревизовал мастерскую. Потом снова подходило время вести Белл в ресторан. Из кожи я не лез, памятуя, что творческая работа и так хоть кого превратит во вьючную лошадь. К утру от меня так перло потом, что только Пит мог это выносить.

Однажды после обеда Белл спросила меня:

— Ты сейчас пойдешь в лабораторию?

— Конечно. Почему бы нет?

— Это хорошо. Там нас должен ждать Майлз.

— Да?

— Он хочет провести собрание акционеров.

— Собрание акционеров? Зачем это ему?

— Это ненадолго. В самом деле, дорогой, последнее время ты совсем не в курсе дел фирмы. Майлз собирается подвести некоторые итоги и обговорить наш образ действий на будущее.

— Да, я занят только проектированием. А что еще я могу сделать для фирмы?

— Ничего, дорогой. Майлз говорит, это не займет много времени.

— А в чем дело? Он что, сам не может решить?

— Майлз не говорил мне, зачем. Пожалуйста, дорогой, допивай свой кофе и пойдем.

Майлз и в самом деле ждал нас. Он торжественно пожал мне руку, словно мы месяц не виделись.

— В чем дело, Майлз? — спросил я.

Вместо ответа он повернулся к Белл:

— Вы подготовили повестку дня?

Одно это должно было насторожить меня — ведь по ее словам, она не знала, о чем собирается говорить Майлз. Но не насторожило. Я верил ей, черт меня побери! Она подошла к сейфу, набрала шифр и открыла дверцу.

— Кстати, дорогая, — сказал я, — прошлой ночью я не смог его открыть. Ты изменила шифр?

Она перебирала бумаги.

— Разве я тебе не говорила? — спросила она не оборачиваясь. — На прошлой неделе кто-то пытался взломать его и полиция посоветовала сменить шифр.

— Ясно. Тогда сообщи мне новый, если не хочешь, чтобы я названивал тебе среди ночи.

— Конечно.

Она закрыла сейф и положила досье на стол.

— Давайте начнем, — предложил Майлз, прочистив горло.

— Хорошо, — ответил я. — Дорогая, пиши… впрочем, ты знаешь все эти формальности лучше меня… Среда. 18 ноября 1970 года, 9.20 пополудни. Присутствуют все акционеры — следуют имена — и Д.Б.Дэвис, председатель технического совета и главный инженер — Что осталось нерешенным от прошлого совещания?

Ничего такого не было.

— Чудесно. А. теперь, Майлз, выкладывай, в чем дело.

Майлз снова прокашлялся.

— Я хочу проанализировать торговую политику фирмы и предложить программу развития. Кроме того, нужно обсудить наше финансовое положение.

— Финансовое положение? Не мели чепухи. Оно превосходно и с каждым месяцем становится все лучше. В чем дело, Майлз? Ты что, не готов к докладу? Выкладывай все как есть и простыми словами.

— Наша новая программа потребует расширения основного капитала фирмы.

— Какая еще новая программа?

— Постой, Дэн. Сейчас ты все узнаешь. Пусть Белл прочтет ее нам.

— Ну… ладно. Пусть.

Короче говоря — а Майлз, как и все юристы обожал длинные периоды — он хотел: а) изъять Фрэнка из моего ведения, передать его на конвейер и без задержки пустить в продажу…

— Нет! — остановил я Белл, прежде, чем она дошла до пункта “б”.

— Подожди минутку, Дэн. Как председатель правления и главный управляющий я имею право высказаться до конца. Повремени со своими замечаниями и позволь Белл дочитать до конца.

— Хорошо… Но учти, с первым пунктом я не согласен.

Из пункта “б” вытекало, что нам не следует разбрасываться. Мы взялись выпускать вещи, не менее перспективные, чем автомобиль, но то, что мы уже сделали — только начало. Нам следовало увеличить акционерный капитал и соответственно расширить производство, чтобы выйти на общенациональный, а затем и на мировой рынок.

Я забарабанил пальцами по столу. Мне до смерти не хотелось становиться главным инженером большой фирмы. Тогда у меня, чего доброго, отберут чертежную доску, а если закуплю усовершенствованные паяльники, профсоюз объявит забастовку. Уж лучше было оставаться в армии и дослуживаться до генерала.

Но возражать я не стал.

Пункт “в” пояснял, что для этого потребуются отнюдь не гроши, но миллионы. Предлагалось стать дочерней корпорацией при “Мэнникс Энтерпрайзис” — передать им наши акции, активы и Умницу Фрэнка. И хотя мы оставались при своих прежних должностях (Майлз — главным управляющим, а я — главным инженером) и приобретали акции “Мэнникс Энт”, нашей свободе приходил конец: оба мы снова должны были работать на кого-то, в данном случае — на акционеров.

— Это все? — спросил я.

— Ммм… да. Бери слово и высказывайся.

— Значит, нам предоставляется сидеть за рулем и распевать спиричуэле.

— Не надо шутить, Дэн. Все идет так, как должно идти.

— А я и не шучу. Эти должности и привилегии — побрякушки для невольника, чтоб он не проклял судьбы своей. Ну, ладно, а что буду делать я?

— Руководить.

Я выставил контрпредложение: все мы устраняемся от производства. Джек Шмидт, продававший нашу продукцию, был хорошим человеком и принимал наш товар без единой рекламации; мне самому надо было копаться в схемах, совершенствовать их, находить неисправности. Без этого я чувствовал себя вялым и жизнь была мне не мила. Поэтому-то я и работал по ночам. И от всего этого придется отказаться, придется наступить себе на горло ради того, чтобы стать в один ряд с “Дженерал Моторс”, и “Консолидейтид”. Я не смог бы разорваться: изобретать и в то же время руководить производством.

Мое предложение сводилось к тому, что нам следует не разрастаться, а сократиться. Мы продадим кому-нибудь лицензии на производство Горничной и Оконного Вилли, а сами будем огребать процент с продажи. Когда Фрэнк будет готов, мы и его продадим тем же образом. Если “Мэнникс Энтерпрайзис” купит наши лицензии и таким образом захватит рынок — бог им на помощь! Тем временем мы изменим свое название и станем Исследовательской Корпорацией Дэвиса и Джентри. Работать будем как и прежде, втроем, разве что я найму себе в помощь одного или двух механиков, а Майлз и Белл будут подсчитывать прибыли.

— Нет, Дэн, — Майлз покачал головой. — Допустим, лицензии дадут нам некую прибыль. Но мы получим гораздо больше, если будем производить товар сами.

— Черт побери, Майлз, мы не будем производить товар сами, не будем и все тут! Ты хочешь продать наши души “Мэнникс Энтерпрайзис”, а чего ради? Только из-за денег? Но ведь человеку нужна только одна яхта, только один бассейн, да и то не каждый день, а время от времени… Не пройдет и года, как все это будет у тебя, раз уж тебе так хочется.

— Мне не хочется.

— Так что же тебе нужно?

Он посмотрел мне в глаза.

— Дэн, ты хочешь изобретать. Мой план обеспечит тебе все возможности для этого — людей, приборы, деньги — словом, все, чем мечтает любой изобретатель. А я хочу вести большое дело, большое дело. У меня такое призвание, — он быстро глянул на Белл. — Я не хочу до смерти торчать здесь, посреди пустыни Мохаве. Не хочу быть управляющим при изобретателе-одиночке.

Я вытаращился на него.

— Раньше ты говорил по-другому. Хочешь выйти из дела, старик? Ну, что ж… Мы с Белл не будем тебе мешать. Я могу наскрести деньжат и выкупить твою долю. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь чувствовал себя прикованным к тачке.

Досадно, конечно, но если Майлз хотел уйти, у меня не было права его удерживать.

— Нет, из дела выходить я не хочу. Ты слышал, что я предлагаю. Это для нашей же пользы. Пойми меня.

Наверное, я выглядел озадаченным.

— Значит, ты настаиваешь на своем? Хорошо. Белл, запиши, что я голосую “против”. Может быть, потом мы вернемся к этому вопросу. Желаю счастья, Майлз.

— Давайте проголосуем, как положено, — упрямо ответил он. — Записывайте, Белл.

— Хорошо, сэр. Итак, Майлз Джентри голосует пакетом акций… — она зачитала номера серий, — и подает свой голос…

— “За”.

Белл что-то пометила в своей книге.

— Дэниэл Б.Дэвис голосует пакетом акций… — опять цифры, словно она читала телефонный справочник; я пропустил их мимо ушей, — и подает свой голос…

— “Против”. И решает дело. Мне очень жаль, Майлз.

— Белл С.Даркин голосует; пакетом акций… — снова цифры. — Я голосую “за”.

У меня отвисла челюсть.

— Но, детка, ты не можешь так поступать, — выдавил я наконец. — Конечно, это твои акции, но ты же помнишь, что…

— Подведем итог, — пробурчал Майлз. — Большинство высказалось “за”. Предложение принято. Запишите это.

— Да, сэр.

Несколько минут я молчал, не зная, что сказать. Потом кричал на нее, убеждал, говорил, что она поступила нечестно — ведь я подарил ей эти акции, вовсе не намереваясь упускать контроль над нашим делом. Это был просто подарок от чистого сердца. Дьявол, я даже заплатил налог за них в этом году. Если она способна на такой фокус, тогда пусть объяснит, как быть с нашим браком…

Она посмотрела мне в глаза; лицо ее было совершенно чужим.

— Дэн Дэвис, если после того, что вы здесь наговорили, вы еще думаете, что между нами возможны какие-либо отношения, то вы еще больший болван, чем я предполагала. — Она повернулась к Джентри. — Подвезешь меня до дому, Майлз?

— Конечно, дорогая.

Я начал было говорить что-то, потом замолчал, повернулся и вышел, позабыв свою шляпу. Давно пора было уйти. А может быть, следовало убить Майлза, раз уж я не мог и пальцем тронуть Белл.

Естественно, мне было не до сна. В четыре часа утра я встал с кровати, позвонил в бюро перевозок, согласился заплатить сверх тарифа и в 5.30 был у ворот фабрики вместе с грузовиком. Я хотел подвести его к главному входу, чтобы погрузить Фрэнка тельфером — ведь в нем было добрых четыреста фунтов.

На воротах висел замок.

Опираясь о колючую проволоку, я перелез через забор. Запертые ворота меня не беспокоили — в мастерской была сотня инструментов и каждым я мог отомкнуть его. Но и на двери мастерской был новый замок.

Я огляделся, прикидывая, сломать мне его или просто снять дверь с петель, и тут мне крикнули:

— Эй, ты! Руки вверх.

Рук я не поднял, но обернулся. Средних лет мужчина направлял на меня шпалер преизрядного калибра.

— Кто вы такой, черт побери?

— А вы?

— Я — Дэн Дэвис, главный инженер этого бардака.

— А… — он немного обмяк, но гаубицы своей не отвел. — Да, вы соответствуете описанию. Но если у вас есть какой-нибудь документ, покажите мне его.

— Какого черта? Кто вы такой?

— Я? Вы меня не знаете. Я Джо Тодд из Мохавской Компании Охраны и Защиты. Работаем по частной лицензии. Уж вы-то должны знать нашу контору, ваша фирма — наш постоянный клиент. А я дежурю этой ночью.

— Вы? Тогда у вас, наверное, есть ключ от этого замка. Отомкните его, я хочу войти. И спрячьте вашу мортиру.

Он и не подумал сделать ни того, ни другого.

— Я не имею права, мистер Дэвис. Во-первых, у меня нет ключа. А во-вторых, насчет вас мне даны инструкции. Вам не разрешается находиться на территории фабрики. Я должен выставить вас за ворота.

— Не хотите открывать — не надо. Я все равно войду, — ответил я, озираясь в поисках камня, годного на то, чтобы высадить окно.

— Послушайте, мистер Дэвис…

— Да?

— Мне не велено вас пускать и я вас не пущу. Допустим, я плохой стрелок. Допустим, я не буду стрелять вам в живот, как это положено по инструкции, а буду целить по ногам. Но ведь и ноги у вас не железные, а пули у меня разрывные.

Это предупреждение заставило меня пересмотреть свои планы. И не только это: заглянув в окно, я обнаружил, что Фрэнка нет на месте.

Выпроводив меня за ворота, Тодд протянул мне конверт.

— Они велели передать это, если вы придете.

Письмо я прочел уже в кабине грузовика. Вот что там было:

18 ноября 1970

Дорогой мистер Дэвис,

На состоявшемся сегодня совещании дирекции было решено ограничить Ваши связи (кроме чисто финансовых) с нашей корпорацией. В соответствии с § 3 Вашего контракта Вы больше не являетесь служащим. Все Ваши личные вещи и бумаги будут посланы Вам незамедлительно. Правление надеется, что Вас не огорчит эта вынужденная мера, продиктованная нашими разногласиями относительно дальнейшей судьбы фирмы.

Искренне Ваши

Майлз Джентри,

Председатель Правления и Главный управляющий и Б.С.Даркин, Секретарь-Казначей.

Я дважды перечел письмо, прежде чем до меня дошло, что никакого контракта с нашей фирмой у меня никогда не было и что я, хоть убей, представления не имею о третьем или любом другом параграфе.

На следующий день посыльный принес “мои личные вещи и бумаги” прямо в мотель, где я ночевал в те времена. В посылке я обнаружил свою шляпу, письменный прибор, планшетку, кучу разных книг, мою личную переписку и несколько документов. Ни чертежей Фрэнка, ни записей о нем там не было.

Среди документов попадались довольно любопытные. Мой “контракт”, например — его третий параграф позволял нанимателям выставить меня без предупреждения и даже без обычного выходного пособия. Еще интереснее был седьмой параграф. Он был воплощенным свинством, являл собой крайнюю форму порабощения. В течение пяти лет мне запрещалось работать на кого-либо по своей специальности, ибо фирма сохраняла за собой преимущественное право на мои услуги и в любой момент могла призвать меня обратно. Таким образом, мне оставалось с опрокинутой шля, пой в вытянутой руке идти упрашивать Майлза и Белл дать мне работу. Наверное, для этого мне и вернули шляпу.

Пять долгих лет я не имел права заниматься бытовыми приборами без их разрешения. Я предпочел бы перерезать себе горло,

В пачке были копии всех моих патентов, которые я, оказывается передал фирме: все, относящееся к Горничной, Оконному Вилли и кое-что помельче. (Фрэнк, естественно, там не фигурировал — его я еще не патентовал. Позже я узнал, что с ним стало).

Но я никогда не передавал фирме никаких патентов, не давал даже формального разрешения на использование моих изобретений. Зачем? Фирма была моим детищем и в каких-либо патентных отношениях между мною и ею просто не было нужды.

Три последних документа относились к моим акциям (к тем, которые я еще не успел передать Белл). Еще там был чек, а при нем — счет: мне платили за опцион седьмого параграфа, мне выплачивали “жалованье” за все время работы и за три месяца вперед, меня премировали тысячей долларов “за услуги, оказанные фирме”. Последний пункт, наверное, особенно им нравился.

Перебирая эту удивительную коллекцию, я мало-помалу осознавал, как глупо было не глядя подписывать все, что подсовывала Белл. Подлинность моих подписей сомнений не вызывала.

На следующий день я немного оклемался и решил посоветоваться с адвокатом, достаточно ловким и жадным до денег, чтобы взяться за такое дело. Сначала он не хотел со мною связываться, но потом, посмотрев документы и выслушав детали, уселся поудобнее, заложил пальцы за жилетку и принял обычный для их братии кислый вид.

— Дэн, — сказал он, — я дам вам бесплатный совет.

— Слушаю…

— Не затевайте ничего. Вам не за что зацепиться.

— Но вы же говорили…

— Я помню, что я говорил. Да, они обманули вас. Но как вы это докажете? Они могли выманить все ваши акции, выставить вас без цента за душой и все было бы шито-крыто. А вместо этого они выплатили вам жалованье, да еще положили тысячу сверху, чтобы не к чему было придраться. И уволены вы под вполне благовидным предлогом — несогласие с политикой фирмы.

— Но у меня никогда не было никакого контракта! Я сроду никому не передавал свои патенты!

— Но вот же документы. И вы согласны, что эти подписи — ваши. Кто может свидетельствовать в вашу пользу?

Я призадумался. Никто, пожалуй, кроме меня самого. Даже Джек Шмидт не знал, что творится за забором фабрики. Об этом знал только я… и Белл с Майлзом.

— Теперь — о ваших акциях, — продолжал адвокат. — Здесь, пожалуй, мы найдем зацепку. Если вы…

— Во всей истории это — единственная честная операция. Я действительно подарил ей эти акции.

— Да, но почему? Вы сказали, что это был подарок по случаю помолвки, в ожидании свадьбы. И она, принимая его, знала об этом. Вы можете заставить ее или вступить с вами в брак, или вернуть акции. Прецедент мы встречаем в деле Мак-Налти против Родис. Тогда вы вернете себе контроль над фирмой и вышвырнете их за ворота. Можете вы это доказать?

— Черт побери, не хочу я на ней жениться. Она мне больше не нужна.

— Дело ваше. Но это — единственная зацепка. Есть у вас свидетели или доказательства того, что, принимая акции, она знала о том, что они дарятся ей как вашей будущей жене?

Я повспоминал. Конечно свидетели у меня были… все та же двоица. Майлз и Белл.

— Теперь вам понятно? Ваше слово, против их слова, а на их стороне еще и куча бумаг. Это значит, что вы не только ничего не получите, но к тому же рискуете угодить в психушку с диагнозом: навязчивая идея. Мой вам совет — начинайте работать в другой области или… попытайтесь оспорить некоторые параграфы вашего контракта. Рад вам сообщить, что составлен он небезупречно. Но не пробуйте обвинять их в заговоре. Они выиграют дело, да еще и отберут у вас остальные акции за судебные издержки.

Я так и сделал. В подвале дома, где размещалась адвокатская контора я отыскал бар. Я осел там и заказал кучу выпивки.

Мне хватило времени припомнить все это, пока я добирался к Майлзу. Когда фирма начала приносить прибыль, он арендовал в Сан-Фернандо чудесный коттеджик и перебрался туда вместе с Рикки, предпочитая каждый день ездить на фабрику через пустыню, нежели все время изнывать от убийственной мохавской жары. Я с удовлетворением вспомнил, что Рикки сейчас далеко, в скаутском лагере, на Большом Медвежьем озере. Мне бы не хотелось, чтобы она видела, как я разбираюсь с ее отчимом.

Проезжая через туннель, я задумался. Что делать с сертификатом? Наконец, я решил оставить его где-нибудь, а уж потом — встретиться с Майлзом. Не то, чтобы я ожидал драки или чего-нибудь в этом роде (если, конечно, сам не начну ее), но мысль была хороша. Я теперь был словно кот, которому однажды прищемили в дверях хвост, то есть неизменно осторожным.

Оставить документы в машине? Но если уж мне самому может грозить насилие, то машину и подавно ничего не стоит угнать, хотя бы и на буксире.

Можно было послать их по почте на свое имя. Корреспонденцию я получал на Главном Почтамте, ибо менял гостиницу всякий раз, как там обнаруживали, что со мной живет Пит.

Мне подумалось, что можно послать их кому-нибудь из надежных людей.

Но таких было немного.

Наконец, я вспомнил, кому можно верить.

Рикки.

Казалось бы, глупо доверяться женщине после того, как Белл обманула меня. Но Рикки — это же совсем другое дело. Я знал ее полжизни (ее жизни, конечно) и если только человеческое существо может быть абсолютно честным, так это именно Рикки… и Пит был того же мнения. Кроме того, Рикки была физически не способна превратно истолковать мужской здравый смысл. Она была девчонкой только в том, что касалось ее лица, но даже не фигурой.

Выехав из туннеля, я свернул к аптеке, где разжился марками, двумя конвертами, большим и маленьким, и парой листов почтовой бумаги. Я написал:

“Дорогая Рикки-Тикки-Тави,[13]

Я надеюсь вскоре увидеть тебя, но тем не менее прошу сохранить для меня то, что лежит в маленьком конверте. Пусть это будет нашей тайной”.

Тут я задумался. Черт возьми, если со мною что-нибудь случится… автокатастрофа или еще что-то в этом роде. Рикки, получив это, будет винить во всем Майлза и Белл. Ну и пусть. Вдруг я понял, что уже принял решение не ложиться в анабиоз. Лекция, которую прочел мне док и несколько часов трезвых размышлений — вот все, что мне было нужно. Я решил остаться и бороться, а сертификат станет главным моим оружим. Он позволял мне ревизовать все документы фирмы, давал мне право совать нос во все дела. Если они снова попытаются не пустить меня на фабрику, я вернусь с адвокатом, помощником шерифа и постановлением суда.

За одно это я смогу потащить их в суд. Возможно, я проиграю процесс, но вони будет вполне достаточно, чтобы “Мэнникс” отступилась от фирмы.

А может не стоит отсылать сертификат Рикки?

Нет, пусть он будет у нее на всякий случай. Рикки да Пит — вот и вся моя “семья”. И я продолжал писать.

“Если через год от меня не будет никаких вестей или если ты узнаешь, что со мною что-то случилось, позаботься о Пите, если сможешь его отыскать, и, не говоря никому ни слова, бери маленький конверт, неси в ближайшее отделение Американского Банка и вели кому-нибудь из служащих вскрыть его.

Люблю, целую

Дядя Дэнни”.

На другом листе я написал:

“3 декабря 1970 года

Лос-Анджелес, Калифорния

Все свои наличные деньги до последнего доллара и прочие сбережения, включая акции (тут я перечислил номера), я перевожу в Американский Банк с тем, чтобы они были сохранены и переданы Фридерике Вирджинии Джентри в день ее совершеннолетия.

Дэниэл Бун Дэвис”.

Все это я писал прямо на прилавке аптеки, а в ухо мне орал динамик. Получилось четко и недвусмысленно. Я мог быть уверен, что Рикки получит все мои деньги, если со мною что-нибудь случится, и что ни Майлз, ни Белл не смогут их отнять.

Если все обойдется, я при первой же встрече попрошу ее вернуть мне конверт. Я не стал делать на сертификате передаточную надпись, мое “завещание” и без того было достаточно ясным.

И сертификат и “завещание” я вложил в маленький конверт, а его вместе с письмом для Рикки засунул в большой. Потом надписал адрес лагеря, наклеил марку и бросил в ящик у входа в аптеку. Все это заняло минут сорок. Забравшись в машину, я заметно повеселел… и не только оттого, что обезопасил свои сбережения, но и потому, что разобрался, наконец, в своих проблемах.

Не то, чтобы совсем разобрался, но, по крайней мере, решил смотреть им в лицо, а не убегать, не играть в Рипа ван Винкля[14]… надеясь, что все утрясется само собой. Конечно же, я хотел увидеть Двухтысячный год и обязательно увижу его… когда мне будет шестьдесят. Надеюсь, я и тогда еще буду свистеть вслед красоткам. Не стоит торопиться, перескакивать в следующее столетие в анабиозной камере. Это ненормально — видеть результат, не увидев Действия. До тех пор у меня было целых тридцать лет и я надеялся прожить их так, чтобы в двухтысячном году можно было оглянуться назад с удовлетворением.

Сначала я намеревался дать бой Майлзу и Белл. Может, я и проиграю, но неприятностей им натворю. Так мой Пит, приходя порой домой изодранным в клочья, все же торжествующе выл, словно говоря: “Посмотрели бы вы на моего врага!”.

От встречи с Майлзом я не ждал особых результатов. Это будет так сказать, официальным объявлением войны. Во всяком случае, спать Майлзу сегодня не придется… а он может, если захочет, разбудить и Белл.

III

Подъезжая к майлзову дому я уже весело насвистывал. Меня больше не беспокоила драгоценная парочка — мои бывшие компаньоны. Кроме того, на последних пятнадцати милях я придумал два новых прибора, и каждый из них мог меня озолотить. Во-первых — чертежная машина, наподобие пишущей. Несомненно, ей будет рад каждый из пятидесяти тысяч инженеров, иже еси в Соединенных Штатах. Дни и ночи они горбятся над ненавистными досками: от этого у них портятся и зрение и характер. И не то, чтобы они не любили проектировать — просто эта работа трудна чисто физически.

Моя штуковина позволит вас восседать в удобном мягком кресле, перебирая клавиши, а уж машина сработает чертеж на кульмане. Нажимаете клавиш — и на ватмане появляется горизонтальная линия, нажимаете другой — и повязываете ее с вертикальной, нажимаете его несколько раз — и перед вами частокол или что угодно еще.

В порядке бреда: нет ничего невозможного в том, чтобы за отдельную плату добавить еще один кульман — это позволит архитектору проектировать в изометрии (единственно путный способ проектирования) или в перспективе, даже не глядя на чертеж. А почему бы не заставить машину снимать планы этажей и разрезы прямо с изометрии?

Главная прелесть такого прибора в том, что его почти целиком можно собирать из стандартных деталей, которых полно в универмагах и радиомагазинах. Исключая панель управления, конечно, хотя я был уверен, что вместо нее можно приспособить обыкновенную пишущую машинку, заменив литеры и обозначения на клавишах. На создание простейшей модели хватило бы месяца. И еще полтора, чтобы довести модель до кондиции.

Попутно с этим, меня осенила совершенно восхитительная идея. А именно — как угробить бедного старого Фрэнка. Я знал его, как никто другой, даже если бы этот другой изучал его год кряду. Он был задуман как помощник по хозяйству и все думали о нем только в этом качестве. У него были ограничения, были недочеты, не отраженные в моих записях. Для новой задумки мне снова нужны были лампы Форзена и здесь Майлз не мог мне помешать — их свободно продавали всякому, кто захочет их купить.

Чертежная машина подождет; мне загорелось создать автомат с неограниченными возможностями, который делал бы абсолютно все, что делает человек.

Нет, я все-таки построю сперва чертежную машину, а уж потом, с ее помощью, начну проектировать Пита-Протея.

— Как тебе это понравится, Пит? Твоим именем я хочу назвать первого настоящего робота.

— Мррр?

— Не возбухай. Это большая честь.

Имея за плечами опыт создания Фрэнка я мог спроектировать Пита быстро и, если использовать чертежную машину, чисто. Он будет убийцей, демоном-пожирателем. Он вышибет Фрэнка с рынка, прежде, чем тот поступит в продажу. Он разорит Майлза и Белл, и они приползут ко мне на коленях, умоляя вернуться. Кто же режет гусыню, несущую золотые яйца?

В окнах у Майлза горел свет. Неподалеку стоял автомобиль. Я поставил свою машину впереди него и сказал Питу:

— Тебе лучше остаться здесь. Если кто-нибудь попробует угнать машину, стреляй после третьего предупреждения.

— Нооооу![15]

— Если хочешь идти со мной, полезай в саквояж.

— Блеррр?

— Не спорь. Или ты остаешься в машине, или лезешь в саквояж.

Пит прыгнул в саквояж.

Майлз впустил меня в дом. От рукопожатий мы воздержались. Он провел меня в одну из комнат, предложил стул.

Белл была тут как тут. Не то, чтобы я ожидал ее увидеть, однако нимало не удивился. Я смотрел на нее и усмехался.

— Какая чудесная встреча! Неужели ты приехала из Мохаве, только для того, чтобы поболтать со старым Дэном?

Я бываю ужасно галантным, когда захочу. Белл нахмурилась.

— Не паясничай, Дэн. Говори, с чем пришел, если у тебя есть, что сказать и проваливай.

— Не торопи меня. Я пришел поговорить с моим бывшим компаньоном… и моей бывшей невестой. Насчет бывшего моего бизнеса.

— Постой, Дэн, — примирительно сказал Майлз. — Не становись в позу. Мы это сделали для твоей же пользы… и ты, если захочешь, можешь вернуться в любой момент. Я буду рад заполучить тебя обратно.

— Для моей же пользы, вот как? Что-то в этом роде говору конокраду перед тем, как повесить. А что скажет Белл? Могу ч вернуться?

Она закусила губу, потом ответила:

— Конечно, если так говорит Майлз.

— Как это мило. Совсем недавно ты пела по-другому: “Конечно, если так говорит Дэн”. Но все меняется. Такова уж жизнь. Не вернусь я к вам, не бойся. Слово чести. Я пришел узнать кое-что.

Майлз и Белл переглянулись.

— Что? — спросила она.

— Ну, для начала — кто из вас придумал это мошенничество? Или оба вместе, на пару?

— Это нехорошее слово, Дэн, — медленно проговорил Майлз. — Оно мне не нравится.

— О, простите меня, но я предпочитаю быть искренним. Если уж слово нехорошее, то действие в десять раз гаже. Я имею в виду подделку контракта и фальсификацию передаточных подписей на патентах — это серьезные преступления, Майлз, они подлежат юрисдикции Федерального Суда. Думаю, скоро ты увидишь небо в крупную клетку. Вот только не знаю, надолго ли. Ну, ничего, в ФБР меня просветят на этот счет. Завтра, — добавил я, заметив его испуг.

— Дэн, неужели ты настолько глуп, чтобы поднимать бучу вокруг этого?

— Бучу? Да я ударю на вас со всех сторон, по всем статьям, гражданским и уголовным. Вам ох как тошно придется… если вы не согласитесь сделать кое-что. Я ведь еще не сказал о третьем вашем преступлении — кража моих записей и чертежей Фрэнка… а также, действующей модели… Или вы готовы уплатить мне за детали, если я представлю опись?

— Кража? Какой вздор! — огрызнулась Белл. — Ты работал на фирму.

— Да ну? Я делал его по ночам. И я никогда не был служащим фирмы, вы оба отлично это знаете. Я выписывал детали, покрывая издержки за счет причитающихся мне дивидендов. А что скажет “Мэнникс”, когда я обвиню вас перед судом в преступном сговоре? Неужели они купят Горничную, Вилли и Фрэнка, если узнают, что они никогда не принадлежали фирме, а были украдены у меня?

— Чепуха, — зловеще повторила Белл. — Ты работал на фирму. У тебя был контракт.

Я откинулся на стул и рассмеялся.

— Слушайте, ребятки, придержите-ка вы этот треп до суда. Здесь же нет никого, кроме нас, цыпляточки. Единственное, что я хочу знать — кто это выдумал? Я знаю, как это делалось. Белл приносила бумаги мне на подпись и если нужно было подписать более одной копии, она подкладывала их к первой. Ради моего удобства, разумеется, ты же всегда была образцовой секретаршей. Таким образом я видел только то место, где должна быть моя подпись. Теперь я понял, что ты, шутки ради, подкалывала к первому экземпляру другие документы. Итак, я знаю, что ты единственная, кто мог бы провернуть эту аферу. Майлз не мог — он даже не умеет прилично печатать на машинке. Но кто сочинил эти бумаги? Ты? Не думаю… для этого надо быть юристом, а ты никогда не говорила о своем юридическом образовании. Могла ли простая секретарша так ловко составить контракт? Или это сделал адвокат? Я имею в виду тебя, Майлз.

У Майлза погасла сигара. Он достал ее изо рта, осмотрел и только тогда осторожно ответил:

— Дэн, дружище, если ты думаешь, что сможешь заставить нас признать все это, то ты просто сумасшедший.

— А, бросьте, мы здесь одни. Так или иначе, вы оба виновны. Хотел бы я думать, что вы решились на это в момент временного помрачения ума. Но я знаю, что это не так. Если у Белл нет диплома юриста, то налицо преступный сговор между вами. Это значит, что ты, Майлз, писал эти документы, а она перепечатывала и подсовывала мне на подпись. Так?

— Не отвечай ему, Майлз.

— Конечно, не буду, — согласился он. — У него в саквояже может лежать магнитофон.

— Хорошо бы, — согласился я. — Но сейчас у меня нет ничего такого.

Я расстегнул саквояж — Пит высунул голову.

— Ты все запомнил, Пит? Припомните-ка, что вы тут наговорили, ребята. У Пита память, как у слона. Нет, я не записывал наш разговор. Я все тот же старый добрый Дэн Дэвис, крепкий задним умом. Действую прямо, доверяю друзьям… и вам двоим тоже. Так как же насчет Белл? Она юрист? Или вы вступили в злонамеренный сговор и теперь обворовываете меня, стараясь, чтобы это выглядело законно?

— Майлз, — прервала меня Белл, — с его талантами ничего не стоит сделать магнитофон размером с сигаретную пачку. Он может быть не в саквояже, а в кармане.

— Чудесная идея, Белл. В следующий раз я так и сделаю.

— Я учел это, дорогая, — ответил Майлз, — а вот ты говоришь слишком рискованно. Следи — за язычком.

Белл в ответ что-то буркнула.

— Что, уже ссоритесь? — я поднял брови. — Воры чего-то не поделили?

Майлз явно начал подаваться и это мне нравилось.

— Выбирай выражения, Дэн… — ответил он, — если тебе здоровье дорого.

— Тише-тише! Я моложе тебя и совсем недавно прошел переподготовку по дзю-до. Ты ведь не привык драться. Скорее уж подсунешь мне очередную фальшивку. Я сказал “воры” и именно это я имел в виду. Вы оба — воры и лжецы. — Тут я повернулся к Белл. — Отец учил меня никогда не называть леди лгуньей, но ведь ты не леди. Ты лгунья… и воровка… и побродяжка.

Белл покраснела. Красавица исчезла, осталась хищная тварь.

— Майлз, — рявкнула она, — если ты собираешься спокойно сидеть и позволять ему…

— Успокойся, — приказал Майлз. — Он нарочно хамит; думает, что мы под запал наболтаем лишнего. И судя по тебе, это ему удается. Сиди и помалкивай.

Белл захлопнулась, лицо ее окаменело. Майлз повернулся ко мне.

— Дэн, я человек практичный. Надеюсь, что с этим согласен. Я пытался объяснить тебе наши резоны, прежде чем ты покинешь фирму. Я хотел, чтобы ты понял неизбежность этого и спокойно принял ее.

— Спокойно позволить себя изнасиловать, это ты имеешь в виду?

— Называй это как хочешь. Я хочу решить дело миром. Как юрист я знаю, что любое дело лучше решать без суда. Если это возможно. Ты говорил, что согласишься на это при определенных условиях. Назови эти условия и мы, возможно, договоримся.

— Так-то лучше. К этому я и веду. Сам ты их выполнить не сможешь, но помочь уладить дело вполне тебе по силам. Это просто. Заставь вернуть Белл мне акции, которые я подарил ей в день помолвки.

— Нет! — отрезала Белл.

— Помалкивай, говорю тебе, — ответил ей Майлз.

— Почему же нет, моя бывшая дорогая, — обратился я к Белл. — Я посоветовался по этому вопросу с адвокатом. Ты не только морально, но и юридически обязана вернуть их мне, ибо они были даны тебе в ожидании определенных событий, а именно — женитьба. Это было не “бескорыстное даяние”, как я предполагал, а “передача ценностей в ожидании договоренного события”, каковое так и не исполнилось. Ты так и не соизволила выйти за меня. Итак, ты отказываешься вернуть акции? Может быть, ты передумала и собираешься за меня замуж?

Она ответила, где и в каком виде наблюдала она нашу свадьбу.

— Белл, — сказал Майлз скучным голосом, — ты только хуже делаешь. Как ты не поймешь, что он старается вывести нас из себя. — Он повернулся ко мне. — Дэн, если ты приехал только ради этого, можешь отчаливать. Я допускаю, что если бы обстоятельства, на которые ты голословно ссылаешься, имели место в действительности, ты мог бы начать процесс. Но их не было. Ты просто передал Белл акции в погашение задолженности по зарплате.

— Вот как? Что же это за задолженность? И где счет?

— В нем не было нужды. Она получила акции за сверхурочную работу для фирмы.

— Вот это мило! Майлз, старина, если все было именно так, если она работала на фирму, а не на меня лично, то и ты должен уплатить ей столько же. Ведь доходы-то мы делили пополам, несмотря на то, что у меня был контрольный пакет акций… как мне думалось. Или ты скажешь, что передал ей акции на такую же сумму?

Они переглянулись, а у меня зародилось дикое подозрение.

— Может быть, ты так и сделал! Держу пари, она сама подкинула тебе эту идею. Ведь так? Но если даже ты сделал это, даты покажут, что я передал ей акции в тот день, когда в “Дезерт Геральд” появилось сообщение о нашей помолвке… а ты — когда она обманывала меня, когда вы на пару вставляли мне палки в колеса. Ведь такие даты регистрируются у нотариуса.

Наконец-то, наконец-то я их прижал! Тут мне пришло на ум одно обстоятельство, которое они наверняка не смогли бы объяснить, да и я тоже… и тут же меня осенила еще одна дикая мысль. Дикая? Нет, скорее логичная.

— А может быть, ты просто был обязан передать акции Белл. Сколько всего у нее акций? Может быть, ты дал ей больше… и больше получил? — тут я запнулся. — Странно, что Белл приехала сюда раньше меня… а ведь она терпеть не может ездить через пустыню. Неужели она приехала только ради разговора со мной? А может быть, она и не уезжала отсюда? Вы любовники? Или я должен сказать “близки”? Или… вы уже женаты. — Я помолчал. — Держу пари, что так оно и есть. Ты же деловой человек, Майлз, не то, что я. Ставлю всю мою одежку — ты ни за что и никогда не дал бы ей ни цента за одно обещание выйти замуж. Но ты мог передать их в качестве свадебного подарка и таким образом вы вдвоем получили контрольный пакет. Не торопитесь отвечать; завтра я начну искать факты против вас и до всего докопаюсь.

Они снова переглянулись.

— Не трать время зря, — сказал Майлз. — Знакомься — миссис Джентри.

— Вот значит как? Поздравляю вас обоих. Вы стоите друг друга. Но вернемся к моим акциям. Поскольку миссис Джентри не может выйти за меня…

— Не глупи, Дэн. Я уже разбил эту твою смехотворную версию Я перевел часть своих акций на ее имя сразу же вслед за тобой. И по той же причине — за услуги, оказанные фирме. “Все зарегистрировано”, как ты выразился. Мы с Белл поженились неделю назад, а передача совершилась значительно раньше. Можешь проверить. Тебе не удастся связать эти факты. Она получила акции от нас обоих за важные услуги, оказанные фирме. А после того, как ты ее обманул, после того, как ты покинул фирму, мы поженились.

Это меня осадило. Я никогда не умел лгать так непринужденно, как Майлз. Но была здесь какая-то зацепка, я чувствовал — им есть, что скрывать.

— Когда и где вы поженились?

— В Санта-Барбара, в прошлый четверг, хотя это совсем не твое дело.

— Может быть, и мое. А когда были переданы акции?

— Точно не помню. Полюбопытствуй, если хочешь.

Черт побери, вполне возможно, что здесь все чисто. Майлз не любил оставлять следов.

— Кое-что меня озадачивает Майлз. Если бы я писал детективы, то поручился бы, что вы поженились гораздо раньше. Может быть, в Юме? Или в Лас-Вегасе? Или в Рино, когда ездили туда по поводу рекламаций?[16] А что получится, если сопоставить даты вашей свадьбы, передачи твоих акций и передачи моих патентов? А?

Майлз был невозмутим. На Белл он даже не смотрел. А посмотреть стоило: она выглядела так, словно ее только что стукнули из-за угла в темноте. Мне показалось, что я на верном пути, и я решил продолжать в том же духе.

— Дэн, — спокойно сказал Майлз, — я долго терпел, старался уладить все миром. Ты достаточно оскорбил меня. По-моему, тебе самое время уйти. А то я взбешусь и вышвырну тебя вместе с твоим блохастым котом!

— Ого! — ответил я. — Наконец-то ты заговорил как настоящий мужчина. Только не называй Пита блохастым. Он не хуже нас понимает английский и вполне способен выцарапать тебе глаза. Ладно, бывший друг, я уйду… но сначала произнесу заключительную речь, очень короткую. Вероятно, это будет последнее, что я вам скажу. Идет?

Майлз жестом успокоил Белл, не глядя на нее.

— Валяй. Только короче.

— Майлз, мне надо поговорить с тобой, — встряла Белл.

— Подожди. Сиди тихо.

Я повернулся к Белл.

— Ты, наверное, не захочешь слушать. Я думаю, тебе лучше уйти.

Разумеется, она не двинулась с места. Этого мне и надо было. Я повернулся к Майлзу.

— Майлз, я уже не сержусь на тебя. Мужчина ради женщины, даже ради воровки, пойдет на все. Если уж ни Самсон, ни Марк Антоний не устояли, то чего уж требовать от тебя. По справедливости, мне бы не ругать, а благодарить тебя надо. Я кое-что угадал и теперь жалею тебя. — Тут я взглянул на Белл. — Ты взял ее себе, вот и разбирайся с ней сам… Эта история обошлась мне в некоторую сумму, не считая полпинты испорченной крови. А во что она обойдется тебе? Сейчас она обманула меня, она даже вышла за тебя замуж, старый друг, чтобы обмануть меня… но далек ли тот день, когда она в своей обычной ласковой манере начнет и тебя обманывать? Через неделю? Через месяц? Или она протерпит целый год? Но рано или поздно она сделает это; так собака возвращается к своей рвоте…

— Майлз! — взвизгнула Белл.

— Уходи! — с угрозой в голосе сказал Майлз и я знал, что он не шутит.

Я поднялся.

— Я как раз собирался уходить. Мне тебя жаль, старина. Мы оба в самом начале сделали одну ошибку и ты виноват не более, чем я. Но расплевываться придется тебе одному. И это тем более обидно, что мы… просто снаивничали.

Им овладело любопытство.

— Что ты имеешь в виду?

— Нам бы с тобой следовало удивиться, чего это ради такая изящная, такая красивая и умелая, такая со всех сторон прелестная женщина согласилась на жалованье секретаря-машинистки. Если бы мы взяли у нее отпечатки пальцев, как это принято в больших фирмах, мы бы ее не приняли… и до сих пор были бы компаньонами.

Наконец-то! Майлз подозрительно глянул на свою жену. Нельзя сказать, что она выглядела, как крыса, загнанная в угол, — крысы не бывают такими красивыми. Но этого мне было мало, я решил развить успех.

— Ну что, Белл? — сказал я, подходя к столику. — Если я возьму твой стакан и попрошу проверить твои пальчики, что всплывет? Фотографии во всех почтовых отделениях? Шантаж? Или двоемужество? Или брачные аферы с корыстными целями? Действителен ли твой брак с Майлзом?

Я нагнулся и взял стакан. Белл вырвала его из моих рук.

Майлз меня окликнул.

И тут я ошибся. Глупо было идти в клетку к хищникам без оружия, но еще глупее было забыть основное правило дрессировщиков — никогда не поворачиваться к зверям спиной. Майлз крикнул, я повернулся к нему, Белл достала что-то из сумочки… быстрее, чем я достал бы сигарету.

И я почувствовал укол.

Помню, колени мои ослабли, ковер стал надвигаться на меня. Я падал, удивляясь, что Белл способна на такое в отношении меня. Падая на пол, я все еще верил ей.

IV

Сознания я не терял. Закружилась голова, все поплыло, как после укола морфия, только эта штука действовала куда быстрее. Майлз что-то крикнул Белл и обхватил меня поперек груди. Ноги были ватными; он подтащил меня к креслу и позволил моему телу грохнуться в него. Потом головокруженье прошло.

Сознание было ясным, но тело словно онемело. Теперь я знаю, что она мне кольнула — наркотик “зомби”. Дядя Сэм применяет его, промывая кому-то мозги. Насколько я помню, официально он никогда не использовался для допросов, хотя ходили слухи, что кое-где его применяли, нелегально, но эффективно. Кажется, его применяли и психиатры, но только с санкции суда.

Бог знает, где Белл его раздобыла. И бог знает, на ком еще она испробовала это зелье.

Правда, тогда я был не в силах удивляться. Я лежал в кресле, как баклажан на грядке, все слышал, но видел только то, что находилось прямо передо мною. Я не смог бы шевельнуться, даже если бы передо мною прогуливалась леди Годива.[17]

Говорить я тоже не мог.

Тут из саквояжа выбрался Пит и подбежал ко мне, вопрошая в чем дело. Я не отвечал и он начал теребить мою штанину, требуя объяснений. Я продолжал молчать. Тогда Пит забрался ко мне на колени, положил передние лапы мне на грудь и заглянул в глаза, желая немедленно и без отговорок узнать, что со мною сталось.

Я все молчал и тогда он начал выть. Это заставило Майлза и Белл обратить на него внимание.

— Что ты наделала! — зло сказал Майлз. — Ты в своем уме?

— Не нервничай, толстячок, — отвечала Белл. — Мы рассчитаемся с ним раз и навсегда.

— Что? Если ты думаешь, что я стану соучастником убийства…

— Успокойся! Его, конечно, следовало бы убить… но у тебя на то не хватит мужества. К счастью, в этом нет нужды. Все сделает препарат.

— Что ты имеешь в виду?

— Он теперь наш, душой и телом; будем делать все, что я ему скажу — И не доставит нам никаких хлопот.

— Но… боже мой, Белл, ты же не сможешь накачивать его этой дрянью вечно. Однажды он очнется и…

— Брось рассуждать как адвокат. Я знаю, на что способен препарат, а ты — нет. Очнувшись, он будет делать все, что я скажу. Я прикажу ему не возбуждать против нас дела, и он не станет возбуждать дела. Велю не совать свой нос в наши дела и он оставит нас в покое. Велю уехать в Тимбукту — он так и сделает. Скажу, чтобы забыл, что с ним здесь случилось — забудет… но сделает все, что я прикажу ему перед этим.

Я слушал все это так, словно разговор шел не обо мне. Если бы вдруг закричали, что дом горит, я бы и к этому отнесся так же.

— Я не верю, — сказал Майлз.

— Не веришь? — она странно взглянула на него. — А следовало бы.

— А? Что ты имеешь в виду?

— Не заводись. Препарат уже действует, толстячок. И первое, что мы должны сделать…

И тут Пит завыл. Такое не каждый день услышишь. Можно прожить всю жизнь и не услышать, как воет кот. Это совсем не тот вой, который коты издают перед дракой. Как бы ни был обижен кот, он никогда так не взвоет. Этот вопль можно услышать только тогда, когда кот оценивает обстановку как совершенно невыносимую, но сделать ничего не может.

Такого воя не может вынести никто: вопль скребет по нервам, изнуряет своей непрерывностью.

— Чертов кот! — сказал Майлз. — Надо вышвырнуть его.

— Убей его, — велела Белл.

— Что? Ты слишком решительна, Белл. Дэн носится с этим никчемным животным, как Каин со своей печатью.[18] Давай сунем его обратно. Сюда… — он взял питов саквояж.

— Я убью его, — жестко сказала Белл. — Почти год я хотела Убить проклятую тварь.

Осмотревшись в поисках орудия, она увидела каминную кочергу и схватила ее.

Майлз взял Пита и попытался засунуть в саквояж.

— Попробуем… — начал он.

Но Пит не терпел, когда его лапал кто-нибудь, кроме меня и Рикки. Даже я не посмел бы прикоснуться к нему, когда он вопил — лучше уж играть с гремучей ртутью. Даже если бы он не был так возбужден, он никогда и никому не позволил бы взять себя за загривок.

Он вцепился в майлзову руку и зубами, и когтями. Майлз завопил и выпустил его.

— Стой на месте, Майлз, — завопила Белл и попыталась огреть Пита кочергой.

Ее намерения были достаточно ясны. На ее стороне была сила и она была вооружена. Но оружием своим она владела плохо, а Пит весьма искушен в тактике. Увернувшись, он бросился на Белл и крепко оцарапал ей ноги.

Белл взвизгнула и бросила кочергу.

Я не видел всей картины боя, ибо мог смотреть только перед собой и мне оставалось дожидаться, когда они окажутся в поле моего зрения. Но слышал я все. То они гонялись за котом, то кот за ними. Я слышал грохот стульев, ругательства, вопли.

Я знал, что Пит не позволит захватить себя.

Самое худшее из всего случившегося со мною в эту ночь было, конечно, то, что я не мог ни видеть, ни оценить это величайшее сражение Пита и его величайшую победу. Правда, я все слышал и кое-что видел, но порадоваться его триумфу был не в состоянии.

Сейчас, вспоминая все это, я чувствую волнение, но это совсем не то. Я навсегда лишился радости гораздо большей, чем медовый месяц.

Внезапно ругань и грохот прекратились. Майлз и Белл вернулись в гостиную.

— Кто оставил дверь открытой? — отпыхиваясь спросила Белл.

— Ты сама. Заткнись. Теперь уж ничего не поделаешь.

Майлз раскраснелся. Он пощупал царапины на лице и они ему явно не понравились. Потом он осмотрел свою одежду — пиджак был разорван во всю спину.

— Черта лысого я заткнусь. Есть у тебя револьвер?

— Что?

— Я застрелю этого гнусного кота.

Ей досталось еще больше, чем Майлзу. Пит оцарапал все, что смог достать — ноги, голые руки, плечи. Ясно было, что она не скоро сможет носить снова открытые платья, да и на память кое-что останется. В общем, она выглядела, как дикая кошка после драки со своими соплеменницами.

— Сядь! — сказал Майлз.

Белл ответила ему кратко и, мягко выражаясь, отрицательно.

— Я убью эту тварь, — добавила она.

— Ладно, не садись. Пойди умойся. Потом я перевяжу тебя, а ты — меня. И наплюй на этого кота; мы избавились от него и слава богу.

Белл что-то пробормотала себе под нос, но Майлз ее понял.

— Ты тоже, — ответил он. — Не бесись и послушай меня. Предположим, у меня нашлась бы пушка — я не говорю, что она у меня есть. Что бы ты сделала? Вышла бы на улицу и подняла бы пальбу. Не знаю, убьешь ты кота или нет, но вот полиция непременно будет здесь минут через десять и нам придется отвечать на разные щекотливые вопросы. Что бы ты сказала насчет него? — он ткнул пальцем в моем направлении. — А если ты высунешься на улицу без оружия, этот зверь вполне может убить тебя. — Он нахмурился. — Следовало бы издать закон, запрещающий держать таких тварей. Этот кот представляет общественную опасность. Ты только послушай.

Снаружи доносились вопли Пита. Он бегал вокруг дома и выл, призывая своих врагов надеть доспехи и выйти на честный бой.

Белл, вздрагивая, прислушивалась.

— Не бойся, сюда ему не забраться. Я исправил твой просчет и закрыл дверь.

— Это не я оставила ее открытой!

— Брось, это твоя привычка.

Майлз обошел все комнаты, проверяя задвижки на окнах, потом пропал куда-то, а следом за ним и Белл. Пит продолжал завывать, изредка прерываясь. Я не знаю, долго ли они отсутствовали — время перестало для меня существовать.

Белл вернулась первой. Ее косметика и прическа были безупречны, она надела платье с высоким воротом и длинными рукавами, сменила порванные чулки. Кроме нескольких царапин на лице, ничто не напоминало о недавнем сражении. Грим сотворил чудо: при других обстоятельствах я бы снова влюбился в нее.

Она подошла ко мне и велела встать, что я и сделал. Быстро и умело она обыскала меня, не позабыв проверить карман рубашки и правый грудной карман пиджака, которого у большинства костюмов не бывает. Улов был небольшой: бумажник с небольшой суммой наличными, идентификационная карточка, водительские права, ключи, мелочь, носовой антисмоговый ингалятор, всякий мелкий хлам и конверт с чеком, который она же и отправила. Она повертела чек, прочла передаточную надпись и озадаченно глянула на меня.

— Что это такое, Дэн? Ты застраховался?

— Нет.

Совсем не ответить я не мог, и такой мой ответ был, пожалуй, Наилучшим.

Она нахмурилась и положила конверт в общую кучу. Потом посмотрела на питов саквояж и, должно быть, вспомнила о клапане, который я использовал вместо портфеля. Она взяла саквояж и открыла клапан.

Там она, естественно, обнаружила комплект документов, выданный мне в Компании Взаимного Страхования. Присев, она начала их читать, а я, словно манекен, стоял там, где меня поставили.

Вскоре появился Майлз. На нем был халат, домашние шлепанцы и преизрядное количество марли с пластырем. Выглядел он как заштатный боксер среднего веса после состязания с чемпионом-тяжеловесом. Лысину его украшало нечто вроде марлевого тюрбана; неприкрытой осталась только самая макушка — ее Пит, очевидно, не смог достать.

Белл быстро глянула на Майлза, приложила палец к губам и указала на кипу бумаг. Майлз присел и тоже начал читать. Вскоре он догнал ее и последнюю бумагу они читали уже вместе.

— Это меняет дело, — сказала она.

— Ничуть. Документы действительны на четвертое декабря, то есть на завтра. Куда же мы его денем? Завтра утром его начнут разыскивать, — ответил Майлз, посмотрев на часы.

— Майлз, в критических ситуациях ты сущий цыпленок. Это возможность, может быть, лучшая из всего, что мы могли бы придумать.

— Что ты имеешь в виду?

— Он же наркотизирован. Я вкатила ему лошадиную дозу “зомби” и теперь он сделает все, что нам угодно. Пусть он делает, что намеревался, пусть себе ложится в анабиоз. А он так и сделает, если ему приказать. Ты знаешь что-нибудь о гипнозе?

— Не так уж много.

— А в чем ты вообще разбираешься, кроме законов, толстячок? Любознательности у тебя ни на грош. Есть такая штука — постгипнотическое внушение. Оно может быть противно всей его натуре, но сопротивляться ему он не сможет, если не попадет в руки психиатра. Хороший специалист, конечно, поймет в чем дело. Тогда внушение будет снято, Дэн окажется независим от моих команд и натворит кучу неприятностей.

— Черт побери, ты же говорила, что препарат надежен.

— Боже мой, Майлз, рискни хоть раз в жизни. Мы можем выиграть. Дай мне подумать. — Она помолчала. — Проще и безопаснее было бы отпустить его на все четыре стороны. С этой дрянью в крови он сделает все, что мы скажем. Если он сломает шею — мы ни при чем и риска никакого. Мы можем протрезвить его и вывести отсюда… или вывести отсюда, а потом протрезвить и пусть себе ложится в анабиоз. — Она повернулась ко мне. — Дэн, когда ты собираешься ложиться в анабиоз?

— Я не собираюсь.

— Как? А это что такое? — она показала на бумаги.

— Документы для анабиоза. Договор с Компанией Взаимного Страхования.

— Он бредит, — сказал Майлз.

— Ммм… не совсем. Я забыла, что наркотизированные не могут размышлять. Они слышат, говорят, могут отвечать на вопросы… важно лишь правильно поставить вопрос. А размышлять они не могут.

Она подошла ко мне и заглянула прямо в глаза.

— Дэн, я хочу, чтобы ты рассказал мне все об этом договоре. Начни с самого начала и расскажи все по порядку. Ты же лишь сегодня подписал эти документы, а теперь говоришь, что не собираешься ложиться в анабиоз. Расскажи мне все, я хочу знать, почему ты решился на это и почему передумал.

Я рассказал ей все, ответил на все вопросы. Это заняло много времени, но зато я рассказал все по порядку и в деталях, что от меня и требовалось.

— Итак, ты сел в машину и раздумал ложиться в анабиоз? Вместо этого ты решил наделать нам неприятностей?

— Да.

Я собирался рассказать, как я сел в машину, что сказал Питу и что он мне ответил, как я остановился у аптеки и распорядился своими акциями, как подъехал к дому Майлза и как Пит не захотел сидеть в машине… но она прервала меня:

— Ты снова изменил свое решение и снова собираешься лечь в анабиоз. Ни за какие блага мира ты не откажешься теперь от анабиоза. Понял? Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь лечь в анабиоз. Я хочу…

Тут я прервался. Дело в том, что уже более часа я стоял, как флагшток, не двигая ни единым мускулом — ведь никто не приказывал мне шевелиться. Я начал медленно, но верно валиться на Белл.

— Сядь! — язвительно сказала она, отскакивая в сторону. Я сел.

Белл обернулась к Майлзу.

— Вот видишь. Я еще поработаю над ним, пока не буду уверена, Что он созрел.

— Он сказал, что доктор будет ждать его в полдень, — сказал Майлз, взглянув на часы.

— Времени хватит. А для верности мы сами сведем его туда, как раз… О, черт!

— В чем дело?

— Времени слишком мало. Я вкатила ему лошадиную дозу, хотела его совсем обезопасить. К полудню он будет в норме для кого угодно, но не для врача.

— Может быть, осмотр будет поверхностным. Вот же протокол обследования.

— Ты же слышал, что док велел ему не пить. Он обязательно проверит рефлексы, осмотрит зрачки — словом, сделает все то, что нас никоим образом не устраивает. Мы не сможем помешать ему, Майлз, этот номер не пройдет.

— А может быть, на следующий день? Сошлемся на непредвиденную задержку…

— Замолчи, дай мне подумать.

Она снова взялась за бумаги, предоставив меня самому себе. Потом вышла в другую комнату, вернулась с лупой, какую применяют ювелиры, вставила в глаз вроде монокля, и продолжала изучать документы. Майлз спросил, что она делает, но Белл только отмахнулась от него.

Вскоре она отложила лупу и сказала:

— Слава богу, они пользуются обычными бланками. Толстячок, дай-ка мне телефонную книгу.

— Зачем?

— Давай, давай. Меня интересует точное название фирмы. Я и так знаю, но хочу быть уверенной.

Майлз, ворча, принес справочник. Белл полистала его.

— Точно. “Главная Страховая Компания Калифорнии”. И места на бланке достаточно. Это могла быть и “Главная” и “Моторз” В “Моторз” у меня связей нет, да я и не уверена, что они занимаются анабиозом. Скорее всего, они страхуют только автомобили. — Он оторвалась от бумаг. — Собирайся, толстячок, и немедленно поезжай к нам на фабрику.

— Что-о?

— Может быть, ты знаешь другой способ добыть среди ночи машинку с таким же шрифтом? Нет? Тогда собирайся и поезжай, а я тем временем кое-куда позвоню.

Майлз нахмурился.

— Белл, я кажется, понял, что ты затеяла. Это безумие. Это дьявольски опасно.

— Совершенно верно, — рассмеялась Белл. — Я же говорила тебе, что на прежней работе у меня остались кое-какие связи. Ты, наверное, думаешь, что “Мэнникс” — это только “Мэнникс” и ничего больше?

— Ну-у… Не знаю.

— Зато я знаю. Может быть, тебе ведомо, что “Главная” принадлежит “Мэнниксу”?

— Нет, я не знал этого. А что это нам дает?

— Там у меня хорошие связи. Чтобы помочь “Мэнникс Энтерпрайзис” избежать слишком больших налогов, я часто проделывала один фокус… пока хозяин был в отъезде. Мы получим все, что нам нужно, а заодно — избавимся от показаний Дэнни. О “Мэнникс” я знаю все. А сейчас — поторопись и привези машинку, тогда я покажу тебе, что такое артистическая работа. И пришиби заодно этого кота.

Майлз, ворча, ушел, но вскоре вернулся.

— Белл, ты часом не знаешь, где Дэн припарковал свою

— Нет, а что?

— Перед домом ее нет, — сказал он с беспокойством в голосе.

— Ну, он мог оставить ее за углом. Это неважно. Иди и привези машинку. Быстрее!

Он снова ушел. Конечно, я мог бы им сказать, где я припарковал машину, но они меня не спрашивали и я не думал об этом. Я вообще ни о чем не думал.

Белл тоже куда-то ушла и я надолго остался один. Ближе к рассвету вернулся Майлз. Он выглядел изможденным и волок нашу тяжеленную машинку. Потом они снова куда-то сгинули.

Вскоре Белл вернулась и сказала мне:

— Дэн, согласно документам, ты поручил заботу о своих акциях страховой компании. Теперь ты передумал. Ты хочешь подарить их мне.

Я молчал. Она пристально посмотрела мне в глаза.

— Так и только так. Ты хочешь подарить свой пай мне. Ты очень хочешь подарить его мне. Ведь правда?

— Да, я хочу подарить его тебе.

— Вот и хорошо. Ты хочешь подарить его мне. Ты должен подарить его мне. Ты не будешь счастлив, пока не сделаешь этого. Где сейчас твой сертификат? В машине?

— Нет.

— А где же он?

— Я послал его по почте.

— Что?! — взвизгнула она. — Когда ты его отослал? Кому? Зачем ты сделал это? — Если бы свой второй вопрос она задала последним, я бы ответил на него, а так я обошелся ответом на последний вопрос.

— Я ассигновал его. Тут вошел Майлз.

— Куда он его девал?

— Он говорит, что послал сертификат по почте… что ассигновал его. Найди его машину и обыщи — может быть все это ему только кажется. Когда он оформлял документы, сертификат был при нем.

— Ассигновал его! — повторил Майлз. — Но кому, боже мой?

— Я спрошу его. Дэн, кому ты ассигновал свой сертификат?

— В “Бэнк оф Америка”.

Больше она ни о чем не спрашивала, а то я был бы вынужден рассказать ей и про Рикки.

Она поникла плечами и вздохнула.

— Гол в наши ворота, толстячок. Можешь забыть об этих акциях. Из банка нам их никак не выцарапать. — Вдруг она подобралась. — Если только в самом деле он отослал сертификат. Если нет, я счищу передаточную надпись так, что комар носа не подточит. А потом он снова ассигнует его… мне.

— Нам, — поправил Майлз.

— Это уже детали. Пойди, найди его машину.

Майлз вскоре вернулся и сообщил:

— Ее нигде нет. Я объехал все улицы и аллеи. Наверное, он приехал на такси.

— Ты же слышал — он приехал на своей машине.

— Может быть, но ее нигде нет. Спроси его, когда и откуда он послал сертификат.

Белл спросила — я рассказал:

— Незадолго до того, как приехать сюда, я опустил его в почтовый ящик на углу Сепульведи и бульвара Вэнчур.

— Ты уверена, что он не лжет?

— В таком состоянии он не может лгать. Забудь об этом, Майлз. Может быть, потом нам удастся доказать, что эта передача не имеет законной силы, потому что он передал нам свой пай задолго до этого… во всяком случае, я берусь получить его подпись на нескольких чистых бланках.

Она попыталась получить мою подпись, а я всячески старался ей помочь. Но в таком состоянии я не мог даже толком расписаться. Наконец, она вырвала у меня бумагу и сказала со злостью:

— Ты меня до припадка доведешь. Я и то могу расписываться за тебя гораздо лучше. — Она склонилась ко мне и добавила, криво улыбнувшись. — Как бы я хотела пришибить твоего кота.

Некоторое время они не беспокоили меня. Потом появилась Белл и сказала:

— Дэнни, я сделаю тебе укол и ты почувствуешь себя гораздо лучше. Ты сможешь вставать, ходить, словом, делать все, что мог делать раньше. Ты ни на кого не будешь сердиться, особенно на нас с Майлзом. Мы — твои лучшие друзья. Ведь правда? Кто твои лучшие друзья?

— Ты. Ты и Майлз.

— Но я не только твой лучший друг. Я еще и твоя сестра. Повтори.

— Ты — моя сестра.

— Вот и хорошо. Сейчас мы немного прогуляемся, а потом ляжешь в анабиоз. Ты утомлен, а когда проснешься, все будет хорошо. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Кто я?

— Ты — мой лучший друг. Ты — моя сестра.

— Умница. А теперь — закатывай рукав.

Укола я не ощутил, но само вспрыскивание было болезненным. а поднялся и потряс головой.

— Слушай, сестренка, это не самая приятная процедура. Что это было?

— Кое-что, от чего тебе станет лучше. Ты сильно утомлен.

— Да, пожалуй. А где Майлз?

— Сейчас придет. Теперь давай другую руку. Подними рукав.

— Зачем? — спросил я, но рукав все-таки поднял и позволил ей сделать укол, от которого чуть не подскочил.

— Ну-ну, — улыбнулась она, — не так уж это больно.

— Да, не так уж больно. А зачем?

— Ты немного поспишь в машине. Когда мы приедем, я разбужу тебя.

— Хорошо. Я хочу немного поспать. Скорее бы в анабиоз.

Я огляделся.

— А где Пит? Я собирался лечь в анабиоз вместе с ним.

— Пит? Разве ты не помнишь? Ты же отправил его к Рикки. Она позаботится о нем.

— Ах, да, — сказал я с облегчением.

Конечно же, я послал Пита к Рикки. Я даже вспомнил, как посылал его. Рикки всегда любила Пита, она хорошо о нем позаботится, пока я буду спать.

Меня отвезли в Соутелл, в Объединенный Санктуарий; им пользовались небольшие компании, те, что не имели собственных. Всю дорогу я проспал, но проснулся сразу же, как только Белл позвала меня. Майлз остался в машине, а Белл повела меня в здание.

Девушка-регистратор поднялась нам навстречу.

— Дэвис? — спросила она.

— Да, — согласилась Белл. — Я его сестра. Где я могу найти представителя “Главной”?

— Внизу, в девятой комнате. Они уже готовы и ждут вас. Документы можете отдать представителю компании. — Она с интересом посматривала на меня. — Он прошел медицинский осмотр?

— Конечно, — уверила ее Белл. — У него рак, знаете ли. Я ввела ему успокоительное… из-за болей.

— Да-да, — сочувственно заквохтала девица, — в таком случае Поторопитесь. Через эту дверь, а там повернете налево.

В девятой комнате нас ждали трое: мужчина в костюме, другой — в стерильном халате и женщина в одежде медсестры. Они Помогли мне раздеться, успокаивая, словно дебильного ребенка, а Белл, тем временем, объясняла, что она ввела мне и зачем. Меня положили на стол и мужчина в халате начал массировать мой живот, проминая чуть не до позвоночника.

— С этим хлопот не будет, — объявил он наконец. — Он совершенно пуст.

— Да, он ничего не ел и не пил со вчерашнего вечера, согласилась Белл.

— Это хорошо. А то некоторые являются сюда нафаршированные, словно рождественская индюшка. Не все так разумны.

— Да-да. Ваша правда.

— О’кэй, сынок, а теперь сожми эту штуку покрепче, я введу тебе кое-что в вену.

После укола все вокруг начало заволакиваться туманом. Вдруг я вспомнил про Пита и попытался сесть.

— Где Пит? Я хочу видеть Пита?

Белл взяла в ладони мое лицо и поцеловала.

— Там, там, милый. Пит не смог придти, разве ты не помнишь? Он остался с Рикки.

Я затих и она объяснила остальным:

— Пит — это наш брат. У него заболела дочь. Я начал засыпать.

Вскоре я почувствовал сильный холод, но не смог пошевельнуться, чтобы натянуть одеяло.

V

Я пожаловался бармену на кондиционер — тот работал слишком хорошо и все мы могли простудиться.

— Не имеет значения, — ответил он. — Вы не почувствуете холода, когда заснете. Спать… спать… вечерняя дрема, чудесный сон.

У него было лицо Белл.

— Хорошо бы выпить чего-нибудь горячего. Вроде кофе с молоком, — сказал я. — И горячий масляный блин.

— Сам ты блин! — ответил доктор. — Нечего ему валяться, переверните-ка его!

Я попытался зацепиться ногой за бронзовую стойку табурета, но в этом баре не было бронзовых стоек табурета, таких забавных, и я, плоский, очутился на спине, еще более забавной, и так лежал, пока меня обслуживала сиделка, натасканная на уход за безногими. У меня не было ног, иначе почему же я не зацепился за бронзовую стойку табурета? И рук тоже, обеих.

— Смотри-ка, Мэв, у него нет рук!

Пит сидел у меня на груди и вопил.

Я снова был в армии, на учениях… в условиях, максимально приближенных к боевым, в одном из тех лагерей, где вам суют лед за пазуху, чтобы разбудить и знают кучу других идиотических шуток. Я поднимался на чертову гору, самую большую во всем Колорадо, и повсюду был лед и у меня не было ног. Тем не менее я тащил бромный тюк, самый большой из всех — они прикидывали нельзя ли заменить мулов солдатами и на мне ставили опыт. Я не смог бы сделать ни шагу, если бы сзади меня не подталкивала Рикки.

Старший сержант с лицом, совсем как у Белл, в ярости обернулся ко мне:

— Эй, ты, вперед! Я не могу опаздывать по твоей милости. Мне наплевать, сделаешь ты это или нет… но пока делаешь — не смей спать.

Мои не-ноги больше не держали меня и я упал в обжигающий холодом снег и заснул, а маленькая Рикки причитала, умоляя меня не спать. Но я уже заснул.

Я проснулся в постели Белл. Она трясла меня, приговаривая:

— Просыпайся, Дэн! Я не могу ждать тебя тридцать лет; всякая девушка должна думать о своем будущем.

Я попытался встать, чтобы отдать ей чемоданчик с золотом, который стоял под кроватью, но она ушла… а потом Горничная с ее лицом схватила чемоданчик, положила себе на панцирь и заметалась по комнате. Я попытался догнать ее, но у меня не было ног, и как оказалось, не было тела вообще.

— У меня нет тела и никто обо мне не заботится…

Мир состоит из старших сержантов и работы… и какая разница, где работать и как? Я позволил им снова взнуздать меня и опять полез вверх по ледяной горе. Это было все, что мне оставалось — взбираться к цветущей вершине, где, мне, наконец, дадут вожделенный отдых и позволят заснуть. Но я никогда не доберусь туда… не было ни рук, ни ног, ничего.

Лед, покрывающий склоны горы, загорелся. Снег не таял, но я чувствовал, держась из последних сил, как на меня волнами накатывается жара. Старший сержант говорил, наклоняясь надо мною:

— Просыпайся… просыпайся… просыпайся.

От его бормотания я не проснулся — только сильнее захотел спать. Все, что было после, я помню довольно смутно: кажется, я лежал на столе и он вибрировал подо мною, а вокруг были очки, какие-то штуки, здорово напоминающие питонов и куча народу. А потом уже на больничной койке я проснулся. Чувствовал себя я вполне хорошо, если не считать кое-какой расслабленности, словно после хорошей парной и массажа. У меня снова были руки и ноги. Никто со мною не заговаривал, а когда я сам пытался задать сиделке пару вопросов, она что-то совала мне в рот. А потом меня снова начали массировать.

Наконец, в одно прекрасное утро, я проснулся настолько, что смог встать, совсем так же, как обычно вставал, проснувшись. Накатило легкое головокружение и ничего более. Я знал, кто я такой знал, как попал сюда, знал, что вся предыдущая бодяга мне при снилась.

Я знал, кто меня сюда запсотил. Наркотизировав меня, Белл приказала мне забыть все ее свинство, но либо за тридцать лет анабиоза гипноз потерял силу, либо ее приказ просто не дошел до меня Я немного путался в деталях, но основное помнил хорошо — они как говорят моряки, опоили меня и намылили в плавание.

Я особо не злился на них. Все это случилось только “вчера”, всего лишь один сон назад — но этот сон длился тридцать лет. Я не могу точно описать это ощущение, оно слишком субъективно. Короче говоря, память моя воспринимала это, как “вчера”, а вот чувства — словно все случилось давным-давно. Видели вы когда-нибудь, как телевизионщики одновременно показывают и туманный силуэт питчера,[19] и общий вид стадиона? Вот и со мною было что-то в этом роде… сознательные воспоминания были в полной ясности, а вот эмоциональные реакции были еще не адекватны.

Я рад бы был пустить и Белл, и Майлза на кошачьи консервы, но поспешать с этим не хотелось. Это еще успеется, а сейчас мне. не терпелось заглянуть в 2000 год.

Кстати, говоря о кошачьих консервах, а где Пит? Он должен бы быть где-то рядом…если, конечно, старый бродяга пережил анабиоз

И тогда — только тогда я вспомнил, что нас с Питом разлучили

Я раздразнил Белл и Майлза и они приняли ко мне экстренные меры. Ведь они пытались убить моего кота, разве нет?

Похоже, они учинили кое-что похуже, чем простое убийство; они обрекли его на одичание… на расточение дней своих в блужданиях по задним дворам и стычках — жизнь его окончилась под знаком голода и презрения ко всем двуногим тварям.

Они позволили ему умирать, — конечно, он не мог прожить так долго — и умирать в уверенности, что я бросил его.

Они заплатят и за это… если они еще живы. О, как я хотел застать их в живых — невыразимо!

Тут я вспомнил, что стою в ногах у своей кровати, что вцепился, дабы устоять на ногах, в ее спинку и что из одежды на мне только пижама. Я осмотрелся вокруг, раздумывая, как бы мне вызвать кого-нибудь. Больничные палаты за это время изменились мало. Окна не было, свет шел бог весть откуда; кровать была высокая и узкая — больничные койки, насколько я помню, во все времена, были именно такими, но эта была предназначена не только для сна — там были разные хитрые приспособления, и судно, похоже, составляло единое целое с кроватью. Все эти штуки меня не интересовали, я искал кнопку вызова сиделки. Я хотел получить свою одежду.

Ничего похожего не было, но зато я обнаружил клавиш на тумбочке, которая оказалась не совсем тумбочкой. Я нажал его и на экране, расположенном рядом с изголовьем, появилась надпись:

ВЫЗОВ ПЕРСОНАЛА

Почти тотчас же она мигнула и сменилась другой:

ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ НЕМНОГО

Вскоре дверь палаты бесшумно скользнула в сторону и появилась сиделка. Сиделка тоже почти не изменилась. Эта была в меру привлекательна, обладала хорошими манерами вымуштрованного сержанта, поверх короткой прически была наколка. Одета она была в белую униформу непривычного покроя — она прикрывала совсем не те места, что в 1970 году. Впрочем, это во все времена можно было сказать о женской одежде вообще — даже рабочей. Непререкаемый тон обличал в ней немалый стаж.

— Вы должны вернуться в постель!

— Где моя одежда?

— Вернитесь в постель! И немедленно!

— Послушайте, сестра, — урезонил я ее, — я ведь свободный гражданин старше двадцати одного года[20] и не преступник. Я не хочу возвращаться в постель — и не вернусь. А теперь покажите, где моя одежда, или я сам в чем есть отправлюсь искать ее.

Она смерила меня взглядом, потом быстро повернулась и вышла. Дверь за ней закрылась.

Это меня не беспокоило. Я начал изучать ее устройство, совершенно уверенный в том, что если один инженер смог придумать механизм, то другой все непременно может его разгадать. Но тут дверь снова открылась и на пороге появился мужчина.

— Доброе утро, — сказал он. — Я — доктор Альбрехт.

Одет он был, словно негритянский ряженый в сочельник, но непринужденные манеры и усталые глаза были столь убедительно профессиональны, что я сразу поверил ему.

— Доброе утро, доктор. Я хотел бы получить свою одежду.

Он вошел в палату и дверь позади него закрылась. Потом сунул руку в складки одежды, достал пачку сигарет, выщелкнул одну, помахал ею в воздухе, сунул в рот, затянулся и она загорелась. Он протянул пачку мне:

— Угощайтесь.

— Гм, нет, спасибо.

— Возьмите. Одна сигарета вам не повредит.

Я помотал головой. Раньше я не мог работать, если рядом не было полной сигаретницы, пепельницы, полные окурков, и подпалины на чертежной доске были непременным атрибутом творческого процесса. А теперь от одного вида дыма я ощутил легкую дурноту и удивился: неужели анабиоз излечил меня от привычки к никотину?

— Нет, не хочу, спасибо.

— Как знаете… Мистер Дэвис, я шесть лет здесь работаю. Моя специальность — гипнология, воскрешение и все такое прочее. За это время восемь тысяч семьдесят три пациента вернулись с моей помощью из гипотермии к нормальной жизни — стало быть, вы — восемь тысяч семьдесят четвертый. Все проснувшиеся ведут себя странно, я имею в виду для постороннего человека, а не для меня. Некоторые из них не желают просыпаться и кричат на меня, когда я пытаюсь их разбудить. Часть из них и в самом деле снова ложится в анабиоз, но это уже не моя забота. Некоторые, осознав, что билет у них был только в один конец и возврата нет, начинают точить слезу. А некоторые, вроде вас, требуют одежду и хотят, не медля ни минуты, выйти на улицу.

— Ну? А почему бы нет? Что я — заключенный?

— Вовсе нет. Правда, покрой вашей одежды устарел, но это уж ваше дело. А пока ее принесут, вы, может быть, расскажете, что это у вас за неотложное дело, которое не может подождать ни минуты… после того, как прождало тридцать лет? Именно столько времени вы были в гипотермии — тридцать лет. Это в самом деле так срочно? Или можно подождать до вечера? Или даже до завтра?

Я начал было бормотать, что это крайне и чертовски срочно, но вскоре одумался и примолк.

— Возможно, это не так уж срочно.

— Тогда сделайте мне одолжение, возвращайтесь в постель Позвольте мне осмотреть вас, съешьте завтрак и поговорите ее мною, прежде чем рванете на все четыре стороны. Может быть я смогу подсказать вам, в какую сторону лучше рвануть.

— Гм, ладно, доктор. Извините за беспокойство.

Я забрался в постель. Мне стало хорошо — оказалось, я изрядно устал.

— Не спешите. Вы еще увидите, какими мы стали. Здесь же, прямо на потолке.

Он поправил на мне одеяло, потом наклонился к тумбочке и сказал:

— Доктор Альбрехт в Семнадцатой. Немедленно велите дежурному доставить сюда завтрак… гм… меню — четыре-минус.

Потом обернулся ко мне.

— Повернитесь на живот и снимите пижаму. Я хочу пощупать ваши ребра. Пока я буду вас осматривать, можете задавать вопросы. Если хотите.

Я попробовал размышлять, пока он тыкал мне в бока какой-то штукой, похожей на слуховой аппарат-недомерок. Если это был стетоскоп, то он был ничем не лучше прежних — такой же холодный и твердый.

О чем прикажете спрашивать, проснувшись от тридцатилетнего сна? Добрались ли они до звезд? Кто теперь делает политику? Заучились ли выращивать детей в колбах?

— А что, док, в фойе кинотеатров все еще стоят машины для попкорна?[21]

— Вчера еще стояли. Я давно ими не пользуюсь. Кстати, сейчас говорят не “кино”, а “тактил”.

— Вот как? А почему?

— А вы попробуйте разок. Сами поймете. Только крепче держитесь за подлокотники; это совсем не то, к чему вы привыкли. Видите ли, мистер Девис, с проблемой объяснения терминов мы встречаемся каждый день и давно к этому привыкли. С каждым годом наш словарь изрядно пополняется и в смысле истории и в смысле культуры. Это совершенно необходимо, ибо дезориентация ведет к культурному шоку. Раньше этому не придавали значения.

— Гм, пожалуй, так.

— Точно так. Особенно в вашем случае. Тридцать лет.

— А тридцать лет — это максимум?

— И да и нет. Самый длительный срок — тридцать пять лет. Это один из первых клиентов — он был охлажден в декабре 1965 года. Среди тех, кого я оживил, вы — рекордсмен. Но сейчас у нас есть клиенты с договорным сроком на полтораста лет. В ваши времена о гипотермии знали довольно мало и, честно говоря, им не следовало договариваться с вами на тридцать лет. Им здорово повезло, что вы остались живы. Да и вам тоже.

— В самом деле?

— В самом деле. Повернитесь на спину, — он снова начал тыкать и щупать меня, потом продолжил. — Теперь мы знаем достаточно. Я берусь заморозить человека хоть на тысячу лет, если бы кто-нибудь взялся финансировать такой опыт… продержать его с год при температуре, в которой пребывали вы, а потом резко охладить градусов до двухсот. И он будет жить. Я уверен. А теперь давайте проверим ваши рефлексы.

Все, что сказал доктор, мало меня развеселило.

— Сядьте и положите ногу на ногу, — продолжал он. — Современным языком вы овладеете без особых трудов. Конечно, сейчас я говорил с вами на языке 1970 года. Я до некоторой степени горжусь тем, что могу говорить на языке любого года. Все это я изучил под гипнозом. Что до вас, то вы будете говорить по-современному, самое большее через неделю. В сущности, вы лишь увеличите свой словарный запас.

Я подметил, что он раза четыре употребил слова, которых в 1970 году не знали или вкладывали в них другой смысл, но счел нетактичным говорить ему об этом.

— Вот и все на сегодня, — сказал доктор. — Кстати, вас хотела повидать миссис Шульц.

— Как?

— Разве вы ее не знаете. Миссис Шульц утверждает, что она — ваш старинный друг.

— Шульц… — повторил я. — Может быть, когда-то я и знал несколько женщин с такой фамилией, но сейчас помню только одну — мою учительницу в начальной школе. Но она, по-моему, давно умерла.

— Может быть, она легла в анабиоз. Ну, ладно, вы всегда сможете послать за ней, стоит вам захотеть. Сейчас я попрощаюсь с вами. Если почувствуете недомогание, я несколько дней полечу вас, а курс переориентации отложим. Я еще навещу вас, конечно. А сейчас — двадцать три удачи, как говорили в ваши времена. А вот и дежурный, принес ваш завтрак.

Я снова подумал, что в медицине он разбирается гораздо лучше, чем в лингвистике. Но тут я увидел дежурного и мне стало не до него. Он вкатился, предупредительно объехав доктора Альбрехта, а тот, выходя из палаты, даже не посторонился.

Дежурный подъехал к кровати, установил прямо передо мной откидной столик и сервировал завтрак.

— Разрешите налить вам кофе.

— Да, пожалуйста, — ответил я.

Честно говоря, я люблю очень горячий кофе и предпочитаю, чтобы его наливали в конце завтрака, но мне хотелось посмотреть, как он это делает.

Я был восхищен, изумлен… ведь это Умница Фрэнк! Конечно, не та, первая модель, неуклюжая, ограниченная, собранная из чего попало, которую присвоили Майлз и Белл. Он походил на первого Фрэнка не более, чем турбомобиль на первую безлошадную повозку. Но человек всегда узнает свою работу. Я создал базовую модель и она неизбежно эволюционировала… это был, правнук Фрэнка, усовершенствованный, приглаженный, но одной с ним крови.

— И что дальше? — спросил я.

— Одну минуту.

Очевидно, я сказал что-то не то, ибо он полез внутрь своего “туловища”, достал листок прочного пластика и протянул мне. От листка к его корпусу тянулась тонкая стальная цепочка. Я взглянул на листок и прочел:

“УПРАВЛЯЕТСЯ ГОЛОСОМ — Работяга, Модель XVII-a

ВНИМАНИЕ!! Этот автомат НЕ ПОНИМАЕТ людскую речь, вообще не понимает, ибо он — всего лишь машина. Для Вашего удобства у него предусмотрен блок ответа на нижеперечисленные приказания. Он никак не реагирует на обычную речь или (если Ваши слова “кажутся” ему знакомыми) предлагает вам эту инструкцию. Пожалуйста, прочтите внимательно.

Спасибо за внимание.

Корпорация “Аладдин”, производящая РАБОТЯГУ, ВИЛЛИВЕЙВА, ЧЕРТЕЖНИКА ДЭНА, БИЛЛА-СТРОИТЕЛЯ, ЗЕЛЕНОГО ХВАТА И НЭННИ. Проектирование и консультации по вопросам автоматики.

Всегда к Вашим услугам!”

Фирменный знак изображал Аладдина с волшебной лампой и джинна.

Ниже был перечень простых приказаний — СТОЙ, ИДИ, ДА, НЕТ, МЕДЛЕННЕЕ, БЫСТРЕЕ, ПОДОЙДИ СЮДА, ПОЗОВИ СИДЕЛКУ и так далее. Еще там был небольшой список операций, специализированных для больницы, вроде растирания позвоночника, причем о некоторых процедурах мне и слышать не приходилось. В конце списка было примечание: “Приказания на операции с 87 по 242 отдаются только работниками больницы и поэтому здесь не перечислены”.

Мой Умница Фрэнк управлялся кнопками, а не голосом. Не то, чтобы я не додумался до этого, просто система анализа речи весила и стоила бы больше, чем весь остальной Фрэнк — старший без упаковки. Стало ясно, что, прежде, чем я смогу вернуться к своей работе, мне придется здорово подучить все относящееся к миниатюризации и упрощению систем. Кое-что я мог уяснить прямо сейчас — под рукой был Работяга. Мне предстояла самая интересная в жизни работа, открывалась куча новых возможностей. Техника — искусство практическое, она зависит не от таланта того или иного инженера, а от общего технического уровня общества. Железные дороги появились лишь тогда, когда пришло их время и ни годом раньше. Вспомните профессора Лэнгли — все силы своей души он отдал машине, которая должна была летать; он показал себя подлинным гением, но техника того времени не могла воплотить его мечты. Или возьмите великого Леонардо да Винчи — наиболее блестящие его изобретения были в те времена совершенно неосуществимы.

Итак, я предвкушал множество удовольствий.

Я отдал роботу листок с инструкцией, поднялся с постели и посмотрел на его “выходные данные”. Я почти не сомневался, что среди всего прочего будет надпись “Горничные, Инкорпорейтид”, может быть “Аладдин” был преемником “Мэнникса”. На пластинке было не так уж много данных: название модели, серийный номер, фабрика-изготовитель и прочее такое; там же был список патентов, числом около сорока; самый ранний — ого! — датировался 1970 годом… и почти наверняка был основан на моих чертежах и единственной модели.

Я отыскал в тумбочке карандаш с блокнотом и записал номер первого патента — из чисто интеллектуального интереса. Даже если схема была украдена у меня (а я был уверен, что это именно так), я ничего не мог бы сделать: патент был датирован 1987 годом, а срок давности в моем случае, если, конечно, патентное право не изменилось, истек в 1983-м. Я просто хотел знать правду.

У дежурного вспыхнула лампочка и он произнес:

— Меня вызывают. Могу я уйти?

— А? Ну, конечно. Двигай.

Он снова полез за инструкцией и я поспешно поправился:

— Иди!

— Спасибо. До свидания, — сказал он, объезжая меня.

— Тебе спасибо.

— Не за что.

Отвечал он приятным, располагающим баритоном.

Я вернулся в постель и доел свой завтрак — он тем временем должен был совсем остыть, но почему-то не остыл. Порция была явно рассчитана на какую-то птицу средней величины. Удивительно, но ее хватило и для меня, хотя я был очень голоден — наверное у меня смерзся желудок. Итак, я впервые за тридцать лет поел — в это время на земле сменилось поколение. Это косвенно подтверждалось меню — то, что я принял за копченую грудинку, оказалось “жаренными дрожжевыми полосками — национальным блюдом”.

Но, несмотря на тридцатилетний пост, еда мало занимала меня ведь вместе с завтраком они прислали газету — лос-анджелесскую “Таймс” за среду, 13 декабря 2000 года.

Формат газеты не изменился, а вот бумага была не шероховатая, а глянцевая; иллюстрации были или цветными или черно-белыми, но стереоскопическими — убей меня бог, если я понимал как они это делали. Стереоизображение получалось без красно-синих очков и прочих приспособлений. Помнится, в детстве я был совершенно очарован стереооткрыткой, рекламирующей быстрозамороженные продукты. Но та состояла из множества крошечных призм на довольно толстой пластиковой подложке, а здесь не было ничего, кроме тонкой бумаги и удивительно глубокого изображения.

Я решил просмотреть газету до конца. Работяга положил ее так, чтобы мне была хорошо видна первая страница. Но я никак не moi перевернуть страницу — все листы словно смерзлись.

Наконец, я случайно коснулся верхнего правого угла полосы. Она свернулась и отлетела — очевидно в этом месте листа заключалась некая хитрость. И другие страницы открывались легко и даже изящно — стоило мне коснуться верхнего правого угла.

Добрая половина заголовков напоминала мне старые времена, навевала ностальгическую грусть: “Ваш гороскоп на сегодня”; “Мэр на торжественном открытии нового бассейна”; “Военные ущемляют свободу печати”, — говорит нью-йоркский Солон[22]”; “Гиганты” играют два матча подряд; Внезапное потепление огорчает любителей зимнего спорта; Пакистан предупреждает Индию” и так далее в том же духе. Точно как в мои времена.

Другие заголовки были незнакомы, но сами себя объясняли:

Лунный “ЧЕЛНОК” СТОЛКНУЛСЯ С ГЕМИНИДАМИ[23] — Стационарная суточная станция пробита в двух местах, жертв нет.

В КЕЙПТАУНЕ ЛИНЧЕВАЛИ ЧЕТВЕРЫХ БЕЛЫХ — ООН требует санкций.

МАМАШИ[24] ВЫСТУПАЮТ ЗА ПОВЫШЕНИЕ ГОНОРАРОВ — Они требуют, чтобы “Любительниц” объявили вне закона.

ПЛАНТАТОРА ИЗ ШТАТА МИССИСИПИ ОБВИНЯЮТ В НАРУШЕНИИ ЗАКОНА О ЗАПРЕЩЕНИИ “ЗОМБИ” — защитник утверждает: “Его работники не были наркотизированы. Просто они тупы от рождения!”

Что касается “зомби”, то я хорошо знал, что это такое… по собственному опыту.

Некоторые слова были мне совершенно непонятны. Продолжалось выпадение “воггли”; еще три французских города были эвакуированы; король приказал засыпать пораженные площади. Король? Ну ладно, французы сами себе хозяева, а вот что это за “санитарная пудра”, которую они используют против “воггли”, что бы это ни означало? Может быть, что-то радиоактивное? Я надеялся, что они выбрали для распыления безветренный день… лучше бы в третьей декаде февраля. Я уже подцепил однажды изрядную дозу; еще в армии, по милости одного инженера, болвана проклятого. До безудержной рвоты дело не дошло, но пришлось посидеть на консервной диете, а это такое удовольствие — врагу не пожелаешь.

Прибрежное отделение лос-анджелесской полиции оснащалось Лейколсами. Начальник отделения предложил всем “сардинкам” убираться из города: “Моим людям приказано сперва стрелять, а уж потом устанавливать личность. Пора навести порядок!”

Я дал себе слово держаться подальше от Побережья, пока не разберусь, что к чему. Мне не хотелось, чтобы в меня стреляли и устанавливали личность, тем более “потом”.

Ну, это так, к примеру. Я бегло пробежал несколько статей и только потом до меня начал доходить их смысл.

И тут на меня повеяло родными ветрами: я увидел знакомые заголовки. Это были старые добрые объявления о рождениях, смертях, женитьбах и разводах, правда, сейчас там встречались слова “обязательства” и “возвраты”. Были там всякого рода списки, точь-в-точь поминальники. Я заглянул в “Список Воскресших” и нашел там свою фамилию. Это было приятно, сообщало чувство причастности.

Интереснее всего были объявления. Одно из них крепко мне запомнилось: “Молодая привлекательная вдова, одержимая страстью к путешествиям, желает познакомиться со зрелым мужчиной таких же наклонностей. Намерение: двухгодичный брачный контракт”. Нечто подобное случилось со мною.

“Горничная”, ее сестры, кузины и тетки были тут как тут, и товарный знак был тот самый, который я некогда придумал для наших бланков — крепкая деваха с метлой. Я даже пожалел, что поспешил избавиться от своего пая в “Горничных, Инкорпорейтид”: похоже, что сейчас эти акции стоили бы больше, чем все мои остальные активы. Нет, я правильно сделал. Если бы я оставил сертификат при себе, эта пара нечистых наверняка переделала бы передаточную надпись в свою пользу. Как бы то ни было, его получила Рикки и если она при этом разбогатела — дай ей бог; я не мог избрать лучшего наследника.

Я дал себе слово первым делом, не откладывая, выяснить, что стало с Рикки. Она была всем, что оставалось у меня в мире, тем более сейчас. Дорогая маленькая Рикки! Будь она на десять лет постарше, я бы и не взглянул на Белл… и не обжегся бы.

Посмотрим, сколько ей сейчас? Сорок… нет, сорок один. Трудно представить, что Рикки может быть сорок один год. Впрочем, не так уж много для женщины в мое время — а тем более сейчас. Иной раз невозможно отличить сорокалетнюю от восьмидесятилетней.

Что ж, если она богата, я позволю ей заказать выпивку и мы выпьем за упокой души нашего дорогого Пита, забавного маленького созданья.

А если что-то сорвалось и она бедна, несмотря на мои акции, тогда — черт побери, я женюсь на ней! И не посмотрю, что она старше меня на десять лет с небольшим. Такому недотепе, как я, обязательно нужен человек, который присматривал бы за мной и вовремя останавливал — и никто не смог бы сделать это лучше Рикки. В неполных десять лет она уже умела противостоять Майлзу и всему, что было связано с ним, совершенно всерьез, с девчачьей напористостью, и в сорок лет она должна быть такой же, только более зрелой.

Первый раз во времени моего пробуждения мне стало по-настоящему тепло в этой чужой стране. Рикки была ответом на все вопросы.

И тут внутренний голос сказал мне: “Послушай, болван, ты не сможешь жениться на Рикки — если она стала такой, какой обещала стать, то она уже лет двадцать, как замужем. У нее четверо детей… и старший выше тебя ростом… и, конечно, муж, которого ты вряд ли очаруешь в роли старого доброго дяди Дэнни”.

Я слушал его с отвисшей челюстью. А потом слабо возразил: “Ну ладно, ладно — я снова опоздал. Но все равно найду ее. Не расстреляют же меня за это. В конце концов только она — единственная из всех — понимала Пита”.

Я “перевернул” страницу, помрачнев от мысли, что потерял обоих — и Рикки, и Пита. А потом задремал прямо над газетой и проспал до тех пор, как мой Работяга или его двойник принес ленч.

Мне приснилось, что Рикки держит мою голову в своих ладонях и говорит:

— Все хорошо, Дэнни. Я нашла Пита и мы вдвоем пришли к тебе. Правда, Пит?

— Мяааау!

Добавочный вокабулярий оказался весьма кстати, когда я взялся читать исторические обзоры. За тридцать лет много всего может произойти, но чего ради приписывать это к истории — ведь каждый, кроме меня, и так хорошо обо всем этом знает? Я почти не удивился, узнав, что Великая Азиатская Республика вытеснила нас с южноамериканских рынков, это было предопределено Тайваньским договором. Еще менее меня удивило превращение Индии в лоскутное одеяло, вроде Балкан. Известие о том, что Англия стала провинцией Канады ненадолго заняло меня. Кто из них — хвост, а кто — собака? Я не стал читать о биржевой панике 1987 года: я не мог считать трагедией то, что золото подешевело и больше не является мерилом денег, а сколько народу при этом разорилось, касалось меня еще меньше. Золото — замечательный технический металл, его можно применять где угодно.

Прервав чтение, я начал размышлять, что можно сделать из дешевого золота при его высокой плотности, хорошей проводимости, чудесной ковкости… и вскоре остановился, поняв, что сперва нужно подчитать техническую литературу. Во всяком случае, для атомщиков это было неоценимым даром. Да и для автоматики золото подходит лучше чем любой другой металл — кстати я был почти уверен, что “голова” у Работяги битком набита золотом. Мне нужно было лишь найти себе работу и разузнать, что сделали в своих “конурках под лестницами” мои коллеги, пока меня не было.

Соутеллский санктуарий не мог снабдить меня технической литературой и я объявил доку Альбрехту, что хочу поскорее выбраться в свет. Он пожал плечами, назвал меня идиотом и согласился. Я отказывался даже переночевать, ибо совершенно утомился от безделья и чтения книг с экрана.

На следующее утро, сразу после завтрака мне принесли современные одежды… которые я смог натянуть без посторонней помощи. Сами по себе они были не столь уж необычны (хотя мне сроду не приходилось носить фиолетовых брюк с бляшками), но вот с застежками не мог совладать без репетиции. Уверен, что мой дедушка с непривычки точно так же мучился бы с “молниями”. Был это Стиктейтовский шов-застежка, я подумал, что надо бы кого-нибудь нанять — помогать мне при раздевании, пока я не понял, каким образом он расстегивается. Застегивался он просто — достаточно было сжать края и они слипались, как разноименные полюса магнита.

Я попытался немного ослабить пояс и он так перетянул меня, что дух занялся. Никто надо мной не смеялся.

— Чем вы собираетесь заняться? — спросил доктор Альбрехт.

— Я? Сначала разживусь картой города. Потом найду себе ночлег. Потом буду читать книги по специальности… где-нибудь с год. Док, ведь я — ископаемый инженер. И это меня совершенно не устраивает.

— Ммм… Ну что ж, желаю удачи. Не стесняйтесь позвонить мне, если придется туго.

Я вздернул голову.

— Спасибо, док. Вы — молодец. Гм, может мне не стоило бы говорить об этом, пока я не справлюсь в страховой компании о размерах моего состояния, но в любом случае это не останется просто словами. Я хотел бы отблагодарить вас за то, что вы сделали для меня больше, чем должны по службе. Вы меня понимаете?

Он кивнул.

— Спасибо. Но все мои расходы оплачивает санктуарий.

— Но…

— Нет. Я не могу принять от вас это и давайте не будем говорить об этом.

Он пожал мне руку и добавил:

— До свидания. Эта дорожка довезет вас до конторы, — он помедлил. — Если начнете уставать — возвращайтесь. Согласно контракту вы еще четыре дня можете оставаться здесь без дополнительной оплаты. Советую воспользоваться. Возвращайтесь, когда захотите.

— Спасибо, док, — усмехнулся я — Можете держать пари, что я не вернусь — разве что вас повидать.

В конторе я представился регистратору и он вручил мне конверт. Там была записка с номером телефона миссис Шульц. Я еще не разговаривал с нею — прежде всего потому, что не знал, кто она такая, кроме того, в санктуарий к воскресшим никого не допускали, не разрешались и телефонные разговоры, кроме случаев, когда инициатива исходила от клиента. Едва взглянув на записку, я сунул ее за пазуху, подумав походя, что ошибся, сделав Умницу Фрэнка слишком умным. Регистраторами должны быть хорошенькие девушки, а не машины.

— Пожалуйста, проходите сюда, — сказал регистратор. — Наш казначей будет рад вас видеть.

Что ж, я тоже хотел его увидеть и посему пошел, куда мне указывали. Меня интересовало, сколько денег я заработал, пока спал, и я поздравил себя с тем, что в свое время вложил средства в акции, а не отдал их “на сохранение”. Конечно, во времена Паники 1987 года мои акции упали в цене, но сейчас должны были здорово подорожать. По меньшей мере два моих пакета стоили сейчас кучу денег — это я вычитал в финансовом разделе “Таймса”. Газету я взял с собой, мне хотелось проверить и другие пакеты.

Казначей был человеком из плоти и крови и видом вполне соответствовал своей должности. Мы обменялись быстрым рукопожатием.

— Здравствуйте, мистер Дэвис. Зовите меня мистер Доути. Садитесь, пожалуйста.

— Добрый день, мистер Доути, — ответил я. — Наверное, я не отниму у вас много времени. Просто скажите мне, есть ли в вашем заведении представитель моей страховой компании? Или я должен обратиться в их контору?

— Пожалуйста, сядьте. Я должен вам кое-что объяснить.

Я уселся. Конторщик (старый добрый Фрэнк) принес досье.

— Это подлинники ваших договоров. Желаете взглянуть?

Я очень желал взглянуть. Едва проснувшись, я скрестил на счастье пальцы — ведь Белл ничего не стоило подделать и эти бумаги. Сертификаты подделать гораздо труднее, чем обычный чек, но ведь Белл была не глупа.

С облегчением я обнаружил, что все передаточные подписи в порядке. Не было только Питова контракта и документов, касающихся акций “Горничных”. Скорее всего, Белл просто сожгла их, дабы избежать щекотливых вопросов. Я придирчиво осмотрел дюжину строк, где она изменила “Компанию Взаимного Страхования” на “Главную”.

Нет слов, она была своего рода художником. Может быть, эксперт-криминалист, вооруженный стереомикроскопом и химикатами, смог бы установить подделку, но мне это было не под силу. Удивительно, что ей это удалось — ведь документы такого рода не печатаются на бумаге, исключающей возможность подделки. Похоже было, что она обошлась без ластика — что ж, как бы человек не исхитрялся, другой всегда сможет переловчить его… а Белл была весьма ловка.

Мистер Доути покашлял. Я поднял глаза от бумаг.

— Можете вы сказать, сколько у меня на счету?

— Да.

— Тогда я спрошу вас одним словом. Сколько?

— Ммм… Мистер Дэвис, прежде, чем мы займемся этим вопросом, я хотел бы обратить ваше внимание еще на один документ… и одно обстоятельство. Вот контракт между нашим санктуарием и “Главной страховой компанией Калифорнии”; он касается вашего усыпления, сохранения и воскрешения. Прошу вас заметить, что плата за все внесена вперед. Это сделано и в ваших и в наших интересах — такое положение вещей гарантирует вашу безопасность в то время, пока вы спите и совершенно беспомощны. А средства — все средства — находятся под наблюдением судебных властей, причем четверть из них временно отчуждается как залог.

— Ясно. Звучит хорошо.

— Так оно и есть. Это тоже защита интересов беспомощного человека. Итак, вы должны понять, что санктуарий — организация, не зависящая от вашей страховой компании и ее контракт с нами — совсем не то, что ваш договор о помещении капитала.

— Мистер Доути, что мне причитается?

— Есть у вас что-нибудь, помимо того, что вы доверили страховой компании?

Я призадумался. Некогда у меня был автомобиль… но бог весть, что с ним случилось. Из Мохаве я не взял ничего, так что в будущее я отправился, имея за душой тридцать-сорок долларов наличными. Правда, я был в дурмане. Книги, одежда, разные мелочи — я старался не обрастать ими — могли находиться где угодно, хоть у черта в зубах.

— Не только вагона, но и маленькой тележки не наберется, мистер Доути.

— Тогда (мне очень жаль говорить вам об этом) у вас нет ничего.

Голова у меня закружилась, я чуть не свалился со стула, но удержался.

— Как так? Ведь я вложил свои средства в чудесные предприятия. Они существуют и процветают. Вот здесь об этом прямо написано, — и достал утренний “Таймс”.

Он покачал головой.

— Сожалею, мистер Дэвис, но никаких вкладов у вас нет. “Главная страховая компания Калифорнии” разорилась.

Я почувствовал слабость и мысленно поблагодарил его за то. что он предложил мне сесть.

— Как это случилось? Во время Паники?

— Нет, нет. Это случилось во время краха Группы “Мэнникс”… вы, конечно, не можете этого знать. Все произошло уже после Паники, но нельзя сказать, что Паника тут ни при чем. “Главная Калифорния” устояла бы, но ее систематически обирали… грабили — грубо говоря “доили”. Если бы это было обычным хищением, можно было бы спасти хоть что-нибудь. А так — не осталось ничего, только пустая оболочка… и люди, которые сделали это, а потом скрылись в те страны, откуда не выдают преступников. Гм, если это утешит вас хоть немного, скажу, что при нынешних законах ничего такого случиться не может.

Это ничуть меня не утешило, кроме того, я этому не верил. Мой старик говаривал, что чем больше законов, тем больше жуликов.

А еще он говорил, что мудрый человек должен быть всегда готов бросить свой багаж. С мною такое случалось на удивление часто и давно заслужил, чтобы меня называли мудрым.

— Гм, мистер Доути, а не знаете ли вы, что стало с Компанией Взаимного Страхования?

— Компания Взаимного Страхования? Чудесная фирма. Им сильно досталось во времена Паники, но они выстояли. А что, у вас и с ними договор?

— Нет.

Я не стал ничего объяснять, это было ни к чему. Я никогда не был в Компании Взаимного Страхования, у меня никогда не было с нею договора. Я не мог подать в суд на “Главную”; что за толк возбуждать дело против трупа.

Я мог возбудить дело против Белл и Майлза, если они еще живы, но разве это было не столь же глупо? У меня не было доказательств, никаких.

Кроме того, я не хотел судиться с Белл. С гораздо большим удовольствием я взял бы тупую иглу… и вытатуировал бы на видных местах ее тела “Не имеет законной силы”. Тут я вспомнил, что она сделала с Питом. Честное слово, любое наказание было бы для нее слишком мягким.

Вдруг я вспомнил, что Майлз и Белл собирались продать “Горничную” группе “Мэнникс”, из-за этого меня и уволили.

— Мистер Доути, а вы уверены, что от “Мэнникса” ничего не осталось? Разве не им принадлежала “Горничная”?

— “Горничная”? Вы имеете в виду форму, производящую бытовые автоматы?

— Да, конечно.

— Едва ли это возможно. Нет, этого не может быть, ведь “Мэнникс”, как таковая больше не существует. Конечно, я не могу утверждать, что между “Мэнникс” и Корпорацией “Горничные” не было никакой связи. Но я не верю, что между ними было что-то серьезное, иначе я знал бы об этом.

Я прекратил расспросы. Было бы хорошо, если бы Майлз и Белл потерпели крушение вместе с “Мэнникс”. Но с другой стороны, если “Мэнникс” владела “Горничными”, это должно было ударить по Рикки, причем не менее сильно. Главное, чтобы Рикки было хорошо, а на все прочее можно наплевать. Я поднялся.

— Что ж, спасибо за все, мистер Доути. Пойду восвояси.

— Не торопитесь. Мистер Дэвис. наша организация чувствует ответственность не только за букву контракта, но и за клиента. Вы, конечно, понимаете, что ваш случай — не первый в нашей практике. Наш совет директоров предоставил в мое распоряжение некоторые средства, чтобы клиенты на первых порах не испытывали нужды. Эти средства…

— Не надо благотворительности, мистер Доути. Но все равно, спасибо вам.

— Это не благотворительность, мистер Дэвис. Заем. Своего рода заем. Поверите ли, на таких займах мы почти ничего не теряем… и нам не хотелось бы, чтобы вы вышли отсюда с пустыми карманами.

Я обдумал это раз и другой. Я ведь даже не знал, сколько берут в парикмахерской за стрижку… а, с другой стороны, занимать деньги — это все равно, что плавать с кирпичом в руках… а небольшой заем мне вернуть так же трудно, как миллион.

— Мистер Доути, — сказал я медленно — доктор Альбрехт говорил, что я могу еще четыре дня валяться здесь в постели.

— Да, пожалуй, об этом написано в вашей карточке. Но мы не выбрасываем людей на улицу, даже по истечению договорного срока, если они не готовы.

— Рад слышать. А сколько стоит палата, питание и обслуживание?

— Гм. Но ведь мы не гостиница и не сдаем номера в нем. Но мы и не больница — просто мы помогаем клиентам войти в форму.

— Да, конечно. Но вы можете назвать хотя бы примерную стоимость?

— Ммм… и да, и нет. Здесь довольно сложная арифметика: нужно учесть обслуживание, наблюдение, диетическое питание, персонал и так далее. Я мог бы составить смету.

— О, не беспокойтесь. Сколько стоит помещение и питание0

— Это не совсем в моей компетенции. Пожалуй… где-то около ста долларов в сутки.

— Я ухожу на четыре дня раньше. Можете вы ссудить меня четырьмя сотнями?

Он не ответил, но продиктовал своему механическому помощнику несколько цифр, а потом отсчитал мне восемь пятидесятидолларовых банкнот.

— Спасибо, — искренне сказал я, забирая их. — Будь я проклят во веки веков, если задержусь с возвратом. Обычные шесть процентов? Или больше?

Он покачал головой.

— Это не заем. Поскольку вы так захотели, я погасил эту выдачу (поставив против неиспользованного вами срока.

— О, мистер Доути, я же не хотел принуждать вас. Конечно же, я готов…

— Не надо. Мой помощник уже зафиксировал выдачу. Или вы хотите, чтобы у наших ревизоров заболела голова из-за каких-то четырехсот долларов? Я приготовил для вас гораздо больше. Взаймы.

— Ну, хорошо, — сдался я, — не буду спорить. Скажите, мистер Доути, а сколько стоят эти деньги? Какие сейчас цены?

— Ммм… так, сразу трудно ответить.

— Дайте мне хоть одну зацепку. Сколько стоит еда?

— Весьма немного. За десять долларов вам подадут вполне приличный обед… если вы позаботитесь выбрать ресторан средней руки.

Я поблагодарил его и ушел с теплым чувством. Мистер Доути напомнил мне нашего армейского казначея. Казначеи бывают двух сортов: одни показывают вам параграф инструкции, согласно которому вы не можете получить то, что вам причитается; другие мусолят инструкцию до тех пор, пока не найдут параграфа, по которому вам причитается даже больше, чем вы ожидали.

Доути относился ко второй разновидности.

Санктуарий стоял на Уилширской дороге. Перед ним были разбиты клумбы, росли кусты, стояли скамейки. Я присел передохнуть и поразмыслить, куда идти — на восток или на запад. Все-таки я был сильно потрясен, хотя и старался не обнаружить этого перед мистером Доути — денег в моем кармане должно было хватить на пропитание в течение недели.

Но солнце светило ярко, полосы дороги приятно гудели, я был молод (по крайней мере — биологически), у меня были мои руки и голова на плечах. Насвистывая “Алилуйя, я бездельник”, я достал “Таймс” и просмотрел колонку найма.

Я подавил в себе порыв просмотреть раздел “Инженеры-профессионалы” и решил изучить спрос на неквалифицированную рабочую силу. Таких почти не требовалось. Я еще нашел этот раздел.

VI

Работу я получил через день, в пятницу, пятнадцатого декабря. Кроме того, я получил кое-какое представление о нынешних законах и совершенно запутался во всем, что касалось слов, действий и ощущений. Я открыл для себя, что реориентироваться по книгам ничуть не лучше, чем изучать по книгам секс — на деле все совершенно по-другому.

Уверен, что мне было бы гораздо легче, окажись я в Омске, Сантьяго или Джакарте. В чужом городе чужой страны я бы знал, что обычаи совсем другие, а в Большом Лос-Анджелесе я подсознательно считал, что ничего не изменилось, хотя и видел перемены Конечно, тридцать лет — пустяки; за свою жизнь человек видит гораздо больше перемен. Но не все разом.

Одно слово я по наивности использовал неправильно и присутствовавшая при сем леди оскорбилась. Только то, что я был Спящим — я поспешил объяснить это — удержало ее мужа от решительных действий. Я использую здесь это слово не как непристойность — для этого я достаточно хорошо воспитан, а просто для того, чтобы объяснить, что во времена моего детства никто не писал его, озираясь, на тротуарах. Посмотрите его значение в старом словаре.

Это было слово “Кинк”.[25]

Над некоторыми словечками стоило пару раз подумать, прежде чем сказать. Не то, чтобы они были табу, просто изменилось их значение. Например, слово “хозяин” означало человека, укравшею вашу одежду. Отчего и почему — неизвестно.

Похоже, я отвлекся. Так вот, работа моя состояла в том, что я превращал новехонькие лимузины в металлолом, который после отправляли в Питтсбург.[26] “Кадиллаки”, “Крайслеры”, “Эйзенхауэры”, “Линкольны”, — самые шикарные, большие и мощные турбо-мобили всех сортов, не наездившие и километра. Их цеплял челюстной захват, а потом — бах, трах, тарарах! — и готово сырье для домен.

Поначалу это меня возмущало — сам я пользовался дорогами и денег на автомобиль у меня не было. Я громко объявил о своих мыслях и чувствах — и чуть не лишился работы… слава богу, начальник смены вовремя вспомнил, что я Спящий и в самом деле ни черта не понимаю.

— Это азбука экономики, сынок. Государство оплатило производство этих автомобилей, чтобы как-то поддержать цены. Они выпущены два года назад и никогда не будут проданы… И вот теперь правительство решило избавиться от них и продать как лом. Домны не могут работать на одной руде. Ты должен бы знать это, хотя из Спящих. Кроме того, высокосортной руды не хватает и спрос на металлический лом все время растет. Эти машины нужны металлургам.

— Но зачем их вообще выпустили, если знали, что никто их е купит? Это же расточительство.

— Это только с виду расточительно. Ты хотел бы, чтоб люди стались без работы? Чтобы упал жизненный уровень?

— Ну, ладно, а почему бы не продавать их за границей. Там за них, наверняка дали бы больше, чем здесь, где они идут как лом.

— Что! — и взорвать экспортный рынок? Кроме того, если бы ты начали продавать их по бросовым ценам за границей, на нас бы все окрысились — Япония, Франция, Германия, Великая Азия, словом — все. Представляешь, что бы случилось? Началась бы война! — Он перевел дух и вернулся к отеческим интонациям. — Сходил бы ты в библиотеку, взял пару книжек. А то ты ничего не знаешь и у тебя неверные представления о вещах.

Я заткнулся. Я не стал говорить ему ни о том, что все свободное время проводил в библиотеках, ни о том, что был инженером — это было бы все равно, что прийти к Дюпону и заявить: “Сир, я — алхимик. Вам не нужен специалист моего профиля?”

И все-таки, однажды я вернулся к этому вопросу. Я заметил, что лишь немногие из этих автомобилей были вообще способны ездить. Сработаны они были неряшливо, не хватало основных приборов или кондиционеров. Однажды я заметил, что зубья дробилки сминают пустой, без мотора, капот и сказал об этом начальнику смены.

— Великий Юпитер, — ответил он, — неужто ты, сынок, думаешь, что кто-то будет возиться с этими машинами. Они были обречены на слом задолго до того, как сошли с конвейера.

Я снова заткнулся, теперь уже надолго. В технике я разбирался хорошо, а вот экономика всегда была для меня материей мистической.

Зато у меня была куча времени для размышлений. Моя работа была совсем не тем, что я привык называть этим словом — все делал Фрэнк в различных своих воплощениях. Фрэнк и его братья обслуживали дробилку, двигали автомобили, взвешивали и убирали лом, вели счет, мне же оставалось стоять на небольшой платформе (сидеть мне не дозволялось), держа руку на переключателе, который останавливал все и вся, если что-нибудь шло наперекосяк. Ничего такого ни разу не случалось, и я вскоре сообразил, что лишь дублирую одну из цепей — она тоже могла остановить всю работу и вызвать ремонтников.

Ну, ладно, в конце концов, эта работа приносила мне двадцать один доллар в день, доставляла мне хлеб насущный. Лиха беда начало.

После вычетов на социальное страхование, в профсоюз, подоходного налога, оборонного налога, в больничную кассу и фонд взаимной помощи мне оставалось долларов шестнадцать. Мистер Доути явно перехватил, говоря, что обед стоит десять долларов; этих денег хватало на три приличных обеда, если, конечно, вам не приспичит откушать настоящего мяса. Что до меня, то я вовсе не считал, будто выращенный в колбе бифштекс хуже гулявшего по пастбищу. Насчет настоящего мяса поговаривали, что оно радиоактивно, так что я был вполне счастлив, потребляя суррогат.

С жильем дело обстояло похуже. Шестинедельная Война обошла Лос-Анджелес стороной и в него хлынула чертова куча беженцев (фактически, я тоже был одним из них, хотя в те времена се таковым не считал) и никто из них, похоже, так и не вернулся к родным пенатам, даже те, кто поначалу собирались. Когда я заснул, населения в городе, мягко выражаясь, хватало, а уж теперь он был набит, словно дамская сумочка. Может быть, не стоило избавляться от смога — в 60-е годы не было лучшего средства, чтобы выкурить людей из больших городов.

А сейчас бежать стало не от чего.

В тот день, когда я вышел из санктуария, у меня в мозгу сформировался список основных дел: я должен был (1) найти работу, (2) найти жилье, (3) обновить свои знания по специальности, (4) найти Рикки, (5) снова стать инженером, если это не выше человеческих сил, (6) найти Белл и Майлза и решить, как с ними расправиться, не попадая при этом в тюрьму, и (7) — прочие дела, помельче: отыскать исходный патент на Работягу и проверить, действительно ли в его основу лег Умница Фрэнк (не то, чтобы это было самым главным, просто для примера); разузнать историю “Горничных, Инкорпорейтид”, и т. д.

Я выстроил все свои дела по пунктам вовсе не потому, что собрался жестко придерживаться очередности, просто давным-давно, еще будучи инженером-первогодком, я понял, насколько это удобно. Естественно, исполнение одного пункта не мешало одновременно исполнять другой. К примеру, я надеялся отыскать Рикки, а может быть Белл и K°, и в то же время превзойти современную инженерию. Но есть вещи более важные и менее важные: сперва следовало найти работу, а уж потом охотиться, ибо доллары и в 2000 году оставались ключом ко всем дверям… и это особенно ясно, когда их мало.

Когда в шести местах мне отказали, я счел за благо убраться в район Сан-Бернардино и попытать счастья там, благо хода туда было десять минут. Мне надо было где-то переночевать, чтобы утром встать как можно раньше и быть первым в очереди на бирже труда. Я записал свое имя в список ожидающих и пошел в парк. Что еще я мог сделать? Почти до полуночи я прогуливался по парк чтобы согреться, а потом сдался — зимы в Большом Лос-Анджелесе субтропические, именно “суб.” Я приютился на станции Уилширской дороги… и часа в два ночи меня замели вместе с прочими бродягами.

Тюрьмы изменились в лучшую сторону. Там было тепло и таранов, похоже, всех повывели.

Вскоре всех нас вызвали из камеры. Судья оказался молодым парнем; он даже глаз не поднял от газеты, объявляя:

— Все — по первому разу?

— Да, ваша честь.

— Тридцать суток или освобождение под залог. Следующих.

Нас начали выталкивать, но я не двинулся с места.

— Одну минуту, Судья…

— Что? Вы чем-то недовольны? Виновны вы или не виновны?

— Гм, я, право, не знаю, ибо мне не ведомо, что я такого сделал. Видите ли…

— Вы хотите обратиться к адвокату? Я помогу вам связаться с ним, и он может опротестовать мое решение. Срок апелляции — шесть дней с момента вынесения приговора… это ваше право.

— Гм, не знаю. Может быть, я выберу освобождение под залог, хотя не уверен, что мне этого хочется. Чего я в самом деле хочу, так это получить от вас совет, если вы будете так добры.

Судья сказал приставу:

— Вызовите остальных. — Потом повернулся ко мне. — Бросьте. Мой совет вам наверняка не понравится. Я довольно давно на этой должности и до тошноты наслушался всяких слезных историй.

— Честное слово, сэр, от моей вас не стошнит. Видите ли, я только вчера вышел из Санктуария и…

Он глядел на меня с искренним отвращением.

— А, так вы один из этих? Хотел бы я знать, о чем думали наши деды, сбрасывая своих подонков на наши головы и шеи. Они, наверное, считали, что нам будет недоставать людей… особенно тех, кто и в свое-то время немного стоил. Хотел бы я отправить вас обратно в ваш затертый год, чтобы вы объявили там всем и каждому, что будущее отнюдь не усеяно, повторяю, не усеяно золотом. — Он вздохнул. — Хотя, я уверен, что толку от этого было бы мало. Ну, ладно, что вы от меня хотите? Дать вам еще шанс? Но ведь не пройдет и недели, как вы снова очутитесь здесь.

— Не думаю, судья. У меня достаточно денег, а потом я найду работу и…

— Вот как? Так почему же, если у вас есть деньги, вы бродяжничаете?

— Мне даже слово-то это незнакомо.[27]

Я пустился в объяснения. Когда я помянул про то, что меня обчистила “Главная”, он резко ко мне переменился.

— Свиньи этакие! Они и мою мать обманули, а ведь она платила взносы целых двадцать лет. Что же вы раньше об этом не сказали?

Он достал карточку, что-то написал на ней и сказал:

— Отнесите это в контору по использованию трудовых ресурсов Если они не найдут для вас работы, приходите ко мне после полудня. Только не бродяжничайте больше. Это не только порочно и преступно, но и опасно — можно нарваться на зомби-вербовщика.

Вот так я сподобился крушить новехонькие автомобили. Я не ошибся, поставив поиски работы на первое место. Человеку со счетом в банке везде рады — даже копы его не трогают.

Кроме того, в западной части Лос-Анджелеса, которую еще не затронула Большая Стройка, я нашел приличную и недорогую комнату. Похоже, что раньше она называлась встроенным шкафом.

Мне не хотелось бы, чтобы вам показалось, будто 2000 год нравился мне меньше, чем 1970-й. Этот год мне понравился, равно как и 2001-й, наступивший через пару недель после моего пробуждения. Несмотря на приступы острой ностальгии, я считал, что Большой Лос-Анджелес начала третьего тысячелетия — самое замечательное место из всех, где мне довелось побывать. Весь он был крепкий, чистый и очень деятельный, хотя и был наводнен толпами… и разросся до совершенно титанических размеров. План Большой Стройки радовал сердце любого инженера. Если бы еще городские власти смогли лет на десять приостановить иммиграцию, они живо бы справились с жилищной проблемой. Но, поскольку такой возможности не было, им приходилось делать все возможное, мирясь с толпой, что валом валила со стороны Сьерры. Кстати, возможности их были невероятно велики и даже неудачи их были величественны.

Честное слово, стоило проспать тридцать лет, чтобы проснуться в такое время, когда люди победили простуду и никто больше не маялся насморком. Мне это говорило больше, чем исследовательская колония на Венере.

Две перемены поразили меня больше всего — одна великая, другая маленькая. Великая — это, конечно, открытие антитяготения. Еще в 1970 году мне приходилось слышать об экспериментах с гравитацией в Бэбсонском институте, но не думал, что из этого что-нибудь получится. Так оно и вышло — теоретическое обоснование антигравитации разработали в Эдинбургском Университете. Еще в школе я привык думать, что с гравитацией ничего нельзя поделать, потому что она — свойство самого пространства. Так вот, они просто изменили пространство. Местно и временно, как раз настолько, чтобы сдвинуть что-нибудь тяжелое. Пока это было возможно только на Матушке-Земле, так что для космических полетов пользы не было никакой, но я готов был держать пари, что в 2001 году антигравитация выйдет в космос. Я узнал, что для подъема тела надо приложить довольно много энергии, и для опускания тоже. Кроме того, часть энергии шла на поддержание тела в воздухе, а то получится шшшш! — Бах! А вот на движение в горизонтальной плоскости, скажем из Сан-Франциско в Большой Лос-Анджелес, энергии совсем не требовалось — груз скользил куда угодно, словно конькобежец на длинной дистанции.

Здорово!

Я попытался изучать теорию антигравитации, но продраться сквозь дебри математики оказалось выше моих сил. Собственно, инженер не обязан быть матфизиком, он должен знать предмет достаточно хорошо, но лишь настолько, насколько это касается фактического использования — то есть помнить рабочие характеристики. А на это моих способностей доставало.

“Маленькая перемена”, о которой я заикнулся, касалась женских мод и ею человечество было обязано, скорее всего, новому шву. Меня не шокировало, что на пляжах 1970 года люди загорали в чем мать родила. Но от того, что нынешние дамы выделывали при помощи этого шва, и у меня отвисала челюсть.

Мой дед родился в 1890 году, и я уверен, что некоторые фасоны 1970 года подействовали бы на него точно так же.

Но мне нравился этот крепкий новый мир и я надеялся найти в нем счастье после стольких лет одиночества. Я был вне общества. Временами (обычно это случалось среди ночи) я был рад променять все вокруг на моего дикого кота, на возможность повести маленькую Рикки в зоопарк после обеда… или на дружбу Майлза, дружбу тех времен, когда мы вместе работали и вместе надеялись.

Но на дворе было начало 2001 года, и я не собирался отступать — мне не терпелось бросить мою нынешнюю работу и вернуться к чертежной доске. Много, чертовски много вещей, считавшихся невероятными в 1970 году, сейчас стали вполне возможными и я хотел заняться своим настоящим делом, спроектировать несколько дюжин новых приборов.

Например, я ожидал, что уже существуют автоматические секретари — я имею в виду машины, которым можно диктовать, а на выходе получать, скажем, деловое письмо с правильной орфографией и пунктуацией, и все это — без участия человека в промежуточных операциях. Но ничего такого не было. Единственный аппарат такого рода был рассчитан на фонетический язык типа эсперанто и Уж, конечно, не смог бы написать ни единого английского слова.

Трудно было ожидать, что люди в угоду изобретателю изменили традициям родного языка. Придется Магомету идти к горе. Если уж Девицы-старшеклассницы с превеликим трудом превосходят английскую орфографию, то что вы хотите от машины?

Проблема считалась неразрешимой. Нельзя было снабдить машину человеческим восприятием и здоровым смыслом.

Но ведь патенты для того и существуют, чтобы их выдавали тем, кто решил “неразрешимую” проблему.

элементы памяти, современные возможности миниатюризации плюс дешевое золото, чудесный технический металл — и на всю систему анализаторов звука хватит кубического фута… при этом машина сможет заполнить на слух весь словарь Уэбстера. Но этого и не требовалось; вполне хватало бы и десяти тысяч слов. Какая стенографистка знает слова “курбаш”[28] или “пирофилит”? Такие словеса придется диктовать по буквам. Значит, машина, если понадобится, должна воспринимать и такой вид диктовки. А еще нужен звуковой код для знаков препинания… для указания формата, шрифта… интервалов… количества копий… и нужен резерв памяти по меньшей мере на тысячу специальных терминов, чтобы покупатель мог сам поместить их в память, дабы не произносить каждый раз по буквам.

Все просто. Оставалось скомпоновать имеющиеся в продаже блоки и изготовить промышленный образец. Но главной проблемой были омонимы.[29]

У Стенографистки Дэйзи не заржавеет напечатать даже скороговорку — ведь там все слова звучат по-разному. Но вот с омонимами ей придется туго.

Но ведь в Публичной библиотеке должен был быть словарь английских омонимов. Да, он там был… и я взялся подсчитывать омонимические пары и ряды, пытаясь с помощью теории информации и статистики выделить те, без которых нельзя обойтись.

Нервы мои начали сдавать. Тридцать часов совершенно бестолковой работы в неделю тяготили меня, к тому же библиотека — не самое лучшее место для серьезной инженерной работы. Мне нужны были чертежное ателье, мастерская, чтобы испытывать образцы, каталоги деталей и узлов, имевшихся в продаже, специальные журналы, калькуляторы и все такое прочее.

Я твердо решил искать другую работу, пусть даже не по специальности, хотя бы около нее. Я был не настолько глуп, чтобы думать, будто снова стал инженером — слишком многого я не знал. Можно было спроектировать новую машину, но с риском обнаружить потом, что десять — пятнадцать лет назад кто-то уже решил эту проблему, причем изящнее, лучше и дешевле, чем я.

Мне нужно было поступить в какую-нибудь техническую контору, чтобы кожей впитать новую информацию. Я считал, что вполне гожусь на должность младшего чертежника.

Я уже знал, что для черчения сейчас используют полуавтоматические устройства; мне довелось видеть их чертежи, хотя руками потрогать не пришлось. У меня было предчувствие, что при случае я минут за двадцать разберусь, как они работают. Они здорово напоминали идею, мелькнувшую у меня тридцать лет назад и мотивы изобретения наверняка были теми же: ненависть к старомодной доске с рейсшиной и надежда присобачить к ним пишущую машинку. Помнится, я хорошенько продумал, как, стуча по клавишам, наносить на чертеж любые линии и в любом месте.

Во всяком случае, здесь я мог быть уверен, что этот прибор не украден у меня: уверен в той же степени, как и в том, что Фрэнка у меня бессовестно сперли — ведь моя чертежная машина существовала только в виде отрывочных рассуждений. Кому-то пришла в голову та же идея и он развил ее. Настало время чертежных автоматов — и они незамедлительно появились.

Конструкторы “Аладдина”, той самой фирмы, что выпускала работягу, создали Чертежника Дэна, одну из лучших машин этого рода. Я разорился на новый костюм и новый кейс. Последний я набил старыми газетами и явился в торговый салон “Аладдина”, изображая потенциального покупателя. Я попросил показать чертежный автомат в работе.

Увидев Чертежника Дэна я обмер. Психологи называют такое явление “deja vu” — “уже виденное”.[30] Чертов прибор был точно таким, какой сделал бы я, если бы меня силком не отправили в анабиоз. Не спрашивайте, отчего я так в этом уверен. Человек всегда узнает свой. Искусствовед безошибочно определяет Рубенса или Рембрандта по манере письма, композиции, светотени и дюжине других признаков. Проектирование — тоже искусство: любую задачу можно решить десятью разными способами. У каждого конструктора есть “своя манера” и он узнает ее так же уверенно, как живописец свою картину.

Чертежник Дэн был сделан настолько по-моему, что я даже расстроился. Поневоле поверишь в телепатию!

Я пожелал узнать номер исходного патента и уже не удивился, когда мне сказали, что он был выдан в 1970 году. Я решил разыскать изобретателя. Это мог быть кто-нибудь из моих учителей, от которых я, собственно, и усвоил “свой стиль”. Или кто-то из инженеров, с которым я вместе работал.

Изобретатель мог быть еще жив. Если так, в один прекрасный День я разыщу его… и познакомлюсь с человеком, чей мозг работал в унисон с моим.

Я набрался наглости и позволил продавцу показать мне, как обращаться с машиной. Ему не пришлось долго объяснять — мы с Чертежником Дэном были созданы друг для друга. Минут через Десять я управлялся с прибором лучше, чем любой из продавцов. Наконец, скрепя сердце, я оторвался от Дэна и, получив проект с Ценами, скидками и перечнем дополнительного оборудования, ушел, пообещав продавцу вскоре позвонить — в тот самый момент, когда он был уже готов получить от меня подписанный чек. Это бы, подлый обман, но, в конце концов, я отнял у него не более часа.

Из салона я направился на головной завод “Горничных, Инкорпорейтид” — искать работу.

Я уже знал, что ни Белл, ни Майлза там больше нет. Все время что у меня оставалось от работы и наверстывания того, что я про спал, я тратил на поиски Белл, Майлза и особенно Рикки. Никто из них не значился в числе абонентов телефонной сети ни в Большом Лос-Анджелесе, ни в Соединенных Штатах вообще — за эту “информацию” национальное бюро в Кливленде содрало с меня как за четверых — ведь Белл разыскивалась под двумя фамилиями “Джентри” и “Даркин”.

Список избирателей округа Лос-Анджелес тоже ничего мне не дал

“Горничные, Инкорпорейтид” в письме, подписанном семнадцатым вице-президентом, в чьи обязанности входило отвечать на дурацкие вопросы, осторожно сообщало, что служащие с такими фамилиями работали в корпорации тридцать лет назад и что сейчас корпорация не располагает никакими сведениями о них.

Розыск тридцать лет спустя — работа не для любителя, тем более небогатого. Будь у меня их дактилограммы, я бы мог обратиться в ФБР. У меня не было ни одной зацепки. Моя Благословенная Отчизна еще не дошла до того, чтобы заводить досье на каждого своего гражданина. Но даже если бы такие досье были, я наверняка бы получил бы к ним доступа.

Сыскное агентство, субсидированное должностным образом, на верное могло бы отыскать их след, опираясь на косвенные данные газетные статьи и бог знает, что еще. Но я не мог никого субсидировать должным образом, а на то, чтобы заняться этим самому, меня не было ни способностей, ни времени.

Наконец, я плюнул на Майлза и Белл, но пообещал себе с первых же путных денег нанять профессионалов и бросить их на розыск Рикки. Я решил не искать ее среди акционеров “Горничных, Инкорпорейтид” и обратился в Американский Банк с просьбой сообщить открывали ли они когда-либо счет на ее имя. В ответ я получил официальное письмо, в котором уверяли, что сведения такого рода хранятся в секрете. Я написал им снова, сообщив, что был в анабиоз и что она — единственная моя родственница. Вскоре пришло вежливое письмо, подписанное одним из иерархов банка: он сожалел что не может сообщить такие сведения даже родственнику и даже в таких исключительных обстоятельствах; извинялся, что вынужден дать мне отрицательный ответ, но сообщал, наконец, что ни одно и отделений банка никогда не открывало счета на имя Фридери, Вирджинии Джентри.

Это могло означать только одно. Каким то образом, эти стервятники умудрились отнять у маленькой Рикки ее деньги. Деньги должны были пройти через Американский Банк, дождаться там Рикки. Но что-то сорвалось. Бедная Рикки! Нас обоих обокрали.

Но кое-что я все-таки нашел. В архиве Департамента Просвещения была отмечена ученица по имени Фридерика Вирджиния Джентри… но названную ученицу забрали из школы в Мохаве в 1971 году. Куда — неизвестно.

Кто-то, где-то допускал, что Рикки вообще когда-то существовала — меня и это утешило. Но она могла перевестись в любую из многих тысяч школ, иже еси в Соединенных Штатах. Сколько времени понадобится, чтобы написать в каждую из них? Предположим, где-то найдутся сведения о Рикки, но имеют ли школьные чиновники право сообщать их кому бы то ни было?

Маленькая девочка затеряется среди четверти миллиарда людей легче, чем камешек в океане.

Поиски мои провалились, зато, узнав, что Майлз и Белл не числятся в “Горничных, Инкорпорейтид”, я решил сам туда устроиться. Я мог выбрать любую из сотни фирм, занимающихся автоматикой, но “Горничные, Инкорпорейтид” и “Аладдин” занимали в своей области такое же положение, как “Форд” и “Дженерал Моторс” во времена расцвета автомобильного производства. Была еще одна причина, чисто сентиментального свойства — мне хотелось посмотреть, что стало с моим старым детищем.

Пятого марта 2001 года, в понедельник, я пришел в бюро найма, встал в очередь к клерку, заполнил дюжину анкет, никак не связанных с инженерией и еще одну, связанную… и мне сказали: “Не звоните нам, мы сами вам позвоним”.

Я не отступился и сподобился предстать перед очами заведующего бюро. Он неохотно просмотрел единственную путную анкету и объявил, что мое инженерство ничего не значит, ибо с тех пор прошло тридцать лет.

Я объяснил, что пролежал это время в анабиозе.

— Это еще хуже, — ответил он. — Мы не нанимаем людей старше сорока пяти лет.

— Но мне нет сорока пяти. Мне только тридцать.

— Извините, но вы родились в 1940 году.

— И что же мне теперь делать? Застрелиться?

Он пожал плечами.

— На вашем месте я бы попросил пенсии по возрасту.

Я поспешил выйти прежде, чем сформулировал достойный ответ. Затем прошел три четверти мили до главного входа и вошел в него. Генерального директора звали Куртис; я объявил, что желаю встретиться с ним.

Двух первых клерков я оставил позади, просто объявив, что у меня есть дело к директору. “Горничные, Инкорпорейтид” не пользовалась своими клерками-автоматами, здесь предпочитали плоть и кровь. Всеми правдами и неправдами я пробился, наконец к двойным дверям, что вели (как мне показалось) в кабинет босса и здесь натолкнулся на главную цербершу. Она пожелала узнать суть моего дела.

Я огляделся по сторонам. В большом зале было человек сорок живых людей и столько же машин.

— Ну? — резко сказала она. — Выкладывайте ваше дело и я доложу о нем секретарю мистера Куртиса.

Громко, чтобы все слышали, я сказал:

— Мне хотелось бы знать его дальнейшие планы относительно моей жены!

Шестьдесят секунд спустя я уже был в кабинете босса. Он поднял глаза от бумаг.

— Ну? Какого черта вам нужно?

Понадобились полчаса времени и кое-какие документы, дабы убедить его, что никакой жены у меня сроду не было и что я — основатель фирмы.

Тут появились сигары и выпивка, разговор стал совершенно дружеским; меня познакомили с коммерческим директором, главным инженером, начальниками отделов.

— Мы думали, что вы умерли, — сказал мне Куртис. — Так говорится в официальной истории нашей компании.

— Это всего лишь слухи. Меня спутали с каким-то другим Д.Б.Дэвисом.

— Чем вы сейчас заняты, мистер Дэвис? — спросил Джек Галлуэй, коммерческий директор.

— Ничем особенным. Я занят, гм, в автомобильном бизнес Но собираюсь в отставку. А почему вы спрашиваете?

— “Почему?!” Разве это не очевидно? — Он повернулся к главному инженеру, мистеру Макби — Слыхали, Мак? Все вы, инженеры, одним миром мазаны: не видите своей выгоды, даже когда она сама вешается вам на шею. “Почему?” мистер Дэвис? Потому ч вы клад для нас! Потому что вы — сюжет для романа. Основатель Фирмы Восстает из Могилы к Своему Детищу. Изобретатель Нового Робота — Слуги Видит Плоды Своего Гения.

— Подождите минутку, — прервал я его. — Я же не рекламный манекен и не восходящая звезда. Я люблю уединение. Я не за этим шел сюда. Я пришел сюда работать… инженером.

Мистер Макби поднял брови, но ничего не сказал.

Некоторое время мы спорили. Галлуэй пытался доказать, что я обязан помочь фирме, которую основал. Макби говорил мало, ясно было, что он не считает меня подарком своему отделу. Между прочим он спросил, что я знаю о проектировании стереоцепей и мне пришлось признаться, что все мои познания почерпнуты из популярной литературы.

Наконец, Куртис предложил компромисс.

— Послушайте, мистер Дэвис, ваше положение — совершенно особое. Одно можно сказать — вы основали не только эту фирму, целую индустрию. Но, как верно намекнул мистер Макби, с тех пор эта ИНДУСТРИЯ ушла далеко вперед. Считайте, что вы приняты в штат фирмы на должность… гм, Заслуженного Инженера-Исследователя

— А что это будет означать? — заколебался я.

— Все что вы захотите. Честно говоря, я надеюсь, что вы, кроме всего прочего, будете сотрудничать с мистером Галлуэем. Мы не только производители, но и торговцы.

— Гм… а проектировать я смогу?

— Как пожелаете. У вас будет все, что надо и вы сможете делать все, что захотите.

— Все что надо?

Куртис посмотрел на Макби.

— Конечно, конечно… — ответил главный инженер, — в разумных пределах, естественно.

Он изъяснялся на шотландском диалекте и я еле понимал его.

— Мы все устроим, — живо сказал мистер Галлуэй. Простите, босс, можно я заберу мистера Дэвиса? Нужно щелкнуть его рядом с первой моделью Горничной.

Что он и сделал. Я рад был увидеть ее… самую первую модель, в которую вложил столько сил и души. Я хотел взглянуть, работает ли она, но мистер Макби не позволил мне включить ее — похоже, он всерьез не верил, что я умею с нею обращаться.

Март и апрель слились в один медовый месяц. У меня было все, что я хотел: инструменты, специальные журналы, торговые каталоги, библиотека, Чертежник Дэн (“Горничные, Инкорпорейтид” не производили чертежных автоматов, предпочитая пользоваться моделью “Аладдина”) и инженерная трепотня… музыка для моих ушей!

Ближе всех я сошелся с Чаком Фриденбергом, главным помощником главного инженера. По-моему, Чак был единственным настоящим инженером; все прочие были просто хорошо выдрессированными механиками… в том числе и Макби — для того, чтобы быть Инженером нужно, по-моему, нечто большее, чем диплом и шотландский акцент. Позже, когда мы сошлись еще ближе, Чак признавался, что питает к главному инженеру те же чувства.

— Мак и вправду боится всего нового. Будь его воля, он бы работал теми же методами, что и его дедушки в копях Клайда.[31]

— Что же он делает на своей должности? Подробностей Фриденберг не знал. Кажется, раньше существовала фирма-производитель, которая брала напрокат патент (мои патенты) у “Горничных, Инкорпорейтид”. Лет двадцать назад фирмы слились и новая фирма приняла имя той, что я основал. Чак думал, что Макби был нанят именно тогда.

— Для пущей важности, должно быть, — добавил он.

Мы с Чаком частенько просиживали вечерами за кружкой пива, обсуждая технические проблемы, дела фирмы и все такое прочее. Его особенно интересовало все, что относится к Спящим. Этим интересовались многие, причем интерес был какой-то нездоровый (как если бы мы были уродами). Поэтому я предпочитал помалкивать об анабиозе. Чак — другое дело, он был зачарован самой идеей прыжка во времени, тем, что есть люди, для которых то время, когда он родился, было “только вчера”.

В награду он был всегда готов консультировать мои технические идеи и откровенно указывал мне (а это случалось частенько) на то, что устарело к 2001 году от Рождества Христова. Под его дружеским руководством я быстро наверстывал упущенное, становился современным инженером.

Но когда я обрисовал ему в общих чертах идею автосекретаря, он озабоченно спросил:

— Дэн, ты занимался этим в рабочее время?

— Гм, нет, а что?

— Что написано в твоем контракте?

— Что? Но у меня нет контракта.

Куртис вставил меня в платежную ведомость, а Галлуэй только и знал, что меня фотографировать. Кроме того, он был штатной тенью писаки, который извел меня идиотскими вопросами. Вот и все.

— Ммм… На твоем месте, друг мой, я бы ничего не предпринимал, пока не достигну твердого положения в фирме. Твой прибор — и в самом деле новинка. И я думаю, ты сможешь сделать его.

— Целиком с тобой согласен.

— Отложи его на время. Ты же знаешь, чем занята наша фирма. Она делает деньги и выпускает хороший товар. Но все новинки последних десяти лет мы выпускали по лицензиям. Я ничего не могу сделать помимо Мака. А ты можешь наплевать на него и рвануть прямо к боссу. Но, если не хочешь продешевить, не отдавай это фирме… по крайней мере — сейчас.

Я внял его совету: продолжал проектировать автосекретаря, но сжигал все чертежи. Мне они были не нужны — я помнил их до последней черточки. Виноватым я себя не чувствовал: ведь меня наняли не как инженера, а как витринный манекен для Галлуэя. Когда он выжмет меня досуха, они заплатят мне за месяц вперед, скажут “спасибо” и выставят за дверь.

К этому времени я должен стать настоящим инженером, чтобы открыть собственную контору. Если Чак захочет, я и его возьму.

Джек Галлуэй не стал размениваться на газеты — он хотел пристроить мою историю в общенациональные журналы, вроде “Лайфа” и увязать ее с успехами фирмы за прошедшие тридцать лет. “Лайф” наживку не взял, но Джек умудрился пристроить меня, вкупе с рекламой, в другие журналы.

Я начал подумывать о том, чтобы отпустить бороду — тогда меня никто не узнает.

Я получал множество писем, один из моих корреспондентов обещал, мне, что я буду вечно гореть в аду за то, что пошел против предначертания Божия. Я наплевал на это; если бы Бог имел относительно меня другие планы, он бы искоренил анабиоз в зародыше, резоны такого рода мало меня трогали.

Во вторник, третьего мая 2001 года мне позвонили.

— Вас просит миссис Шульц, сэр. Вы будете с нею говорить?

Шульц? Дьявольщина, я же обещал Доути, что разберусь с нею. И все время откладывал, будучи уверен, что она — одна из тех зараз, что пристают к бывшим Спящим и изводят их вопросами.

Доути сообщил, что с декабря она звонила несколько раз, пыталась узнать мой адрес, но неизменно получала отказ.

“Ладно, — подумал я. — Поговорю с ней, чтобы она не докучала Доути”.

— Соединяйте, — сказал я.

— Это Дэнни Дэвис? — раздалось из трубки.

Экрана у моего телефона не было и видеть меня она не могла.

— Говорите. Ваша фамилия — Шульц?

— Ох, Дэнни, дорогой, как я рада снова слышать твой голос!

Я молчал.

— Ты не узнаешь меня?

Я узнал ее. Это была Белл Джентри.

VII

Мы договорились встретиться.

Первым моим порывом было послать ее ко всем чертям и бросить трубку. Но я не поддался ему: это была бы ребячья месть, она не вернула бы мне Пита; достойное отмщение кончилось бы для меня тюрьмой. Я бросил искать Белл и Майлза, но частенько о них думал.

А Белл почти наверняка знала, где сейчас Рикки. И я согласился встретиться с нею.

Она предложила вместе пообедать, но я просто не мог согласиться. Я не очень щепетилен, но всегда считал, что совместная еда — занятие для друзей. Я согласился встретиться с ней, но не есть и не пить. Я спросил у нее адрес и сказал, что буду к восьми вечера.

Она жила в одной из дешевых меблирашек (в нижнем Ла-Брэ), до которых еще не добралась Большая Стройка. Теперь я мог быть уверен, что она никуда от меня не денется.

Но стоило мне ее увидеть и я понял, что любая моя месть опоздала; время и она сама справились с этим лучше меня.

Ей было не меньше пятидесяти трех, если судить по тому, что я помнил, а скорее всего — ближе к шестидесяти. Благодаря успехам геронтологии и эндокринологии женщина, если она следила за собой, могла выглядеть на тридцать еще тридцать лет после тридцати. Некоторые актрисы выступали в амплуа инженю и при этом были бабушками.

Белл за собой не следила.

Она была довольно толста, довольно оживлена, и было в ней что-то кошачье. Очевидно, она до сих пор считала тело своим основным капиталом и потому одевалась в стиктейтовское неглиже, которое открывало не только тело (слишком много), но и то, что она — женского пола, млекопитающее, упитанна и не годна к употреблению.

Она не осознавала этого. Свой некогда острый ум она порастеряла и все, что в ней осталось до старых времен, так это тщеславие и непреодолимая самоуверенность. С радостным визгом она бросалась ко мне и чмокнула прежде, чем я успел уклониться.

Я отстранил ее.

— Спокойнее, Белл.

— Но, дорогой! Я же так рада видеть тебя!.. так взволнована! так возбуждена!

— Охотно верю.

Я пришел лишь за тем, чтобы узнать кое-что и уйти… ничем не обнаружив своих чувств. Но это оказалось не так просто.

— Вспомните, как мы расстались. Вы накачали меня наркотиком и спихнули в анабиоз.

Она выглядела озадаченной и обиженной.

— Дэн, любимый, мы сделали это для твоего же блага! Ты был так болен.

Похоже, она сама в это верила.

— Ладно, ладно. А где Майлз? Вы ведь теперь “миссис Шульц”.

Глаза ее округлились.

— Разве ты не знаешь?

— Что я должен знать?

— Бедный Майлз… бедный дорогой Майлз. Он и двух лет не прожил после того, как ты оставил нас, Дэнни-бой.

Она вдруг разозлилась.

— Он обманул меня!

— Какой ужас, — ответил я.

Хотел бы я знать, как он умер. Сам или ему помогли? Накормили супчиком с мышьяком? Однако я решил до поры до времени держать подозрение при себе.

— А что стало с Рикки?

— Что это за Рикки?

— Падчерица Майлза, Фридерика.

— А, это ужасное маленькое отродье! Откуда я знаю? Она уехала к своей бабке.

— Куда?

— Куда? В Таксон… или в Юму… или еще в какую-то дыру, вроде этого. А может быть, в Индайо. Я не хочу говорить об этом невозможном ребенке… давай лучше поговорим о нас с тобой.

— Минутку. Как звали ее бабушку?

— Дэнни-бой, ты стал ужасной занудой. Чего ради я должна все это помнить?

— И все таки?..

— Господи, Ханелон… или Хэйни… Хейнз. А может быть, Хинкли. Не хмурься, милый. Давай лучше выпьем. Выпьем за наше счастливое воссоединение.

Я покачал головой:

— Я не пью.

Это было почти правдой. Получив в свое время хороший урок, я знал, что алкоголь — плохой товарищ и обычно ограничивался пивом с Чаком Фриденбергом.

— Очень жаль, дорогуша. Но ты не против, если я выпью?

И она устремилась к лучшему и единственному другу — бутылке с джином. Но прежде чем дернуть рюмочку, она достала пластиковый флакон и вытряхнула на ладонь две капсулы.

— Хочешь?

Я узнал полосатую этикетку — это был эйфорион. Он считался не токсичным и не наркотическим, хотя единого мнения на этот счет не существовало. Некоторые предлагали зачислить его в один разряд с морфином.

— Благодарю, мне и так хорошо.

— Рада за тебя.

Она заглотнула обе капсулы и запила джином. Мне следовало поспешить, если я хотел хоть что-то узнать — скоро она будет способна только хихикать. Я взял ее за руку, усадил на диван, а сам сел напротив.

— Белл, расскажите мне о себе. Введите меня в курс дела. Чем кончились переговоры с “Мэнникс”?

— Ничем… — тут ее словно кольнули. — И все из-за тебя!

— Что? Из-за меня? Но меня же не было при этом.

— Конечно, из-за тебя. Ведь это ты сделал первую модель этой раскоряки на колесах от инвалидного кресла… а они только этого и ждали. А потом она пропала.

— Пропала? Как это случилось?

Белл взглянула на меня с холодной подозрительностью.

— Тебе лучше знать. Ведь это ты взял ее.

— Я? Белл, вы в своем уме? Я ничего не мог взять. Я был намеренно заморожен, лежал в анабиозе. Как это случилось? И когда?

Все это совпадало с моими собственными домыслами насчет того, что кто-то увел Умницу Фрэнка у Майлза и Белл, коль скоро они не разжились на нем. Но из миллиардов людей, иже еси на земном шаре, у меня было самое железное алиби. Я не видел Фрэнка с той самой горестной ночи, когда они нокаутировали меня.

— Расскажите мне об этом, Белл. Как это случилось? И почему вы думали на меня?

— А кто же еще? Никто другой не знал, насколько он важен. Эта куча дерьма! Говорила же я Майлзу, что нельзя держать его в гараже.

— Но если кто-то и увел его, что с того? Ведь у вас оставались все записи, инструкции и чертежи.

— Ничего не осталось. Этот идиот Майлз засунул все бумаги в саму машину. Ночью мы хотели увезти его от греха подальше.

Меня даже не покоробило это “от греха подальше”. Я уже был готов сказать, что запихать бумаги во Фрэнка было невозможно — он и без того был набит, словно гусь яблоками, но вовремя вспомнил, что сам присобачил промеж колес ящик для инструмента, чтобы не бегать за каждым напильником.

Ну, ладно. Как бы то ни было, этому преступлению, или, вернее, преступлениям, уже тридцать лет. Мне было гораздо интереснее узнать, как уплыла от них “Горничные, Инкорпорейтид”.

— А что вы сделали с компанией после того, как сорвалась сделка с “Мэнникс”?

— Мы продолжали работать. Потом Джек оставил нас и Майлз сказал, что пора свертывать дела. Майлз был тряпкой… а этого Джека Шмидта я сразу терпеть не могла. Трус. Он все допытывался, почему ты нас оставил… будто мы могли остановить тебя. Я предлагала нанять хорошего инженера и продолжить производство, развивать фирму, но Майлз настоял на своем.

— А что было потом.

— Потом мы продали лицензию “Механизмам”. Ты знаешь эту фирму, ты же в ней работаешь.

Эту фирму я знал, полное ее название было “Узлы Горничных и Производство Механизмов, Инкорпорейтид”, хотя на вывеске фигурировала только “Горничная”. Похоже было, что эта старая калоша готова выложить все, что меня интересовало.

И я продолжал любопытствовать.

— А когда вы продали свои акции — до или после того, как выдали лицензию “Механизмам”?

— Как? Что за глупость ты задумал?

Тут она начала рыдать. Слабой рукой взяла носовой платок, потом отбросила его — лейтесь, слезы.

— Он обманул меня! Обманул меня! Этот грязный подлец обманул… обвел меня вокруг пальца. — Она шмыгнула носом и уже задумчиво добавила: — вы все меня обманули… а ты — больше всех, Дэнни-бой. И это после хорошего, что было между нами. Она снова разрыдалась.

Я решил, что эйфорион не стоит своей цены. Хотя, может быть, рыдания доставляли ей удовольствие.

— Как он обманул вас, Белл?

— Как? А вот как. Он завещал все свое состояние этому гадкому отродью… после того, как я ухаживала за ним, пока он болел. Ведь она ему даже не родная дочь. Это же все знают.

Это была первая добрая весть за весь вечер. Значит, Рикки все же получила приличное состояние, даже если мои деньги не попали к ней. И я вновь задал свой главный вопрос:

— Как звали бабушку Рикки? И где они жили?

— Кто жил?

— Бабушка Рикки.

— Какой Рикки?

— Дочери Майлза. Напрягите мозги, Белл. Это очень важно.

Она подскочила, как ужаленная, ткнула в меня пальцем и завопила:

— Я знаю! Ты был ее любовником, да-да. Эта гнусная маленькая ябеда… и этот ужасный кот.

Я еле сдержался при упоминании о Пите. Но все-таки сдержался. Я взял ее за плечи и чуточку встряхнул.

— Взбодритесь, Белл. Я хочу знать только одно. Где они жили? Как Майлз адресовал письма, когда писал им?

Она топнула на меня ножкой.

— Я ничего тебе не скажу! Весь вечер ты допрашиваешь меня, словно сыщик, — и тут же, словно мгновенно протрезвев, спокойно ответила. — Я не знаю. Бабку звали Хэнекер или что-то вроде. Я ее видела только один раз, в суде; они улаживали формальности с завещанием.

— Когда это было?

— Естественно, сразу после смерти Майлза.

— А когда умер Майлз?

Она снова переключилась.

— Много хочешь знать! Ты как дрянной шериф… вопросы, вопросы, вопросы!

Потом она посмотрела мне в глаза и выдала с мольбою в голосе:

— Давай забудем обо всем и будем просто сами собой. Сейм есть только ты, и я, дорогой… и у нас вся жизнь впереди. В тридцать девять лет женщина еще молода. Шульц, этот старый козел, говорил, что я моложе всех на свете! Мы можем быть так счастливы, дорогой. Мы…

“Хватит разыгрывать детектива”, — подумал я и поднялся.

— Мне пора идти, Белл.

— Куда, милый? Зачем, ведь еще рано… у нас целая ночь впереди. Я думала…

— Мне все равно, что вы думали. Я должен идти.

— Ах, дорогой! Какая жалость. Когда мы увидимся? Завтра? Я сейчас ужасно занята, но я отложу все дела и…

— Я не желаю больше вас видеть, Белл. Я ушел.

Я никогда больше ее не видел.

Добравшись домой, я сразу же нырнул в горячую ванну и растерся до красноты. Потом сел к столу и попытался привести в порядок все, что мне удалось узнать. Белл казалось, что фамилия бабушки Рикки начинается с буквы “X” — если ее бормотанье вообще хоть что-то значило, а это весьма сомнительно — и что жили они в одном из городков Аризоны или, может быть, Калифорнии. Ладно, возможно, что сыщик-профессионал и из этого извлечет пользу.

А может быть, и нет. Во всяком случае, это должно быть утомительно и дорого; я решил подождать, пока разбогатею.

Что еще я узнал?

Майлз (по словам Белл) умер году в семьдесят втором. Если он умер в этом округе, я за пару часов смогу узнать дату смерти и, возможно, узнаю что-нибудь о завещании… если все было так, к говорила Белл. Таким образом, можно было установить, где в те времена жила Рикки. Если в суде сохранились записи. (А могли и не сохраниться). Таким образом, я получал местонахождение Рикки, правда, без поправки на двадцать восемь миновавших лет и возможность разыскать ее теперь.

Если мы встретимся, то как прикажете женщине сорока одного года от роду, почти наверняка замужней, матери семейства смотреть на меня? Превращение Белл Даркин в развалину меня отрезвило. Теперь я понимал, что значит тридцать лет. Конечно, я сомневался, что Рикки, даже взрослая, осталась средоточием обаяния и доброты… но вот помнит ли она меня? То есть помнить-то конечно, помнит, но, вернее всего, как некую обезличенную персону, как человека, которого она звала “Дядя Дэн” и у которого был славный кот.

Неужели и я, вслед за Белл, питаюсь воспоминаниями о днях давно минувших?

Ну, ладно, если я найду ее, это никому не повредит. Будем в конце концов, раз в год посылать друг другу открытки к Рождеству. Не думаю, что ее супруг станет возражать против этого.

VIII

На следующий день, в пятницу, четвертого мая, вместо того, чтобы идти к себе в отдел, я отправился в Окружной Архив. Там все были очень заняты — двигали все что двигалось — попросили меня зайти через месяц. Я пошел в архив “Таймса” — портить глаза и свертывать шею за окулярами микрофота. Я знал, что Майлз умер не ранее, чем через двенадцать и не позднее, чем через тридцать шесть месяцев после того, как меня заморозили. Похоже он умер не в округе Лос-Анджелес, — тогда в газете было бы извещение о его смерти.

Естественно, никто его не обязывал умереть именно здесь. Монете умирать где угодно и никто вам не возразит.

Может быть, его смерть была зарегистрирована в архиве штата, что в Сакраменто. Я решил как-нибудь наведаться туда, а пока поблагодарил библиотекаря, позавтракал и явился в “Горничные, Инк”.

Оказалось, что мне дважды звонили, кроме этого, меня ждала записка. Всем этим я был обязан Белл. Записка начиналась словами: “Дорогой Дэн…” Я порвал ее и объявил секретарше на коммутаторе, что не желаю отвечать на звонки миссис Шульц. Потом я зашел к главному бухгалтеру и спросил, может ли он проследить судьбу некоего пакета акций. Он обещал попробовать и я назвал ему номера акций “Горничных, Инк.”, тех самых, что некогда были моими. Мне не было нужды напрягать память — мы тогда выпустили ровно тысячу акций и я оставил за собой первые пятьсот десять, а “подарок”, по случаю помолвки, состоял из акций под первыми номерами.

Вернувшись в свой закуток, я застал там Макби.

— Где вы были? — вопросил он.

— Везде помаленьку. А в чем дело?

— А вот в чем: мистер Галлуэй сегодня уже дважды заходил за вами. И я вынужден бы признаться, что не знаю, где вас носит.

— Святый Боже! Да если я всерьез понадоблюсь Галлуэю, он меня из-под земли достанет. Если бы он, вместо того, чтобы измышлять рекламные трюки, хотя бы половину своего времени посвятил коммерции, фирма бы только выиграла.

Галлуэй начал мне надоедать. Он считался коммерческим директором, а на самом деле возился только с рекламой. Может быть, я сужу предвзято; ведь меня интересует только техника, а все остальное может гореть синим пламенем.

Я знал, зачем нужен Галлуэю, честно говоря, именно поэтому я и старался не попадаться ему на глаза. Он хотел сфотографировать меня в костюме, сшитом по моде 1900 года. Я объявил, что достаточно напозировался в одежде 1970 года и что 1900 год наступил за двенадцать лет до того, как родился мой отец. Он сказал, что никто не заметит разницы, а я сказал, что не все такие болваны, как он думает. Тогда он объявил, что я неправ.

Люди этого типа врут настолько беззастенчиво, будто всерьез полагают, что никто кроме них самих, не умеет читать и писать.

— Вы неправы, мистер Дэвис, — сказал и Макби.

— Вот так? Очень жаль.

— Ваша должность — синекура. Хоть вы и числитесь за моим отделом, я не возражаю, когда вас забирает коммерческий директор. Мне кажется, там от вас больше пользы, чем где бы то ни было… и неплохо, если бы вы отпрашивались у меня, если вам приспичит уйти куда-то в рабочее время. Пожалуйста, учтите это.

Я медленно сосчитал в уме до десяти в двоичной системе.

— Мак, а вы сами отмечаетесь на табельных часах? — спроси я, наконец.

— Что? Конечно, нет. Я же главный инженер.

— Вот именно. И поэтому ходите куда и когда вам угодно. А теперь слушайте сюда, Мак: я был главным инженером этого заведения, когда вы еще и бриться-то не начали. Вы что, всерьез полагаете, что я буду отмечаться на табельных часах?

Он побагровел.

— Ладно. Тогда я вот что вам скажу: не исключено, что у вас просто не будет такой возможности.

— Не вы меня нанимали, не вам и увольнять меня.

— Ммм… посмотрим. В конце концов, я могу спихнуть на… отдел рекламы, к которому вы относитесь. Если вы вообще куда-либо относитесь. — Он глянул на мой чертежный автомат. — От вас здесь никакого толку, только портите дорогое оборудование. Бывайте здоровы.

Я посмотрел ему вслед. Тут в комнату вкатился Посыльный и положил на мой стол толстый конверт. Но я был слишком взвинчен, чтобы читать что-либо. Я отправился вниз, в кафетерий. Как и прочие службисты, Мак полагал, что результат творческой работы зависит от человеко-часов. Немудрено, что фирма годами не выпускала ничего нового.

Ладно, черт с ним. Как бы то ни было, я и сам не собирался застревать в “Горничных” до конца дней своих.

Через час или около того я вернулся за свой стол и на глаза мне попался еще один конверт, на этот раз — с эмблемой нашей фирмы. Я распечатал его, искренне полагая, что это Мак решил не откладывать дело в долгий ящик.

Но письмо было из бухгалтерии. Вот что там было:

“Дорогой мистер Дэвис!

Относительно интересующих Вас акций могу сообщить следующее. Дивиденды по ним выплачивались с первого квартала 1971 года по второй квартал 1980 года держателю по имени Хейнике. В 1980 году произошла реорганизация фирмы и дальнейшая судьба этого пакета акций неясна. Кажется, аналогичный по номерам пакет купила (после реорганизации) Интернациональная Страховая Корпорация, по крайней мере, дивиденды выплачиваются именно ей. Некоторая часть названных Вами акций числилась (как Вы и предполагали) за Белл Д.Джентри до 1972 года, после чего была передана Акцептационной Корпорации Сьерры, которая пустила их в свободную продажу. Если Вам угодно, мы можем проследить судьбу каждой акции до и после реорганизации фирмы, но это потребует определенного времени.

Если Вас интересуют эти дополнительные сведения, не стесняйтесь обратиться к нам.

И.Е.Риютер, гл. бухг.”

Я позвонил Риютеру, поблагодарил его и сказал, что дополнительные сведения мне не нужны. Теперь я знал, что мои акции не дошли до Рикки. Операция с передачей акций была явно жульнической — очередная штучка Белл. Что до основного пакета, то и это, скорее всего, был ее трюк: дивиденды шли, на вымышленное имя. Похоже, таким образом она хотела обмануть Майлза.

Похоже, после смерти Майлза ей не хватало наличных, вот она и продала какую-то часть акций. Но теперь это меня не трогало — так или иначе, все акции уплыли у Белл из рук. Я совсем забыл попросить Риютера проследить судьбу майлзовых акций… ведь он мог завещать их Рикки и тогда дивиденды шли бы на ее новую фамилию. Но рабочий день подходил к концу и я решил выяснить это в понедельник. А пока я взял толстый пакет и прочел обратный адрес.

В начале марта я написал в патентное бюро, попросил исходные Данные Работяги и Чертежника Дэна. Моя давняя уверенность, будто первый Работяга отличался от Фрэнка только названием, изрядно пошатнулась, когда я увидел Чертежника Дэна: если был человек, сделавший Дэна таким, как я его задумал, то он с таким же Успехом мог изобрести двойника Умницы Фрэнка. Тем более, что оба патента были выданы в один год и оба принадлежали одной компании — “Аладдину” (а тот, возможно, придержал их до времени).

Но я должен был знать все наверняка. Если этот изобретатель еще жив, с ним стоило повидаться. Он мог бы обучить меня кое-чему.

Сначала я написал в патентное ведомство, но мое письмо верну, лось с уведомлением, что срок патентов истек и вся документация по ним передана в Национальный Архив, что в Карлсбадских Пещерах. Тогда я написал в Архив и мне прислали прейскурант платных услуг. Я написал в третий раз, присовокупив к письму платежное поручительство (чеков они не принимали) и заказал копии обоих патентов — описания, заявки, чертежи и так далее.

Толстый конверт выглядел так, будто в нем было все, что я запрашивал.

Первый патент фигурировал под номером 4, 307, 909 и был выдан на Работягу. Я пролистнул заявку с описанием и сразу обратился к чертежам. От заявки мало толку, разве что в суде; ее пишут для того, чтобы объявить всему миру о великих возможностях изобретения, которые патентоведы сведут потом на нет — потому и говорят, что адвокатом по патентным делам надо родиться. Описание, наоборот, должно быть полным и обстоятельным. Что до меня, то чертежи говорят мне гораздо больше, чем описания.

Я вынужден был признать, что схема Работяги отличается от схемы Фрэнка. Он был лучше Фрэнка: мог делать много больше, некоторые узлы были проще. Но основная идея была та же — и другой быть не могла: Работяга, как и Фрэнк, управлялся лампами Форзена или их прямыми наследницами; он был построен на тех же принципах, что и Фрэнк.

Я сам поставил бы точно такие узлы… на второй модели Фрэнка. Именно об этом я мечтал — Фрэнк без врожденных недостатков Фрэнка.

Тогда я решил обратиться к описанию и заявке, найти имя изобретателя.

Оно было мне хорошо знакомо. Это был Д.Б.Дэвис.

Я долго смотрел на эту строчку, насвистывая в замедленном ритме “Время в моих ладонях”. Итак, Белл снова солгала. Естественно, ведь она была патологической лгуньей, хотя когда-то я читал, что патологические лгуны, прежде чем воспарить в сферы безудержной фантазии, отталкиваются от правды. Совершенно очевидно, что мою первую модель Фрэнка никто никогда не “крал”; ее доработал другой инженер, после чего ее запатентовали от мое имени.

“Мэнникс” была не при чем — это единственное, что я точно знал из документов компании. А Белл говорила, будто бы “Мэнникс” изгадила им затею с производством Фрэнка по лицензии.

Может быть, Майлз прибрал Фрэнка, а Белл оставил при убеждении, что его украли. Или, точнее переукрали.

Но в таком случае… Тут я прервал свое безнадежное дознание: ее безнадежно, чем поиски Рикки. Конечно, можно было задать работу ребятам из “Аладдина” и узнать-таки, как к ним попал базовый патент и кто на этом погрел руки. Патентный срок истек, и эти сведения, наверное, уже не были тайной. Но Майлз умер, а Белл, если и даже загребла на этом деньги, давным-давно их промотала. Я узнал самое важное — изобрел Работягу все-таки я. Таким o6paзом, моя профессиональная гордость была ублажена, а что до денег, то кому они нужны, если и без них трехразовое питание обеспечено? Только не мне.

Я обратился к номеру 4.307.910, к базовому патенту на Чертежника Дэна.

Чертежи были — загляденье. Я сам не смог бы скомпоновать прибор лучше, а этот парень смог. Я любовался, как экономно использовались цепи и как ловко он обошелся минимумом движущихся деталей. Эти детали — словно аппендикс, чреваты всякими неприятностями, поэтому их следует удалять при первой же возможности.

Вместо клавиатуры использовалась электрическая машинка фирмы ИБМ.[32] Это было и красиво, и технологично: нет нужды изобретать то, что можно купить в любом магазине.

Пролистав бумаги, я узнал имя этого башковитого парня.

Это был Д.Б.Дэвис.

Спустя пару часов, я позвонил доктору Альбрехту. Его быстро разыскали и, поскольку мой телефон не был оборудован экраном, я представился ему.

— Я узнал вас по голосу, сынок, — ответил он. — Рассказывайте как ваши дела, успехи на новой работе?

— Более-менее. Отдельного кабинета еще не предложили.

— Дайте им время. А все остальное? Назад не тянет?

— Ни в коем разе! Если бы я знал, что здесь так здорово, я бы улегся в анабиоз гораздо раньше. Ни за какие коврижки не вернусь в семидесятый.

— Не скажите! Я хорошо помню этот год. Я тогда был еще мальчишкой, жил на ферме в штате Небраска, охотился и удил рыбу. Это было здорово. И я был гораздо счастливее, чем сейчас.

— Что ж, каждому свое. А мне нравится здесь. Но вот какое Дело, док, и позвонил вам не ради приятных воспоминаний. У меня Свелась маленькая проблема.

— Чудесно, давайте ее сюда. Заодно я отдохну, а то ведь у большинства людей проблемы большие и неотложные.

— Послушайте, док, может анабиоз вызвать амнезию?

Он ответил не сразу.

— В принципе это возможно. Не скажу, что сам наблюдал что-то подобное, но допускаю. Если учесть дополнительные факторы, вызывающие амнезию.

— А что это за факторы?

— Да что угодно. Чаще всего встречается так называемая функциональная амнезия, когда пациент забывает или перетасовывает неприемлемые для него факты. Затем — старый добрый удар по черепу и как следствие травматическая амнезия. Еще бывает амнезия… внушенная с помощью наркотика или гипноза. А в чем дело сынок? Забыли, куда сунули чековую книжку?

— Такой нет в природе. Я великолепно себя чувствую, но вот какое дело — не могу вспомнить некоторые события, бывшие перед тем, как я улегся в анабиоз… и это меня беспокоит.

— Ммм… Тогда возможна любая из причин.

— Да, — проговорил я. — Пожалуй, даже все разом. Кроме удара по черепу. Хотя, меня могли треснуть, когда я был пьян.

— Я забыл упомянуть, — сухо ответил он, — тривиальнейшую временную амнезию с похмелья. Послушайте, сынок, почему бы вам не приехать ко мне — мы бы все подробно обсудили. Конечно, ничего определенного я не скажу — я ведь не психиатр, как вы сами знаете. Но я могу перекинуть вас настоящему специалисту. Он облупит вашу память как луковицу и скажет, отчего вы опоздали в школу четвертого февраля, когда учились во втором классе. Правда, он дорого берет и потому лучше сперва показаться мне.

Я ответил:

— Господи Иисусе, док, как я смогу отнимать у вас время, заранее зная, что вы не возьмете с меня ни гроша? Я и так вам уже надоел.

— Сынок, мне небезразлично, как чувствуют себя мои пациенты. Они для меня вроде семьи.

Я отключился, пообещав позвонить в начале следующей недели, если почувствую себя плохо, и при этом не кривил душой.

Почти по всему зданию уже погасили свет; ко мне ткнулась горничная, усекла, что в комнате кто-то есть и тихо покатилась прочь. А я остался сидеть.

Потом в дверь заглянул Чак Фриденберг и сказал:

— Я думал, ты уже смылся. Поднимайся и иди досыпать домой.

Я посмотрел на него.

— Чак, мне явилась чудная идея. Что, если нам купить бочку пива и две соломинки.

Он взвесил предложение:

— Так, нынче пятница… а ясная голова нужна мне в понедельник, чтобы не спутать дни недели.

— Собирайся, да будет так. Подожди, я суну кое-что в портфель.

Мы выпили пива, потом поели, потом еще выпили пива в заведении с хорошей музыкой, потом еще — в заведении, где музыки не было, а столики стояли как попало, а клиенты сидели, сколько им вздумается. Мы болтали. Я показал ему копии патентов.

Чак оценил прототип Работяги.

— Это по-настоящему здорово, Дэн. Горжусь тобой, парень. Как насчет автографа?

— Взгляни еще вот на это, — я подсунул ему патент на чертежную машину.

— Эта, пожалуй, даже лучше первой. Дэн, ты сам-то понимаешь, что сделал, пожалуй, больше, чем Эдисон в свое время? До тебя это доходит, парень?

— Брось, Чак; я серьезно. — Я хлопнул по пачке патентов. — Дело в том, что я изобрел только одну машину. Во втором случае я ни при чем. Я не делал ничего такого… если только не перепутал все, что было до анабиоза. Может быть, у меня амнезия…

— Ты уже говорил об этом двадцать минут назад. Но ты же не похож на человека, у которого в мозгах замкнуло. Ты безумен не более, чем это нужно для инженера.

Я треснул по столу, аж кружки подпрыгнули.

— Но мне нужно знать!

— Остынь. Что ты собираешься делать?

— А? — я помешкал. — Собираюсь обратиться к психоаналитику, пусть выкопает это из меня.

Он вздохнул.

— Я так и думал. Слушай, Дэн, предположим, ты заплатишь этому слесарю-мозговеду, а он объявит, что все в порядке, что память твоя — в прекрасном состоянии и все реле у тебя в голове замкнуты. Что тогда?

— Но это невозможно.

— То же самое говорили Колумбу. Тебе даже не пришло в голову наиболее вероятное объяснение.

Не дожидаясь ответа, он подозвал официанта и попросил принести телефонную книгу.

— В чем дело? — спросил я. — Собираешься вызвать для меня карету скорой помощи?

— Нет еще.

Он пролистал толстенный талмуд, потом сказал:

— Смотри сюда, Дэн.

Я посмотрел. На развороте столбцами выстроились Дэвисы. А на том месте, куда он указывал, расположилась дюжина Д.Б.Дэвисов — от Дабни до Дункана.

Там было три Дэниэла Б.Дэвиса. Одним из них был я…

— Это из неполных семи миллионов человек, — заметил он. — Что ты скажешь насчет двухсот пятидесяти миллионов?

— Это ничего не доказывает, — попытался возразить я.

— Не доказывает, — согласился он. — Должно быть чудовищно редкое совпадение, чтобы два инженера, одинаково талантливые работали в одной области в одно время и чтобы у них были одинаковые инициалы и фамилии. Можно даже вычислить эту вероятность. Но все забывают, — а в первую очередь те, которым положено помнить это по должности, вроде тебя — что любое маловероятное событие рано или поздно случается. Как в твоем случае. Этот вывод нравится мне гораздо больше, чем версия, будто мой собутыльник спятил и почем зря молотит кулачищами куда ни попади. Хорошего собутыльника не сразу найдешь.

— И что по-твоему я должен сделать?

— Во-первых, не тратить время и деньги на психиатра, пока не отработаешь, “во-вторых”. А “во-вторых”, состоит в том, чтобы узнать имя этого Д.Б.Дэвиса. Это нетрудно. Скорее всего, ты обнаружишь Декстера. Или даже Дороти. Но не падай в обморок, если это окажется Дэниэл, ибо среднее имя может быть “Берзовски”. Для удобства, чтобы не путали с тобою. И в-третьих, а по сути цела — во-первых, ты должен наплевать на все это и заказать еще пива.

Что я и сделал. Потом мы говорили, что называется, обо всем а особенно — о женщинах. У Чака была теория, будто бы женщине сродни механизмам — те и другие одинаково не владеют логикой. Свои тезисы он подтверждал графиками, рисуя их прямо на столе.

Я слушал его, слушал, а потом вдруг выдал:

— Если бы это было настоящее путешествие во времени, я бы знал, что делать.

— Что? Ты о чем?

— Я все о своем. Слушай, Чак, я прибыл сюда — я хочу сказать в “сейчас” — довольно допотопным способом. Вся штука в том, что назад мне пути нет. Все мои беды случились тридцать лет назад. Чтобы докопаться до истины, мне следовало бы вернуться туда… если бы путешествие во времени существовало на самом деле.

Он глянул на меня.

— Оно существует.

— Что?

Чак мгновенно протрезвел.

— Я не должен был говорить этого.

— Может быть, — ответил я, — но ты уже сказал. А теперь — выкладывай все как есть, пока я не опорожнил кружку тебе на голову.

— Забудем это, Дэн. Я сболтнул лишнего.

— Говори!

— Я не имею права, — он быстро огляделся. Рядом никого не было. — Это засекречено.

— Путешествие во времени засекречено? Но почему, боже мой?

— Ты, парень, что, никогда не был на государственной службе? Да они и секс засекретят, если смогут. И безо всякой причины, просто они так привыкли. Засекречено — и все тут. Уволь.

— Чак, брось хамить, это важно для меня. Ужасно важно.

Он молча глядел в стол.

— Мне ты можешь рассказать. У меня неограниченный допуск. И его никто не отменял, хотя я давно не состою на государственной службе.

— Что такое “неограниченный допуск”?

Я объяснил — он покивал.

— Ты имеешь в виду статус “Альфа”. Ты молодец, парень, я дополз только до “Беты”.

— Тогда почему же ты не можешь мне рассказать?

— Хм. Сам знаешь. Несмотря на твой высокий статус, у тебя нет тематического допуска.

— Какого еще, к черту?..

— Тематического. Того, что был у меня.

Он не собирался раскалываться и я заявил:

— Не думаю, чтобы это было так важно. По-моему, ты просто трусишь.

Пару минут он пялился на меня.

— Дэнни, — сказал он наконец.

— Что?

— Я расскажу тебе все. Только помни, парень, о своем статусе “Альфа”. Я расскажу тебе об этом потому, что это никому не повредит, правда, и тебе не поможет. Да, это самое настоящее путешествие во времени, но толку е него никакого. Ты не сможешь им воспользоваться.

— Почему?

— Ты мне дашь сказать? Никто не знает, как это происходит, даже теоретически это невозможно. Это не представляет даже научной ценности. Перемещение во времени — просто необычный продукт исследования нуль-гравитации, поэтому оно и засекречено.

— Черт возьми, но ведь нуль-гравитация рассекречена.

— Ну и что с того? Если бы перемещению во времени нашлось коммерческое применение, его бы тоже рассекретили. А теперь — заткнись.

Не то, чтобы я его послушался, однако, перескажу все без моих Реплик.

Когда Чак учился на последнем курсе Колорадского университета, он подрабатывал на должности лаборанта. Сначала он работал в лаборатории, занимавшейся низкими температурами, но потом университет занялся разработкой выводов Эдинбургской теории поля и выстроил в горах большую физическую лабораторию. Шефом Чака был профессор Твишелл — доктор Хьюберт Твишелл, он упустил Нобелевскую премию и поэтому остервенел.

— Твиш решил посмотреть, что будет, если попробовать поляризовать гравитационное поле. Ничего особенного не случило, Насмотревшись вдоволь, он отошел к компьютеру, обработать результаты опыта. Компьютер видал такое, отчего у Твиша глаза на лоб вылезли. Мне он, естественно, ничего не показывал. Потом он положил в камеру два серебряных доллара — тогда они были еще в ходу — и велел мне пометить их. Затем нажал кнопку и доллары исчезли.

— Конечно, это было свинство с его стороны, продолжал Чак, — выкидывать такие фокусы на глазах у парнишки, которому такие деньги доставались тяжким трудом. Но он казался довольным, я, впрочем, тоже — ведь мне платили повременно.

Спустя неделю одно из колесиков[33] прикатилось назад. Только одно. Но еще раньше случилось вот что — шеф ушел домой, а я прибирался в лаборатории и вдруг обнаружил в испытательной камере морскую свинку. Ни у нас в лаборатории, ни поблизости никакой живности не водилось. Я сгреб ее и понес биологам, они пересчитали свой зверинец, но дефицита не обнаружили. Я взял зверушку домой и вскоре мы очень подружились.

После того как доллар вернулся к Твишу, он начал так пахать, что забывал бриться. Однажды он затребовал от биологов двух морских свинок. Одна из них показалась мне ужасно знакомой, но разглядеть ее по-хорошему я не успел — Твиш нажал кнопку и обе они исчезли.

Через десять дней одна из них — та, что не походила на мою, — вернулась к вящей радости Твиша. Потом из департамента безопасности явился один хмырь, типичный полковник, хоть и назвал себя профессором ботаники. Военный до мозга костей… и Твиш ничего не мог с ним поделать. Так вот, этот полковник живо посадил нас под колпак — установил режим секретности, дал всем по “статусу”, взял подписки о лояльности. Похоже, он возомнил, будто напал на величайшее стратегическое открытие со времен Цезаря. Он думал, что с помощью установки Твиша можно будет выигрывать проигранные сражения, побеждать врага за день до битвы. А противник так и не поймет, в чем же дело. Конечно, он был псих, с головы до ног… и светилом стратегии он не стал, как ни пыжился. А секретность, насколько я знаю, так и осталась. По крайней мере открытых материалов я не видел.

— Мне кажется, — перебил я, — это могло дать некоторые военные выгоды. Можно взять напрокат у времени целую дивизию. Хотя, стой, есть здесь одна заковырка. Вы посылали во времени парные предметы. Значит, нужны две дивизии: одна идет в будущее, другая — в прошлое. Таким образом, одна дивизия теряется нацело… и я уверен, что есть более дешевые способы выиграть сражение.

— Ты прав, хотя кое в чем ошибаешься. Вовсе не обязательно брать пару дивизий, пару морских свинок или пару чего бы то ни было. Оперировать нужно с массами. Можно взять дивизию солдат груду валунов того же веса. Действие равно противодействию, як гласит третий закон Ньютона. Он снова начал чертить на столе.

— Произведение массы на скорость равно произведению массы на скорость… На этом принципе основан полет ракеты. Формула путешествия во времени выглядит похоже: произведение массы на время равно произведению массы на время.

— Так за чем дело стало. Валуны подорожали?

— Пораскинь мозгами, Дэнни. Ракета движется в одну сторону, газы — в другую. А в какой стороне лежит прошлая неделя? Покажи пальцем. Попробуй. И как ты узнаешь, которая из масс отправится в прошлое, а которая — в будущее? Невозможно отладить наше оборудование, правильно его ориентировать.

Я заткнулся. В хорошеньком же положении окажется генерал, получив вместо дивизии кучу гравия. Неудивительно, что экс-профессор так и не стал бригадным генералом.

Чак продолжал.

— Эти две массы можно представить в виде пластин конденсатора, несущего определенный заряд времени. Сближаем их… Чавк! — и одна из них оказалась в будущем, а другая канула в историю. Но мы никогда не узнаем, какая из них где. И что хуже всего — ты не сможешь вернуться.

— Что? Да кто же захочет возвращаться в прошлое?

— Тогда какой из всего этого толк? Для науки? Для коммерции? Где бы ты ни оказался, с твоих денег мало проку, если ты не можешь снестись со своим временем. Кроме того, оборудование и энергия тоже денег стоят. Мы пользовались атомным реактором. Дороговато… но это к делу не относится.

— Назад вернуться можно, — изрек я. — С помощью анабиоза.

— Что? Если ты попадешь в прошлое. А можешь угодить и в будущее, пятьдесят на пятьдесят. Если в этом прошлом уже знают, что такое анабиоз… а его открыли только после войны. Но какой в этом толк. Если тебя интересует, что произошло, скажем, в 1980 году, полистай старые газеты. Кстати, вот чудесный способ сфотографировать распятие Христа… хотя, нет. Это невозможно. На всей Земле не хватит энергии. Вот тебе еще одно препятствие.

— Но ведь должен же кто-то попробовать. Неужели же не нашлось таких?

Чак снова огляделся.

— Я и так сказал тебе слишком много.

— Ну, так скажи еще, хуже не будет.

— Мне кажется, их было трое. Мне кажется. Первым был один из преподавателей. Я как раз был в лаборатории, когда Твиш привел этого типа, Лео Винсента. Твиш сказал, что я могу быть свободе, Домой я не пошел, шлялся вокруг лаборатории. Немного погодя. Твиш вышел из лаборатории без Винсента. Насколько я знаю, он остался там. И больше не преподавал.

— А остальные двое?

— Студенты. Они зашли в лабораторию втроем, а потом Твиш вышел один. На другой день я встретил одного из них на лекции, а второй пропал на целую неделю. Сам раскумекай, что это значит.

— А сам ты не соблазнился?

— Я? Что я по-твоему — псих? Правда, Твиш искренне полагал, что это чуть ли не мой прямой долг. В интересах науки. “Спасибо, — сказал я, — но лучше я пойду выпью пива”. Еще я сказал ему, что с радостью щелкну тумблером, если он сам соберется в путешествие во времени. Но он не доставил мне этого удовольствия.

— Вот она — возможность. Я узнаю все, что мне нужно, а потом лягу в анабиоз и вернусь сюда. Дело этого стоит.

Чак глубоко вздохнул.

— Не пей больше пива, друг мой, ты уже пьян. И совсем меня не слушал. Во-первых, — тут он начертил галочку на столике, — ты не можешь быть уверен, что попадешь в прошлое, с таким же успехом ты можешь очутиться в будущем.

— Я рискну. Сейчас мне лучше, чем тридцать лет назад, и тридцать лет спустя будет не хуже.

— Ну тогда лучше снова улечься в анабиоз — это безопаснее. Или просто сидеть и ждать, пока пройдут эти годы(сам я именно так и сделаю. Не перебивай меня. Во-вторых, ты запросто можешь промазать по 1970-му, даже если попадешь в прошлое. Насколько мне известно, Твиш работает наугад, аппаратура у него не отрегулирована. Правда, я был всего лишь лаборантом. В-третьих, лабораторию построили в 1980-м, раньше на этом месте была сосновая роща. Каково тебе будет очутиться десятью годами раньше внутри дерева? То-то шарахнет — не хуже кобальтовой бомбы, как ты полагаешь? Тебе представляется случай узнать наверняка.

— Но… я не понимаю, отчего я должен очутиться на месте лаборатории. Почему бы мне не оказаться где-нибудь на открытом месте, а не там, где будет стоять лаборатория, я имею в виду, где она стояла… или, точнее…

— Ничего не выйдет. Ты окажешься на том же самом месте — и по широте, и по долготе. Как та морская свинка, помнишь? А если ты окажешься там прежде, чем была выстроена лаборатория — ты, скорее всего, вмажешься в дерево. В-четвертых, даже если все сойдет хорошо, как ты собираешься лечь в анабиоз?

— Как и в первый раз.

— Ясно. А где ты возьмешь деньги?

Я открыл рот и тут же захлопнул, чувствуя себя дурак дураком. Когда-то у меня были деньги, но лишь однажды. То, что я скопил (чертовски мало), я не мог взять с собой. Дьявол, даже если бы я ограбил банк (а я не ведал, с какой стороны к этому подступиться) и зацепил миллион, я все равно бы не смог перевести эту сумму в 1970-й. С нынешними деньгами мне была прямая дорога в тюрьму за сбыт фальшивых банкнот. Изменилось все — размер, цвет, рисунок, система нумерации.

— Я смогу скопить нужную сумму.

— Умница-головка. А пока ты ее копишь, ты и так окажешься здесь и теперь… правда, за вычетом волос и зубов.

— Ладно, ладно. Давай вернемся к твоему третьему пункту. Скажи, были на том месте, где сейчас стоит лаборатория, следы взрыва.

— Нет, ничего такого не было.

— В таком случае я не вмажусь в дерево, потому что не вмазался раньше. Дошло?

— И снова ты на лопатках. Ты пытаешься поймать меня на парадоксе, а не тут-то было. Я смыслю в теории времени, пожалуй, больше тебя. Давай посмотрим с другого конца. Взрыва не было и ты не вмазался в дерево… потому что ты так и не решился на прыжок во времени. До тебя дошло?

— Почему ты так уверен?

— Уверен. Потому что есть еще и “в-пятых”. И этот козырь тебе крыть нечем. Ты даже близко не подойдешь к установке, тебя не подпустят. Там все засекречено и этот орешек тебе не по зубам. Так что, Дэнни, забудем об этом. Мы с тобой очень интересно и умно побеседовали, но утром меня могут разбудить ребята из ФБР. Но если меня до понедельника не посадят, я позвоню главному инженеру “Аладдина” и разузнаю, кто и что такое этот “Д.Б.Дэвис”. Может, он у них работает, тогда мы пригласим его пообедать и поболтаем всласть. А еще я хочу свести тебя со Шпрингером, генеральным директором “Аладдина”, он мужик хороший. А про эту чушь с путешествием во времени забудь, там все наглухо засекречено. Я тебе ничего не говорил… а если ты станешь утверждать обратное, я сделаю большие глаза и скажу, что ты клевещешь. Мой “статус” мне еще пригодится.

И мы заказали еще пива.

Потом, уже дома, приняв душ и выведя из организма излишки пива, я понял, что он прав. Путешествие во времени помогло бы мне не больше, чем гильотина от головной боли. Чак здорово придумал свести меня с мистером Шпрингером, это и проще, и дешевле, безопаснее. 2000 год снова мне нравился.

Бухнувшись в постель, я решил просмотреть газеты за неделю Как и всем путным людям, мне каждое утро по пневмопочте приходила “Таймс”. Читал я ее от случая к случаю, газетная болтовня мало меня трогала. Кроме того, у меня хватало своих проблем, преимущественно инженерных, чтобы забивать голову всякой, в лучшем случае — скучной писаниной.

Как бы то ни было, я никогда не выбрасывал газеты, не просмотрев заголовки и колонку частных сообщений. В ней меня интересе вали не рождения, смерти и свадьбы — только “беженцы”, пробудившиеся после анабиоза. Я надеялся когда-нибудь встретить там знакомое имя, созвониться с кем-то, кого я знал раньше, пригласить к себе, может быть помочь. Конечно, шансов на это почти не было, но так-таки эту колонку читал, причем с немалым удовольствием.

Наверное, я подсознательно ощущал всех Спящих своими “родичами”, чувствовал себя “одной крови” с ними. Кроме того, надо же было доказать себе, что я не так уж пьян.

В газетах не было ничего интересного, если не считать сообщений с корабля, летевшего к Марсу без особых происшествий. Среди проснувшихся Спящих не было ни одного знакомца. Я сунулся носом в подушку и заснул.

Часа в три ночи я вдруг проснулся, словно меня кольнули. Свет ослепил меня, и я долго моргал. Мне приснился странный сон, не кошмар, но около того — будто просматривая газеты, я пропустил имя маленькой Рикки.

Этого быть не могло и все же я с облегчением вздохнул, увидев, что не выкинул газеты в мусоропровод, как частенько бывало.

Я сгреб их на кровать и стал просматривать по новой. На этот раз я читал все разделы частной хроники: рождения, смерти, свадьбы, разводы, усыновления и удочерения, смену имен и фамилий, аресты, “воскрешения” Спящих. Я был уверен, что даже не зная новой фамилии Рикки, ни за что не пропущу ее. Все колонки я просматривал сверху донизу — ведь Рикки могла выходить замуж или у нее мог родиться ребенок…

От этого занятия у меня начали слипаться глаза и я чуть было не пропустил главное. “Таймс” за вторник, 2 мая 2001 года в колонке “воскресших” сообщала: “Риверсайдский Санктуарий… Ф.В.Хейнике”.

“Ф.В.Хейнике!”

Фамилия бабушки Рикки была Хейнике… Я знал об этом. Я был уверен в этом! Не спрашивайте, почему, я не смогу объяснить. Но эта фамилия вдруг вспыхнула в моем мозгу, стоило мне ее прочесть. Млжет быть, я когда-то услышал ее от Рикки или Майлза, возможно даже, что я видел мельком эту почтенную даму. Как бы то ни было, строчка из “Таймс” пробудила забытое и теперь я знал.

Но нужны были доказательства. Я хотел увериться, что “Ф.В.Хейнике” означает “Фридерика Хейнике”.

Меня всего трясло — от возбуждения, ожидания и страха. Надевая костюм, я так и не смог застегнуть швы и выглядел, наверное, последним оборванцем. Через несколько минут я был уже в вестибюле нашего дома — там стояла телефонная кабина. В моей квартире телефона еще не было; я только-только встал на очередь. А потом мне пришлось снова подняться к себе — за кредитной карточкой. Судите сами, в каком я был состоянии.

Руки у меня дрожали и я никак не мог засунуть карточку в щель. Наконец, я с ней справился и вызвал станцию.

— Что вам угодно?

— Соедините меня с Риверсайдским санктуарием. Это в районе Риверсайд.

— Минутку… линия свободна. Соединяю.

Наконец экран вспыхнул, и я увидел мужчину с сердитым взглядом.

— Вы, наверное, не туда попали. Здесь санктуарий. Мы закрыты на ночь.

— Ради бога, не отключайтесь. Если это Ривердсайдский санктуарий, то именно вы мне и нужны.

— Чего вы хотите? В такое-то время?

— У вас есть клиент Ф.В.Хейнике, из “воскресших”, я хотел бы узнать…

Он покачал головой.

— Мы не сообщаем сведения о наших клиентах по телефону. Тем более среди ночи. Позвоните утром, после десяти. А еще лучше — приезжайте.

— Ладно, хорошо. Но я хочу узнать совсем немного. Что означают инициалы “Ф. В.”

— Я же сказал вам, что…

— Но, бога ради, послушайте! Я же не просто так интересуюсь; я сам был Спящим. В Соутелле. Проснулся совсем недавно. Я все знаю насчет “профессиональной тайны” и так далее. Вы публикуете имена клиентов в газете. Мы оба знаем, что санктуарий сообщают Редакциям полные имена своих клиентов… а газеты, чтобы сэкономить место на полосе, печатают только инициалы. Разве не так?

Он поразмыслил над этим.

— Может быть.

— Так значит, не случится ничего страшного, если вы скажете мне, что означают инициалы “Ф.В.”.

— Пожалуй, в самом деле ничего не случится, если это все, что вы хотите, — сказал он, поборов сомнения. — Но больше я вам ничего не скажу. Подождите.

Он исчез с экрана, как мне показалось, почти на час, и, наконец вернулся с карточкой в руке.

— Здесь темновато, — пожаловался он, разглядывая карточку

— Фрэнсис… нет, Фридерика. Фридерика Вирджиния.

Я чуть не грохнулся в обморок, глаза у меня закатились.

— Слава богу!

— Вы здоровы?

— Да. Спасибо вам. Спасибо от всего сердца. Со мною все в порядке.

— Гм… Тогда, наверное, вам не повредит, если я сообщу еще кое-что. Чтобы вам не приезжать понапрасну. Она уже выписалась от нас.

IX

До Риверсайда быстрее всего было добираться на джампере, по мне еще нужно было получить в банке наличные. Я жил в Голливуд-Уэст, а ближайший банк с круглосуточным обслуживанием был на Большой Кольцевой Дороге, в деловой части города. Так что сначала я поехал в банк, где смог в полной мере оценить полезное усовершенствование — систему универсальных чеков. Несложный компьютер, заменивший банковскую палату, проверил радиоактивную метку на моем чеке, снесся с компьютером моего банка, что стоял напротив здания “Горничных, Инкорпорейтид” и тут же отслюнил мне деньги.

Я вскочил на экспресс-полосу риверсайдской Дороги, однако до санктуария добрался лишь на рассвете.

Там не было никого, кроме дежурного, с которым я говорил по телефону и ночной сестры, его жены. Боюсь, что выглядел я не лучшим образом: вчерашняя щетина, дикие глаза плюс пивной перегар. Ко всему прочему, я еще не придумал, что буду врать.

Как, бы то ни было, миссис Ларриган, ночная сестра, приняла меня радушно и сочувственно. Она достала из досье фотографию и спросила:

— Это ваша кузина, мистер Дэвис?

Это была Рикки. Вне всякого сомнения, это была Рикки! Конечно, не та Рикки, которую я знал; не маленькая девочка, но вполне, развитая молодая женщина лет двадцати или чуть постарше со взрослой прической, с прекрасной внешностью. И она улыбалась.

Но взгляд ее остался прежним и неподвластное годам очарование маленького эльфа — тоже. Эта была она, повзрослевшая, похорошевшая, но, конечно же, она.

Лицо ее подернулось дымкой — это слезы навернулись мне на глаза.

— Да, — сказал я через силу. — Да. Это Рикки.

— Нэнси, тебе не следовало показывать ему фотографию, — сказал мистер Ларриган.

— Ну тебя, Хэнк. Что, от этого — земля треснет?

— Ты же знаешь правила. — Он повернулся ко мне. — Мистер, а уже говорил вам по телефону, мы не даем сведений о наших клиентах. В десять часов откроется контора, вот тогда и заходите.

— А еще лучше, приходите к восьми, — добавила его жена. — Как раз подойдет доктор Бернстейн.

— Ты бы помолчала, Нэнси. Если ему нужны сведения, он должен выйти на директора. У Бернстейна нет времени отвечать на вопросы. К тому же, курировал ее не он.

— Хэнк, не петушись. Наши правила — это еще не заповеди Христовы. Если он торопится ее увидеть, в десять часов он должен быть уже в Браули. Возвращайтесь в восемь, это вернее всего. Мы с мужем и в самом деле ничего путью не знаем.

— А что вы говорили насчет Браули? Она что, поехала в Браули? Если бы рядом не было мужа, она, похоже, сказала бы больше.

Она замялась, он строго на нее посмотрел и она ответила только:

— Вам нужно увидеться с доктором Бернстейном. Вы завтракали? Здесь поблизости есть воистину чудное местечко.

Я нашел “воистину чудное местечко” (и вправду), поел, умылся, купил в одном автомате тюбик депилятория для бороды, а в другом — свежую рубашку, снял и выбросил старую. К назначенному часу я выглядел вполне респектабельно.

Похоже, Ларриган уже напел про меня доктору Бернстайну. Доктор был из молодых, да ранний и говорил со мной весьма жестко.

— Мистер Дэвис, вы утверждаете, что сами были Спящим. В таком случае вы, конечно, должны знать, что есть преступники, которые используют в своих целях только что проснувшихся Спящих, доверчивых и плохо ориентирующихся в современном мире. Большинство Спящих располагает значительными средствами и все они, что называется, не от мира сего; им еще предстоит найти себя, они одиноки, ранимы и как никто другой нуждаются в защите.

— Но ведь я только хочу узнать, куда она направилась? Я ее кузен, но я лег в анабиоз задолго до нее и даже не знал, что она последовала за мною.

— Вот и преступники, как правило, называются родственниками. — Он пристально посмотрел на меня. — Мы раньше не встречались?

— Здорово сомневаюсь. Разве что на улице. — Всем почему-то кажется, что они уже когда-то видели меня. Лицо у меня самое стандартное, десятицентовая монета в куче ей подобных даст мне сто очков вперед по части внешней выразительности. — Доктор почему бы вам не позвонить доктору Альбрехту в Соутелл насчет меня?

Он холодно глянул мне в лицо.

— Возвращайтесь к десяти часам и обратитесь к директору. Он свяжется с Соутеллским санктуарием… или с полицией, если сочтет нужным.

С тем я и ушел. И тут же крупно сглупил. Мне бы повидаться с директором — он вполне мог (после консультации с Альбрехтом) дать нужные сведения, а я вместо этого схватил первый попавший джампер и помчался в Браули.

Там я через три дня напал на след Рикки. Да она когда-то жила здесь вместо с бабушкой, это я выяснил быстро. Но бабушка умерла двадцать лет назад, перед тем, как Рикки… Рикки легла в анабиоз. Браули со своим стотысячным населением совсем не то, что семимиллионный Большой Лос-Анджелес и разобраться в записях двадцатилетней давности не составило труда. Но одна бумажка, которой и недели-то не исполнилось, сильно меня обеспокоила.

Дело в том, что Рикки путешествовала не одна, с нею был какой-то мужчина. Мне тут же вспомнилась ужасная история о хищных жуликах, которую мне поведал Бернстейн.

Некий ложный след привел меня в Калэксико, потом я вернулся в Браули, снова покопался в архиве и нашел ниточку, которая тянулась в Юму.

В Юме я узнал, что Рикки вышла замуж. Когда я увидел эту запись, меня словно громом поразило. Я бросил все на свете и рванул в Дэнвер, задержавшись лишь затем, чтобы послать Чаку открытку. Я попросил выгрести все из моего стола и отослать ко мне на квартиру.

В Дэнвере я снова задержался — зашел в зубопротезную лабораторию. Последний раз я был в Дэнвере после Шестинедельной войны, он тогда только начинал превращаться в путный город. Помнится, мы с Майлзом проезжали его по пути в Калифорнию. Теперь город поразил меня. Господи, я даже Коулфэкс-авеню не смог отыскать. Ясно, что все более-менее важные объекты правительств запрятало под землю. Но и неважных было ужасно много — казалось, народу здесь больше, чем в Лос-Анджелесе.

В зубопротезной лаборатории я купил десять килограммов золотой проволоки, изотоп 197. Пришлось выложить 86 долларов 10 центов за килограмм, дороговато, если учесть, что килограмм технического золота стоил долларов семьдесят. Эта коммерция нанес смертельный удар моему тысячедолларовому бюджету. Но дело того стоило: для моих целей нужно было натуральное, добытое из руды золото, а в техническом слишком много всяческих добавок, иначе, оно бы не было техническим. Изотопы 196 и 198 мне тоже не годились — не хватало, чтобы мое же золото поджаривало меня; в армии я уже нюхнул рентгенов и хорошо знаю, что это такое.

Я обмотал проволоку вокруг талии и отправился в Боулдер. Десять килограммов — вес хорошо набитого чемодана, но по объему это сокровище не должно было превышать кварту молока. Однако, проволока — совсем не то, что целый слиток, посему не рекомендую вам носить такой пояс. Правда, со слитками было бы много возни, а так мое золото всегда было при мне.

Доктор Твишелл жил все там же, хоть и бросил свою работу, он был, что называется, профессор в отставке и большую часть своего времени изводил на бар при факультетском клубе. Чужаков вроде меня туда не пускали и я потерял четыре дня, пока не подсек его в другом баре. С первого взгляда мне стало ясно, что подпоить его будет трудно.

Это был трагический персонаж в классическом древнегреческом смысле, великий человек, даже более, чем просто великий, на пути к гибели. Он мог бы по праву стоять в одном ряду с Эйнштейном, Бором и Ньютоном; немногие специалисты по общей теории поля могли постичь всю значимость его открытия. А теперь этот блистательный разум был отравлен горечью разочарования, подточен возрастом и пропитан алкоголем. Я словно посетил развалины некогда величественного замка — крыша обрушилась внутрь, половина колонн повалена и над всем царствуют заросли дикого винограда.

Но и в этом состоянии он был гораздо мозговитее, чем я в свои лучшие времена. Я впервые в жизни встретил настоящего гения и смотрел на него с болью, представляя, чем он был раньше.

Когда я подошел к нему, он поднял голову, посмотрел мне прямо в лицо и сказал:

— Опять вы.

— Сэр?

— Разве вы не учились у меня?

— К сожалению, нет, сэр. Я не имел этой чести. — Как и всем, ему показалось, что он уже видел меня когда-то, теперь я решил в меру сил сыграть на этом. — Может быть, вы имеете в виду моего кузена, да профессор? Он поступил в 1986 году и одно время учился у вас.

— Наверное. И как его успехи?

— Ему пришлось уйти из университета, сэр, диплома он так и не получил. Но о вас у него остались самые теплые воспоминания, он всем и каждому хвастался, что учился у вас.

Если хотите понравиться мамаше, говорите, что ее ребенок — чудо. Доктор Твишелл пригласил меня сесть и великодушно разрешил заказать для него выпивку. Его ахиллесовой пятой было тщеславие. Те четыре дня не пропали для меня даром: я собрал о нем кое-какие сведения, выяснил, какие газеты он выписывал, каких степеней и почетных званий удостоен, какие книги написал. Одну из них я попытался прочесть, но увяз на девятой странице, зато нахватался кое-каких словечек.

Я представился ему писателем-популяризатором, сказал, что собираю материал для книги “Непризнанные гении”.

— И о чем она будет?

Я смущенно признался, что книга еще в стадии замысла, но мне хотелось бы начать ее с популярного рассказа о его жизни и работе… если, конечно, он поступится своей широко известной скромностью. Конечно, я хотел бы получить материал из первых рук.

Это была грубая лесть и он, конечно, на нее не клюнул. Но я напомнил ему о долге перед будущими поколениями, и он согласился подумать. К следующему дню он надумал, что я собираюсь посвятить ему не главу, а всю книгу, проще говоря — написать его биографию. Поэтому он говорил и говорил, а я записывал… по-настоящему записывал, блефовать было нельзя — время от времени он прерывался и просил меня прочесть мои заметки.

Но о путешествии во времени он помалкивал.

Наконец, я не выдержал:

— Доктор, правду ли говорят, что какой-то полковник буквально выбил у вас из рук Нобелевскую медаль?

Три минуты кряду он витиевато ругался.

— Кто вам сказал об этом?

— Доктор, мне по роду занятий приходится консультироваться в Управлении Безопасности… разве я не говорил вам об этом?

— Нет.

— Там вот, там один молодой доктор философии рассказал мне всю эту историю и совершенно искренне заявил, что ваше имя гремело бы в современной физике… если бы вы решили опубликовать ваше открытие.

— Хррмф! Чертовски верно.

— И еще я узнал, что открытие засекречено… по приказу этого полковника… Плашботтома, кажется.

— Трашботем. Трашботем, сэр. Жирный, тупой, надутый болван из тех, кто готов прибить гвоздем шляпу к голове, лишь бы не потерять. Надеюсь, когда-нибудь он так и сделает.

— Очень жаль.

— О чем вы жалеете, сэр? О том, что Трашботем — дурак? Так в этом природа виновата, а не я.

— Жаль, что мир не узнает этой истории. Я понимаю, вам запретили говорить об этом.

— Кто это мне запретил? Что захочу, то и расскажу!

— Я могу вас понять, сэр… я знаю от моих знакомых из Управления Безопасности.

— Хрррмф!

Больше в этот вечер я из него ничего не выдоил. Только через неделю он решил показать мне свою лабораторию.

Все прочие лаборатории давно были отданы другим исследователям, но лаборатория Твишелла все еще числилась за ним. Ссылаясь на режим секретности, он запретил, кому бы то ни было заходить туда, доколе вся аппаратура не рассыплется в прах. Когда мы вошли, воздух там был, как в забытом склепе.

Он еще не напился до той стадии, когда на все наплевать, да и а ногах держался твердо. Крепкий был мужик. Он развил передо мной математическое обоснование теории времени и темпоральных перемещений (ни разу не назвав их “путешествиями во времени”), но записывать за ним запретил. А я и не смог бы, если бы даже захотел. То и дело он говорил: “Ну, это очевидно…” и пер дальше, хотя очевидно это было только для него да еще, может быть, для Бога.

Когда он закончил, я спросил:

— Мои знакомые говорили, что вы так и не смогли отградуировать аппаратуру. Не снижает ли это значение открытия?

— Что? Чепуха! Если что-либо нельзя измерить, молодой человек, то это уже не наука. — Он немного поклокотал, словно чайник на конфорке. — Смотрите сюда. Я покажу вам.

Он отошел и занялся подготовкой опыта. Свою кухню он называл “фазовой темпоральной точкой”. Для человека непосвященного это была низкая платформа с решеткой вокруг нее плюс приборная доска не сложнее, чем у парового котла низкого давления. Уверен, что останься я один, я бы вскоре разобрался в управлении, но мне было строго-настрого приказано стоять на месте и ни к чему не прикасаться. Я опознал восьмипозиционный самописец Брауна, несколько мощных соленоидных переключателей, еще дюжину более-менее знакомых деталей, но без принципиальной схемы не смог связать их воедино.

Он обернулся ко мне и спросил:

— Есть ли у вас мелочь?

Я выгреб все из карманов и протянул ему. Он выбрал две новеньких пятидолларовых монеты — изящные зеленые шестиугольники из пластмассы, их выпустили только в этом году. Учитывая состояние моего бюджета, я был бы рад, если бы он выбрал монеты помельче.

— Ножик у вас есть?

— Да, сэр.

— Выцарапайте на них свои инициалы.

Я послушался. Потом он велел положить их рядом на площадку.

— Засеките время. Я перемещу их точно на неделю, плюс-минус шесть секунд.

Я уставился на часы. Твишелл начал отсчет.

— Пять… четыре… три… два… один… ноль!

Я поднял взгляд от часов. Монеты исчезли. Не скажу, что глаза мои вылезли на лоб — ведь Чак уже рассказывал мне об этом опыте но все-таки совсем другое дело — увидеть это собственными глазами.

— Через неделю мы зайдем сюда и увидим, как одна из них вернется, — оживленно сказал доктор Твишелл. — Что касается другой… вы ведь видели их обе на площадке? Вы сами их туда положили?

— Да, сэр.

— А где был я?

— У пульта управления.

Он и в самом деле все время стоял в добрых пятнадцати футах от решетки и ближе не подходил.

— Чудесно. А теперь идите сюда. — Он полез в карман. — Вот одна ваша монета. А вторую получите через неделю.

И он сунул мне в руку зеленую пятидолларовую монету с моими инициалами.

Я ничего не сказал по этому поводу, оттого что у меня отвисла челюсть. А он продолжал:

— На прошлой недели вы меня сильно раззадорили. В среду я пришел сюда, первый раз за… да, за целый год. На площадке я нашел эту монету и понял, что произошло… что произойдет… Поэтому я и решил показать вам этот опыт.

Я вертел монету, разглядывал со всех сторон.

— Она была у вас в кармане, когда мы пришли сюда?

— Конечно.

— А как она могла быть и в вашем и в моем кармане одновременно?

— Господи боже мой, человече, есть ли у вас очи, чтобы видеть? И мозги, чтобы понимать? Вы что, не можете принять очевидный факт, оттого что он выходит из рамок тупой обыденности? Вы принесли ее сюда сегодня — и мы отправили ее в прошлую неделю. Это вы видели. Несколько дней назад я нашел ее здесь. Эту же денежку… или, точнее, более поздний сегмент ее пространственно-временной структуры — она на неделю старее, немного более потертая. Но сказать, что она “та же” нельзя, как нельзя говорить, взрослый человек — то же самое, что и ребенок, из которого вырос. Он старше.

Я снова глянул на монету.

— Доктор… отправьте меня на неделю назад.

— Не может быть и речи, — сердито ответил он.

— Почему? Или ваша машина не может работать с людьми?

— Что? Конечно же, и с людьми может.

— Тогда почему бы не попробовать? Я не боюсь. Только подумайте, как чудесно будет, если я опишу в книге… собственные впечатления. Тогда я смогу собственным опытом ручаться, что машина Твишелла работает.

— Вы уже можете ручаться. Вы видели ее в работе.

— Да, — нехотя согласился я. — Но мне не поверят. Этот опыт. монетами… я его видел и верю в него. Но кто-нибудь из моих читателей может сказать, что вы — просто ловкий шарлатан и мистифицировали меня.

— Черт побери, сэр!

— Так могут сказать они. Их невозможно будет убедить, что я сам видел все то, о чем написал. А вот если вы отправите меня на неделю назад и я смогу описать свои ощущения…

— Садитесь и слушайте. — Он уселся, но для меня стула не нашлось, хотя, похоже, он на это и внимания не обратил. — Когда-то я уже экспериментировал с людьми. Именно поэтому я никогда не пойду на это снова.

— Почему? Они погибли?

— Что? Не говорите чепухи. — Он быстро глянул на меня и добавил. — Только в книге об этом не должно быть ни слова.

— Как скажете, сэр.

— Серия предварительных опытов показала, что живые существа переносят темпоральные перемещения без малейшего вреда. Я по секрету рассказал обо всем своему приятелю, молодому парню, который преподавал рисование и все такое прочее в архитектурном колледже. Конечно, больше бы подошел инженер или ученый, но я выбрал его: у него был живой ум. Этот парень — его звали Леонард Винсент — решил рискнуть… причем всерьез, он потребовал, чтобы я переместил его не менее, чем на пятьсот лет. Я не устоял.

— И что с ним было потом?

— Откуда я знаю? Пятьсот лет, человече! Я просто не доживу до тех пор.

— Так вы думаете, что его занесло в будущее?

— Или в прошлое. Он вполне мог оказаться в пятнадцатом веке. Или двадцать пятом. Шансы совершенно равны. Здесь неопределенность — симметричные уравнения. Иногда я думаю… хотя, конечно, нет; просто имена похожи.[34]

Я не стал спрашивать, что он имел в виду, мне внезапно пришла в голову та же мысль и волосы встали дыбом. Но у меня хватало своих проблем и я не стал развивать идею. Тем более, что в пятнадцатом веке человек никак не мог попасть в Италию из Колорадо.

— И я решил прекратить опыты. Это уже не наука, если не видишь результатов эксперимента. Хорошо, если он попал в будущее, а если в прошлое… это значило бы, что я своими руками отправил друга на расправу дикарям. Или диким зверям на съеденье.

Я подумал, что с тем же успехом он мог стать Великим Белым Богом,[35] но придержал эту мысль про себя.

— Но меня-то не обязательно посылать так далеко.

— Если вы не возражаете, сэр, не будем больше об этом.

— Как хотите, профессор. — Сдаваться я не собирался. — По, вольте подбросить вам идею.

— Что? Валяйте.

— Мы можем повторить опыт, точнее, учинить генеральную репетицию.

— Что вы имеете в виду?

— Нужно подготовить аппаратуру к перемещению живого существа — я, так и быть, отказываюсь от этой чести. Мы все сделав так, как будто вы собрались переместить меня, вплоть до момента нажатия кнопки. Тогда я смогу описать опыт… в меру своих си конечно.

Он поворчал немного, но было видно, что ему не терпится показать свою игрушку во всей красе. Он взвесил меня, потом набрал железных чушек по моему весу — сто семьдесят фунтов.

— На этих же весах я взвешивал бедного Винсента.

Мы перенесли чушки на площадку.

— И какое же время мы выберем? — спросил он. — Назначайте.

— Вы говорили, что аппаратура у вас точная?

— Да, говорил. А вы что, сомневаетесь?

— Нет-нет! Ну, давайте прикинем: сегодня — двадцать четвертое мая… что, если будет тридцать один год, три недели, один де семь часов, тринадцать минут и двадцать пять секунд?

— Что за чушь, сэр! Когда я говорю “точность”, я имею в виду стотысячные, а со стомиллионными мне некогда было возить

— Ясно. Но вы понимаете, что для меня важны подробности, а я так мало знаю обо всем этом. Не трудно будет настроиться тридцать один год и три недели?

— Не трудно. Максимальное значение ошибки составит не более двух часов. — Он поколдовал с приборами. — Можете забраться на платформу.

— И это все?

— Да. Остается подключить энергию. Напряжение, которое я использовал в опыте с монетами, здесь не годится. Но это не имеет значения, ведь мы не собираемся ничего перемещать.

Я был разочарован и постарался скроить соответственную мину.

— Так вы и не собирались доводить дело до конца? Вы просто теоретизировали?

— Черт побери, сэр, вовсе нет.

— Но если вам не дают энергии…

— Найду и энергию, если вам так уж хочется. Подождите.

Он отошел в угол, к телефону. Похоже, он висел здесь со времен основания лаборатории; в 2001 году мне еще не встречался такой раритет. Разговаривая с ночным диспетчером университетской подстанции, доктор Твишелл не опускался до спора с представителем невежественной толпы; он был, как и подобает истинному гению, резок, краток и категоричен:

— …А мне наплевать на то, что вы думаете. Перечитайте инструкцию. Я имею право получить все, что мне захочется. Ну что, нашли параграф? Или вы хотите, чтобы завтра утром я нашел вам его, но уже в присутствии ректора? Что? Вы хоть читать-то умеете? А писать? Удивительные способности! Тогда пищите: “Через восемь минут дать полное напряжение на аппаратуру Торнтоновской Меморальной Лаборатории ввиду экстренной надобности”. Прочтите, что записали.

Он повесил трубку.

— Ну и народец!

Он подошел к пульту, повертел ручки и замер в ожидании. Даже со своей платформы я видел, как прыгнули стрелки на приборах. На пульте загорелся красный глазок.

— Есть энергия, — констатировал Твишелл.

— И что дальше?

— Ничего.

— Так я и думал.

— Что вы хотите сказать?

— То, что сказал. Дальше — ничего.

— Боюсь, что не понял вас. Я думал, вы сообразите. Ничего не произойдет, пока я не замкну пусковой контакт, и тогда вы переместитесь на тридцать один год и три недели.

— А я вам говорю — ничего не получится.

Он помрачнел.

— Мне кажется, сэр, что вы слишком много себе позволяете.

— Называйте это как хотите. Я пришел сюда, доктор, чтобы узнать, насколько правдивы слухи о вашем открытии. И узнал. Я видел пульт с разноцветными лампочками, точно как в дешевом фильме про ученого-безумца. Еще я видел балаганный фокус с монетами. Не слишком убедительный — ведь вы сами выбрали монеты и сами сказали, как их следует пометить — у ярмарочных магов это получается лучше. Я услышал кучу словес, но слова ничего не стоят. Все разговоры о вашем открытии — блеф. Кстати, в Управлении тоже так думают. Ваш отчет даже засекречивать не стали, просто подшили в общую папку. Время от времени его достают и перечитывают смеха ради.

Бедный старикан, мне показалось, что его тут же удар хватит. Я задел-таки его слабую струнку.

— Вылезайте оттуда, сэр. Подите сюда. Я вас излупцую. Голыми руками душу вытрясу.

Он взъярился и вполне мог избить меня, несмотря на разницу в возрасте, весовой категории и состояния здоровья.

— Я не боюсь вас, папаша, — ответил я. — И этой дурацкой кнопки тоже не боюсь. Ну-ка, нажмите ее.

Он глянул на меня, глянул на кнопку, но не нажал. Я заржал и выдал:

— Дохлый номер, как говорят мальчишки. Твишелл, вы просто старый надутый шарлатан, чучело гороховое. Правду говорил полковник Трашботем…

И тут — свершилось.

X

Когда он треснул по кнопке, я крикнул, пытаясь остановить его. Но было поздно, меня уже понесло куда-то. Я успел подумать, что не стоило доводить дело до такого конца. Я лишился всего и чуть не довел до инфаркта бедного старика, который не сделал мне ничего плохого. Я не знал, куда меня несет. И что хуже всего, не знал, доберусь ли туда.

И тут я прибыл. Падать было невысоко, фута четыре, но я не был готов к этому и плюхнулся как мешок с картошкой.

— Откуда вы взялись, черт побери? — сказали надо мной.

Рядом стоял, руки в боки, лысый поджарый мужчина лет сорока. Взгляд у него был проницательный, лицо — умное и приятное, если не считать того, что он явно на меня сердился.

Я сел и обнаружил под собой гравий пополам с сосновыми иголками. Рядом с ним стояла красивая женщина, гораздо моложе его, Она удивленно смотрела на меня, но ничего не говорила.

— Где я? — глупо спросил я.

Мне следовало спросить “Когда я?”, но это прозвучало бы совсем уж по-дурацки и, кроме того, не имело бы смысла. Стоило на них взглянуть, чтобы сразу понять, что это не 1970-й.

Но это был и не 2001; в 2001-м здесь стояла лаборатория. Итак, я попал не туда.

Из одежды на них был только густой загар. Меньше, чем Стиктейтовский костюм. Но они держались непринужденно и ничуть не смущались своей наготы.

— Долго же до вас доходит. Я спросил, как вы здесь оказались? — Он огляделся. — Что-то на деревьях не видно вашего парашюта. Что вы здесь делаете? Эта территория — частная собственность, ваше вторжение незаконно. И где вы разжились этой шутовской одеждой?

Я не усматривал ничего непристойного в моем костюме, особенно сравнению с их “одеждой”, но промолчал. Другие времена, другие обычаи, и я с моим костюмом вполне мог нажить неприятности.

Она взяла его за руку.

— Оставь его, Джон, — мягко сказала она. — Похоже, он болен.

Он глянул на нее, потом снова вперился в меня.

— Вы больны?

Я кое-как поднялся на ноги.

— Пожалуй, нет, разве что несколько синяков. А какое сегодня число?

— Что? С утра было третье мая, первое майское воскресенье. Верно, Дженни?

— Да, дорогой.

— Послушайте, — настаивал я, — у меня была контузия, здорово треснули по голове. Назовите, пожалуйста полную дату. Полную, понимаете?

— Как так — полную?

Мне не следовало спрашивать об этом, нужно было раздобыть газету или календарь, но я не мог ждать.

— Какой сейчас год!

— Ну, ты даешь, братец! Конечно 1970-й, — ответил он, пристально разглядывая мою одежду.

Я чуть не упал от радости. Я-таки совершил это! Получилось, черт дери! Мне снова повезло.

— Спасибо, — сказал я. — Вы и представить себе не можете, как я вам благодарен. — Он смотрел на меня, как на буйного и я поспешил добавить. — У меня бывают приступы амнезии. Однажды я потерял целых пять лет.

— Да, вам не позавидуешь, — медленно сказал он. — Но сейчас-то вы достаточно здоровы, чтобы ответить на мои вопросы?

— Не приставай к нему, милый, — сказала она. — Похоже, он славный парень, а сюда забрел просто по ошибке.

— Посмотрим. Ну?

— Да, здоров… уже целую минуту. Повторите вопрос.

— Ладно. Как вы попали сюда? И зачем так вырядились?

— Честно говоря, я не знаю, как здесь очутился. И даже не знаю, где я сейчас. Приступ накатил совершенно внезапно. А что до одежды, ну, назовите это причудой. Вы ведь тоже… необычно одеты. Вернее, не одеты.

Он глянул вниз, на самого себя и усмехнулся.

— Я вам объясню… почему мы с женой так одеты… точнее, не одеты. Хотя мы должны бы не объясняться, а выставить вас отсюда. Вы же чужак, это видно по вашей одежде, по тому, что вы вообще одеты. Эта земля принадлежит Дэнверскому Солнечному клубу.

Джон и Дженни Саттон оказались умными, дружелюбным: что называется, без лишних предрассудков. Они были из тех людей, что готовы и действующий вулкан пригласить на чашку чаю. Джона явно не устроили мои объяснения и он все порывался продолжит, дознание, но Дженни сдерживала его. Я твердо держался своей версии насчет “внезапных приступов амнезии”, однако “припомнил” что вчера вечером был в Дэнвере, в Нью-Браун Блис.

Наконец он сказал:

— Ну, ладно, все это занятно, даже немного волнует. Я спрошу кто из наших едет в Боулдер, а оттуда на автобусе можно добраться до Дэнвера. — Он снова осмотрел меня с ног до головы. — Но в клуб я вас пригласить не могу — наши друзья не поймут меня.

Я тоже осмотрел себя. Странно, но я начал стесняться своей одежды и того, что был одет — я, а не они.

— Джон… а может, мне проще снять все это?

Такая перспектива меня не шокировала. Хотя я никогда раньше не бывал в лагере нудистов, у меня был кое-какой опыт, когда мы с Чаком загорали нагишом в Санта-Барбара и Лагуна-Бич.

Он кивнул:

— Да, пожалуй, так будет лучше.

— Дорогой, — сказала Дженни, — он вполне сойдет за нашего гостя.

— Ммм… верно. Ты, моя дражайшая и единственная, неси свои прелести в клуб и постарайся всем раззвонить, что мы ожидаем гостя из… откуда вам угодно быть, Дэнни?

— Из Лос-Анджелеса, штат Калифорния. Я и в самом деле оттуда.

Я чуть не ляпнул “из Большого Лос-Анджелеса”. Не дай бог сказать “тактил” вместо “кино”.

— …Из Лос-Анджелеса. Этого, вкупе с “Дэнни” вполне достаточно; в неофициальной обстановке мы не пользуемся фамилиями. Итак, милая, говори об этом, как будто все решено загодя. А где-нибудь через часик жди нас у ворот. Но сначала зайди сюда и принеси мой чемоданчик.

— Но зачем, дорогой?

— Мы спрячем туда этот маскарадный костюм. Уж больно он бросается в глаза… даже если считать его причудой, как рекомендовал Дэнни.

Как только Дженни Саттон ушла, я забрался в кусты, разделся. Спрятался я не из стыдливости — вокруг талии я носил золото. По ценам 1970 года (шестьдесят долларов за унцию) моя проволока стоила двадцать тысяч. То есть уже не совсем проволока: я сплел из нее ремень. Поначалу я долго возился, сматывая ее, чтобы помыться, теперь же достаточно было разомкнуть застежку.

Я завернул золото в одежду и прикинулся, будто оно ничего не весит. Джон Саттон глянул на мой узелок, но ничего не сказал. Он угостил меня сигаретой — их он носил за ремешком на лодыжке. Я не думал, что снова увижу сигареты, которые нужно прикуривать.

По привычке я помахал ею, но она не загорелась. Джон дал мне огня.

— Ну а теперь, — сказал он, — пока мы одни, вы ничего не хотите добавить? Поскольку мы с Дженни вводим вас в наш клуб, я должен быть совершенно уверен, что не будет никаких неприятностей.

Я затянулся, в горле у меня запершило.

— Ничего такого не будет, Джон. Гарантирую.

— Ммм… А как же ваши “приступы амнезии”?

Я задумался. Положение было дурацкое. Он имел право знать. До скажи я правду, он конечно не поверит… зато хоть у меня совесть будет чиста — Хуже, если он поверит — дело может получить огласку, а мне это было ни к чему. Добро бы я был настоящим, честным, легальным путешественником во времени, да еще прибывшим сюда с научными целями. Тогда гласность была бы мне только на руку: я бы встретился с учеными, явил бы им неоспоримые доказательства…

Но я был частным лицом, причем довольно подозрительным. И явился я сюда по частному делу, которому лишняя популярность только повредит. Я просто искал свою Дверь в Лето, стараясь делать это незаметно.

— Джон, вы не поверите мне.

— Ммм… возможно. Послушайте, я видел, как с ясного неба упал человек… и при этом не разбился. Он был странно одет, не знал, куда он попал и какой сегодня день. Я, конечно, читал Чарльза Форта, но воочию ничего такого увидеть не надеялся. Но если уж увидел, то наскоро придуманными отговорками меня не проведешь. Ну?

— Джон, вы говорите как… ну — судя по вашей манере строить фразу, вы, наверное, были юристом.

— Я и сейчас юрист, а что?

— Могу ч рассчитывать на сохранение профессиональной тайны с вашей стороны?

— Гмм… вы хотите стать моим клиентом?

— Если вы так ставите вопрос, то да. Похоже, мне понадобятся ваши советы.

— Валяйте. Я сохраню все в тайне.

— Чудесно. Я — из будущего. Путешествую во времени.

Несколько минут он молчал. Мы лежали растянувшись, загорали. Я поеживался, май в штате Колорадо солнечный, но свежий. Но Джон Саттон, похоже, привык к этому и спокойно грыз сосновую иголку.

— Вы правы, — ответил он наконец. — Я не верю этому. Давайте лучше сойдемся на “приступах амнезии”.

— Я же говорил, что не поверите.

— Скажем так: я не хочу верить в это, — подчеркнул он. — Я не хочу верить в духов, равно как в перерождение или фокусы с экстрансенсорной перцепцией. Мне нравятся простые, доступные моему пониманию вещи. И всем прочим тоже. Итак, вот вам мой первый совет: пусть это останется между нами. Об этом не стоит трезвонить.

— Это мне подходит.

Он перевернулся.

— Мне кажется, ваш костюм стоит сжечь. Я найду вам какую-нибудь одежду. Он горит?

— Скорее, плавится.

— И ботинки тоже стоит сжечь. У нас разрешается носить обувь, но эта не подойдет. Кто-нибудь обязательно спросит, где вы купили такие. Давайте их сюда.

— Извольте.

— Вот и хорошо. — Прежде, чем я успел его остановить, он взял мой узел. — Что за чертовщина?!

Отнимать было поздно. Я позволил ему развернуть узел.

— Дэнни, — сказал он странным голосом, — эта штука в самом деле то, чем кажется?

— А чем она кажется?

— Золотом.

— Да, это золото.

— В где вы его взяли?

— Купил.

Он тронул мой пояс, любуясь мертвым блеском металла, пот взвесил на руке.

— С ума сойти. Дэнни… слушайте меня внимательно. Сейчас я задам вопрос и очень многое будет зависеть от того, как вы на него ответите. Мне не нужны клиенты, которые лгут. С такими я не связываюсь. И уж совсем не хочу быть соучастником в уголовном преступлении. Это золото попало к вам законным путем?

— Да.

— Вам известен закон 1968 года о золотом запасе?

— Известен. Я добыл это золото вполне законно и собираюсь продать казне.

— У вас есть патент ювелира?

— Нет. Джон, я сказал вам правду; хотите — верьте, хотите — нет. Я купил его, а это — легально как дыхание. Теперь я хочу как можно скорее превратить его в доллары. Я знаю, что хранить его не совсем законно. Что со мной сделают, если я приду в Монетную палату Дэнвера, брякну его на прилавок и попрошу взвесить?

— Ничего особенного… если поверят в ваши “приступы амнезии”. Но до того вам изрядно попортят кровь. Мне кажется, вам лучше схитрить.

— Закопать его?

— Ну, не так радикально. Скажем так: вы нашли его в горах. Где еще в наше время можно найти золото?

— Ладно… вам виднее. Я не против маленькой невинной лжи.

— Причем тут ложь? Когда вы впервые увидели это золото? Какого числа вы вступили во владение им?

Я попытался припомнить. Это было в тот самый день, когда я приехал в Дэнвер из Юмы, где-то в мае 2001 года. Недели две назад…

Фффуу!

— Быть посему, Джон. Итак, впервые я увидел это золото… сегодня, третьего мая 1970 года.

— В горах… — добавил он.

Саттоны остались в клубе до утра понедельника и я вместе с ними. Все прочие клубмены были вполне дружелюбны и им было в высшей степени плевать на мои обстоятельства. Позднее я узнал, что именно это и считалось хорошим тоном в клубах такого сорта. Мне подумалось, что таких разумных и вежливых людей не часто встретишь.

У Джона и Дженни была в клубе собственная комната, меня же поместили в общей спальне, где я изрядно замерз. Наутро Джон выдал мне рубашку и джинсы, золото мы снова завернули в мой костюм и положили в багажник машины — Саттоны держали “Ягуар Император”, из чего было видно, что Джон — не какой-нибудь затертый адвокатишка. Правда, я и без того это знал.

Ночь я провел у них и уже во вторник у меня были кое-какие деньги. Золота своего я больше не видел, но через пару недель Джон вручил мне пачку чеков. Это бы денежный эквивалент моего сокровища за вычетом обычного налога на сделки с золотом. Я узнал, что он не стал связываться с Монетной палатой — вместе с чеками я получил расписки от покупателей. Себе за хлопоты он не взял ни Цента. В детали сделок я не вникал, да и Джон помалкивал.

Итак, у меня снова были деньги и я занялся делами. Уже во вторник, пятого мая, я не без помощи Дженни арендовал маленькую мансарду в старом коммерческом квартале. Я обзавелся чертежным столом, стулом, раскладушкой и кое-какой мелочью; конечно, там были электричество, газ, водопровод и туалет. Большего я и не хотел, к тому же, приходилось экономить каждый дайм.[36]

Проектировать с циркулем и рейсшиной было скучно и непроизводительно; не было ни минуты свободной и потому, прежде чем заняться воссозданием Фрэнка, я взялся за Чертежника Дэна. Только теперь Умница Фрэнк становился Питом-Протеем, универсальным автоматом и мог делать все, что делает человек. Я знал, что Питы-Протеи недолго останутся универсалами; их потомки будут узко специализированы, но мне было важно запатентовать все, что возможно.

Для патентной заявки не требовалась рабочая модель, хватил бы чертежей и описаний. Модель нужна была мне самому, принтом она должна была отлично делать свое дело, чтобы ее не стыдно было показать кому угодно. Она должна была продавать себя сама, наглядно демонстрируя всем и каждому свою полезность и выгодность. Автоматы должны быть не только работоспособны, но и оправданы экономически, а то ведь патентные бюро завалены изображениями, которые хоть и работают, но в коммерческом отношении являют собой сущий пшик.

Работа шла и быстро, и медленно: быстро — потому, что я точно знал свою цель, медленно — оттого, что не было приличной мастерской и помощников. Скрепя сердце, я раскошелился, взял напрокат кое-какое оборудование и дела пошли лучше. Я работал дни напролет, семь дней в неделю, питался кое-как и лишь раз в месяц позволял себе провести уик-энд с Джоном и Дженни в их голозадом клубе близ Боулдера. В первых числах сентября два робота были готовы. На фабрике заказал для них корпуса с добротной отделкой и хромовым покрытием внешних движущихся частей — единственная работа, которую я сделал не сам. Стоило это недешево, но я нутром чуял, что без этого не обойтись. Мне снова здорово помог каталог стандартных деталей; конечно, все они стоили денег, но тут уж деваться было некуда. А вот тратиться на украшательство было жалко.

Я был так занят, что забыл об осторожности. Однажды я вышел купить сервомотор и напоролся на знакомца из Калифорнии. Он окликнул меня, а я сдуру отозвался.

— Эгей, Дэн! Дэнни Дэвис! Ты откуда здесь взялся?

Я-то думал, ты сейчас в Мохаве.

Мы подержались за руки.

— Просто деловая поездка. Вернусь через пару дней.

— А я вернусь нынче вечером, позвоню Майлзу и расскажу, что видел тебя. Я увял.

— Ради бога, не надо.

— Почему? Вы же с Майлзом друзья не разлей вода.

— Ну… видишь ли, Морт, Майлз, не знает, что я здесь. По идее я должен бы быть в Альбукерко по делам компании. А здесь у меня сугубо личное дело. Понимаешь? Никакого отношения к фирме. И мне не хотелось бы обсуждать это с Майлзом.

Он понимающе кивнул.

— Здесь замешана баба?

— Хмм… да.

— Замужняя?

— Считай, что так.

Он подмигнул и ткнул меня пальцем в ребра.

— Усек. Майлз ведь известный святоша. Окей, я тебя покрою, а ты когда-нибудь покроешь меня. Она хоть хорошенькая?

“Покрыть бы тебя дерновым одеяльцем, чертов проныра”, — подумалось мне.

Морт был второразрядным коммивояжером и большую часть рабочего времени обхаживал официанток, вместо того, чтобы вербовать покупателей — впрочем, дело неплохо шло и без него.

Я угостил его стаканчиком и баснями о “замужней бабе”, он поведал мне о своих подвигах, наверняка вымышленных, и мы распрощались.

А однажды мне подвернулся случай угостить доктора Твишелла, правда, ничего из этого не вышло.

Случайно я уселся неподалеку от него у стойки аптеки на Гамна-стрит и тут увидел его в зеркале. Первым моим побуждением было заползти под стойку и подольше не высовываться.

Потом я сообразил, что из всех живущих в 1970-м году он для меня наиболее безопасен. Бояться было нечего, ведь между нами ничего еще не произошло… в смысле “ничего не произойдет”. Опять не то… Не стоит и пытаться выразить это — когда складывалась английская грамматика о путешествиях во времени слыхом не слыхали. Придется, видно, вводить в английский язык новые категории, вроде как во французском или классической латыни.

Как бы то ни было, Твишеллу было не за что дуться на меня. Я мог смотреть ему в глаза с чистой совестью.

Сперва я подумал, что обознался. Но нет, у Твишелла лицо было не чета моему: четкое, самоуверенное, высокомерное и довольно красивое. Он чем-то напоминал Зевса. Я вспомнил, во что превратится это лицо, и передернулся, вспомнив, как я обошелся со стариком. И удивился — как я посмел.

Твишелл перехватил в зеркале мой взгляд и обернулся ко мне.

— В чем дело?

— Ммм… вы ведь доктор Твишелл? Из университета?

— Да, из Дэнверского Университета. Мы с вами где-то встречались?

Я чуть не сел в лужу, забыв, что в этом году он уже преподавал городском университете. Трудно было вспоминать по двум направлениям разом.

— Нет, доктор, но я слышал ваши лекции. Можете считать меня своим поклонником.

Он изобразил что-то вроде улыбки. В этом возрасте человек еще не нуждается в лести; достаточно того, что он сам знает свои возможности.

— Вы уверены, что не спутали меня с кинозвездой?

— О нет! Вы — доктор Хьюберт Твишелл… великий физик.

Он дернул щекой.

— Скажем, просто физик. А еще точнее — стараюсь им стать.

Мы поболтали о том, о сем, а когда он расправился со своим бутербродом, я попытался поставить ему стаканчик. Я попросил оказать мне честь, позволить угостить его. Он помотал головой.

— Крепкое я пью только после захода солнца. Во всяком случае, спасибо. Приятно было поговорить с вами. Будете проходить мимо университета — загляните ко мне в лабораторию.

Я ответил, что не премину.

Не так уж много я напортачил в 1970 году (не то, что в прошлый раз): я уже знал, что к чему. Помогло мне и то, что большинство моих знакомых жили в Калифорнии. Наперед я решил, что буду делать, если замечу знакомую физиономию — отделаюсь холодным кивком и побыстрее смоюсь от греха подальше.

Гораздо больше досаждали мелочи. К примеру, я никак не мог отвыкнуть от патентованного Стиктейтовского шва и снова привыкнуть к “молнии”. Только через полгода я научился принимать все это как само собой разумеющееся. И бритье — я снова должен был бриться! Однажды я простыл — совершенно забыл, что одежда может намокнуть под дождем. Воистину, ужасны призраки прошлого! Хотел бы я видеть в своей шкуре всех этих тонких эстетов, что щерятся на прогресс и лепечут о неповторимых прелестях минувших времен. Нет ничего хорошего в том, что пища остывает, что рубашки надо стирать, что зеркало в ванной запотевает в самое неподходящее время, что из носа течет, что под ногами грязь и в легких тоже. Короче говоря, я знавал лучшие времена и 1970 год ознаменовался для меня чредой мелких неприятностей.

Потом я привык ко всему этому, как собака — к своим блохам. В 1970-м Дэнвер еще оставался самобытным, старомодным городком. Я почти полюбил его. Не было ни намека на Великую Стройку, на все, что я видел (или “увижу”), приехав туда из Юмы; по улицам бегали автобусы и все прочее; население еще не перевалило за два миллиона и отыскать Колфакс-авеню ничего не стоило.

Дэнвер в роли столицы штата был похож на мальчика, впервые надевшего вечерний костюм. Он все еще тяготел к сапогам с высокими каблуками, но влияние Дикого Запада понемногу сходило на нет и вскоре ему предстояло вырасти в безликий метрополис с посольствами, шпионами и шикарными ресторанами. А пока его застраивали на скорую руку: надо же было где-то разместить бюрократов, парламентских лоббистов, посредников, секретарей-машинисток и блюдолизов. Здания ставили так быстро, что едва успевали сгонять коров с пастбищ, ставших стройплощадками. И все-таки Дэнвер лишь на несколько миль приблизился к Аурор на востоке, к Гендерсону на севере и к Литлтоку на юге. Между ним и Военно-воздушной Академией все еще лежали поля. Правда, на западе он забрался в горы и федеральные учреждения стояли вплотную к голым скалам. Мою нежность к Дэнверу не мог поколебать даже федеральный бум, настолько я был рад вернуться в свое собственное время.

Но проклятые мелочи не оставляли меня в покое. Поступив в штат “Горничных, Инк”, я починил себе зубы и думать о них забыл. Но в 1970-м не было антикариозных таблеток, в зубе появилось дупло и он стал сильно меня донимать. Я пошел к дантисту и совсем забыл, что он увидит у меня во рту. Он моргал, совал свое зеркальце то туда, то сюда и наконец сказал:

— Йосафат великий! У кого вы лечились?

— Оо — ы — а?

Он вынул зеркальце из моего рта.

— Кто это сделал? И как?

— Что? Это вы про зубы? Мне их чинили — в одной экспериментальной клинике… в Индии.

— Как им это удалось?

— Откуда я знаю?

— Ммм… погодите минутку. Я должен сделать несколько снимков, — и он начал возиться с рентгеновским аппаратом.

— Нет-нет, — запротестовал я, — просто вычистите эту дыру, закупорьте ее и отпустите меня.

— Но…

— Мне очень жаль, доктор, но сейчас я очень спешу.

Так он и сделал, хотя время от времени прерывался, снова и снова осматривая мои зубы. Я заплатил наличными и исчез, не оставив следа. Уверен, что у него появились кое-какие идеи. Пусть, ничего страшного. Люди должны сами до всего доходить, а не получать готовенькое. Поэтому я и не позволил делать рентген.

Потея по шестнадцать часов в сутки над Чертежником Дэном и Питом-Протеем я умудрялся левой задней делать кое-что еще. Анонимно, через адвокатскую контору Джона я снесся с солидным сыскным агентством и заказал данные о прошлом Белл. Я сообщил им ее адрес, личный номер и марку ее машины (на случай, если понадобятся отпечатки протекторов) и намекнул, что она, возможно, не раз бывала замужем и что полиция, может быть, завела на нее дело. В видах экономии и старался максимально сузить для них круг поисков.

Если бы поиск занял дней десять, я бы распростился со всем своими денежками. Но агентство работало быстро и через пару дней на адрес конторы Джона пришел толстый пакет.

Белл оказалась деловой девушкой. Она была на шесть лет старше, чем сказала мне и до восемнадцати лет успела дважды побывать замужем. Один из этих браков был незаконным — у парня уже была семья; было неясно, удосужилась ли она развестись с ним. С восемнадцати лет она была замужем четырежды, хотя одно замужество внушало сомнения: не так уж сложно сделаться “солдатской вдовой”, тем более, что “муж” погиб и протестовать не может. Однажды она была разведена (официально) и один из ее мужей умер своей смертью. Оставался по меньшей мере один, с кем она продолжала “состоять в браке”.

Ее полицейское досье было толстым и интересным, хотя в уголовном преступлении ее изобличили лишь однажды, в Небраске, но освободили под залог. Это установили по отпечаткам пальцев, потому что она, выйдя на свободу, сменила имя и получила новый личный номер. Агентство спрашивало, нужно ли уведомить власти штата Небраска.

Я ответил им, что не нужно: дело было девять лет назад, срок давности истек. Я надивиться не мог: каким же я был болваном! Воистину, рефлекторные реакции никого до добра не доводят.

К октябрю я понял, что безнадежно отстал от своего графика. Я еще не закончил описание, а без него чертежи немного стоили. К заявке я и вовсе не притрагивался. С коммерсантами я не связался — мне нечего было им показать — и это было хуже всего. Мне просто не хватало времени на все. Пожалуй, следовало попросить доктора Твишелла переместить меня не на тридцать один, а на тридцать два года, да еще недели три зарезервировать для отдыха. Похоже, я тогда здорово переоценил свои способности.

Саттонам я свои игрушки не показывал. Не то, чтобы я чего-то боялся, просто не хотел разговоров и бесполезных советов, пока не закончу работу. В последнюю сентябрьскую субботу я собирался с ними в клуб и потому пахал до поздней ночи, нагоняя график. Будильник задребезжал слишком рано — я сам его так поставил, чтобы успеть побриться к приезду Саттонов. Бритва, будильник! Слава богу, что в 2001 году нет таких садистических предметов. Побрившись, я собрался с духом и пошел в угловую аптеку позвонить и объявить своим друзьям, что не смогу с ними поехать.

К телефону подошла Дженни.

— Дэнни, ты слишком много работаешь. Уикэнд на природе пойдет тебе только на пользу.

— Ничего не поделаешь, Дженни. Я должен работать. Простите меня.

Джон взял отводную трубку.

— Что за вздор ты несешь, Дэн?

— Мне нужно работать, Джон. Времени не хватает. Передавай всем в клубе привет.

Я поднялся к себе, сжег пару гренок, вулканизировал несколько яиц и сел за чертежи.

Часом позже ко мне постучали Саттоны.

Отдыхать мы так и не поехали. Зато я показал им обе машины, чертежник Дэн не особо впечатлил Дженни (оно и понятно, если женшина не инженер), но от Пита-Протея ее было не оторвать, дома у нее была пятая модель Горничной и она живо поняла, что Пит может много больше.

А вот Джон сразу оценил Чертежника Дэна. Перебирая клавиши (кое-какая практика у меня была) я, ловко изобразил свою подпись, неотличимую от настоящей. Он поднял брови.

— Слушай, парень, так ты всех чертежников оставишь без работы.

— Не оставлю. Нашей стране не хватает инженеров, вот эта штука и восполнит дефицит. Лет тридцать спустя такая машина будет у каждого инженера и архитектора. Без нее они просто загнутся, как современный механик — без электрического инструмента.

— Ты говоришь так, будто знаешь наверняка.

— Так оно и есть.

Он осмотрел Пита-Протея — я приказал тому навести порядок на рабочем столе — потом вернулся к Чертежнику Дэну.

— Знаешь, Дэнни… иногда мне кажется, что ты тогда сказал правду… помнишь, когда мы встретились впервые.

Я пожал плечами.

— Назови это предвидением… но я точно знаю. Уверен, так и будет. Разве важно — откуда?

— Пожалуй, нет. И что ты хочешь делать с этими штуками.

Я нахмурился.

— В том-то и заковыка, Джон. Я хороший инженер, вполне приличный механик, но делец из меня никакой, это доказано. Ты разбираешься в патентных законах?

— Нет, я же тебе уже говорил. Для этого нужен узкий специалист.

— Найди мне какого-нибудь, почестнее. И чтоб не надо было подгонять. Мне нужен свой патентный адвокат. Я собираюсь основать фирму и управлять ею, но с финансами связываться не хочу. И у меня совсем нет времени.

— Почему?

— Я собираюсь вернуться туда, откуда явился.

Он уселся и долго молчал.

— Сколько у тебя времени? — спросил он наконец.

— Гм… недель девять, если считать со следующего вторника.

Он снова глянул на машины.

— Я бы на твоем месте пересмотрел сроки. Девять месяцев, если все пойдет гладко, только тогда их можно будет пустить в производство.

— Джон, это невозможно.

— То же самое говорю и я.

— Я имею в виду, что не могу изменить срок. Это мне неподвластно… уже.

Я закрыл лицо руками. Я смертельно устал: в среднем, мне доводилось спать не более пяти часов в сутки. В конце концов, у бизнеса свои законы — с ними можно бороться, но победить невозможно.

Я посмотрел ему в глаза.

— А ты мог бы управлять всем этим?

— Чем? И в какой степени?

— Целиком. Я уже сделал все, что мог и умел.

— Это большое дело, Дэн. Ведомо ли тебе, что я смогу тебя обкрадывать, как захочу? Этот бизнес, может принести миллионы.

— Так оно и будет. Я точно знаю.

— Зачем же делиться со мной? Не лучше ли просто выплачивать мне гонорар?

Я честно попытался обдумать это, но голова адски болела. Однажды у меня уже был компаньон — но нельзя же, черт побери, из-за одного мошенника не доверять всем и каждому. Так можно уподобиться одноглазому отшельнику в глухой пещере. Абсолютной безопасности не бывает; если уж человек живёт, он должен рисковать. И надо же, в конце концов, доверять людям.

— Джон, ты же наперед знаешь мой ответ. Ты-то мне поверил. Сейчас мне снова нужна твоя помощь. Ты мне поможешь?

— Конечно, поможет, — мягко вставила Дженни. — Хотя, честно говоря, я не знаю, что вы обсуждаете. Слушай, Дэнни, эта штука может мыть посуду? У тебя же нет ни одной чистой тарелки!

— Как ты сказала, Дженни? О, конечно, сможет. Несомненно.

— Тогда вели ему перемыть посуду. Смотреть тошно.

— Он еще не запрограммирован на мытье посуды. Но если тебе угодно, я мигом это сделаю. Все это займет часа два, зато он станет лучшей судомойкой в мире. Но сначала надо… ммм, видишь ли, мытье посуды — работа тонкая, не то, что класть кирпичи или водить трактор. Здесь слишком много вариантов и потому работать надо с умом.

— Великий Боже! Наконец-то хоть один мужчина понял, что такое домашняя работа. Дорогой, ты слышал, что он сказал? Ну ладно, возитесь дальше. Посуду я вымою сама. — Она осмотрелась. — Дэн, у тебя, мягко выражаясь, не комната, а свинарник-

Святая правда, я даже не подумал, что Пит-Протей мог бы обиходить меня. Я старался, чтобы он мог делать все, что понадобится покупателям, а сам тем временем заметал мусор в угол, да и то изредка. Я начал учить его всему, что умел Умница Фрэнк. Он был способный ученик, благо ламп Форзена было в нем втрое больше, чем у Фрэнка.

Теперь у меня было на это время, все остальные дела взвалил на себя Джон.

Дженни отпечатала описания, а для оформления заявки Джон нанял патентного адвоката. Не знаю, платил ли ему Джон наличными или заинтересовал в прибылях. Я ни о чем не спрашивал, доверял Джону все дела, вплоть до определения наших дивидендов с будущих прибылей и был совершенно уверен, что он не пойдет по майлзовой дорожке. Теперь я был свободен и мог всерьез заняться своей настоящей работой. Честное слово, до всего прочего мне не было дела; в конце концов, не в деньгах счастье. Я должен был или полностью доверять Джону и Дженни, или подыскать пещеру и стать отшельником.

Но на двух пунктах я настоял.

— Джон, мы должны назвать нашу фирму “Аладдин”.

— У тебя богатая фантазия. Чем плохо “Дэвис и Саттон”?

— Так нужно, Джон, так должно быть.

— Почему? Опять твое предвидение?

— Может быть. На товарном знаке мы изобразим Аладдина с лампой и выходящего из нее джинна. Я сделаю черновой набросок. И еще одно: главная контора должна быть в Лос-Анджелесе.

— Что? Ты спятил, если думаешь сманить меня туда. Чем тебе не нравится Дэнвер?

— Всем нравится. Дэнвер — красивый город, но строить здесь фабрику нельзя. Стоит только подобрать здесь приличное место, как окажется, что эта земля нужна какому-нибудь федеральному ведомству и тебе снова придется искать. А время уходит. Кроме того здесь не хватает рабочей силы, строительные материалы — на вес золота, некоторые детали днем с огнем не сыщешь. А в Лос-Анджелесе — неисчерпаемый рынок рабочей силы, Лос-Анджелес — морской порт, в Лос-Анджелесе…

— А как насчет смога? Его-то к достоинствам не отнесешь.

— Смог скоро победят. Поверь мне. Кстати, разве ты не заметил, что и в Дэнвере взялись его производить?

— Подожди минутку, Дэн. Мне вполне ясно, что тебя не переспоришь — значит это и в самом деле важно. Но у меня должна быть кое-какая свобода.

— Естественно, Джон.

— Конечно, надо быть полным психом, чтобы из Колорадо Переезжать в Калифорнию. Я бывал там во время войны, видел. Спроси у Дженни; она коренная калифорнийка — это ее тайные грех. Ее туда багром не затащишь. А здесь — чудесные зимы, свежий горный воздух, великолепные…

— Я никогда не зарекалась вернуться в Калифорнию, — сказала Дженни, оторвавшись от вязания.

— Что такое, дорогая?

Дженни не любительница трепаться; если уж она заговорила значит, ей есть что сказать.

Она отложила спицы — добрый знак.

— Дорогой, в Калифорнии мы могли бы вступить в Клуб Дубовой Долины; они там купаются круглый год. Когда мы в последний раз ездили в Боулдер, весь бассейн был затянут льдом.

Наконец, наступил урочный день — 2 декабря 1970 года. Я тянул с отъездом до последней минуты. Из-за чудовищной дороговизны деталей я совсем издержался и мне пришлось занять у Джона три тысячи в счет будущих прибылей. Он позволил мне написать расписку, потом порвал ее и бросил клочки в корзину.

— Расплатишься, когда станешь миллионером.

— Это будет лет через тридцать, Джон.

— Неужто так долго?

Я задумался. После первой нашей встречи он ни разу не попросил меня рассказать мою историю. Да и тогда он прямо заявил, что не верит ни единому моему слову — однако, поручился за меня в клубе.

Пришло время рассказать все до конца; я так и сказал ему

— Может, разбудишь Дженни? Она тоже имеет право узнать обо всем.

— Ммм… не стоит. Пусть себе спит, пока не придет время прощаться. Дженни — цельная натура, Дэн. Уж если она любит человека, ей наплевать, кто он и откуда взялся. Если хочешь, я потом все ей перескажу.

— Как знаешь… — и я рассказал ему все в подробностях, изредка прикладываясь к стакану с прохладительным (у меня были причины не прикасаться к алкоголю) и кончил тем моментом, когда мы встретились на горном склоне близ Боулдера.

— Вот и все, — сказал я. — Пожалуй, стоит сказать еще об одном. Мне пришлось падать, правда, невысоко; это значит, что для строительства лаборатории грунт насыпали. А если бы его срыли бульдозером, я бы заживо оказался под землей. Скорее всего, вы бы тоже погибли — такой взрыв может стереть в пыль весь округ, хотя никто точно не знает, что случается, когда две массы оказываются в одной точке пространства.

Джон молчал, покуривал.

— Ну, — спросил я, — что ты обо всем этом думаешь?

— Дэн, ты мне много рассказал о будущем Лос-Анджелесе — я имею в виду Большой Лос-Анджелес. Я дам тебе знать, когда сам проверю, насколько точен твой рассказ.

— Все точно. Разве что забылись какие-то мелочи.

— Ммм… все логично, Но пока позволь мне считать тебя самым приятным психом из всех, что я встречал. Это не мешает тебе как инженеру… и как другу тоже. Ты мне нравишься, парень. К Рождеству я тебе подарю новую смирительную рубашку.

— Что ж, думай как хочешь.

— Да, именно так. Иначе я сам сойду с ума… а это может не понравиться Дженни. — Он глянул на часы. — Давай-ка разбудим ее. Если я позволю тебе уехать, не попрощавшись с нею, она меня оскальпирует.

— Давай.

Они отвезли меня в Дэнверский международный аэропорт и Дженни чмокнула меня на прощанье. Одиннадцатичасовым рейсом я отправился в Лос-Анджелес.

XI

На следующий вечер, 3 декабря 1970 года, я взял такси и поспешил к дому Майлза. Я не знал в точности, в каком часу оказался там в тот, первый раз, и потому решил подъехать загодя. Отпустив такси за квартал до майлзова особняка, я подошел к дому пешком. Было темно, у дома стояла только одна машина, майлзова. Я отошел метров на сто и стал ждать.

Две сигареты спустя подъехала другая машина, остановилась, фары погасли. Я подождал еще пару минут, потом подошел к ней. Это была моя машина.

Ключа у меня не было, но это мало меня беспокоило: погруженный по самые уши в инженерные проблемы, я вечно забывал ключ где ни попадя и потому давно выработал привычку держать в багажнике запасной. Я достал его и забрался в машину. Не зажигая фар, я снял машину с ручного тормоза, позволил ей катиться вниз по улице до угла и только тогда запустил двигатель. На малых оборотах, без огней, я объехал квартал и остановился в переулке позади майлзова дома и как раз напротив его гаража.

Гараж был заперт. Я глянул сквозь грязное окошко и увидел какую-то темную массу. Вглядевшись попристальней, я различил очертания моего старого друга, Умницы Фрэнка.

В южной Калифорнии того времени гаражи строились без расчета на взлом. С замком я разобрался в считанные секунды. Гораздо больше времени я извел, разбирая Фрэнка на части и запихивая их в машину. Перво-наперво я отыскал чертежи и записи — они оказались там, где я и ожидал их найти. Я снес их в машину и бросил прямо на пол, а уж потом занялся самим Фрэнком. Никто лучше меня не знал его соединений, к тому же, я не слишком аккуратничал — все это ускорило дело, но все равно вкалывать пришлось битый час.

Я еле успел затолкать в багажник последний блок (это было шасси от инвалидного кресла) и черепашьим ходом отогнать машину подальше. Пит завыл. Ругая себя за неуклюжесть и нерасторопность, я обежал гараж и задний двор. Представление началось.

Я твердо обещал себе, что уж на этот раз обязательно наслажусь зрелищем питова триумфа, но ничего не увидел. Хотя задняя дверь была открыта, проем был затянут сеткой и ни один из бойцов так и не попал в поле моего зрения. Зато я слышал беготню, треск, леденящий кровь вой Пита, взвизгивания Белл и прочее. Я подкрался к двери, надеясь увидеть хоть финал кровавой сцены.

Дьявол! Рама сетки была на крючке! Этого я не учел. Я лихорадочно достал нож, сломал ноготь, открывая его, откинул крючок и вовремя отскочил. Пит ударил в сетку, словно киношный мотоциклист, таранящий забор.

Приземлился я прямо в розовый куст. Я не знал, продолжат ли Майлз и Белл свою погоню. Сомнительно; я бы на их месте не рискнул. Но мне было не до них — я освобождался от шипов.

Наконец, я отцепился от куста, выбрался на тротуар и отошел подальше от освещенной двери. Теперь надо было ждать, пока Пит утихнет. Я знаю котов. В таких случаях лучше их не трогать.

Но каждый раз, когда он проходил мимо меня, издавая свой боевой клич, я тихонько подзывал его:

— Пит. Поди ко мне, Пит. Успокойся, парень, все в порядке.

Он знал, что я близко и даже видел меня, но все равно игнорировал. Ему нужно было сперва расправиться с врагами, а уж потом нежничать со мной. Я знал, что он придет ко мне, когда немного успокоится.

Пока я ждал, сидя на корточках, в доме послышался шум воды — враги зализывали раны, оставив меня в гостиной. Тут меня осенила ужасная мысль: а что, если я подкрадусь к моему бесчувственному телу и перережу ему горло? Я подавил ее в зародыше: не настолько я любопытен, чтобы из академического интереса идти на самоубийство.

Тем более, что результата так и не увидишь.

Кроме того, мне вообще не хотелось входить в этот дом. Конечно, я мог бы прирезать Майлза… но он и так скоро умрет.

Наконец, Пит остановился футах в трех от меня.

— Мррроурр? — сказал он, имея в виду: “Давай-ка вернемся и порвем их на куски. Ты ударишь сверху, а я — снизу”.

— Нет, парень, забава кончилась.

— Ay, ш’маннн!

— Пора домой, Пит. Иди к Дэну.

Он сел и начал умываться.

Когда он кончил, я вытянул руки и он прыгнул ко мне:

— Влеррр? (“А где ты был, когда я дрался?”)

Я отнес его к машине и опустил на водительское сиденье — единственное свободное место. Он обнюхал железяки, громоздящиеся на его обычном месте и с упреком посмотрел на меня.

— Поедешь у меня на коленях, — сказал я. — Не суетись.

Мы выехали на улицу и я включил фары. Я направлялся к Большому Медвежьему озеру, к лагерю девочек-скаутов. Через десять минут я вышвырнул вон расчлененного Фрэнка и освободил Питу его законное место — так было удобнее нам обоим. Проехав несколько миль, я снова остановился, выгреб с пола записи с чертежами и отдал их на волю ветров. Шасси от инвалидного кресла я приберег до той поры, пока не поднялся в горы — там я спихнул его в ущелье; то-то загрохотало.

К трем часам утра я подъехал к мотелю, что стоял неподалеку от лагеря и снял комнату. Пришлось переплатить — Пит не вовремя высунулся и мяукнул.

— Когда приходит утренняя почта из Лос-Анджелеса? — спросил я хозяина.

— Вертолет прилетит точно в семь тридцать.

— Чудесно. Разбудите меня в семь, ладно?

— Мне вас жаль, мистер, если вы надеетесь доспать здесь до семи. Я ни разу не смог. А теперь позвольте, я запишу вас.

К восьми часам мы с Питом позавтракали, я побрился и умылся. Потом я учинил Питу медосмотр и убедился, что из битвы он вышел невредим, если не считать пары синяков. Я выписался из мотеля и по частной дороге поехал к лагерю. Мне повезло — грузовичок с почтой только-только уехал туда.

Никогда в жизни я не видел столько девчонок разом. Они веселились как котята, а скаутская форма делала их совершенно одинаковыми. Всех их очень заинтересовал Пит, хотя большинство из них благоразумно поглядывали на него издали. Я направился к домику, на котором было написано “Штаб”. Там я встретил еще одну скаутшу, но уже далеко не девочку.

Ко мне она отнеслась с подозрением: как еще прикажете относиться к типу, решившему навестить маленьких девочек, которые только становятся девушками?

Я объяснил, что прихожусь дядей одной из девочек, что зовут меня Дэниэл Б.Дэвис и что я должен сообщить племяннице нечто, касающееся семейных дел. Она заявила, что к детям допускаются только родители, а все прочие — лишь в сопровождении родителей, а и то после четырех часов пополудни.

— Мне не обязательно видеть Фридерику, я должен лишь сообщить ей кое-что. Это очень важно.

— В таком случае, напишите все, что нужно, а я передам ей как только закончатся гимнастические игры.

Я расстроился (и попытался показать это).

— Нет, так не пойдет. Такое нельзя сообщить письмом.

— У вас в семье кто-то умер?

— Нет. Скажем так: семейные неприятности. Простите, мэм мне не хотелось бы говорить об этом с посторонними. Это касается ее матери.

Она смягчилась, но не до конца. Тут в дискуссию вступил Пит. Все это время он удобно возлежал у меня на руках; я не хотел оставлять его в машине, знал, что Рикки непременно захочет увидеть его. Он не любитель лежать на руках и как раз в этот момент это ему надоело.

— Уаррр? — сказал он.

— О, какой хороший. У меня дома тоже есть кошка и, похоже, тех же кровей.

— Это кот Фридерики, — торжественно объявил я. — Мне приходится таскать его с собой, потому что… ну, некуда девать. О нем некому позаботиться.

— Ох, бедненький! — и она почесала его под челюстью. Обычно Пит резко пресекает все поползновения незнакомых людей, но она, слава богу, сделала все, как надо, и он разомлел до неприличия.

Наконец блюстительница юных сердец велела мне подождать за столом, что стоял под деревьями неподалеку от штаба. Там можно было присматривать за мной, не нарушая, однако, приватности разговора. Я поблагодарил ее и сел дожидаться.

Я не заметил, как подошла Рикки.

— Дядя Дэнни! — услышал я, и тут же, стоило мне обернуться. — Ты и Пита привез! Как чудесно!

Пит мурлыкнул и перескочил к ней на руки. Она ловко поймала его, уложила, как он больше всего любил и с полминуты они не обращали на меня внимания, исполняя тонкости кошачьего протокола. Потом она посмотрела на меня и совершенно спокойно сказала:

— Дядя Дэнни, я очень рада тебя видеть.

Я не стал целовать ее; даже не прикоснулся. Я сроду не любил тискать детей, да и Рикки с малых лет терпеть этого не могла. Наше своеобразное родство всегда держалось на принципах взаимного уважения личного достоинства.

Зато я пожирал ее глазами. Мускулистая, с торчащими коленками, еще не сформировавшаяся она уже была не такой миленькой, как в маленьких девочках. Шорты, рубашка навыпуск, шелушащийся загар, царапины, синяки и необходимое количество грязи тоже не добавляли ей женских чар. Это был набросок женщины, но вся ее угловатость с лихвой искупалась огромными смеющимися глазами и Неистребимым очарованием эльфа-замарашки.

Она была восхитительна.

— И я рад, Рикки, — ответил я.

Пытаясь совладать с Питом одной рукой, она порылась в набитом кармане шорт и достала смятый конверт.

— Удивительно. Я только что получила письмо от тебя, даже не успела распечатать. Ты писал, что собираешься приехать?

— Нет, Рикки. Я писал, что должен уехать. Но потом решил, что непременно должен попрощаться лично.

Она расстроилась.

— Ты уезжаешь?

— Да. Я все тебе объясню, Рикки, хотя это займет много времени. Садись и я тебе обо всем расскажу.

Итак, мы сидели за столом, под кронами деревьев, а между нами, словно пресс-папье, лежал Пит. Передние лапы он положил на смятое письмо и щурил глазки, мурлыкая на басах, словно пчелы в клевере жужжали.

Оказывается она уже знала, что Майлз женился на Белл — и слава богу, мне не хотелось бы первым сообщать ей об этом.

— Я знаю, — сказала она невыразительно. — Папа написал мне.

— Да, да.

Тут она глянула мрачно, совсем не по-детски.

— Я больше не вернусь туда, Дэнни. Никогда не вернусь.

— Но… Послушай, Рикки-тикки-тави, я знаю, что ты должна чувствовать. Конечно, тебе там нечего делать… я бы с радостью взял тебя с собой, если бы мог. Но тебе придется вернуться. Он твой отец, а тебе только одиннадцать лет.

— Не придется. Он же не настоящий мой отец. Приедет бабушка и заберет меня.

— Что? А когда она приедет?

— Завтра. Она живет в Браули. Я написала ей обо всем и попросилась жить у нее. Я больше не хочу жить с папой и с этой. — В простое местоимение она вложила столько презрения, сколько иной взрослый не выжмет из богохульства. — Бабушка ответила, что если я не хочу жить там, то и не должна. Он никогда не удочерял меня, а мой “официальный опекун” — бабушка. — Она серьезно посмотрела мне в глаза. — Они ведь не смогут силой забрать меня? Правда?

Нет слов, чтобы описать мое облегчение. Все это время я думал, как уберечь Рикки от подчинения Белл и ее вредного влияния на протяжении… пары лет. Мне казалось, что до смерти Майлза Рикки придется жить бок о бок с Белл.

— Если он не удочерил тебя, то все права на стороне бабушки и вы можете сделать все, как задумали. — Я нахмурился и пожевал губу. — Но вам могут помешать. Тебя могут не отпустить к ней.

— А кто мне помешает? Я просто сяду в машину и мы уедем.

— Не так все просто, Рикки. Здешнее начальство обязано соблюдать правила. Твой отец — Майлз; я имею в виду — именно Майлз привез тебя сюда. Они отдадут тебя только ему и никому больше.

Она выпятила нижнюю губу.

— Я не хочу к нему. Я хочу к бабушке.

— Да. И я помогу тебе — расскажу, как это лучше сделать. На твоем месте я не стал бы никому говорить, что собираюсь уехать из лагеря насовсем. Скажи, что едешь с бабушкой на прогулку, а потом — только тебя и видели.

Она повеселела.

— Верно.

— И не собирай чемодан, а то они догадаются. Оставайся в этой одежде, возьми с собой деньги и то, что в самом деле нельзя бросать, но чтобы все убралось в карманы. Надеюсь, у тебя здесь немного такого, что жалко оставить.

— Немного, — согласилась она и тут же грустно добавила. — Только вот мой новый купальник…

Невозможно объяснить ребенку, что бывают случаи, когда нужно плюнуть на весь багаж. Дети бросятся в горящее здание — лишь бы спасти куклу или игрушечного слона.

— …Ммм… Рикки, а что, если бабушка скажет, будто вы хотите искупаться в Эрроухэд. а потом — пообедать в гостинице и пообещает вернуть тебя к отбою? Тогда ты сможешь захватить купальник и полотенце. Но больше ничего. Сможет бабушка солгать ради тебя?

— Я думаю, сможет. Да, конечно. Она говорит, что не будь невинной лжи, люди давно бы перегрызлись. Но ложь, говорит она, не должна употребляться во зло.

— Твоя бабушка — очень умная женщина. Надеюсь, вы так и сделаете.

— Так и сделаем, Дэнни.

— Вот и хорошо. — Я взял многострадальный конверт. — Рикки, я уже говорил тебе, что должен уехать. И очень надолго.

— На сколько?

— На тридцать лет.

Ее глаза распахнулись шире всех человеческих пределов. Когда тебе всего одиннадцать, тридцать лет — это не просто “надолго”, это значит — навсегда.

— Прости, Рикки, — добавил я, — но это необходимо.

— Почему?

Я не мог ответить. Правда была невероятна, а ложь — недопустима.

— Это очень трудно объяснить, Рикки. Я должен и никуда от этого не денешься, — и добавил, поколебавшись. — Я ложусь в анабиоз. Гинотермия — ты ведь знаешь, что это такое.

Она знала. Дети вообще усваивают новые идеи быстрее, чем взрослые; к тому же, анабиоз был излюбленной темой комиксов.

— Но ведь я тебя больше никогда не увижу, Дэнни! — сказала она с ужасом.

— Увидишь. Это долгий срок, но я еще увижу тебя. И Пит тоже, ведь Пит тоже ложится в анабиоз.

Она удрученно посмотрела на Пита.

— Дэнни… а почему бы тебе с Питом не поехать в Браули и не жить с нами? Так же будет лучше. Бабушка будет любить Пита. И тебя она тоже полюбит — она говорит, что в доме должен быть мужчина.

— Рикки… дорогая моя Рикки… я должен. Не мучай меня.

Я разорвал конверт.

Она сердито глянула на меня, подбородок ее задрожал.

— Я знаю, что все из-за нее!

— Что? Если ты говоришь про Белл, то она тут ни при чем. Совершенно ни при чем.

— Она не собирается в анабиоз вместе с тобой?

— Боже мой, конечно, нет! — меня даже передернуло. — Мы разошлись на веки вечные.

Это мало успокоило Рикки.

— Я так сердилась на тебя из-за этой. Ты ужасно меня обидел.

— Прости, Рикки. Мне, честное слово, очень жаль. Ты была права, а я — нет. Но она здесь ни при чем. Я покончил с ней навсегда и вычеркнул из своего сердца. А теперь — смотри сюда. — Я достал сертификат моих акций в “Горничных, Инк.” — Ты знаешь, что это такое?

— Нет.

Я объяснил.

— Меня долго не будет, Рикки, и я хочу, чтобы это было у тебя.

Тут я достал мое письмо с инструкциями, порвал его, а клочки засунул в карман. Нельзя было рисковать — Белл способна на любой подлог.

Я перечел передаточную надпись на обороте сертификата, пытаясь сообразить, как сделать, чтобы в банке…

— Рикки, а как твое полное имя?

— Фридерика Вирджиния. Фридерика Вирджиния Джентри. Ты же знаешь.

— Джентри? Но ты же сказала, что Майлз не удочерил тебя.

— Ой! Меня так давно зовут Рикки Джентри, что я совсем забыла. Ты имеешь в виду мою настоящую фамилию? Хейнике, как У бабушки… и моего настоящего отца. Но меня никто так не зовет.

— Теперь будут.

Я написал: “Фридерике Вирджинии Хейнике” и добавил: “выплатить по достижению ею двадцати одного года”. Теперь я сообразил что мое первое поручение в любом случае не имело законной силы.

Тут я заметил, что наша церберша пристально на нас поглядывает. Я глянул на часы — мы разговаривали целый час.

Но нужно было заверить передаточную надпись.

— Мэм!

— Да?

— Скажите, пожалуйста, где я могу заверить документ? Есть здесь поблизости нотариус?

— Я — нотариус. Что вы хотите заверить?

— Господи! Чудесно! И печать с вами?

— Всегда со мной.

В ее присутствии я подписал передаточную надпись, а она даже погрешила немного против совести, избрав расширенную формулу свидетельства: “…и лично известный мне под именем Дэниэл Б.Дэвис…” (ведь Рикки достаточно ясно показала, что знает меня, да и Пит красноречивым молчанием подтверждал, что я — полноценный член кошачьего братства). Потом она поставила печать поверх моей подписи, подписалась сама и я облегченно вздохнул. Пусть теперь Белл попробует смухлевать!

Она удивленно посмотрела на меня, однако ничего не сказала.

— Ваша неоценимая помощь предотвратила трагедию, — торжественно объявил я. — Сами знаете, интересы детей — превыше всего.

Она отвергла гонорар и удалилась в домик. А я вернулся к Рикки и сказал:

— Отдай это своей бабушке. Скажи, пусть она отнесет это в местное отделение Американского Банка. Там сделают все, что нужно, — и положил сертификат перед ней.

Она даже не дотронулась до него.

— Это связано с деньгами, да?

— Да. Пока это немного стоит, но со временем…

— Я не возьму.

— Но я хочу, чтобы это было у тебя, Рикки.

— Я не возьму. Не хочу, — голос ее задрожал, на глаза навернулись слезы. — Ты уходишь навсегда, а меня бросаешь. — Она всхлипнула. — Совсем как тогда, когда ты был помолвлен с этой. Ты мог бы взять Пита и жить с бабушкой и со мной. Я не желаю твоих денег!

— Рикки. Послушай, Рикки. Уже поздно что-либо менять. Я ничего не могу сделать, даже если захочу. А этот сертификат — твой.

— А я не хочу с ним связываться. — Она погладила Пита. — Я даже не успела приласкать его хорошенько. И Пит меня бросает… У меня не будет даже Пита.

— Рикки. Рикки-тикки-тави, ты хочешь снова увидеть Пита… и меня?

— Конечно, — ответила она шепотом. — Но я не смогу.

— Сможешь.

— Да? Как? Ты же сказал, что ложишься в анабиоз… на тридцать лет.

— Да. Я должен. А тебе я скажу, что надо сделать, чтобы мы встретились. Будь хорошей девочкой, слушайся бабушку, ходи в школу — а деньги тем временем будут расти. Когда тебе исполнится двадцать один год и если ты к тому времени не забудешь нас — ляг в анабиоз, денег на это у тебя хватит. Когда ты проснешься, мы будем ждать тебя. Мы с Питом обязательно тебя дождемся. Торжественно обещаю.

Она немного успокоилась.

— А вы точно будете там? — спросила она после долгого раздумья.

— Да. Мы даже можем договориться о точной дате. Если ты не раздумаешь, делай точно так, как я скажу. Обратись в страховую компанию “Космополитэн” и распорядись, чтобы тебя положили в Риверсайдский санктуарий, что в Риверсайде… а еще — вели, чтобы тебя разбудили первого мая 2001 года. Я буду тебя дожидаться. Если ты захочешь, чтобы я был при твоем пробуждении — так и скажи им, если нет — я буду ждать тебя в вестибюле. Я знаю этот санктуарий; там тебе будет хорошо. — Я достал еще один конверт, приготовленный еще в Дэнвере. — Тебе нет нужды запоминать все это; здесь все написано. Сохрани его до совершеннолетия, тогда и прочтешь. Но помни: что бы ты ни решила, мы с Питом все равно будем ждать тебя.

И я положил конверт поверх сертификата.

Мне казалось, что я смог убедить ее, но она и теперь не дотронулась до бумаг. Она лишь глянула на них, а потом тихо сказала:

— Дэнни…

— Что, Рикки?

Я еле расслышал ее шепот. Но все-таки расслышал.

— Если я сделаю все это… — сказала она, глядя под ноги — ты женишься на мне?

Мне в голову ударила кровь, в глазах потемнело, но я ответил твердо и громко:

— Да, Рикки. Я только этого и хочу. Именно поэтому я ложусь в анабиоз.

Я оставил ей еще один конверт, с надписью “Вскрыть в случае смерти Майлза Джентри”. Я не стал объяснять, что в нем, просто попросил сохранить. Там были сведения о похождениях Белл, матримониальных и прочих. В руках адвоката это обеспечит Рикки наследство Майлза, даже против его воли.

Потом я снял с пальца кольцо, полученное при выпуске из института (другого у меня не было) и отдал Рикки, так мы и обручились.

— Оно тебе великовато, но ты все равно храни его. Когда ты проснешься, я приготовлю другое.

Она крепко зажала его в кулаке.

— Не нужно мне никакого другого.

— Хорошо. А теперь — попрощайся с Питом. Мне пора ехать. У меня больше нет ни минуты.

Она крепко обняла Пита, потом отдала его мне и твердо посмотрела мне в глаза. Две слезинки катились по ее щекам, оставляя за собой чистые дорожки.

— Прощай, Дэнни.

— Не “прощай”, Рикки. До свидания. Мы будем ждать тебя.

В четверть десятого я вернулся к мотелю. Там я узнал, что рейсовый вертолет уходит через двадцать пять минут, живо отыскал торговца подержанными автомобилями и провернул рекордную по скорости сделку, спустив свою машину за полцены. Я измудрился контрабандой протащить Пита в вертолет (летчики недолюбливают котов) и в одиннадцать с минутами уже был в кабинете мистера Пауэлла.

Тот уже беспокоился, не передумал ли я, а потом вознамерился прочесть лекцию о том, как нехорошо терять документы.

— Это не по правилам. Что я скажу судье? Он может отказаться заверить контракт во второй раз.

Я достал наличные и помахал перед ним.

— Бросьте капать на мозги, уважаемый. Будете вы заниматься мною или нет? Если нет, так и скажите, я тогда отнесу мои деньги в “Центральную”. Я хочу заснуть именно сегодня.

Это подействовало, хоть он и продолжал ворчать. Он упомянул, что компания не может гарантировать пробуждение в точно назначенный день.

— Обычно мы пишем в контракте: “плюс-минус один месяц, на усмотрение администрации”.

— Так не пойдет. Пишите — 27 апреля 2001 года. Я так хочу и мне безразлично, кто это сделает — ваша компания или “Центральная”. Вы продаете, мистер Пауэлл — я покупаю. Если вы не можете продать то, что мне нужно, я найду другое место.

Он переделал контракт и мы подписались под ним.

Ровно в двенадцать я предстал перед врачом.

— Вы больше не пили? — спросил он.

— Трезв, как судья.

— Это не критерий. Посмотрим.

Осматривал он меня еще придирчивее, чем “вчера”. Наконец, он отложил свой резиновый молоток и сказал:

— Удивительно. Вы же совершенно здоровы, не то, что вчера. Просто невероятно.

— Бывает и хуже, доктор.

Я взял Пита на руки и гладил, пока ему делали успокаивающий укол. Потом улегся на спину и позволил обработать себя. Честно говоря, я думал, что меня промурыжат день — другой и был готов к этому. Главное — мне позарез нужно было вернуться в 2001 год.

Часам к четырем я счастливо заснул бок о бок с Питом.

XII

На этот раз обошлось без кошмаров. Было только чувство неизбывного разочарования, а это не так уж страшно. Во сне я шел и шел по бесконечным коридорам, торкался во все двери, уверенный, что одна из них — Дверь в Лето и за нею меня ждет Рикки. А под ногами путался Пит. У котов есть такая гадкая привычка, и свежему человеку трудно бороться с искушением дать пинка или просто наступить на кота.

Перед каждой новой дверью Пит проскакивал у меня меж ступней, первым заглядывал в дверь, видел все ту же зиму и отскакивал назад, едва не сбивая меня с ног.

Но обоих нас не оставляла надежда, что следующая дверь обязательно окажется Дверью в Лето.

На этот раз я проснулся легко и просто и уже не пялился по сторонам. Доктор даже удивился: продрав глаза, не задал ни единого вопроса, а сразу же потребовал завтрак и лос-анджелесскую “Таймс”. Конечно, я не стал объяснять ему, что мне не впервой выходить из “анабиоза”, он бы все равно не поверил.

Оказалось, что с неделю назад на мое имя пришло письмо от Джона.

“Дорогой Дэн.

Все оказалось так, как ты напророчил. Как это тебе удалось?

Прости, что не встретили тебя. Дженни очень хотела, но я с великим трудом объяснил ей, что по пробуждении ты будешь сильно занят. А пока она шлет тебе тысячу поцелуев и надеется, что ты вскоре покончишь с делами и явишься к нам. У нас все хорошо, хотя я собрался отойти от дел. Дженни еще больше похорошела.

До встречи, друг мой.

Джон

Если тебя не привязывают к койке — позвони, не стесняйся. Дело идет хорошо, по крайней мере, я так думаю”.

Сперва я собрался было позвонить Джону, поздороваться и выложить очередную великую идею (во сне я придумал машину, которая превратит купание в ванне из тяжкой обязанности в утонченное удовольствие), но потом раздумал — было другое, более срочное дело.

Я заново продумал, что буду делать, а потом заснул с Питом по мышкой. Придется отучать его от этой привычки. Это, конечно приятно, но неудобно.

В понедельник, тридцатого апреля я вышел из санктуария и отправился в Риверсайд. Я еле протащил Пита в гостиницу — автоматических регистраторов невозможно подкупить; доусовершенствовались, называется. Правда, дежурный администратор оказался не так суров, он внял моим доводам — хрустящим и имеющим хождение на всей территории Соединенных Штатов. В эту ночь мне не спалось, я был слишком возбужден.

В десять утра я предстал перед директором Риверсайдского санктуария.

— Доктор Рамси, меня зовут Дэниэл Бун Дэвис. У вас есть пациентка по имени Фридерика Хейнике?

— Есть у вас какие-нибудь документы?

Я показал водительские права, выданные в Дэнвере тридцать лет назад и свидетельство из моего санктуария. Он внимательно прочел бумаги и вернул мне.

— Мне думается, ее должны разбудить сегодня, — сказал я взволнованно. — Можно мне присутствовать при этом? Я не имею в виду весь процесс, я говорю о той минуте, когда она откроет глаза.

— Мы не собирались будить ее сегодня, — сказал он.

— Как? — у меня сердце упало.

— Да, не собирались. Она не хотела, чтобы ее разбудили имение сегодня: она вообще не велела себя будить, пока не появитесь вы. — Он улыбнулся. — Должно быть, у вас золотое сердце. По виду не скажешь.

— Спасибо, доктор, — выдохнул я.

— Подождите в вестибюле или пойдите погуляйте. Через пару часов мы позовем вас.

Я вышел в вестибюль, взял Пита и мы пошли погулять. Я купил для него новый саквояж, но он не нравился Питу — запах, что ли, был не этот, что у старого, Наверное, поэтому прошлую ночь он проспал на подоконнике.

Мы зашли в “воистину чудесное местечко”, но мне ничего в рот лезло. Пит съел мою яичницу и я обтер желток с его морды. В одиннадцать тридцать я вернулся в санктуарий. Наконец меня позвали к Рикки.

Я видел только ее лицо; остальное было закрыто одеялом. Это была моя Рикки, но уже зрелая женщина. Она была словно спящий ангел.

— Она под гипнозом, — тихо сказал доктор Рамси. — Становитесь сюда и я разбужу ее. А вот кота лучше бы убрать отсюда.

— Ни в коем случае, доктор.

Он пожал плечами, повернулся к Рикки и сказал:

— Просыпайтесь, Фридерика. Просыпайтесь. Вы должны проснуться.

Веки задрожали, и она открыла глаза. Она посмотрела по сторонам, увидела нас и сонно улыбнулась.

— Дэнни… и Пит…

Она протянула к нам руки — на левом большом пальце было мое кольцо.

Пит мяукнул, прыгнул ей на плечи и они, в восторге от встречи, забыли обо всем.

Доктор Рамси хотел оставить Рикки в палате до завтра, но она воспротивилась. Я подогнал джампер прямо к дверям санктуария и мы понеслись в Браули. Бабушка Рикки умерла в 1980 году, других родных не было, но остались кое-какие вещи — в основном, книги. Я распорядился отправить их в “Аладдин” на имя Джона Саттона. Перемены в облике родного города настолько поразили Рикки, что она ни на миг не выпускала мою руку. Она не страдала приступами ностальгии, просто хотела уехать из Браули как можно скорее.

Джампером мы добрались до Юмы. Аккуратно, как никогда, я вывел в книге записей гражданских актов окружного суда свое полное имя: “Дэниэл Бун Дэвис”, чтобы все видели — Д. Б. Дэвис подписал важнейший документ в своей жизни. Несколько минут спустя я держал Рикки за руку и повторял:

— “Я, Дэниэл, беру тебя, Фридерика… до той поры, пока смерть не разлучит нас”.

Моим шафером был Пит. А свидетелей мы навербовали прямо в окружном суде.

Из Юмы мы направились на ранчо близ Таксона, сняли там домик на отшибе и объявили слуге, одному из “Работяг”, что не желаем никого видеть. Пит выиграл титаническую битву с тамошним кошачьим королем и нам пришлось держать его при себе. Если не считать этого, никаких неприятностей не было. Итак — у меня была Рикки, а она получила мужа, нареченного ей еще в детстве.

Больше рассказывать почти не о чем. Рикки оказалась самьм крупным держателем акций “Горничных” и я воспользовался этим, чтобы переместить Макби на должность “Заслуженного Инженера-Исследователя”, а Чака — на пост главного инженера. Джон заправляет “Аладдином”, но вскоре собирается на покой.

Он выпустил привилегированный пакет акций и не стал распродавать его, таким образом мы с Саттонами можем контролировать корпорацию, не вникая в детали. И в “Горничных” и в “Аладдине” я отказался от места в правлении — они развиваются сами по себе и жестоко конкурируют. Пусть себе — не напрасно же Дарвин придумал борьбу за выживание.

А у меня теперь есть “Исследовательская Компания Дэвиса” — чертежное ателье, маленькая мастерская и старый механик. Он считает меня психом, но чудесным образом воплощает мои чертежи в металл и пластик. Когда у нас получается что-либо путное, я продаю лицензию — и дело с концом.

Еще я вожусь с записями об открытии Твишелла. Я написал ему, сообщил, что опыт удался, что я вернулся с помощью анабиоза… и нижайше просил прощения за свой розыгрыш. Я спрашивал, не желает ли он прочитать рукопись. Он не ответил; наверное, все еще злится на меня.

Но я все-таки пишу эту книгу, а когда закончу — разошлю во все библиотеки, даже если придется отпечатать ее на свои деньги. Я в долгу перед ним. Более того: именно ему я обязан Рикки. И Питом. Книгу я назову “Невоспетый гений”.

Дженни и Джон, по-моему, совсем не состарились. Этим они обязаны успехам гериатрии,[37] свежему воздуху, солнцу, гимнастике и неизбывному оптимизму. Дженни еще больше похорошела в свои… ого, шестьдесят три! А Джон до сих пор думает, что я “просто предвидел” все это и не желает верить очевидному. Что с ним поделаешь? Я попытался объяснить все это Рикки еще во время нашего медового месяца. Я рассказал о лаборатории близ Боулдера, о том, что был с нею в скаутском лагере и одновременно лежал, накачанный наркотиком в долине Сан-Фернандо.

Она посмотрела на меня, словно я с ума сошел. Тогда я сказал:

— Давай поставим мысленный эксперимент. Здесь все логично и обоснованно математически. Берем морскую свинку — белую, с коричневыми пятнами. Сажаем ее на темпоральную платформу и перемещаем на неделю назад. Но неделю назад мы уже нашли ее на платформе и с тех пор она сидит в клетке. Таким образом, у нас — две морские свинки… хотя на самом деле это один и тот же зверек, только один из них — на неделю старше. Мы берем одного из них, посылаем на неделю назад и…

— Подожди минутку! Которого?

— Которого? Но он же один. Мы берем того, который моложе, конечно, потому что…

— Ты сказал, что у нас одна морская свинка. Потом ты сказал, что их две. Потом — что две и есть одна. Ты хочешь взять одну из них… хотя они и есть одна…

— Вот это я и пытаюсь объяснить — как две свинки могут быть одной. Если ты возьмешь ту, которая младше…

— А как ты узнаешь, какая из них младше, если они выглядят совершенно одинаково?

— Ну у той, которую мы посылаем на неделю назад, можно отрезать хвостик. И когда она вернется…

— О, Дэнни, как это жестоко! К тому же, у морских свинок нет хвостов, — выдвинула она решающий довод.

Больше я не пытался объяснить ей все это.

Рикки просто не придавала этому большого значения. Увидев, как я поник, она тихо сказала:

— Иди ко мне, милый. — Она взъерошила мне волосы и чмокнула меня. — Мне нужен один ты. С двумя бы я не справилась. Скажи мне вот что — тебе понравилось, какой я стала?

И я зарекся просвещать Рикки, кто я такой.

Но некоторых вещей я так и не могу объяснить, даже себе самому. Словно я сидел на карусели, считал обороты и сбился со счета. Почему я не видел сообщения о моем пробуждении? Я имею в виду второе, в апреле 2001, а не первое в декабре 2000. Я же тогда подробно просмотрел этот раздел. Меня разбудили (во второй раз) 27 апреля 2001 года, в пятницу, значит, сообщение об этом должно быть в “Таймсе” на следующее утро. Но я не видел его. Я должен был найти имя “Д.Б.Дэвис” в “Таймсе” за субботу, 28 апреля 2001 года.

Рассуждая философски, можно представить себе вселенную, где нет европейского континента. Неужели и впрямь существуют “параллельные потоки времени” или “альтернативные вселенные”. Неужели я попал в другую вселенную, когда вмешался в структуру мироздания? И нашел там Рикки и Пита? Может быть, где-то (или когда-то) есть такая вселенная, в которой Пит воет, брошенный на произвол судьбы? Или такая, в которой Рикки не попала к бабушке, а вынуждена была терпеть мстительную ярость Белл?

Но одна строчка мелким шрифтом ничего не доказывает. Той ночью я почти не спал и мне вполне могло просто показаться, что я просмотрел все газеты. Я всегда был рассеянным, особенно, если Погружен в мысли о работе.

А что бы я стал делать, если бы увидел свое имя? Встретил бы самого себя — и сошел бы с ума? Нет, ведь если бы я увидел свое Имя, я не сделал бы того, что сделал потом — “потом” с моей точки зрения — и это имя просто не могло бы появиться в газете. Не оказалось бы причин, которые привели к этому. Здесь налицо была отрицательная обратная связь со встроенной “охранной цепью” — само существование этой строчки было обусловлено тем, что я ее не увижу. Сама возможность того, что я прочту свое имя, исключалась “невозможностями”, заложенными в основе цикла.

“Есть божество, что лепит нашу волю; желанья наши — плод его трудов”.[38] В одном изречении утверждаются и предопределение и свобода воли. Есть только один настоящий мир, с одним прошлым и одним будущим. “Каким был в начале, таков есть и таким пребудет мир бесконечный, аминь”. Только один… но такой большой и сложный, что в нем хватает места и для свободы воли, и для путешествий во времени и для всего прочего; причем все это опутано связями — прямыми и обратными, есть даже охранные цепи. В рамках его законов нам позволяется все, что угодно… но потом все возвращается на круги своя.

Я не единственный, кто путешествовал, во времени. И Форт и Амброз Бирс[39] описали множество таких случаев, правда, относя их к области необъяснимого. Я подозреваю, что старый доктор Твишелл нажимал свою кнопку гораздо чаще, чем признается… при этом ничего не объясняя тем, кого посылал в прошлое и будущее. Сомневаюсь, что это когда-нибудь всплывет. В моем случае об этом знали всего три человека и двое из них не верили мне. Не так уж много может путешественник во времени. Как говорил Форт, железные дороги появились, когда пришло их время.

Но у меня нейдет из головы Леонард Винсент. Неужели он стал Леонардо да Винчи? Неужели он прошел через весь континент и встретил Колумба? В энциклопедии описана его жизнь — но ведь свою биографию он писал сам и мог написать все, что угодно. Я-то знаю, как это бывает: сам делал нечто подобное. В Италии пятнадцатого века не знали ни личных номеров, ни идентификационных карточек, ни дактилоскопии — тогда все было проще.

Представьте себе его, оторванного от всего привычного: он знает, что возможны полеты в воздухе, электричество, еще миллион всяких вещей и пытается изобразить все это хотя бы в принципе. И представьте себе его тоску — ведь ему ведомо, что пройдут столетия, прежде чем люди сумеют сделать все это.

Танталу было легче.

А еще я думал о том, как сделать путешествия во времени коммерчески выгодными, если, конечно, их рассекретят. Можно совершать лишь короткие прыжки, можно разработать методику возвращения, усовершенствовать машину. Но однажды можно перепрыгнуть эти рамки и оказаться во времени, где слыхом не слыхали темпоральных перемещениях. И еще. Представьте, что вы собрать в двадцать пятый век, а вместо этого попали ко двору Генриха VIII, совершенно не зная обычаев и нравов того времени. Право, лучше уж оказаться в лошадиной шкуре. Эта неопределенность — главное препятствие.

Пока не избавятся от этих пороков, нечего и думать о коммерческом использовании машины времени.

Не стоит брать во внимание “парадоксы” и “анахронизмы” — где-нибудь в тридцатом веке машину времени довели до совершенства и вовсю путешествуют по времени. Так оно и будет: это предопределено планами Создателя.

Господь дал нам глаза, мозг и по две руки; все, что мы сделаем с их помощью, просто не может быть парадоксом. И ему нет нужды следить за соблюдением своих законов; они сами собой управляют. Чудес не бывает, и слово “анахронизм” так и останется просто словом.

Честно говоря, вся эта философия трогает меня не больше чем Пита. Каким бы ни был этот мир, мне он нравится. Я нашел свою Дверь в Лето и ни за что на свете не соглашусь на новое путешествие во времени — боюсь попасть не туда. Пусть мои дети пробуют, если захотят; я бы посоветовал им отправиться вперед, а не назад.

Путешествие “назад” — это что-то вроде запасного выхода, а будущее всегда лучше прошлого. Назло всем нытикам, романтикам и мракобесам наш мир развивается, ибо человеческий разум делает его все лучше и лучше. С помощью рук… с помощью инструментов… с помощью здравого смысла, науки и расчета.

А тех умников, которые не могут гвоздя забить без логарифмической линейки, следовало бы направить к доктору Твишеллу — пусть отошлет их в двенадцатый век — там их многому научат.

А мне и здесь нравится. Вот только Пит стареет, бедняга; он уже сторонится схваток с юными соплеменниками и скоро, наверное, заснет навсегда.

Всей душой надеюсь, что его маленькая верная душа отыщет Дверь в Лето и попадет туда, где кошки покладисты, где всем котам хватает места, где роботы ничего не имеют против кошек, а люди ласковы и никто не пинается.

Рикки заметно пополнела, правда, ненадолго и мы счастливы. От этого она стала еще красивее. Она все такая же непоседа и я беспокоюсь за нее и конструирую разные приспособления ей в помощь.

Оказывается, быть женщиной очень неудобно; кто-то должен им помочь, вот я и пытаюсь в меру сил. Так, например, узнав, что основная нагрузка у беременных приходится на поясницу, я построил гидравлическую кровать и собираюсь взять на нее патент. Осталось только сделать так, чтобы в нее было удобно ложиться. Но это уже не трудно.

Для старины Пита я построил “кошачью уборную” — полностью автоматизированную, гигиеничную и без запахов. Но Пит, как и подобает настоящему коту, предпочитает, чтобы его выпускали на улицу. Мне снова приходится открывать все двери — Пит уверен что одна из них непременно окажется Дверью в Лето.

И знаете, я думаю, что он прав.

Средисловие

(авторское вступление к этим рассказам, написанное в 1953 году)

Эти рассказы вовсе не предсказания. Автор первый удивится, если они обернутся пророчествами, совпадут с реальными событиями будущего. То же относится и к другим моим книгам.

Их основной мотив — “что будет, если”, их основной предмет — возможные перемены в технологии и культуре. Некоторые из моих фантазий никогда не сбудутся, другие — сбудутся непременно; я имею в виду межпланетные полеты.

Сначала я и в самом деле собирался пророчествовать и даже составил таблицу, пытаясь охватить ею псевдоисторию ближайшего будущего. Я часто обращаюсь к ней, работая над новыми вещами, время от времени вношу изменения. Саму идею такой таблицы я украл у мистера Синклера Льюиса — он придумал страну Виннемак и его столицу Зенит и снабдил книгу архивными документами, картами и подробнейшими планами. Для многих и многих Зенит мистера Льюиса стал реальнее, чем какой-нибудь городок Среднего Запада.

Итак, я решил, что такой творческий метод мне подходит и стянул идею. Теперь я рад случаю публично покаяться.

В 1940 году таблицу увидел Джон В.Кэмпбелл-младший и настоял на публикации в своем журнале. Я сопротивлялся, полагая, что опубликованная таблица стеснит меня, помешает писать вещи, которые в нее не влезут. А теперь я не могу без нее обходиться, и Фантастическая “история будущего” для меня так же реальна, как Плимутский Камень.[40]

Этот цикл рассказов я начал писать лет десять назад. В смысле Технологического прогресса это десятилетие стоило всего девятнадцатого века. Публике даже приелись ужасные пророчества фантастов. В моей таблице можно найти “ракетное ружье” — я отнес его на сто лет вперед, но уже во Второй Мировой войне немцы применили что-то в этом роде. Первый полет на Луну я отнес к 1978 году, но уже теперь понимаю, что он, скорее всего, совершится гораздо раньше.

А вот что вышло с рассказом “Взрыв всегда возможен”.[41] Я написал его через пару месяцев после первых известий о расщеплении урана и задолго до Манхэттенского проекта.[42] От написания до публикации — несколько месяцев, но за это время рассказ успел безнадежно, устареть. Многие технические детали кажутся теперь наивными, но я совершенно уверен, что основная идея рассказа актуальна и сейчас, атомная энергия до сих пор таит в себе ужасную опасность для человека и цивилизации. И все-таки люди продолжают с ней возиться.

Детали меняются — процесс продолжается. Технология идет вперед — люди упираются. Недавно я насчитал в одном киоске сорок астрологических журналов и ни одного астрономического. Всего триста лет прошло от Плимутского Камня до овладения атомной энергией, от свайных построек до ватерклозетов и центрального отопления. Но даже когда человек ступит на Луну, его мышление мало изменится.

Но он велик, этот век; такого еще не знала наша неустанно вертящаяся планета. Иногда он бывает смешон, чаще — трагичен, но неизменно — чудесен. Перед лицом будущего наши кошмары могу оказаться сущей чепухой. Но что бы нас ни ожидало, хорошее или плохое, я надеюсь участвовать в этом так долго, насколько воз можно.

Рассказы

ЛИНИЯ ЖИЗНИ

Председатель стучал своим молотком. Мало-помалу свист и крики стихли. Несколько самозванных приставов усадили на место наиболее горячих крикунов. Оратору было наплевать на этот гвалт. Его лицо сохраняло высокомерное, безмятежное выражение. Председатель повернулся к нему, еле сдерживая раздражение.

— Доктор Пинеро, — начал он, выделяя слово “доктор”, — я должен извиниться перед вами за эту вспышку. Я удивлен, как мои коллеги позволили себе забыться до такой степени, что прервали оратора, независимо от того, нравятся ли им его слова.

Пинеро расцвел, эта его улыбка сама по себе выглядела открытым оскорблением. Видно было, каких трудов председателю стоит себя сдерживать, однако он продолжил:

— Мне хотелось бы, чтобы заседание проходило пристойно. Продолжайте вашу речь. Однако я должен просить докладчика воздержаться от замечаний и заключений, которые могли бы шокировать собравшихся. Пожалуйста, держитесь в рамках доклада о вашем изобретении — если это в самом деле изобретение.

Пинеро развел в стороны свои полные белые руки.

— Как я могу вбить в ваши головы новую идею, если сначала не рассею ваши заблуждения?

Аудитория снова начала закипать. Кое-кто заорал на весь зал:

— Гоните прочь этого шарлатана! Хватит с нас!

Председатель дубасил по столу молотком.

— Господа, прошу вас! — Потом обратился к Пинеро. — Должен ли я напомнить вам, что вы не являетесь членом Академии и что она вас сюда не приглашала?

Брови Пинеро взлетели вверх.

— Что? Разве приглашение было не на бланке с грифом Академии?

Председатель облизнул пересохшие губы.

— Правда. Я сам написал это приглашение, но сделал это просьбе одного из попечителей — человека очень уважаемого, но не ученого, не члена Академии.

Пинеро снова расплылся в своей раздражающей улыбке.

— Вот как? Этого следовало ожидать. Уж ни старикашка ли Бидуэлл из Объединенных Компаний страхования жизни? Ведь это он попросил своих подопечных выставить меня жуликом? Если я смогу назвать каждому человеку день его смерти, никто не польстится на его полисы. Но как вы сможете это проделать, даже не выслушав меня? Даже не попытавшись понять меня? А?! Он науськивает шакалов на льва, — и Пинеро демонстративно повернулся спиной к аудитории.

Шум в зале усилился, послышались угрозы. Председатель тщетно призывал к порядку. Из переднего ряда поднялся человек.

— Господин председатель!

Председатель облегченно вздохнул и крикнул:

— Господа! Слово имеет доктор Ван Рейн Смит.

Шум быстро утих.

Доктор прочистил горло, пригладил прядь чудесных седых волос и сунул руку в карман элегантных брюк, словно выступал в женском клубе.

— Господин председатель, уважаемые члены Академии Наук, будем терпеливы. Даже убийца имеет право на последнее слово перед приговором. А чем мы хуже суда? Разве наш приговор не должен диктоваться только разумом? Я гарантирую доктору Пинеро, что он будет выслушан спокойно и беспристрастно, несмотря на то, — тут он отвесил в сторону Пинеро легкий поклон, — что мы не знаем, какой университет присудил ему ученую степень. Если он солжет, это нам не повредит, если мы услышим истину, то сможем оценить ее, — его мягкий, хорошо поставленный голос очаровывал и успокаивал. — Возможно, манеры уважаемого доктора не всем по вкусу. Давайте не будем придавать этому особого значения, отнесем на счет национального или социального происхождения докладчика. Наш давний друг и благодетель попросил нас выслушать этого господина и вынести суждение по поводу его выступления. Давайте же сделаем это спокойно и с соблюдением всех этических норм.

Он уселся под гром аплодисментов, удовлетворенно осознавая, что еще выше поднял свой престиж интеллектуального лидера собрания. Завтрашние газеты, возможно, упомянут о впечатляющей речи самого красивого президента университета в Америке”. И, кто знает, может быть старый Бидуэлл перестанет тянуть с очередным пожертвованием.

Когда аплодисменты стихли, председатель повернулся к виновнику беспорядка, который с безмятежным лицом сидел, сложив руки на животике.

— Вы будете продолжать, доктор Пинеро?

— А я должен продолжать?

Председатель пожал плечами.

— Ведь за этим вы и явились сюда.

— Верно, — Пинеро встал. — Совершенно верно. Но стоило ли мне являться сюда? Найдется ли среди вас хоть один, кто мог бы посмотреть на голую истину, не краснея при этом? Я думаю, что нет. И этот ваш покровитель, что просил вас выслушать меня — ведь он уже осудил меня и приговорил. Он сторонник порядка, а не истины. Но понимает ли он, что иногда истина бросает вызов порядку? А вы понимаете это? Мне кажется — нет. Таким образом, если я откажусь говорить, вы вынесете мне свой приговор заочно. Простой человек с улицы будет думать, что я, Пинеро, обманщик и мистификатор, а это не входит в мои планы. Я буду говорить. Вкратце повторю суть моего открытия. Говоря простым языком, я открыл способ, с помощью которого могу сказать человеку, сколько ему осталось жить. Я могу предупредить каждого, когда ему ждать ангела смерти. Я могу сказать вам, когда безносая постучит в вашу дверь. За пять минут с помощью моего аппарата я скажу любому из вас, сколько песчинок осталось в часах вашей жизни.

Он остановился, и скрестил руки на груди. Минуту все молчали, потом в зале возник шумок. Наконец, вмешался председатель.

— Вы кончили, доктор Пинеро?

— Что еще я могу сказать?

— Но вы не рассказали, как вы сделали ваше открытие.

Пинеро поднял брови.

— Вы всерьез надеетесь, что я позволю мальчишкам играть плодами моей работы? Это опасное занятие, друзья мои. Я доверяю его только тому, кто его понимает, а именно — себе, — и он постучал себя в грудь.

— Но каким же образом мы узнаем, что за вашими словами что-то стоит?

— Очень просто. Вы создаете комиссию, я показываю ей аппарат в действии. Если он сработает — отлично, вы это засвидетельствуете, если нет — я дискредитирован и извинюсь перед вами. Я, Пинеро, извинюсь перед вами.

Из задних рядов поднялся худой, сутулый человек. Ему предоставили слово и он сказал:

— Господин председатель, уважаемый доктор говорит это всерьез? Не кажется ли вам, что он предлагает подождать лет двадцать-тридцать, пока испытуемый не умрет, тем самым подтвердив его правоту?

— Фи, какая чушь! — ответил Пинеро, не дожидаясь ответа председателя. Неужели вы столь невежественны в статистике и не знаете, что среди большой группы людей всегда найдется хоть один, кому суждено умереть в ближайшем будущем? Вот что я предлагаю — я обследую каждого из сидящих здесь и укажу того, кто умрет в течение ближайших двух недель, скажу день и час его смерти, — он обвел собравшихся свирепым взглядом. — Вы согласны? С места поднялся солидного вида человек и начал говорить рассудительным тоном:

— Лично я категорически против такой методики эксперимента. Как медик, я могу с сожалением констатировать, что большинство моих коллег страдают серьезными сердечными заболеваниями, и если доктору Пинеро известны их симптомы, а это не вызывает сомнений, то он и без упомянутого аппарата может с точностью предсказать кончину любого из них.

— Доктор Шепард совершенно прав, — поддержал его другой оратор. — Чего ради нам тратить время на колдовские трюки? Я уверен, что этот человек, называющий себя доктором Пинеро, пытается использовать наше собрание в своих личных целях, заставить нас участвовать в фарсе, плясать под его дудку. Я не знаю сути этого рэкета, но ясно вижу намерение использовать нас для рекламы его делишек. Я думаю, господин председатель, нам следует вернуться к нашим текущим делам.

Это предложение было встречено аплодисментами, но доктор Пинеро не успокоился. Игнорируя крики, он продолжил свою речь, мотая головой, с всклокоченными волосами.

— Варвары! Имбецилы! Тупые болваны! Ваши умишки не в силах понять величайшего открытия всех времен. От вашего свинского невежества и Галилей в гробу перевернется. И у этого толстого болвана повернулся язык назваться медиком. Ему есть более подходящее название! А этот лысый коротышка… Вот в ы! С философским видом несете чепуху о жизни и о времени, судите о них в узких рамках своих понятий. Что вы о них знаете? Вас даже не научили отличать при случае правду от лжи, — он уже брызгал слюной. — Вы называетесь Академией Наук. Вы — сборище могильщиков, которые заняты только тем, что бальзамируют отжившие идеи предшественников.

Он перевел дух, взялся за углы кафедры и трахнул ею об пол. Репортеры вскочили на ноги. Председатель объявил перерыв.

К доктору Пинеро бросились из ложи прессы. Он упруго шел по проходу, улыбаясь и насвистывая какой-то мотивчик. От его агрессивности не осталось и следа. Вокруг него сгрудились репортеры.

— Как насчет интервью, док?..

— Скажите, что вы думаете о новой системе обучения?

— Каковы ваши взгляды на загробную жизнь?

— Док, снимите вашу шляпу, сейчас вылетит птичка. Поверните голову.

Он широко улыбался им.

— Подождите, ребята, не все разом. Я сам собирался позвать вас. Как насчет того, чтобы пойти ко мне?

Через несколько минут они уже расположились в грязной комнате Пинеро и закурили сигары.

Пинеро оглядел их и просиял.

— Что вам налить, ребята? Виски, скотч или бурбон? — он казался совершенно беззаботным. — Ну, ребята, что бы вы хотели узнать?

— Давайте по порядку, док. Вы в самом деле что-то изобрели?

— Изобрел, друг мой, изобрел.

— Расскажите нам об этом. Ведь в Академии вы, по существу, ничего не рассказали.

— Извольте, дорогие мои. Это мое изобретение. Я собираюсь делать из него деньги. Готовы вы рассказать об этом в газетах?

— Выкладывайте скорее, док, если хотите попасть в утренний выпуск. Что вы используете? Хрустальный шар?

— Не совсем. Хотите посмотреть на мой аппарат?

— Естественно. Где он у вас?

Пинеро повел репортеров в соседнюю комнату.

— Вот он, ребята.

Они увидели громоздкий аппарат, чем-то похожий на медицинскую рентгеновскую установку. Было видно, что аппарат работал на электричестве, на нем было несколько приборов со знакомыми символами, хотя нельзя было понять, зачем они здесь.

— Как он действует, док?

Пинеро сморщил губы в презрительной усмешке и немного помешкал.

— Вам всем, наверное, знаком трюизм, что жизнь имеет электрическую природу. Это не совсем верно, однако, это поможет вам понять мою идею. Часто говорят, что время — это четвертое измерение. Возможно, это так и есть, а возможно и нет. Об этом так много говорили, что фраза потеряла смысл и стала языковым штампом, которым пользуются одни болваны. Но я хочу показать вам это воочию.

Он подошел к одному из журналистов.

— Возьмем, к примеру, вас. Ваше имя, если я не ошибаюсь, Роджерс? Так вот, Роджерс, вы, как пространственно-временное явление, обладаете четырьмя измерениями. В вас футов шесть роста, дюймов двадцать в ширину и в толщину не более десяти дюймов. Во времени вы тоже обладаете протяженностью где-то с 1916 года. За это время вы прошли по оси времени до того момента, который мы называем Настоящим. На одном конце оси — младенец, пахнущий кислым молоком и пачкающий пеленки, на другом конце — старик, которому где-то около восьмидесяти лет. Представим это пространственно-временное явление, то есть Роджерса, как некую форму в виде человека, которая протянулась сквозь годы и находится одним концом в материнской утробе, а другим — в могиле. Сейчас она проползает мимо нас и, разрезая ее поперек, мы воспринимаем одно отдельное тело. Но это неверно. Это лишь физическая протяженность нашего червя, протянувшегося сквозь годы. Физически — эта протяженность представляет собой целое поколение, нечто вроде того, как виноградная лоза выбрасывает усы — эта форма порождает другие. Мы впадаем в ошибку, если будем рассматривать эту лозу как нечто отдельное и индивидуальное.

Он замолчал и посмотрел на окружающих. Один из газетчиков недоверчиво спросил:

— Все это великолепно, Пинеро, но все же, как вы это докажете?

Пинеро наградил его улыбкой.

— Терпение, мой друг. Помните, я говорил вам, что жизнь — это электричество. Теперь представим нашу червеобразную форму как проводник. Возможно, вы слышали, что связисты с помощью своих приборов могут точно указать место обрыва трансатлантического кабеля, не вытаскивая его на берег. То же делаю и я с нашим червяком. С помощью моего прибора я могу сказать, когда произойдет обрыв, когда наступит смерть. Или, если вам угодно, я могу произвести обратные измерения и назвать дату вашего рождения. Это убедительнее: уж ее-то вы знаете.

— Вот вы и попались, док, — усмехнулся газетчик. — Если все, что вы говорили о черве и лозе, верно, то вы не сможете назвать день рождения. Связь поколений — это цепь рождений. Ваш проводник достигает самого отдаленного предка.

Пинеро просиял.

— Остроумно, друг мой, но ведь это лишь аналогия, отдаленная и неточная. В самом деле, с помощью таких измерений нельзя узнать длину проводника. Лучше представьте себе длинный коридор. Его протяженность мы можем измерить с помощью эха. Каждое рождение — колено коридора. Стена отразит эхо, а я его обнаружу. Я могу ошибиться только в одном случае — если женщина носит ребенка. Трудно разделить ее линию жизни и линию жизни эмбриона.

— Мы надеемся увидеть доказательства.

— Ну конечно, друг мой. Хотите попробовать?

— Доигрался, Люк? Теперь или решайся, или заткнись.

— Хорошо. Что я должен делать?

— Напишите на листке бумаги дату вашего рождения и отдайте его вашим коллегам.

Люк так и сделал.

— Ну а теперь?

— Снимите верхнюю одежду и садитесь сюда. Теперь скажите мне, похудели вы в последнее время или пополнели? Ни то, ни другое? А сколько вы весили при рождении? Десять фунтов? Чудесный вес. Этакий крепкий мальчуган,

— Зачем вам вся эта чепуха?

— Чтобы ловчее отпрепарировать нашего червя, милый Люк. Не угодно ли вам теперь сесть вот сюда? Положите вот этот электрод под язык. Не бойтесь, это безопасно: напряжение не больше милливольта.

Доктор отошел от Люка и скрылся за аппаратом, потом опустил себе на голову колпак и потрогал приборы. Ожили циферблаты, машина загудела. Потом гудение прекратилось и доктор вынырнул из-под колпака.

— Что-то около февраля двенадцатого года. У кого листок с датой?

Листок достали, развернули и прочли:

— 22 февраля 1912 года.

Все умолкли. Наконец, кто-то из журналистов спросил:

— Док, можно я еще выпью?

Напряжение спало и все разом заговорили.

— Попробуйте на мне, док.

— Лучше на мне, док. Мне это нужно знать. Я сирота.

— Пропустите нас всех через эту машину, док!

Улыбаясь, он выполнил все их просьбы, то ныряя под колпак, словно суслик в нору, то вылезая из-под него. Ответы неизменно совпадали с записями на листках.

— Послушайте, Пинеро. а как насчет предсказывания смерти?

— Сколько угодно. Кто желает попробовать?

Никто не отозвался. Потом вперед вытолкнули Люка.

— Иди, иди, смельчак. Сам напросился.

Люк позволил усадить себя в кресло машины. Пинеро сделал несколько переключений и нырнул под колпак. Когда гудение прекратилось, он вылез оттуда потирая руки.

— Ну вот и все, ребята. Хватит вам на колонку?

— Эй, а как же предсказывание? Когда Люк загнется?

Люк посмотрел на доктора.

— Да, в самом деле. Что вы скажете?

Пинеро поморщился.

— Господа, я удивлю вас, но за эти сведения нужно платить. Кроме того, есть профессиональная тайна. Я не могу сообщить эти сведения никому, кроме самого клиента.

— Я не возражаю. Расскажите им.

— Простите, но я вынужден отказаться. Я обещал вам показать как это делается, а об результатах разговора не было.

Люк бросил окурок на пол и затоптал его.

— Это обман, ребята. Ему ничего не стоило узнать даты рождения всех репортеров в нашем городе. Вы передергиваете, Пинеро.

Пинеро посмотрел на него с сожалением.

— Вы женаты, друг мой?

— Нет.

— У вас есть наследники? Или близкие родственники?

— Нет. А что, вы собираетесь усыновить меня?

Пинеро печально покачал головой.

— Простите меня, дорогой Люк, но дело в том, что до завтра вы не доживете.

“ЗАСЕДАНИЕ АКАДЕМИИ ЗАКОНЧИЛОСЬ СКАНДАЛОМ.”

“УЧЕНЫЕ ОТВЕРГЛИ ПРОРОКА.”

“СМЕРТЬ ПРИДЕТ ВОВРЕМЯ.”

“ДОК НАЗОВЕТ ВАМ УРОЧНЫЙ ЧАС.”

“ШАРЛАТАНСТВО — УТВЕРЖДАЮТ ЯЙЦЕГОЛОВЫЕ.”

“…через двадцать минут после странного пророчества доктора Пинеро, репортер Тимонс, направляющийся в редакцию “Дейли геральд”, где он работал, был убит на Бродвее сорвавшейся вывеской”.

“Доктор Пинеро отказался от комментариев, однако подтвердил факт предсказывания смерти, сделанного с помощью так называемого баровитометра. Начальник местной полиции…”

“ВАС ЗАБОТИТ БУДУЩЕЕ????????”

ОБРАТИТЕСЬ К ДОКТОРУ ХЬЮГО ПИНЕРО, БИОКОНСУЛЬТАНТУ. ОН ПОМОЖЕТ ВАМ СПЛАНИРОВАТЬ БУДУЩЕЕ С ПОМОЩЬЮ НЕПОГРЕШИМЫХ НАУЧНЫХ МЕТОДОВ.

НИКАКОГО ШАРЛАТАНСТВА!

НИКАКОГО СПИРИТИЗМА!

10 000 ДОЛЛАРОВ В СЛУЧАЕ ОШИБОЧНОГО ПРЕДСКАЗАНИЯ! С ЗАЯВКАМИ И ВОПРОСАМИ ОБРАЩАЙТЕСЬ В

“ПЕСКИ ВЕКОВ, ИНКОРПОРЕЙТИД”

Мажестик Билдинг, комната 700.

ДОГОВОР

Я, Джон Кэбот Уинтроп-третий из фирмы “Уинтроп, Уинтроп, Дитлен и Уинтроп”, адвокат, подтверждаю, что Хьюго Пинеро передал мне десять тысяч долларов в денежных знаках, имеющих законное хождение на территории Соединенных Штатов, с тем, чтобы я поместил их в банк по моему выбору на следующих усло-виях.

Данная сумма целиком и полностью выплачивается первому из клиентов Хьюго Пинеро или “Пески Веков. Инк.”, кто переживет предсказанный срок или каким-либо другим образом докажет несостоятельность предсказания. Кроме того, я подтверждаю, что согласуясь с полученными инструкциями, положил указанную сумму на счет местного отделения Первого Национального Банка.

Заверено подписью и печатью.

Джон Кэбот Уинтроп-третий.

Заверено моей подписью и печатью апреля, второго дня, 1951 года. Альберт М. Свенсон. Государственный нотариус графства и штата. Полномочия действительны до 17 июня 1951 года.

“Добрый вечер, господа радиослушатели и радиослушательницы. Внимание! Хьюго Пинеро, Чудодей из Ниоткуда, сделал сегодня свое тысячное пророчество. Пока никому не удалось получить десятитысячную неустойку. Тринадцать его клиентов умерли точно в предсказанное время. Правда, новости Пророка Пинеро не из приятных. Ваш покорный слуга, например, не хотел бы…”

Бесцветный баритон судьи нарушил царившую в зале тишину.

— Мистер Вимс, вернитесь, пожалуйста, к существу дела. Ваше заявление будет рассмотрено судом в свое время. С другой стороны, доктор Пинеро просит запретить вашему клиенту препятствовать легальному бизнесу доктора. Если вы обратитесь в суд, будьте любезны оставить в стороне риторику и объяснить прямо, почему я должен отклонить просьбу доктора Пинеро.

Мистер Вимс дернул подбородком, ослабил галстук и начал:

— С позволения уважаемого суда, я представляю здесь общество…

— Один момент. Мне казалось, что вы представляете здесь Объединенные Компании страхования жизни.

— Да, ваша честь, формально это так, но в широком смысле я представляю всех страховщиков и поверенных, равно как и прочих финансистов. Я представляю здесь держателей акций и полисов, которые составляют большинство населения. Кроме того, я не ошибусь, если скажу, что представляю здесь весь народ, неорганизованный и совершенно беззащитный.

— Мне думается, что народ здесь представляю я, — сухо заметил судья. — Должен просить вас выступать только от имени своего клиента. Однако продолжайте, излагайте ваши тезисы.

Старый адвокат сглотнул слюну и начал:

— Ваша честь, мы настаиваем на запрещении бизнеса Пинеро по двум причинам, каждая из которых достаточно основательна. Во-первых, этот человек занимается предсказанием, что противоречит как законам, так и общественным установлениям. Он — обычная гадалка, бродячий шарлатан, спекулирующий на доверчивости публики. Но он умнее обычных джипси,[43] фокусников, астрологов и столовращателей, и тем самым, гораздо опаснее их. Он пользуется наукообразными методами, пытаясь придать своей магии благородный вид. Здесь присутствует один из ведущих представителей Академии Наук, знающий, насколько абсурдны утверждения этого человека. Во-вторых, даже если его предсказания и правдивы, несмотря на абсурдность аргументации, — тут мистер Вимс выдавил улыбку, — мы утверждаем, что его деятельность противоречит общественным интересам вообще и незаконно вторгается в сферу интересов моего клиента в частности.

С места поднялся доктор Пинеро.

— Ваша честь, можно мне сказать несколько слов?

— Что вы хотите сказать?

— Мне кажется, что я, предприняв краткий анализ, могу прояснить для вас ситуацию.

— Ваша честь, — вмешался Вимс. — Это противоречит процедуре.

— Терпение, мистер Вимс. Суд охраняет ваши интересы. Мне кажется, что чем больше света прольется на это дело, тем лучше будет для всех. Если доктор Пинеро будет краток, я разрешаю ему выступить. Начинайте, доктор Пинеро.

— Благодарю, ваша честь. Итак, отвечая на первый тезис мистера Вимса, я готов признать, что…

— Минутку, доктор. Вы хотите сами выступить в свою защиту? Сможете ли вы сами защищать свои интересы?

— Я попытаюсь, ваша честь. Мои друзья на скамье напротив могут подтвердить, что я гожусь для этого.

— Хорошо, можете продолжать.

— Итак, я признаю, что в результате моих действий многие расторгли договоры страхования жизни, но возражаю против утверждения, что мои действия приносят какой-либо вред. Правда, они подрывают престиж Объединенных Компаний страхования жизни, но это лишь естественное следствие моего открытия. Отныне их полисы устарели так же, как лук и стрелы. Если руководствоваться их логикой, то следовало бы запретить открытия Эдисона и производство электрических ламп, чтобы не наносить вреда производителям керосиновых. Я готов признать и то, что основным моим занятием является предсказание времени смерти, но отрицаю, что при этом используется магия: черная, белая или радужная. Если предсказания, совершаемые с помощью научных методов, противозаконны, то, в первую очередь, надо призвать к ответственности статистиков Объединенной Компании, которые рассчитывают ежегодный процент смертей в той или иной группе страхователей. Я предсказываю смерть в розницу, а Объединенная Компания — оптом. Если их действия законны, то почему противозаконны мои? Я допускаю, что трудно рассудить, прав я или нет, но при этом утверждаю, что все эти так называемые эксперты из Академии Наук заранее уверены в моей неправоте, хотя абсолютно ничего не знают о моем методе, и посему не могут вынести верное мнение о нем…

— Минутку, доктор. Правда ли, мистер Вимс, что ваши эксперты не знакомы с теорией и практикой доктора Пинеро?

Мистер Вимс забеспокоился, забарабанил пальцами по столу, потом спросил:

— Могу я просить высокий суд предоставить мне несколько минут?

— Конечно.

Мистер Вимс быстро, шепотом проконсультировался со своими присными и повернулся к судье:

— Мы хотим внести предложение, ваша честь. Пусть доктор Пинеро изложит свой метод, а потом эти выдающиеся ученые уведомят высокий суд, насколько он основателен.

Судья вопросительно глянул на Пинеро. Тот отпарировал:

— Я никогда на это не соглашусь. Основателен мой метод или нет, но отдавать это открытие в руки дураков и знахарей опасно, — он простер руку к первому ряду кресел, где сидели ученые, сделал паузу и язвительно улыбнулся, — как я уже говорил однажды этим господам. Кроме того, нет необходимости излагать мой метод, чтобы доказать его основательность. Разве обязательно знать биологию, чтобы видеть, как курица несет яйца? Разве обязательно разбирать мой аппарат для удовлетворения тщеславия этих господ, чтобы убедить их в его работоспособности? В науке существуют два пути — собственно научный и схоластический. Первый базируется на эксперименте, второй — на утверждениях авторитетов и слепом эпигонстве. Научный метод превыше всего на свете ставит экспериментальное доказательство, а теория для него — только объяснение экспериментальных данных. Академический подход напротив, абстрагируется от фактов, авторитеты для него — все. Его последователям подавай теорию, основанную на утверждениях этих авторитетов. Сторонники этого подхода, словно устрицы, цепляются за отжившие теории, они всегда препятствовали всему новому в науке. Я готов доказать мою правоту и, как Галилей в подобных обстоятельствах, утверждаю: “И все-таки она вертится!”

Однако я уже предлагал этим господам доказательства, но они их отвергли. Сейчас я повторяю свое предложение. Позвольте мне предсказать продолжительность жизни всех членов Академии Наук. Пусть они выберут комиссию для проверки моих предсказаний. Для каждого испытуемого мы заготовим два конверта. На одном я снаружи напишу имя испытуемого, а внутри — дату его смерти. На другом конверте я напишу то же самое, только наоборот: дату — снаружи, имя — внутри. Пусть комиссия положит эти конверты в банковский сейф. Когда мы берем такую большую группу людей, смерть, если верить статистикам Объединенной Компании, не заставит себя ждать дольше двух недель. Тогда комиссия соберется, вскроет соответствующие конверты и установит, лжец Пинеро или нет, — он умолк, выпятил грудь и глянул на вспотевших ученых. — Ну?

Судья поднял брови и повернулся к мистеру Вимсу.

— Вы согласны?

— Ваша честь, у нас есть лучшее предложение…

Судья прервал его.

— Если вы не согласитесь на этот эксперимент, я вам прикажу произвести его или, еще лучше, немедленно вынесу приговор в пользу доктора Пинеро.

Вимс стушевался и, глянув на своих ученых свидетелей, ответил:

— Мы согласны, ваша честь.

— Вот и отлично. Детали обсудите между собой, а пока у меня нет оснований запрещать доктору Пинеро заниматься его бизнесом. Окончательное решение дела откладывается до получения доказательств. В завершение я хочу дать совет мистеру Вимсу и клиенту, которого он представляет. Среди определенной части населения нашей страны бытует мнение, что если кто-то из чего-то извлекает выгоду в течение ряда лет, то и правительство, и суды должны заботиться о том, чтобы он мог заниматься этим и в будущем, даже если изменившиеся обстоятельства поставят его занятия в противоречие с общественными интересами. Эта странная доктрина не находит себе поддержки ни в законах, ни в обычаях. Никто, будь то человек или корпорация, не имеет права обращаться в суд с требованием остановить часы истории или заставить время идти вспять ради их личных интересов. У меня все.

Бидуэлл громко фыркнул.

— Если вы не придумаете ничего более путного, Вимс, Компании придется подыскать себе нового адвоката. Прошло десять недель с тех пор, как вы провалили дело, и все это время проклятый сукин сын гребет из-под нас денежки. Если так пойдет и дальше, все страховые компании разорятся. Хоскинс, сколько мы уже потеряли?

— Трудно сказать, мистер Бидуэлл, но с каждым днем теряем все больше. На этой неделе мы оплатили тринадцать больших полисов. Все они были выписаны после того, как Пинеро начал свой бизнес.

Один из присутствующих, худощавый коротышка, заметил:

— Мы даже не можем блокироваться с другими компаниями, пока у нас нет уверенности, что они не слышали о Пинеро. Мистер Бидуэлл, намерены вы ждать, пока ученые раздолбают его?

— Вы великий оптимист, Олдри, — фыркнул Бидуэлл. — Они его не раздолбают. Этот ублюдок не врет. Здесь идет борьба не на жизнь, а на смерть, и если мы будем ждать, то погибнем.

Он сунул сигару в пепельницу и с остервенением размял ее.

— Выметайтесь все отсюда. И вы тоже, Олдри. Я буду действовать сам. Другие компании пусть ждут, но Объединенные ждать не будут.

Вимс нервно облизнулся.

— Может быть, вам понадобится моя консультация, мистер Бидуэлл?

Бидуэлл рявкнул и все исчезли. Он подождал, пока закроется дверь, потом нажал на клавиш селектора.

— Пригласите его сюда.

Открылась другая дверь и на пороге появился элегантно одетый мужчина. Маленькие темные глазки обежали комнату, он вошел и направился к Бидуэллу. Ровным, ничего не выражающим голосом он поздоровался. Его лицо было неподвижно, только глаза бегали.

— Вы хотели говорить со мной?

— Да.

— Что вы предлагаете?

— Садитесь. Обсудим.

Пинеро встретил молодую пару на пороге кабинета.

— Входите, входите, дорогие мои. Садитесь. Чувствуйте себя как дома. Что вам угодно от Пинеро? Обычно, такие молодые люди не думают о смертном часе.

Молодой человек замялся.

— Ну… видите ли, доктор Пинеро, я — Эд Хартли, а это — моя жена Бетти. Мы хотим… значит, Бетти ждет ребенка, ну и…

Пинеро одарил их лучезарной улыбкой.

— Понимаю. Вы хотите узнать, сколько вам осталось жить, чтобы наилучшим образом обеспечить младенца. Похвальная предусмотрительность. Вы хотите испытаться один или ваша жена тоже?

— Оба, — ответила Бетти.

Пинеро улыбнулся ей.

— Пусть будет так. Я согласен. В вашем положении трудно назвать точную дату, но я постараюсь дать вам самые полные сведения. Я точно скажу, когда родится ребенок. А теперь идемте в мою лабораторию, дорогие мои, и приступим к делу.

Он записал их имена и подвел к аппарату.

— Сначала миссис Хартли. Будьте добры, зайдите за эту ширму и снимите верхнюю одежду. Не надо меня стесняться, я старый человек и к тому же врач.

Он отвернулся, чтобы наладить аппарат. Эд кивнул жене и она скользнула за ширму. Вскоре Бетти появилась, прикрытая только двумя шелковыми лоскутками. Пинеро поднял глаза, отметив про себя свежесть ее юного тела и трогательную застенчивость.

— Вот так, дорогая моя. Теперь надо взвеситься. А сейчас садитесь сюда и положите под язык этот электрод. Нет, Эд, не надо держать ее за руку, а то ничего не получится. Это займет меньше минуты и совершенно безопасно.

Он нырнул под колпак машины и циферблаты ожили. Вскоре он вылез из-под колпака, очень недовольный.

— Эд, вы все-таки держите ее?

— Нет, доктор.

Пинеро снова исчез, но на этот раз задержался дольше. Потом велел девушке встать и одеться.

— Эд, приготовьтесь вы.

— Что там у Бетти, доктор?

— Возникли кое-какие затруднения, поэтому сначала испытаем вас.

На этот раз он вылез из-под колпака совершенно расстроенный. Чтобы Эд этого не заметил, он хлопнул молодого человека по плечу и заставил себя улыбнуться.

— Ничего страшного, мой мальчик. Маленькая неполадка в аппарате. К сожалению, я не могу сегодня дать вам совет. Машину нужно подремонтировать. Сможете вы зайти завтра?

— Наверное, да. Жаль вашу машину. Надеюсь, ничего серьезного?

— Пустяки, я уверен. Завтра за те же деньги я вам отвечу.

— Спасибо, доктор, вы так добры.

— Но, Эд, завтра у меня встреча с Эллен.

Пинеро повернулся к ней.

— Подарите мне несколько минут, юная леди. Я уже старик и мне так редко удается бывать в компании молодых людей. Ну пожалуйста!

Он вежливо провел их в свой кабинет и усадил на стулья. Потом велел принести лимонад и кексы, предложил им сигареты, а сам закурил сигару.

Минут через сорок Эд, наконец, заметил, что Бетти чем-то озабочена и делает ему знаки. Доктор Пинеро тем временем рассказывал о приключениях в Пьерра дель Фуэго, когда он был молод. Когда доктор прервался, чтобы раскурить сигару, они поднялись.

— Нам пора идти, доктор. Простите, но если можно, мы дослушаем вашу историю завтра.

— Завтра? А почему не сегодня?

— Но ведь и у вас сегодня нет времени. Ваша секретарша звонила уже пять раз.

— Ну задержитесь хоть на несколько минут.

— Я правда не могу, доктор. У меня назначена встреча и меня уже ждут.

— И ее нельзя отменить?

— Боюсь, что нет. Идем, Эд.

Как только они ушли, доктор Пинеро подошел к окну и посмотрел вниз. Вскоре он увидел, как две маленькие фигурки вышли из здания, подошли к перекрестку, подождали у светофора и пошли через улицу. На пути их застала автомобильная сирена. Фигурки словно споткнулись, подались назад, остановились и оглянулись, потом автомобиль подмял их. Когда он остановился доктор снова увидел их, только теперь уже не было двух фигурок, просто две бесформенные кучи тряпья.

— Отмените все приемы на сегодня… Нет… Абсолютно все. Скажите, что я заболел.

Он подошел к креслу и сел. Сигара погасла, но он не стал зажигать ее, просто крутил между пальцами.

Пинеро сидел за обеденным столом, созерцая изысканный ужин. Он освободился немного раньше, с особой заботой заказал блюда и теперь был намерен насладиться ими в полной мере.

Он посмаковал рюмочку “Альпийской фиалки”, проглотил обжигающую жидкость. Тягучий ароматный ликер напомнил ему маленькие горные цветы. Блюда тоже были превосходны, но ликер — лучше всего.

Его блаженство было прервано шумом за дверью. Послышались протестующие возгласы горничной, ее перебил низкий грубый голос. Голоса все приближались и дверь в столовую начала открываться.

— О мадонна! Туда нельзя! Хозяин ужинает!

— Ничего, Анджела, я приму этого господина. Входите, — он обернулся к угрюмому типу, что возник на пороге. — У вас ко мне дело?

— Это уж точно! Всем порядочным людям ваша хреновина поперек горла встала.

— Ну и что из этого?

Грубиян не ответил. Из-за его спины появился невысокий, элегантный человек и направился к Пинеро.

— Мы можем начать, — председатель комиссии повернул ключ и открыл сейф. — Венцель, не поможете ли вы мне отыскать сегодняшний конверт?

Он потер руки.

— Доктор Байард, вас к телефону.

— Хорошо. Переключите, пожалуйста, на параллельный аппарат, — он взял трубку.

— Алло… Да, говорите… Что? Нет, мы ничего об этом не слыхали… Вы сказали — машина разрушена?.. Мертв!.. Только что?.. Нет! Никаких комментариев… Абсолютно никаких… Позвоните мне попозже… — он положил трубку.

— Что случилось?

— Кто умер?

Байард поднял руку.

— Пожалуйста, потише, господа. Несколько минут назад у себя в доме был убит Пинеро.

— Убит?

— Это еще не все. Примерно в то же время какие-то неизвестные вандалы ворвались в его лабораторию и разрушили аппарат.

— Все молчали, глядя друг на друга, но никто не решался заговорить.

Наконец, кто-то сказал:

— Вскройте его.

— Что вскрыть?

— Конверт Пинеро. Он здесь, я его видел.

Байард нашел конверт и медленно вскрыл. Потом он развернул небольшой листок и просмотрел его.

— Ну? Не тяните же!

— Сегодня, в час тридцать пополудни. Все молчали.

Наконец, один из них нарушил общее оцепенение, встал и подошел к сейфу. Байард задержал его.

— Что вы хотите сделать?

— Прочесть мое предсказание. Оно ведь здесь. Все мы здесь.

— Да, да, мы все здесь. Пожалуйста.

Байард положил обе руки на сейф, поднял глаза и молча посмотрел на него. Потом облизнул губы. Уголок его рта дернулся руки дрожали. Молчание затягивалось. Наконец тот упал в кресло.

— Вы, безусловно, правы.

— Принесите мне мусорную корзину, — Байард говорил хриплым, странным, но твердым голосом.

Принесли корзину. Байард вывалил конверты на пол, а корзину поставил на стол. Подняв несколько конвертов, он бросил их в жестяную корзину и поджег. Затем стал брать горстью, рвать надвое и бросать в огонь. От дыма у него заслезились глаза, он закашлялся. Кто-то бросился открывать окно. Байард взял корзину, вышвырнул ее в окно, повернулся к остальным и сказал:

— Кажется, я испортил стол.

ДА БУДЕТ СВЕТ

Арчибальд Дуглас, доктор математических наук, доктор естественных наук, бакалавр философии раздраженно перечитал телеграмму:

“ПРИЕДУ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ТЧК ВСТРЕЧА ПОВОДУ

ХОЛОДНОГО СВЕТА ВАШЕЙ ЛАБОРАТОРИИ”.

Др. М.Л.МАРТИН.

Он, видите ли, приедет, он, видите ли, намерен. Что он думает, это лаборатория или отель? Или думает, что ему делать нечего, кроме того, чтобы встречаться с каждым, у кого хватит денег на телеграмму? Или что доктор Дуглас устремится в аэропорт встречать его? Очень хорошо, пусть приезжает. Дуглас не собирается встречаться с ним.

Однако природное любопытство заставило его взять с полки том “КТО ЕСТЬ КТО. НАУКА.” и найти статью о докторе Мартине. Вот что там было: Мартин М.Л., биохимик и эколог, профессор философии и так далее. Званий хватило бы на несколько докторов. Гммм… директор Гуггенхеймовского института защиты фауны Ориноко, автор труда “Случаи симбиоза у долгоносиков” и других книг… и далее три дюйма петита… Старикашка имел определенный вес в науке, и притом немалый.

Немного погодя, доктор Дуглас прихорашивался перед зеркалом в ванной комнате. Он снял грязную рабочую спецовку, достал из нагрудного кармана расческу и заботливо расчесал блестящую черную шевелюру. Затем надел пиджак, сшитый у хорошего портного и модную шляпу, потрогал бледный шрам, пересекавший загорелую Щеку. “Недурственно, — подумал он, — если не считать шрама”. Если не считать еще и сломанного носа, то он и в самом деле выглядел о’кэй.

В ресторане, где он обычно обедал, народу было немного — спектакли в театрах еще не кончились. Дуглас любил этот ресторанчик за хорошую кухню и приличный оркестр. Приканчивая десерт он заметил молодую женщину, которая прошла мимо его столика и села за соседний. Он обшарил ее с ног до головы взглядом знатока. Прелестна! Фигура, как у звезды стриптиза, копна золотистых волос, приятное лицо и огромные ласковые голубые глаза. Выглядит неприступно, но попытаться стоит.

Он решил пригласить ее выпить. Если все пойдет хорошо, доктор Мартин может катиться ко всем чертям. Он написал несколько слов на обороте меню и подозвал официанта.

— Кто она, Лео? Девушка по вызову?

— Нет, месье, я раньше ее не видел.

Дуглас расслабился и стал ждать результата. Он знал, что выглядит привлекательно и был заранее уверен в ответе. Девушка прочитала его записку и посмотрела на него с легкой улыбкой. Он улыбнулся в ответ, сопровождая улыбку вопрошающим взглядом. Она взяла у официанта карандаш и написала что-то на том же меню. Лео тут же принес ответ Дугласу.

“Простите, — прочел он, — но я сегодня занята. Спасибо за приглашение”.

Дуглас расплатился по счету и вернулся в лабораторию.

Лаборатория располагалась на верхнем этаже фабрики, которой владел его отец. Он оставил наружную дверь открытой и опустил лифт, чтобы доктор Мартин поднялся к нему без затруднений, потом занялся поисками источника раздражающего шума в лабораторной центрифуге. Ровно в десять он услышал, что лифт поднимается, и поспешил навстречу посетителю.

Перед ним стояла та самая загорелая девушка, которую он пытался подцепить в ресторане.

— Какого черта вам здесь нужно? — взорвался он. — Вы что, решили меня преследовать?

— У меня встреча с доктором Дугласом, — холодно сказала она. — Пожалуйста, скажите ему, что я уже здесь.

— Черта с два. Что вы затеяли?

Она хорошо владела собой, но было видно, чего это ей стоит.

— Я полагаю, что доктору Дугласу лучше судить об этом. Сначала передайте ему, что я здесь.

— Он перед вами. Я — доктор Дуглас.

— Вы?! Не может быть. Вы больше походите на… на гангстера.

— И тем не менее, это я. А теперь шутки в сторону, сестричка, и расскажи мне, что это за рэкет. Как тебя зовут?

— Я — доктор М.Л.Мартин.

Дуглас остолбенел, но быстро справился с собой и решил продать игру.

— Кроме шуток? И ты не обманываешь меня, деревенщину? Заходите, док, окажите честь.

Она вошла следом за ним настороженная и готовая к любым неожиданностям, села на стул и снова обратилась к нему:

— Вы в самом деле доктор Дуглас?

— Во плоти, и могу это доказать. А как насчет вас? Я продолжаю подозревать, что вы пришли шантажировать меня.

— Вам что, показать документы?

— Вы могли убить доктора Мартина в лифте и сбросить тело старикашки в шахту.

Она вспыхнула, схватила сумочку и перчатки и встала.

— Я проделала полторы тысячи миль, чтобы встретиться с вами. Извините за беспокойство. До свидания, доктор Дуглас.

— О, не принимайте это всерьез, — спохватился Дуглас. — Я ждал вас. Просто меня удивило, что достопочтенный доктор Мартин так похожа на Бетти Грейбл.[44] Садитесь вот здесь, — он вежливо, но настойчиво отобрал у нее перчатки, — и скажите, что вы предпочитаете из выпивки.

Она продолжала сердиться, однако природная доброта победила.

— Ладно, черт с вами, — сказала она, расслабляясь.

— Вот и хорошо. Что же вы будете пить? Скотч или бурбон?

— Бурбон. И поменьше содовой.

После виски и сигарет исчезли последние остатки напряженности.

— Скажите, — начал он, — чему я обязан вашим визитом? Ведь в биологии я ни черта не смыслю.

Она выпустила колечко дыма и проткнула его крашеным ноготком.

— Вы помните вашу статью в апрельском номере “Физикаль ревью”? Насчет холодного света и способов его получения?

Он кивнул.

— “Электролюминесценция или хемолюминесценция”. Но что там интересного для биолога?

— Но ведь и я работаю над тем же.

— С какого конца?

— Я пытаюсь выяснить механизм свечения насекомых. В Южной Америке я видела особенно ярких светляков и это заставило меня задуматься.

— Гммм… не лишено смысла. И чего же вы достигли?

— Немногого. Вы, возможно, знаете, что светляки — невероятно эффективный источник света — до девяносто шести процентов отдачи. А теперь скажите, какова отдача средней лампочки с вольфрамовой нитью?

— В лучшем случае — не более двух процентов.

— Верно. А глупый маленький жучок отдает в пятьдесят раз больше и не перегорает. Мы так не можем, а?

— Не можем, — согласился он. — Но продолжайте о жуках.

— У светляков в брюшке есть активное органическое соединение — очень сложное — которое называется люциферин. Когда оно окисляется в присутствии катализатора, люцифер’азы, вся энергия окисления превращается в свет — и никакого тепла. Отнимите от получившегося продукта один атом водорода — и вещество снова готово светить. Мне удалось повторить этот процесс в лабораторных условиях.

— Черт меня побери! Поздравляю! Тогда у вас нет нужды во мне и я могу прикрывать свою лавочку.

— Не так быстро. Этот процесс нерентабелен, предстоит еще работать и работать. Например, я никак не могу получить достаточно яркий свет, поэтому приехала к вам, чтобы посмотреть, не сможем ли мы, обменявшись информацией и соединив наши усилия, добиться лучших результатов.

Три недели спустя, в четыре часа утра доктор М.Л.Мартин — для друзей просто Мери Лу — жарила яичницу на бунзеновской горелке. Поверх шортов и свитера на ней был длинный резиновый фартук. Золотистые волосы были распущены по плечам. Вкупе со стройными ногами она выглядела картинкой, сошедшей с обложки журнала по домоводству.

Она повернулась к креслу, в котором бесформенной кучей тряпья валялся измотанный Дуглас.

— Послушай, Арчи, похоже, кофейник прогорел. Что, если я приготовлю кофе в дистилляторе?

— Но ведь ты держишь в нем змеиный яд.

— Ну и что? Я сполосну его.

— Боже мой, женщина! Ты что, угробить меня хочешь? А заодно и себя?

— Фи! Змеиный яд не причинит тебе никакого вреда, даже если ты выпьешь его. Разумеется, если ты не допился до язвы желудка. Еда готова!

Она сняла фартук, отбросила его в сторону и села, скрестив ноги. Он автоматически взглянул на них.

— Мери Лу, ты непристойна. Почему бы тебе не надевать во время работы что-нибудь подлиннее? Ты возбуждаешь во мне романтические чувства.

— Чепуха. У тебя их нет. Однако вернемся к делам. Где мы с тобой остановились?

— По-моему, в тупике. Все наши попытки провалились, — ответил он, запустив ладони в волосы.

— Наши усилия были направлены только на видимую часть волнового спектра.

— А теперь мы занимаемся звуками, о ясноглазая.

— Оставь свой сарказм. Вернемся к обычной электрической лампочке. Волосок раскаляется добела, где-то около двух проценте энергии превращается в свет, остальное же — в инфракрасное излучение и ультрафиолет.

— Прекрасно. Верно.

— Слушай внимательно, горилла. Ты, конечно, устал, но послушай мамочку. Есть несколько способов изменения длины волны. Как насчет того, чтобы попробовать способ, используемый на радио?

Он поднял голову.

— В эти дебри лучше не суйся. Если тебе и удастся возбудить резонансные колебания нужной частоты, потери энергии будут слишком велики и ни о каком свете уже и речи не будет.

— Это единственный способ управления частотой?

— Практически — да. Некоторые радиостанции — все исключительно любительские — используют разрезанные определенным образом кристаллы кварца, у которых есть природное свойство излучать собственную частоту.

— А почему бы нам не разрезать кристаллы так, чтобы они испускали волны видимой частоты спектра?

Дуглас мгновенно сел.

— Боже правый, детка! Ты, кажется, раскусила этот орешек! Он начал ходить из угла в угол, рассуждая на ходу.

— Они используют кварцевый кристалл для обычных частот и турмалин для коротких волн. Частота колебаний прямо зависит от раскроя кристалла. Есть простая формула… — он остановился и снял с полки справочник. — Гммм… вот она. Для кварца: каждый миллиметр толщины пластинки добавляет добрую сотню метров длине волны. Частота, естественно, обратно пропорциональна длине волны. У турмалина примерно то же самое, только для коротких волн. Эти кристаллы, — продолжал он читать, — обладают свойством изменять свои механические свойства в зависимости от приложенного к ним электрического воздействия и наоборот, подвергнутые Механическому воздействию, преобразуют его в электричество. Частота зависит от качества кристалла и определяется его геометрической формой. Используемые в радиостанциях кристаллы способны продуцировать одну и только одну для данного кристалла частоту. Это то самое, детка, то самое! Итак, если мы отыщем кристалл, продуцирующий частоту видимого света, то сможем превращать электрическую энергию в световую без потерь!

— Вот какой у мамы умный мальчик, — закудахтала Мери Лу. — Мамочка знает, что у него все получится, если он будет пытаться.

Меньше чем через полгода Дуглас пригласил отца посмотреть на результаты. Он провел почтенного седовласого джентльмена в свою святая святых, знаком попросил Мери Лу задернуть шторы и указал на потолок.

— Вот он, па — холодный свет — без побочных явлений.

Почтенный старец посмотрел вверх и увидел серого цвета экран размером с ломберный столик, подвешенный к потолку. Мери Лу повернула выключатель. Экран засиял, но не резким светом, а как бы перламутровым. Комната осветилась чистым, без бликов, белым светом.

Молодой ученый смотрел на отца, словно щенок, ожидающий, чтобы его погладили.

— Как тебе это нравится, па? Энергии не хватило бы и не односвечовую лампочку. Обычной лампочке потребовалось бы сто ватт, а мы обходимся двумя. Пол-ампера и четыре вольта.

Старик рассеянным взглядом посмотрел на экран.

— Чудесно, сынок, чудесно. Я очень рад, что у тебя получилось.

— Знаешь, па, из чего сделан этот экран? Обыкновенный глинозем, алюмосиликат. Его можно сделать практически из любой глины или руды, лишь бы она содержала алюминий. Можно использовать бокситы, криолиты и все, что угодно. Достаточно бульдозера, чтобы найти это сырье в любом из штатов.

— Ты все закончил? Можно патентовать?

— По-моему, да, па.

— А теперь давай пройдем в твой кабинет. Я хочу с тобой кое-что обсудить. Пригласи и юную леди.

Дуглас подчинился, хотя было видно, что его обеспокоил тревожный тон отца. Как только они уселись, он спросил:

— Что тебя тревожит, па? Я могу чем-нибудь помочь?

— Спасибо, Арчи, но боюсь, что нет. Я собираюсь просить тебя закрыть лабораторию.

Молодой человек принял это спокойно.

— Да, па?

— Ты знаешь, я всегда гордился твоими работами. С тех пор, как умерла твоя мама, моей главной задачей было, чтобы ты не ощущал недостатка ни в деньгах, ни в оборудовании для твоих экспериментов.

— Ты всегда был очень щедр, па.

— Мне было приятно это делать, но сейчас настали плохие времена. Фабрика больше не сможет субсидировать твои эксперименты и исследования. Скорее всего, и саму фабрику придется закрыть.

— Неужели дела так плохи, па? Ведь в последнем квартале было много заказов.

— Да, заказов было много, но прибыли от них мало. Помнишь, я говорил тебе однажды насчет законопроекта о предприятиях общественного пользования. Его внесли на последней сессии Законодательного собрания.

— Да, припоминаю, но мне казалось, что губернатор наложил на него вето.

— Наложил, но им удалось обойти запрет. Такого расцвета коррупции наш штат еще не видел. Лоббисты энергетических компаний купили и Сенат, и Капитолий со всеми потрохами, — голос старого джентльмена задрожал.

— Но каким образом это касается нас, па?

— Этот законопроект предусматривает плату за энергию в соответствии с кредитоспособностью потребителя. Фактически, это означает, что они могут обдирать потребителей как захотят. Я всегда был против них, но теперь они прижали меня к стенке и пытаются раздавить.

— Но боже мой, папа! Они не имеют права. Есть же законы!

— В нашем штате, сынок? — поднял белые брови отец.

— Должен же быть выход, — Дуглас вскочил и стал ходить из угла в угол. — Должен быть!

Отец покачал головой.

— Больше всего меня огорчает то, что эта энергия на самом деле принадлежит народу. Правительство отпускает достаточно дешевой энергии — хватит на всех — но эти местные пираты загребли ее под себя и пользуются, как своей собственностью.

Когда старый джентльмен ушел, Мери Лу положила руку на плечо Дугласа и посмотрела ему в глаза.

— Бедный мальчик!

Сейчас, когда отец ушел, он уже не скрывал огорчения.

— Ну и ну, Мери Лу… Мы держались хорошо. Это нужно было сделать ради отца.

— Да, я знаю.

— Я ничего не могу поделать. Эти политиканы, эти грязные бандиты купили весь штат с потрохами.

Она посмотрела на него удивленно и даже с некоторым подозрением.

— Ты тряпка, Арчи. Ты что, собираешься сдаться без боя? Он тупо смотрел на нее.

— Нет, конечно, но заранее ясно, что я проиграю. Это не моя область.

Она заметалась по комнате.

— Ты меня удивляешь. Сделал величайшее со времен изобретения динамита открытие и готов к поражению.

— Это твое открытие и твоя мысль.

— Чепуха! Кто нашел материал? Кто заставил его испускать только видимые лучи? В конце концов, тебе нет нужды выходить за пределы твоей науки. В чем загвоздка? В энергии! Они хотят лишить тебя энергии. Но ты же физик. Найди какой-нибудь другой способ получать энергию, чтобы не покупать у них.

— Что ты имеешь в виду? Атомную энергию?

— Будь практичней. Ведь ты еще не Комиссия по атомной энергии.

— Еще я могу установить на крыше ветровой генератор.

— Уже лучше, хотя и не совсем то. Ну а теперь, поработай тем, чем заканчивается сверху твой позвоночник. Я, пожалуй, приготовлю кофе. Кажется, нам предстоит еще одна бессонная ночь.

Он выпучился на нее.

— О’кэй, Гордость Нации. Я понял!

Она счастливо улыбнулась ему.

— Вот это другой разговор.

Он вскочил с кресла, прыгнул к ней, облапил ее и поцеловал. Она ослабла в его объятиях и уже готова была ответить на поцелуй, но вдруг оттолкнула его.

— Арчи, ты напоминаешь мне лозунг цирка Барнса: “Каждое действие — животное действие”.

К утру они успели смонтировать экраны друг против друга. Арчи отрегулировал зазор, доведя его до одного дюйма.

— Теперь практически весь свет от одного экрана будет падать на другой. Подай напряжение на первый экран, сексапилочка.

Она повернула выключатель и первый экран озарился светом.

— Сейчас мы увидим, на что годна наша теория.

Он достал вольтметр и подключил к полюсам экрана. Потом щелкнул тумблером — стрелка прыгнула на два вольта. Мери Лу беспокойно смотрела поверх его плеча.

— Работает! Несомненно, работает. Экраны действуют в обе стороны. Подай на них ток — получишь свет. Подай свет — получишь ток.

— А каковы потери, Арчи?

— Минутку… — он наклонился к амперметру. — Смотри-ка — около тридцати процентов. Наверное, за счет излучения по краям экрана.

— Солнце взошло, Арчи. Давай отнесем второй экран на крышу. Попробуем использовать солнечный свет.

Несколько минут спустя они уже были на крыше. Арчи установил экран так, чтобы солнечные лучи падали прямо на него, и подключил вольтметр. Он показал два вольта.

Мери Лу подпрыгнула.

— Работает!

— Обязан работать, — подтвердил Арчи. — Если свет одного экрана заставил работать другой, то уж солнечный свет — тем более. Дай амперметр. Посмотри, сколько энергии мы получили?

Амперметр показал 18,7.

Мери Лу подсчитала на логарифмической линейке.

— 18,7 ампера, 37,4 ватта или около пяти сотых лошадиной силы. Не так уж и много. Я надеялась на большее.

— Так и должно быть, детка. Мы же используем только видимое излучение солнца, а оно составляет едва пятнадцать процентов, остальное приходится на инфракрасное и ультрафиолетовое излучение. Дай-ка мне линейку. Солнце излучает около полутора лошадиных сил или 1,12 киловатта на каждый квадратный метр земной поверхности, при условии, что этот квадратный метр находится прямо под ним. Атмосфера поглощает около трети излучения даже в полдень в Сахаре. Таким образом, выходит около одной лошадиной силы на квадратный метр. Солнце только поднимается, так что мы не можем рассчитывать больше, чем на одну треть лошадиной силы. А пятнадцать процентов от этой величины и составляет пять сотых лошадиной силы. Что нам и требовалось доказать… Ты что такая грустная?

— Я надеялась, что мы сможем снять с крыши столько энергии, чтобы хватило для всей фабрики. А если для одной лошадиной силы нужно двадцать квадратных метров поверхности, то не стрит и возиться.

— Смотри веселей, детуля. Мы сделали экран, который реагирует только на видимый свет. Мы сделаем и другой, он будет использовать весь солнечный спектр, превращать все излучение в электричество. С одной этой крыши мы снимем тысячу лошадиных сил. А ведь мы можем использовать крыши складов и цехов, и тогда нам хватит энергии и днем и ночью.

Она подняла на него большие синие глаза.

— Арчи, у тебя когда-нибудь болела голова?

Через двадцать минут он уже с головой погрузился в расчеты. Мери Лу тем временем доедала то, что заменяло им завтрак.

— Куда ты спрятал бутылку, донжуан? — прервала она его размышления.

Он поднял голову и ответил:

— Неприлично маленьким девочкам пить с утра.

— Вылезай из своей канавы, приятель. Я не отказалась бы от пары пирожных из Сюзетты и, если уж нет бренди, рюмочки ликера.

— Отставить гастрономию, доктор Мартин. Я должен быть в форме. Для моей работы нужна ясная голова.

Она резко повернулась и замахнулась на него сковородой.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Арчи, ты — переучившийся неандерталец, неспособный чувствовать прелести жизни.

— Не буду спорить, блондиночка. Я вот тут придумал экран, который будет работать на всех частотах.

— Кроме шуток, Арчи?

— Кроме шуток, детка. Нечто похожее мы наблюдали в первых опытах, но тогда торопились изготовить наш экран и не обратили на это внимания. И я придумал кое-что еще.

— Мамочки мои!

— Мы можем изготовить инфракрасный экран, такой же удобный, как и световой. Усекла? Во всех приборах посторонняя теплота или высокое напряжение представляют опасность, как пожарную, так и травматическую. А мы можем спроектировать экраны, которые — тут он начал загибать пальцы, — во-первых, используют солнечную энергию на все сто процентов, во-вторых, превратят его в холодный свет, в-третьих, — в тепло, и в-четвертых, — в электричество. Мы можем соединять их параллельно и получать любое напряжение. Все это будет совершенно задаром, если не считать расходов на монтаж.

Она помолчала, прежде чем ответить.

— И все это получилось из нашей попытки получить холодный свет. Иди завтракать, Эйнштейн. Или такие низменные вещи тебя не интересуют?

Они молча поели, занятые своими мыслями, и, наконец Дуглас сказал:

— Мери Лу, ты представляешь, как это грандиозно?

— Да, я думала об этом.

— Это и в самом деле грандиозно. Энергия эта была у нас всегда, а мы ее совсем не использовали — свыше двухсот тридцати триллионов лошадиных сил в день.

— Неужели так много, Арчи?

— Я не сам придумал эту цифру, а нашел ее в “Астрономии” Ричардсона. Мы можем получать свыше двадцати тысяч лошадиных сил с крыши каждого квартала. Ты представляешь, что это значит? Даровая энергия, доступная каждому! Да, такого изобретения не было со времен паровой машины, — он вдруг замолк, заметив, что она нахмурилась. — В чем дело, детка? Разве я не прав?

Она повертела вилку между пальцами.

— Нет, Арчи, ты прав. Я тоже об этом думала. Децентрализация городов, механизация быта, доступная каждому роскошь — все это возможно, но я чувствую, что не все будет так гладко, как тебе представляется. Ты когда-нибудь слыхал о “Брэкейдж Лимитед”?[45]

— Что это такое? Ремонтная фирма?

— Да ты просто тупица! Ты что-нибудь читал, кроме учебников? Джорджа Бернарда Шоу, например? Это из вступления к его пьесе “Назад к Мафусаилу”. Там он в иронических тонах описал, как корпорации противятся изменениям, которые могут угрожать их прибылям, а ты угрожаешь всем промышленникам, сынок, и поэтому подвергаешься опасности. Как ты думаешь, что случилось с атомной энергией?

Он покачался на стуле.

— Не может быть. Ты просто устала и разочаровалась. Промышленность с радостью принимает все новое. Все крупные корпорации имеют свои институты и привлекают туда лучших ученых. Атомщиков тоже…

— Верно… А теперь представь себе, что некий юный гений сделал открытие. Он зависимый человек, его открытие принадлежит корпорации. Но оно опасно для ее доходов, и его кладут под сукно. Неужели ты в самом деле думаешь, что они пропустят твои экраны и смирятся с потерей миллиардов долларов?

Дуглас нахмурился, потом расслабился и рассмеялся.

— Это несерьезно, детка. Забудь об этом.

— Это ты так думаешь. Ты когда-нибудь слыхал о целанине? Нет, наверное. Это синтетическая ткань, напоминающая шифон, только гораздо лучше: не пачкается и стоит центов сорок за метр. Шифон же вчетверо дороже. Так вот, целанина ты нигде не купишь. Его “зарезали”. Мой брат пять лет назад купил пять метров, а потом нигде не мог его найти. Они убрали целанин из магазинов, и он был вынужден удовлетвориться старыми сортами синтетики. Они изъяли весь целанин из продажи.

А слыхал ты когда-нибудь о парне, который придумал новое горючее, лучше и дешевле бензина? Это было четыре года назад. Он подал заявку на патент и через несколько дней утонул. Я не хочу сказать, что его убили, но формула горючего пропала — это совершенно точно.

А вот еще один случай. Однажды я видела вырезку из “Лос-Анджелес Ньюс”. Человек переоборудовал серийный грузовик и на двух галлонах бензина доехал из Сан-Диего до Лос-Анджелеса. А чтобы доехать до Агуасаленте, ему было нужно всего три галлона. Через неделю компания, производящая грузовики, отыскала его и купила изобретение. Удивительно, что ему еще оставили машину и даже с измененным двигателем.

Ты никогда не видел тяжелый грузовик, проходящий на одном галлоне топлива семьдесят миль? Нет? И не увидишь, пока верховодит “Брэкейдж Лимитед”. Но все эти истории абсолютная правда, можешь посмотреть в газетах.

Все знают, что автомобили специально делаются непрочными, чтобы они быстрее изнашивались, чтобы люди чаще покупали новые. Так диктуют законы торговли. Вспомни, сколько времени потребовалось двигателю внутреннего сгорания, чтобы оттеснить паровики.

Дуглас рассмеялся в ответ.

— Не унывай, моя сладкая. У тебя просто мания преследования. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, о нас с тобой, например. Ты чудесно готовишь кофе. Как насчет того, чтобы нам оформить брачный союз?

Она ничего не ответила.

— А почему бы и нет? Я молод и вполне здоров. Может быть, даже здоровее тебя.

— Арчи, я говорила тебе когда-нибудь об одном туземном вожде, который предлагал мне остаться в Южной Америке?

— Не припомню. А что?

— Он хотел жениться на мне, даже предложил убить семнадцать остальных жен и подать их на стол во время свадебного пира.

— Но какое отношение это имеет к моему предложению?

— Может быть, я приму его. Девушка не должна отказывать, не подумав.

Арчи нервно курил, бегая по лаборатории. Мери Лу сидела на лабораторном стуле-вертушке и встревоженно глядела на него. Когда он остановился, чтобы прикурить от окурка новую сигарету, она решила вмешаться.

— Ну, мистер Умник, что у тебя сегодня?

Он закончил раскуривать сигарету, глубоко затянулся, вполголоса выругался и ответил:

— Ты была права, Кассандра. Мы влипли, как никогда. Если мы начнем качать энергию от солнца, они закоптят небо. Не буквально, конечно, но вроде этого. Когда я отказался продать патент, мне пригрозили, что отсудят его.

— Закон на нашей стороне.

— Знаю, но у них неограниченные средства, а у нас их нет. Они могут судиться несколько месяцев или даже лет, а мы — нет.

— Ну, и что же дальше? Идти у них на поводу?

— Не хочу. Они, конечно, еще раз попытаются купить меня, будут угрожать. Я бы послал их ко всем чертям, если б не отец. Уже дважды в его дом врывались неизвестные личности, а он не в том возрасте, когда плюют на это.

— Да и наша работа изрядно беспокоила его.

— Конечно. Ведь все эти неприятности начались с тех пор, как бы начали промышленное производство экранов. Раньше у него все шло гладко, он всегда ладил с рабочими, обходился с профсоюзниками, как с собственными детьми. Неудивительно, что сейчас он нервничает. Я тоже нервничаю. Кто-то все время следит за мной, куда бы я ни пошел.

Мери Лу выпустила облачко дыма.

— В последние дни — и за мной тоже.

— Черт побери! С меня хватит! Нынче же покончу с этим!

— Продашь патент?

— Нет.

Он подошел к столу, выдвинул ящик, достал пистолет тридцать восьмого калибра, сунул в карман.

Мери Лу спрыгнула со стула и подбежала к нему. Взяв его за плечи, она с беспокойством заглянула ему в глаза.

— Арчи!

— Да, детка?

— Не рискуй. Если с тобой что-нибудь случится, я с ума сойду. Он погладил ее волосы.

— Это самое лучшее из всего, что я слышал за последние недели.

Вернулся Дуглас в час дня. Мери Лу ждала его у лифта.

— Ну что?

— Пляши. Ничего не случилось, несмотря на мои воинственные намерения.

— Они тебе угрожали?

— Не совсем. Они спросили, на сколько долларов я застраховал свою жизнь?

— И что ты им ответил?

— Ничего. Я сунул руку в карман и показал им, что вооружен. Я думаю, это заставит их несколько пересмотреть свои планы. На этом наша беседа кончилась и я ушел. Какой-то тип шел за мной, как обычно, до самого дома.

— Тот же ублюдок, что и вчера?

— Он самый или его близнец. Хотя, пожалуй, у него не может быть братьев. Они, наверное, еще в колыбели померли со страху, глядя на него.

— Пожалуй. Есть будешь?

— Не здесь. Давай спустимся и пообедаем, как подобает приличным людям, в ресторане. Забудем на время о наших с тобой бедах.

В ресторане было пусто. Они почти не разговаривали. Мери Лу смотрела куда-то поверх его головы. После второй чашки кофе она тронула его за плечо.

— Арчи, знаешь ли ты, что древние китайцы советовали женщинам, подвергающимся насилию?

— Нет. А что?

— Всего одну вещь — расслабиться. Вот что нам нужно сделать.

— Говори по-английски.

— Я тебе переведу. Почему они на нас нападают?

— Мы не делаем того, что хотят они.

— Не только. Они хотят изолировать нас, чтобы о нас никто не узнал. Они хотят купить тебя или запугать, чтобы ты прекратил работу над изобретением. Если не получится, они попробуют что-нибудь пожестче. Сейчас ты для них опасен, и опасность твоя в том, что у тебя есть секрет. А что, если этот секрет перестанет быть секретом? Если каждый будет знать твою тайну?

— Тогда им придется весьма и весьма плохо.

— Да, но что они смогут сделать? Ничего. Эти удавы — практичный народ. Они не потратят на твою осаду ни гроша, если это не принесет им прибыли.

— И что ты предлагаешь?

— Огласить наш секрет. Рассказать о нем всему миру. Пусть наши экраны делают все, кто захочет. Процесс так прост, что его можно воспроизвести в любой лаборатории, только объясни им — как это сделать. Можно назвать, по меньшей мере, тысячу фабрик, которые уже сейчас, с имеющимся оборудованием, смогут серийно производить наши экраны.

— Боже мой, Мери Лу! Тогда мы не получим ни гроша!

— А что ты теряешь? Держа в секрете наше изобретение, мы теряем еще больше. Ты получишь патент, кое-какой гонорар и будешь обдирать производителей, скажем, десять центов с квадратного метра. Понадобятся миллионы квадратных метров. В первый же год ты получишь сотни тысяч долларов, а дальше — больше. Ты сможешь оборудовать лучшую в стране лабораторию.

Он швырнул салфетку на стол.

— Сдается мне, детка, что ты права.

— Не забудь, кроме того, что ты делаешь это для своей страны. По всему Юго-Западу, повсюду, где светит солнце, вырастут новые фабрики. Даровая энергия! Ты станешь великим освободителем.

Он поднялся. Глаза его блестели.

— Так мы и сделаем, детка! Я тотчас же расскажу отцу о нашем решении и вскоре весь город узнает об этом.

Два часа спустя во всех редакциях страны телетайпы отщелкивали сообщение. Дуглас включил в него технические детали процесса и условия производства. Когда они с Мери Лу вышли из здания “Ассошиэйтед Пресс”, экстренный выпуск уже поступил в продажу.

“ГЕНИЙ ПОДАРИЛ ЛЮДЯМ БЕСПЛАТНУЮ ЭНЕРГИЮ!”

Дуглас купил газету и кивнул громиле, который следил за ним.

— Иди сюда, малыш. Ты хорошо поработал и у меня есть для тебя поручение — он вручил ему газету.

Громила смущенно взял ее. За всю его долгую и беспокойную карьеру никто из “объектов” не обращался к нему так вежливо.

— Отнеси эту газету своему хозяину и скажи, что Арчи Дуглас шлет ему тысячу поцелуев. И не пялься на меня! Бегом, пока я не проломил твою тупую башку!

Когда шпион исчез в толпе, Мери Лу взяла Арчи за руку.

— Ну что, полегчало, сынок?

— Немного.

— Все заботы позади?

— Все, кроме одной.

Он сгреб ее за плечи и закружил.

— Нам с тобой нужно решить еще один вопрос. Идем.

— Какого черта, Арчи! Отпусти меня!

— И не надейся. Видишь этот дом? Это мэрия. Там мы зайдем в комнату, и нам выдадут брачное свидетельство.

— Но я не собираюсь замуж за тебя!

— А мне наплевать! Ты долгое время оставалась в моей лаборатории, поэтому я скомпрометирован. Ты должна вернуть мне доброе имя, или я начну вопить на всю улицу.

— Это шантаж!

Когда он втащил ее в мэрию, она почти не сопротивлялась.

ДОРОГИ ДОЛЖНЫ КАТИТЬСЯ

— Кто заставляет дороги катиться?

Оратор, стоя на трибуне, ждал ответа своей аудитории. Нестройные выкрики вскоре слились в зловещий гул.

— Мы!.. Мы!.. Мы, черт побери!

— Кто делает всю грязную работу под землей, чтобы люди могли ездить на них?

Тут же послышался громовой ответ:

— Мы!

Оратор развивал успех, теперь его речь полилась потоком. Он наклонился к толпе, переводя взгляд с одного лица на другое, словно обращаясь к каждому в отдельности.

— Что обеспечивает бизнес? Дороги! Что доставляет людям пищу? Дороги! Что везет их на работу? Дороги! Что возвращает домой, к женам? Дороги!

Он сделал эффектную паузу, потом уже тише продолжал:

— Что люди будут делать, если вы перестанете опекать дороги? Им опять придется ходить пешком, и все это великолепно знают. А что они делают для вас? Тьфу! Разве мы просим чего-то невозможного? Разве наши требования необоснованны? “Право на увольнение по собственному желанию”. Оно есть у всех, кроме нас. “Равная с инженерами заработная плата”. А почему бы и нет? Кто из нас настоящие инженеры? Кто лучше разбирается в механизмах дорог? Кто по-настоящему отрабатывает свою зарплату: “джентльмены” в конторах или вы под землей? Что еще мы просим? “Право выбирать своих инженеров”. Какого черта нам не позволяют этого? Кто, как не мы, имеет на это право? Мы, механики, или эти идиоты-экзаменаторы, которые ни разу не были под землей и не смогут отличить ротор от катка? — он снова сделал эффектную паузу и уже спокойнее продолжал. — Вот что я вам скажу, братья: мы должны бросить писать петиции в сенатскую комиссию по транспорту и начать действовать. Пусть они треплются о демократии, мы-то знаем цену этим разговорам. У нас есть сила, братья, и мы сможем ею воспользоваться.

Пока он говорил, из задних рядов к трибуне пробрался один из слушателей. Воспользовавшись паузой, он обратился к оратору:

— Брат председатель, можно мне сказать пару слов?

— Пожалуйста, брат Харви.

— Вот что я хочу спросить: чего ради весь этот шум? Ведь мы получаем заработную плату по самым высоким тарифам, больше, чем любые другие механики; кроме того, получаем полную страховку и полную пенсию. Если не считать угрозы глухоты, то у нас вполне недурные условия труда, — он сдвинул на затылок шлем с антифонами и вытер вспотевший лоб. — Верно, мы должны подавать заявление об увольнении за девяносто дней, но ведь мы знали об этом, когда подписывали контракт. Дороги должны катиться — они должны катиться, пока есть люди, желающие ездить на них. И еще, Сопи… — тут его прервал удар председательского молоточка. — Простите, я хотел сказать Брат Сопи — расскажите нам, насколько мы сильны, и что вы имели в виду, говоря о действиях? Все это чепуха! Чтобы затруднить работу дорог, ввергнуть в хаос всю систему коммуникаций, не обязательно быть механиком, достаточно идиота с пузырьком нитроглицерина. И мы вовсе не пуп земли. Конечно, наша работа важна для общества, но что бы мы делали без фермеров, металлургов, без множества людей других профессий?

Его перебил невысокий человек с желтоватой кожей и выпирающими зубами.

— Брат председатель, я хочу спросить брата Харви, — тут он повернулся к Харви и продолжил лукаво, — говорит он от имени Гильдии или только от своего имени? Может быть, он не верит в Гильдию? А может быть, — он смерил взглядом длинную фигуру Харви, — его подослали шпионить за нами?

Харви посмотрел на него, словно на мокрицу в тарелке.

— Сайкс, — сказал он, — если бы ты не был таким пигмеем, я заставил бы тебя подавиться своим собственным языком. Я помогал создавать нашу Гильдию, бастовал в шестьдесят шестом году, а где был ты? Среди скэбов?[46]

Председатель снова стукнул своим молоточком.

— Хватит, — сказал он. — Каждый, кто хоть немного знает историю Гильдии, подтвердит, что брат Харви — ваш до мозга костей. Давайте продолжать, — он остановился, облизнув губы. — Обычно мы не допускаем посторонних на наши собрания. Многие из нас терпеть не могут инженеров, наших начальников, но вот инженер которому чужды предрассудки его касты, может быть, потому, Что он сам из механиков. Мы с радостью послушаем его. Итак, я представляю вам мистера Шорти Ван Клика…

Его прервал ропот.

— Брата Ван Клика, первого заместителя Главного Инженера этого родтауна.[47]

— Спасибо, брат председатель, — гость бодро выступил вперед быстро оглядел толпу, словно ожидая одобрения, — спасибо, братья. Наш председатель прав: я гораздо лучше чувствую себя здесь, нежели среди инженеров, потому что к своей должности я шел из-под земли. Теперь о ваших требованиях, отвергнутых сенатской комиссией… Я могу говорить откровенно?

— Конечно, Шорти! Положись на нас!

— Вот и хорошо. Конечно, я не смогу сказать ничего нового, если не буду знать, что вы намерены делать. Дороги — величайшее сооружение наших дней, а вы — люди, заставляющие их катиться. Такое положение вещей предполагает, что ваши требования должны быть выслушаны, а ваши желания — исполнены. Считается, что ведущая сила нашего общества — политики. Помнится, однажды ночью я проснулся и подумал, почему механики не пытаются ничего изменить и…

— Мистер Гейнс, вас вызывает ваша жена.

— Хорошо, — он взял трубку и повернулся к экрану.

— Да, дорогая, помню, я обещал, но… Ты совершенно права, дорогая, но из Вашингтона попросили встретить министра Блейкинсопа и показать ему все, что он захочет. Я не знал, что он приедет именно сегодня… Нет, я не могу поручить это заместителю. Это будет просто невежливо. Он министр транспорта Австралии. Я же тебе говорил, что… Да, дорогая, я знаю, что вежливость начинается с семьи, но дороги должны катиться. Такая уж у меня работа, ты это знала, когда выходила за меня замуж. А это часть моей работы… Ну вот, и умница. Мы обязательно позавтракаем вместе. Устроим пикник, только ты закажи лошадей и завтрак. Встретимся как обычно, в Бейкерсфилде… До свидания, дорогая. Поцелуй за меня малыша.

Он положил трубку, и прелестное негодующее лицо на экране померкло. В кабинет вошла девушка. На наружной стороне двери мелькнули литеры: “ДИЕГО — РИНО РОДТАУН. КАБИНЕТ ГЛАВНОГО ИНЖЕНЕРА”.

Гейнс беспокойно поднял глаза.

— А, это вы. Никогда не выходите замуж за инженера, Долорес, выходите за художника. Он будет чаще бывать дома.

— Да, мистер Гейнс. Здесь мистер Блейкинсоп, мистер Гейнс.

— Уже? Я не ждал его так скоро. Разве корабль прибывает так рано?

— Да, мистер Гейнс.

— Гммм… Звучит невероятно, однако вы никогда не ошибаетесь. Послушайте, Долорес, у вас есть какие-нибудь эмоции?

— Да, мистер Гейнс.

— Ну что ж, пригласите сюда мистера Блейкинсопа.

— Хорошо, мистер Гейнс.

Ларри Гейнс встал навстречу гостю. “Ничего особенного, какой-то коротышка, — подумал он, пока шел обмен рукопожатиями и формальными приветствиями, — котелок и зонтик явно непривычны ему, а из-под оксфордского акцента так и прет гнусавый австралийский говор”.

— Рад видеть вас здесь, мистер Блейкинсоп. Надеюсь, вы останетесь довольны.

— Я в этом уверен, — улыбнулся коротышка. — Я впервые в вашей стране, но чувствую себя, как дома: и эвкалипты, и горы…

— Ваша поездка чисто деловая?

— Да-да. Основная моя цель — изучить ваши родтауны и доложить моему правительству о целесообразности внедрения ваших методов решения социальных проблем. Подземных. Вы, я думаю, понимаете, почему меня послали именно к вам.

— Да, в основном. Правда, я не знаю, что бы вы хотели увидеть. Вы, конечно, слышали и о родтаунах, и об их обслуживании, и об управлении ими?

— Да, читал кое-что. Правда, я не инженер, мистер Гейнс. Моя стихия — социальная политика. Я хотел бы увидеть, как техническая революция повлияла на людей, так что рассказывайте мне о Дорогах так, словно говорите с круглым невеждой.

— Пусть будет так. Кстати, сколько человек в вашей делегации?

— Один, секретаря я отослал в Вашингтон.

— Понятно, — Гейнс посмотрел на часы. — Близится время обеда. Идемте на Стоктонскую полосу. Там мой любимый китайский Ресторанчик. Это займет не более часа, зато по пути вы увидите Дороги в действии.

— Отлично.

Гейнс нажал кнопку на своем столе, засветился экран, на нем появился угловатый молодой человек, сидящий у полукруглого усеянного приборами пульта. В уголке рта торчала сигарета. Он поднял глаза, вгляделся и помахал рукой.

— Приветствую, шеф. Чем могу служить?

— Привет, Дейв. Так это вы дежурите нынче вечером? Я отправляюсь обедать в сектор Стоктона. Где Ван Клик?

— Отправился на какое-то собрание, но не сказал, куда.

— Есть что-нибудь важное?

— Ничего, шеф. Дороги катятся, люди едут обедать.

— О’кэй, пусть катятся.

— Будут катиться, шеф.

Гейнс отключился и повернулся к Блейкинсопу.

— Ван Клик — мой первый заместитель. Он все время на дорогах, и в управлении его застать трудно. Идемте, Девидсон отлично справится сам.

Они спустились на эскалатор и вышли к дороге, к полосе, что бежала на север со скоростью пяти миль в час, дошли до указателя “ПЕРЕХОД НА ЮЖНУЮ ДОРОГУ” и шагнули на полосу.

— Приходилось вам кататься на конвейерной ленте? — поинтересовался Гейнс. — Это то же самое, только помните, что вставать на нее нужно лицом к направлению движения.

Они переходили с полосы на полосу, проталкиваясь в толпе спешащих домой людей. Полоса, делающая двадцать миль в час, была разгорожена зеркальными кабинками с крышами. Увидев их, уважаемый мистер Блейкинсоп изволил удивленно поднять брови. Гейнс ответил на невысказанный вопрос, но сначала откатил дверь и пригласил гостя внутрь.

— Это ветроломы — единственный способ защититься от встречного воздушного потока. На полосе со скоростью в сто миль он мог бы разорвать на нас всю одежду в клочья.

Он говорил, низко наклонившись к Блейкинсопу, пытаясь перекричать свист обтекающего кабинку воздуха, гул толпы и рокот движущих дорогу механизмов. По мере приближения к середине дороги, разговаривать становилось все труднее. Они прошли сорокамильную полосу, потом шестидесятимильную и восьмидесятимильную и, наконец, добрались до самой быстрой, стомильной, которая могла донести их от Сан-Диего до Рино и обратно всего за двенадцать часов. Как только Блейкинсоп очутился на широком разделительном тротуаре, немедленно вспыхнула реклама:

РЕСТОРАН ДЖЕЙКА № 4

Лучшие блюда на лучшей дороге.

Хорошо пообедать с ветерком, пока

мили проносятся мимо.

— Чудесно, — сказал мистер Блейкинсоп. — Все равно, что обедать в вагоне-ресторане. Это действительно очень хороший ресторан?

— Один из самых лучших… Не то, чтобы модный, но все же достаточно известный.

— Я хотел сказать…

Гейнс улыбнулся.

— Попробуйте, сэр, не пожалеете.

— Но я не хотел бы мешать вам.

— Этого не бойтесь. Давайте войдем.

Гейнс приветствовал хозяйку, как старую знакомую.

— Хэлло, миссис Маккой. Как поживаете?

— Господи, да неужто сам шеф пожаловал! Давненько вы нам не оказывали чести. Надеюсь, вы с вашим другом отобедаете у нас?

— Непременно, миссис Маккой. Распорядитесь за нас и, пожалуйста, не забудьте о бифштексах.

— Конечно. Двухдюймовые, из молодого бычка.

Она проводила их в отдельный кабинет и упорхнула с грацией, неожиданной для ее грузного тела.

Перво-наперво она с мудрой предусмотрительностью принесла телевизиофонный аппарат. Гейнс подключил его к сети и набрал номер.

— Алло… Девидсон? Дейв, это шеф. Я у Джейка. Да, в Четвертом. Если понадоблюсь, позвони десять—“эл”—шесть — шесть.

Когда он положил трубку, Блейкинсоп вежливо спросил:

— Вам каждый раз необходимо отмечаться?

— Не то, чтобы необходимо, — ответил Гейнс, — а так, на всякий случай. Обычно дежурство несем либо я, либо Ван Клик. Девидсон отлично справится сам, но в случае крайней необходимости… Конечно, в таком случае я бы предпочел быть там.

— Что вы называете крайним случаем?

— В основном две вещи. Если нарушится подача энергии к роторам, дороги остановятся и миллионы людей окажутся за сотни миль от дома. Если это случится в часы пик, мы должны будем как можно скорее эвакуировать их с дороги.

— Вы сказали — миллионы, а сколько миллионов?

— С этой дорогой связаны двенадцать миллионов человек, которые работают на предприятиях и живут в домах, простирающихся на пять миль в каждую сторону от дороги.

Энергетическая эра незаметно сменилась эрой транспорта. Этот переход ознаменовали два события: утилизация дешевой солнечной энергии и пуск первой самодвижущейся дороги. К тому времени энергетические ресурсы Соединенных Штатов были вконец истощены хищнической эксплуатацией нефти и угля, начавшейся еще в первые годы двадцатого столетия. Этому особенно способствовал небывалый взлет автомобильной промышленности. Из неуклюжих безлошадных повозок автомобили превратились в стальных чудовищ, сотни лошадиных сил позволяли им покрывать сотни миль в час. Они переполняли страну — в 1955 году на каждых двух человек приходился, согласно статистике, один автомобиль.

Но автомобиль нес в себе семена собственной гибели. Восемьдесят миллионов стальных дьяволов, управляемых несовершенными созданиями, их бешеные скорости уносили больше жизней, нежели войны. В некоторые годы автомобильные страховки перекрывали по сумме стоимость самих автомобилей. Страховые компании, большие и малые, стали самым обычным явлением. Автомобили скучивались в городах, пешеходы практически исчезли.

Собственно, пешеходами стали называть тех, кто шел куда-либо с автомобильной стоянки. Автомобили сделали возможным существование огромных городов, но сами же душили их своей многочисленностью. Еще в 1900 году Герберт Джордж Уэллс заметил что величина городов должна быть прямо пропорциональна их транспортным возможностям. Автомобили позволили построить города до двухсот миль в диаметре, но сделали их неудобными и даже опасными для людей.

В 1955 году федеральное шоссе № 66 Лос-Анджелес — Чикаго, “Главная Улица Америки”, как его называли, превратилось в автомобильный конвейер, движение по которому разрешалось со скоростью не ниже шестидесяти миль в час. Во время его постройки неожиданно обнаружилось новое явление: два города-гиганта, Чикаго, и Сан-Луи, сомкнулись где-то в районе Блумингтона, штат Иллинойс. В результате, образовался один огромный город.

В этом же году в Сан-Франциско произошла замена устаревших трамваев на самодвижущиеся эскалаторы, приводимые в движение энергией солнечных экранов Дугласа — Мартина. Хотя права на вождение автомобилей еще сохраняли свою силу, конец автомобилизма был предрешен. Последний удар ему нанес Закон о Национальной Обороне, изданный в 1975 году.

В свое время этот закон вызвал массу споров: он объявил нефть исключительно стратегическим сырьем и, таким образом, вооруженные силы овладели всей нефтью, а восемьдесят миллионов гражданских машин стали бесполезным хламом. Такая мера уже вводилась во времена Второй Мировой войны, но теперь на ее “временность” уже никто не уповал.

Возьмите супер-шоссе того времени, по обе стороны которых высились города, добавьте самодвижущиеся эскалаторы в Сан-Франциско, учтите при этом катастрофическую нехватку бензина и присущую янки изобретательность. В 1960 году была пущена первая самодвижущаяся дорога между Цинциннати и Кливлендом.,

На нынешний взгляд ее конструкция была ужасно примитивной, и она более всего напоминала транспортер для руды, применявшийся пару десятилетий назад. Самая быстрая полоса развивала всего двадцать миль в час, была узкой, и уж конечно, ни о какой торговле на ней не могло быть и речи. Но несмотря на все недостатки, она стала прототипом, определившим образ жизни страны на ближайшие десятилетия — ни городской, ни сельской, а точнее — и той и другой, продиктованной существованием быстрых, безопасных, дешевых и удобных самодвижущихся дорог.

Фабрики — широкие, приземистые здания, крытые солнечными энергетическими экранами (такие же приводили в движение дороги) тянулись по обеим сторонам дорог. Позади них располагались отели, магазины, театры, кинозалы, меблированные комнаты, а еще дальше — жилые дома, которые покрывали холмы, вклинивались между фермами, стояли по берегам рек. Люди работали в “городе”, а жили в “деревне”, и чтобы попасть из одного места в другое, нужно было не более десяти минут.

Миссис Маккой сама обслуживала шефа и его гостя. При виде двух чудесных бифштексов они прервали беседу.

Было время ежечасных рапортов, дежурные инженеры секторов слушали механиков.

— Субсектор-один — порядок!

— Субсектор-два — порядок!

Натяжение полос, вольтаж, температура деталей, синхронность.

— Субсектор-семь — порядок!

Крепко скроенные, жилистые мужчины в хлопчатобумажных робах, большую часть жизни проводящие “под землей”, среди неизменного воя механизмов скоростных полос, визга роторов и подвывания подшипников.

Девидсон в просторной пультовой изучал действующий макет дорог сектора Фресно. Он взглянул на стомильную полосу и подсознательно отметил Четвертый ресторан Джейка. Шеф сейчас был в Стоктоне, следовало позвонить ему после приема рапортов. Пока все было тихо, движение для этих часов нормальное, так что он чуть было не заснул. Тогда он повернулся к младшему вахтенному инженеру:

— Мистер Бернс…

— Да, сэр.

— Что вы думаете насчет чашечки кофе?

— Чудесная мысль, сэр. Как только приму рапорты, я сразу же закажу.

Через минуту стрелки хронометра сомкнулись на двенадцати. Младший вахтенный повернул переключатель.

— Всем секторам — рапорт, — сказал он ровным голосом.

На экране возникли два человека. Младший из них ответил, заметно волнуясь:

— Диего-Кольцевая — катятся!

Их тут же сменили двое других:

— Сектор Анджелес — катятся!

Потом:

— Сектор Бейкерсфилд — катятся!

И:

— Сектор Фресно — катятся!

Наконец, когда отрапортовала Рино-Кольцевая, младший вахтенный повернулся к Девидсону и доложил:

— Катятся, сэр.

— Хорошо — пусть катятся!

Экран вспыхнул снова:

— Сектор Сакраменто, дополнительный рапорт.

— Давайте.

— Кадет Дженфер, младший вахтенный инженер сектора, производя осмотр, обнаружил кадета Алека Джинса, вахтенного техника субсектора, занятого игрой в карты с Россом, механиком второго класса того же субсектора. Невозможно сказать, в который раз они играли вместо того, чтобы патрулировать свой субсектор.

— Есть повреждения?

— Один из роторов перегрелся и разбалансировался. Сейчас все приведено в порядок.

— Хорошо. Прикажите кассиру и бухгалтерии рассчитать Росса и передайте его городским властям. Кадета Джинса поместите под арест и прикажите ему доложиться мне.

— Хорошо, сэр.

— Пусть катятся!

Девидсон повернулся к пульту и набрал временный номер Главного Инженера Гейнса.

— Мистер Гейнс, вы упомянули о двух вещах, представляющих для дорог наибольшую опасность, а рассказали только об одной.

Прежде, чем ответить, Гейнс пожевал листочек латука.

— Этой второй опасности практически не существует. Это просто невозможно. Но я все же расскажу. Смотрите, мы сейчас движемся со скоростью сто миль в час. Можете ли вы себе представить, что произойдет, если наша полоса внезапно остановится?

— Гм, — мистер Блейкинсоп нервно поерзал на стуле, — лучше не думать об этом, правда? Даже как-то не верится, что мы сидим в этом уютном кабинете и в то же время несемся куда-то. А что бы случилось?

— Не беспокойтесь, ничего особенного. Покрытие порваться не может, ибо его секции спроектированы так, что перекрывают друг друга и разве что сдвинутся. Даже если на протяжении нескольких миль разом остановятся все роторы, остальные примут нагрузку на себя и обеспечат движение полосы.

Но мы никогда не забываем о катастрофе на дороге Филадельфия — Джерси-Сити. Линия была одной из первых, самых первых, а нагрузка на нее была довольно велика, так как она обслуживала большой индустриальный район. Линия больше напоминала простой конвейер, и никто не мог предвидеть, что она сдаст. Это случилось в часы максимальной нагрузки, когда по скоростным полосам ехали толпы людей. За местом обрыва дорога вспучилась на протяжении нескольких миль, сбросив пассажиров на крыши восьмидесятимильной полосы, а передняя часть словно хлыстом ударила по другим полосам, расплющивая людей, сбрасывая их в жернова роторов, вминая в барьеры. Эта авария погубила свыше трех тысяч человек, и началась агитация за запрещение самодвижущихся дорог. По приказу президента они были остановлены на целую неделю, потом он был вынужден этот запрет снять — у него просто не было выбора.

— Почему?

— Вся экономика страны зависела от дорог, а в индустриальных районах они стали главным средством передвижения, чтобы не сказать — единственным. Фабрики останавливались, невозможно было подвезти продовольствие, люди начали волноваться — и президент был вынужден пустить дороги снова. Больше ему ничего не оставалось делать, так как дороги вошли в плоть и кровь страны, за одну неделю изменить это было нельзя. В них нуждались не только для перевозки людей, но и для производства и торговли.

Мистер Блейкинсоп скомкал свою салфетку и осторожно сказал:

— Мистер Гейнс, я далек от мысли принижать предусмотрительность вашего великого народа, но не кажется ли вам опасным, что вся экономика зависит от машин одного типа?

— Я вас понимаю, — рассудительно начал Гейнс. — И да, и нет. Существование любой цивилизации, кроме чисто аграрной, определяется каким-то типом машин. На старом Юге это были хлопкоочистительные машины. Британская Империя была бы невозможна без паровых машин. Мощная цивилизация, чтобы жить, должна иметь и силовые, и транспортные, и обрабатывающие машины.

Без них она просто не разовьется, но это вовсе не недостаток машины, а ее преимущество. Правда, мы довели развитие технологии до той степени, когда без нее уже невозможно поддержание высокого жизненного уровня, и мы стоим перед выбором: развивать технологию или охранять природу. Но ведь опасны не машины, а люди, которые ими управляют. Как машины, дороги чудесно работают. Они прочны и безопасны, они совершенствуются. Но дороги — не машины, дороги — это люди. Когда страна зависит от машин, она зависит от людей, которые ими управляют. Если это люди высокой морали, с обостренным чувством долга, то…

Кто-то включил радио, из динамика понеслась музыка, прервавшая Гейнса. Когда звук немного убавили, он сказал:

— Послушайте. Вот подтверждение моих слов.

Блейкинсоп повернулся, чтобы лучше слышать. Играли бравурный марш с четким ритмом, аранжированный в духе времени. Местами слышался шум машин, клацанье железа. Узнав мелодию, австралиец широко улыбнулся.

— Ведь это же марш артиллеристов “Катится зарядный ящик”, да? Но я не понимаю, какое он имеет отношение к нашему разговору?

— Верно, когда-то это был “Зарядный ящик”, но мы приспособили его для современных нужд, и теперь это “Походная песня транспортных кадетов”. Слушайте.

Марш продолжал громыхать, его четкий ритм сливался с пульсом дороги в единую мелодию. Потом вступил мужской хор:

“Слушай гуденье! Блюди движенье!

Нашей работе нет конца.

Пусть катятся наши дороги!

Пока вы несетесь по быстрым дорогам,

Мы в “подземелье” в поте лица.

И катятся наши дороги!

О, это скорость, скорость, да!

Мы у роторов всегда.

Блюдем свои секторы строго!

Раз, два, три! Куда б ты ни ехал,

Помни всегда, что катятся наши дороги!

ПУСТЬ КАТЯТСЯ!

Что катятся наши дороги!

— Слышите? — спросил Гейнс с воодушевлением. — Слышите? Вот в чем главная цель Транспортной Академии Соединенных Штатов. Вот почему транспортный инженер — полувоенная профессия со строгой дисциплиной. Мы — неотъемлемая часть всей индустрии, всей экономики. В других отраслях могут быть забастовки, которые создадут лишь частичные и временные неудобства; в сельском хозяйстве может быть неурожай — он отразится только на торговле; но если встанут дороги — остановится все, как при всеобщей забастовке. Но всеобщая стачка хотя и затрагивает большинство населения, хотя и вызывает массу недовольства, остается лишь стачкой, а остановка дорог — это полный паралич. Одна забастовка транспортников уже была в шестьдесят шестом году. Она была обоснована и помогла исправить некоторые злоупотребления. Но такое больше не повторится.

— Чем же вы от этого застрахованы, мистер Гейнс?

— Высоким чувством долга. Механики, обслуживающие дороги, относятся к своей работе с религиозным почтением. Мы всячески стараемся поднять их социальный статут. Особо важную роль играет Академия, она стремится выпускать из своих стен преданных своему делу инженеров, дисциплинированных, осознающих свой долг перед обществом и стремящихся выполнить его во что бы то ни стало. В ней царит дух Вест-Пойнта и Годдарда.

— Годдарда? Ах да, ваше ракетное училище. Ну, и насколько вы в этом преуспели?

— Нам хотелось бы большего, но создание, традиций требует времени. Полностью решить проблему мы сможем лишь тогда, когда самые старшие из инженеров будут выпускниками Академии.

— Вы, конечно, один из них?

— Вы мне льстите, — осклабился Гейнс. — Должно быть, я выгляжу моложе своих лет. Меня перевели из армии. После забастовки шестьдесят шестого года дороги на три месяца перешли под руководство Министерства Обороны. Меня включили в комиссию по урегулированию, которая занималась вопросами повышения заработной платы и удовлетворением требований рабочих, а потом я так и остался на Транспорте…

На видеотелефоне вспыхнул сигнал вызова.

— Извините, — сказал Гейнс, включая аппарат. — Слушаю.

Блейкинсоп тоже слышал голос с другого конца провода.

— Это Девидсон, шеф. Дороги катятся.

— Хорошо. Пусть катятся.

— Поступил еще один тревожный рапорт из сектора Сакраменто.

— Снова? Когда?

Прежде, чем Девидсон успел ответить, видеофон замолк. Гейнс повернулся, чтобы набрать номер, и в это время ему на колени опрокинулась полная чашка кофе. Блейкинсопа качнуло так, что он ударился о край стола. Заметно изменился звук, идущий от роторов.

— Что случилось, мистер Гейнс?

— Не знаю. Аварийная остановка, черт знает почему, — он раздраженно отшвырнул трубку. — Видеофон скис. Идемте! Хотя нет, здесь безопаснее. Ждите.

— Чего?

— Ладно, идемте вместе. Держитесь поближе ко мне.

Он повернулся к выходу, словно разом забыл о существовании австралийского министра. Полоса медленно останавливалась. Замерли гигантские роторы, еле вращались аварийные маховики. Обеспокоенные посетители ресторана, прервав обед, толпились у выхода.

— Стойте!

Это было сказано человеком, привыкшим приказывать. В его голосе чувствовались властность и сила; так укротитель усмиряет хищных зверей. Одно это слово заставило толпу подчиниться. Все повернулись к нему.

Гейнс продолжал:

— Оставайтесь на местах, пока мы не будем готовы к эвакуации. Я — Главный Инженер. Здесь вы в безопасности. Вот вы, — он указал на здоровенного детину у дверей. — Назначаю вас моим заместителем здесь. Никого не выпускайте без специального разрешения. Миссис Маккой, распорядитесь всех накормить.

Гейнс шагнул к двери, Блейкинсоп — следом за ним. Снаружи все оказалось не так плохо, как можно было ожидать. Остановилась только стомильная полоса; в нескольких футах от нее продолжала нестись девяностомильная. Люди, едущие на ней, казались смазанными, нереальными, словно фигуры на засаленных картах.

Вся двадцатифутовая экспресс-полоса была забита: из магазинов, кафе, телетеатров и прочих заведений толпами высыпали люди — посмотреть, что произошло. Несчастный случай не заставил себя ждать.

Толпа колыхнулась, стоявшая с краю средних лет женщина, пытаясь сохранить равновесие, ступила на соседнюю девяностомильную полосу. Она едва успела крикнуть… Ее перевернуло, бросило на движущееся полотно и со скоростью девяносто пять миль в час — сто тридцать девять футов в секунду — проволокло по нему. Словно серп траву подсекла она людей и пропала из виду.

Но дело этим не кончилось. Один из сбитых ею был вышвырнут на неподвижную стомильную полосу, прямо в толпу. Он чудом остался жив — всю силу удара приняли на себя те, кто теперь вокруг него — истекающие кровью, изломанные жертвы его дикого скачка. Мало того. Удар снова колыхнул толпу, и еще несколько несчастных, стоявших у границы полос, были сброшены на движущееся полотно.

Центр событий переместился, и Блейкинсоп больше ничего не увидел. Он, политик, привыкший разговаривать с толпой, был совершенно выбит из колеи. Его подташнивало.

К удивлению Блейкинсопа, Гейнс не бросился на помощь пострадавшим, не попытался успокоить охваченную паникой толпу, а быстро повернулся к двери ресторана. Увидев, что Гейнс собирается войти туда, Блейкинсоп воздел руки.

— Неужели вы не поможете этим несчастным?!

Гейнс обернулся. Сейчас он менее всего напоминал остроумного и радушного хозяина, каким был несколько минут назад.

— Нет. Им помогут другие. Я отвечаю за всю дорогу. Не вмешивайтесь.

Блейкинсоп был обескуражен и возмущен, однако замолчал, понимая умом, что Гейнс прав, что на нем лежит ответственность за безопасность миллионов людей и он не может размениваться на частные случаи, но его чувства восставали против такого холодного рационализма.

Гейнс вошел в ресторан.

— Миссис Маккой, где у вас запасной выход?

— В кладовой, сэр.

Гейнс поспешил туда, Блейкинсоп — следом за ним. Молодой филиппинец вскочил из-за стойки, смахнув на пол какую-то зеленую смесь, ибо прямо над ним был круглый люк с запорным маховиком в центре. К нему вела тонкая, но прочная металлическая лестница.

Блейкинсоп потерял шляпу, пытаясь поспеть за Гейнсом; когда они выбрались на крышу здания, Гейнс осветил ряды дорожных кабин карманным фонариком. От крыши их отделяли четыре фута свободного пространства.

Наконец, мистер Гейнс обнаружил то, что искал, — такой же люк футах в пятидесяти от них. Он опустил крышку люка, встал одной ногой на крышу кабины, уперся руками и резким движением перебросил себя на кабину. Блейкинсоп сделал то же, правда, не так легко.

Они стояли в темноте, осыпаемые мелким холодным дождем. Под ними и по обе стороны, насколько хватало глаз, простирались слабо светящиеся экраны, превращающие солнечную энергию в электрическую. Свет был не особенно ярок; так призрачно и жутко светится снег в безлунную ночь.

Этот свет выхватывал из темноты узкую, выгнутую дугой над крышами кабин дорожку, ведущую к зданию на краю дороги, затянутому сеткой дождя. Они побежали по ней так быстро, насколько позволяли скользкое покрытие под ногами и темнота. Гейнс показался Блейкинсопу совершенно отрешенным. Конечно, он был умен и обаятелен, что совершенно необходимо для его работы, но, как казалось австралийцу, надо всем преобладал холодный расчет. Таких людей он опасался. Ведь с точки зрения чистого разума, нет веских причин для существования человечества, не говоря уже об отдельных людях.

Если бы он мог проникнуть в мысли Гейнса, то изменил бы свое мнение. Внешнее спокойствие лишь прикрывало напряженную работу мозга. Словно компьютер, перебирал он варианты решений, отбрасывая негодные и отыскивая единственно верные. Под панцирем жестокой самодисциплины были и чувства. Во всем он винил только себя. То, что он видел, отдавалось болью в сердце, но болью Удвоенной, ибо он отвечал за все это. Он нес сверхчеловеческий груз ответственности; далеко не каждый мог выдержать такое и сохранить здравый рассудок. Сейчас он чувствовал себя капитаном, стоящим на мостике тонущего корабля, и только необходимость в немедленных действиях поддерживала его. Но его лицо было спокойно.

На стене здания поблескивал ряд зеленых стрелок, над которыми светилась надпись: “ПРОХОД ВНИЗ”. Он побежал вдоль стрелок, а Блейкинсоп пыхтел за спиной. Они нырнули в дверь и оказались на узкой лестнице, освещенной всего лишь одной лампой дневного света. Гейнс сбежал по ней и оказался на загруженном людьми шумном тротуаре северной полосы.

Рядом со входом, справа, стояла будка связи. За стеклянной дверью солидный, хорошо одетый мужчина разговаривал со своей половиной, маячившей на экране. Еще трое дожидались своей очереди.

Пробежав мимо них, Гейнс распахнул дверь, схватил за плечи солидного джентльмена и вытолкнул его из будки, недоумевающего и возмущенного. Прежде чем его благоверная успела сообразить, что происходит, Гейнс отключил ее и нажал кнопку аварийной связи.

Он набрал свой личный кодовый номер, и на экране тотчас же появилось встревоженное лицо Девидсона.

— Докладывайте!

— Это вы, шеф! Слава богу! Где вы? — в голосе Девидсона слышалось почти патетическое облегчение.

— Доклад!

Старший вахтенный инженер подавил свои чувства и заговорил короткими деловыми фразами.

— В семь часов девять минут пополудни на двенадцатой полосе, сектора Сакраменто внезапно резко подскочило напряжение, потом упало до аварийного уровня. Покрытие цело, но энергия отключена. Причины инцидента неизвестны. Прямая связь с управлением сектора прервана, не работают также вспомогательная и коммерческая линии связи. Мы пытаемся связаться с Сакраменто и послали туда человека. Пострадавших нет. Мы передали по радио просьбу очистить двенадцатую полосу. Начинается эвакуация.

— Пострадавшие есть, — прервал его Гейнс. — Пошлите туда медиков и полицию. Живее!

— Есть, сэр! — Девидсон махнул своему помощнику, но тот уже набрал нужные номера. — Должен ли я остановить другие полосы, шеф?

— Нет. Это только увеличит беспорядки. Продолжайте объявления по радио, а остальные полосы пусть катятся, иначе мы вовек не разберемся.

Гейнс твердо знал, что другие полосы останавливать нельзя. Конечно, эвакуировать людей через неподвижные полосы было бы гораздо проще, но роторы могли не выдержать нагрузки, не говоря уже о том, что пять миллионов возбужденных людей на неподвижной дороге будут представлять собой нешуточную полицейскую проблему. Уж лучше эвакуировать пассажиров двенадцатой полосы по крышам, позволив им добираться домой по другим полосам.

— Сообщите мэру и губернатору, что я беру на себя чрезвычайные полномочия. Начальник полиции поступает в ваше распоряжение. Велите коменданту вооружить кадетов и ждать приказа. Быстрее!

— Есть, сэр. Должен ли я вызвать свободных от вахты инженеров?

— Не нужно. Это не инженерная проблема. Посмотрите на приборы: сектор отключился сразу — кто-то вручную вырубил все роторы. Всех свободных от вахты держите наготове, но не вооружайте и не посылайте к роторам. Прикажите коменданту послать всех кадетов старших курсов в управление сектора Стоктон. Пусть их снабдят интрациклами, пистолетами и гранатами с усыпляющим газом.

— Есть, шеф, — за спиной Девидсона возник клерк и что-то сказал ему. — Шеф, с вами хочет говорить губернатор.

— Мне не до него, впрочем, вам тоже. Кто ваш сменщик? Вы послали за ним?

— Хаббард. Он уже здесь.

— Предоставьте ему разговаривать с губернатором, мэром, прессой, со всеми, даже с Белым Домом. Несите вашу вахту. Я отключаюсь. Свяжусь с вами снова, как только найду патрульную машину, — и прежде чем погас экран, Гейнс выскочил из будки. Блейкинсоп не рискнул с ним заговорить, а просто побежал следом.

Пробежав двенадцатимильную полосу, Гейнс остановился, повернул за ветроотбойник и поднял глаза на пробегавшую мимо стену, отыскивая невидимые Блейкинсопу ориентиры. Гейнс отыскал нужный знак и побежал навстречу движению полосы так быстро, что австралиец отстал на добрую сотню футов и едва не потерял его, когда тот нырнул в проход и побежал вниз по лестнице.

Они оказались на узкой дорожке “под землей”. Все вокруг было наполнено грохотом, потрясшим не только слух, но и сами тела. Блейкинсоп никогда раньше не слыхал ничего подобного. Прямо перед ним, освещенный желтым светом дуговых ламп, вращался ротор с путаницей проводов внутри, похожий на барабан. Вверху он соприкасался с внутренней стороной полосы, передавая ей свое мерное движение. Справа и слева, насколько хватало глаз, на равном расстоянии друг от друга вращались другие роторы. Промежутки между ними перекрывались узкими катками, уложенными на решетчатых стальных фермах, словно сигары в коробках. На сотни ярдов вокруг вращались, поблескивая, их стальные тела.

Линия стальных прутьев отделяла дорожку, на которой они стояли, от узких мостков, что шли параллельно линии роторов, но Не вплотную к ним. В этот промежуток и смотрел Гейнс, отыскивая что-то, с ясно видимой досадой на лице. Блейкинсоп спросил было его о причине беспокойства, но не услышал собственного голоса — он утонул в шуме тысяч роторов и мириад катков.

Словно угадав его вопрос, Гейнс повернулся, сложил руки рупором и прокричал Блейкинсопу в самое ухо:

— Машины нет. Я рассчитывал найти здесь патрульный автомобиль.

Австралиец, желая ему помочь, ткнул пальцем в стальные джунгли. Гейнс посмотрел туда и увидел людей, работающих у снятого с подшипников ротора. Они уже опустили его на тяжелую приземистую платформу и готовились увезти.

Главный Инженер благодарно улыбнулся австралийцу, достал из кармана фонарь и направил в ту сторону узкий, как игла, яркий луч. Один из механиков поднял голову, и Гейнс начал мигать фонариком, повторяя какой-то сигнал. Человек сорвался с места и подбежал к ним.

Это был стройный юноша в полотняной робе. На ушах его были антифоны, а на голове какая-то несуразная ермолка со знаками различия. Узнав Главного Инженера, юноша козырнул, и его лицо приняло по-мальчишески серьезное выражение.

Гейнс сунул фонарь в карман и начал быстро жестикулировать обеими руками, так быстро и отточенно, словно отроду был глухонемым. Блейкинсоп вспомнил все, что знал из антропологии, и решил, что это напоминает язык жестов американских индейцев. Как ни странно, он пригодился здесь для чисто производственных надобностей.

Кадет кивнул, ступил на мостки и посветил фонарем куда-то вдаль. Тут же в его луче возникла бешено несущаяся машина. Она остановилась прямо перед ними.

Формой она напоминала яйцо на двух колесах. Спереди откинулся стеклянный колпак, и показался водитель, тоже кадет. Гейнс что-то объяснил ему жестами, после чего втолкнул Блейкинсопа в тесный пассажирский отсек. Над водителем опустился колпак, навстречу им рванул тугой воздух, и когда австралиец поднял глаза, то увидел, что позади остались по меньшей мере три тяжелых экипажа. В кузове последнего, кажется, мелькнули сквозь окна ермолки кадетов, но поручиться за это он не мог — скорость машины была не меньше двухсот миль в час.

Он даже не успел удивиться тому, как кадет рванул машину с места, а Гейнс, игнорируя перегрузку, уже вызывал Девидсона по встроенному визору. С тех пор, как за ними захлопнулась дверь, в машине установилась относительная тишина. На экране появилось лицо дежурной.

— Дайте мне Девидсона, старшего вахтенного.

— О! Это мистер Гейнс! С вами хочет поговорить мэр, мистер Гейнс.

— Пошлите его подальше и дайте мне Девидсона, да поживее!

— Есть, сэр!

— И вот еще что — поддерживайте этот канал до тех пор, пока Л сам не прикажу его отключить.

— Хорошо.

На экране появился Девидсон.

— Это вы, шеф? Пока все без изменений.

— Хорошо. Вы можете отыскать меня на этой линии или в управлении Десятого субсектора. Теперь сгиньте.

На экране снова появилась дежурная.

— Вызывает ваша жена, мистер Гейнс. Соединить?

Гейнс пробормотал что-то не особенно учтивое и ответил:

— Да.

На экране расцвела фальшивой улыбкой миссис Гейнс. Прежде чем она успела открыть рот, он выпалил на одном дыхании:

— Дорогая, не волнуйся, со мной все в порядке, дома буду, когда вернусь оттуда, куда сейчас еду, — и отключился.

Наконец они остановились у лестницы, ведущей в управление Десятого сектора, и вышли из машины. У рампы стояли три больших грузовика, а рядом с ними выстроились з шеренгу три взвода кадетов.

Один из кадетов подбежал к Гейнсу, отсалютовал и доложил:

— Линдсей, сэр, младший вахтенный. Вахтенный инженер просил вас сразу же зайти в пультовую.

Когда они зашли в пультовую, навстречу им поднялся вахтенный инженер.

— Вас вызывает Ван Клик, шеф.

— Соединяйте.

На большом экране появился Ван Клик.

— Хэлло, Ван, где вы?

— В управлении сектора Сакраменто. А теперь слушайте…

— В Сакраменто! Отлично! Докладывайте.

— “Докладывайте”, — раздраженно передразнил Ван Клик. — Черта с два! Я больше не ваш заместитель, Гейнс. А теперь…

— Вы что, белены объелись?

— Слушайте меня и не перебивайте. Все узнаете. Короче, Гейнс, меня выбрали председателем Временного исполнительного комитета Нового Порядка.

— А вы не бредите, Ван? Что это значит: “Новый Порядок”?

— Узнаете. Короче — функционалистская революция. Мы внутри — вы снаружи. Мы остановили двенадцатую полосу, чтобы показать вам малую долю того, что можем.

“О функциях. Трактат о Естественном Состоянии Общества”, библия функционалистов, увидел свет в 1930 году. Его называли всеобъемлющей научной теорией социальных взаимоотношений. Автор, Пол Декер, называл идеи демократии и равенства людей “отжившими и вредными”. Он предлагал социальную систему, при которой люди оценивались бы по своим “функциональным” качествам, то есть по производственным показателям. Если Же человек выходил за рамки своих функций, добиваясь успеха в других областях, то это признавалось ненужным, вредным и “противоречащим естественному состоянию”. Такой порядок подсказывало тогдашнее состояние экономики.

Свои тезисы Декер обряжал в тогу псевдопсихологических рассуждений, основанных на наблюдениях над домашними птицами и на опытах Павлова по выработке у собак условных рефлексов. Он не придавал особого значения тому факту, что человек не собака и не цыпленок. Старый доктор Павлов отверг Декера так же, как отвергал множество других, пытавшихся превратить его важные, но узкоспециальные выводы в научную догму.

Функционализм, однако, не исчез — в тридцатые годы почти все, от водителей грузовиков до горничных, имели свой, доступный для понимания, взгляд на устройство общества и, что самое удивительное, некоторые из них даже добивались публикации своих теорий. Функционализм получил широкое распространение среди “маленьких людей”, которым нужно было сознание своей полезности и иллюзия того, что при “естественном” состоянии они могли бы быть наверху социальной лестницы. Для тех же, чья работа была по-настоящему полезна, это было тем более очевидным.

Гейнс с минуту смотрел на Ван Клика, прежде чем ответить.

— Ван, — сказал он медленно. — Неужели вы всерьез полагаете, что добьетесь успеха?

— Почему бы и нет, — прервал его коротышка. — Мы уже добились успеха. Вы не сможете пустить двенадцатую полосу, пока я вам этого не позволю. А если будет нужно, я остановлю все дороги.

Гейнсу стало не по себе. Он отлично понимал, что это не простая похвальба. С трудом сдерживаясь, он продолжал:

— Конечно, можете, Ван, но что вы думаете насчет всей остальной страны? По-вашему, армия Соединенных Штатов будет смиренно сидеть и смотреть, как вы хозяйничаете в Калифорнии, словно царек?

— Я подумал об этом, — хитро улыбнулся Ван Клик. — Как раз сейчас я заканчиваю манифест для радио ко всем механикам страны. Я расскажу им, что мы сделали и призову их бороться за свои права. Когда по всей стране остановятся дороги и население начнет голодать, президент не раз подумает, прежде чем посылать против нас войска. Конечно, у него хватит сил арестовать или убить меня — я не боюсь смерти! — но он не сможет перестрелять всех механиков, потому что страна не сможет жить без нас. Скорее всего, он согласится на наши условия!

В этом была горькая правда. Если восстание дорожных механиков станет всеобщим, правительство не сможет подавить его силой. Это будет все равно, что лечить больную голову гильотиной. Но станет ли оно всеобщим?

— Почему вы думаете, что за вами пойдут все остальные механики?

— А почему бы и нет? Это вполне естественно. Сейчас век ^ашин, поэтому механики представляют повсюду единственно реальную силу. До сих пор их удавалось дурачить, и они этой силой не пользовались. А работники дорог — элита, их работа наиболее необходима. И вот теперь они показывают свою силу — разве это не естественно?! — он на секунду отвернулся, перебирая на столе какие-то бумаги, потом добавил. — Я собираюсь связаться с Белым Домом, оповестить — президента о случившемся. Если хотите уцелеть, работайте и ведите себя хорошо.

Несколько минут Гейнс неподвижно сидел перед погасшим экраном. Вот оно что! Удивительно, если Вану удастся поднять всех механиков на всех дорогах. Конечно, это невозможно, но ведь случилось же на его собственной дороге. Наверное, он ошибался, отказываясь от внешних контактов. Нет, нет, с губернатором и с газетчиками только начни говорить — конца не будет. Не будет…

Он вызвал Девидсона.

— Дейв, в других секторах есть какие-нибудь беспорядки?

— Нет, шеф..

— А на других дорогах?

— Никаких известий.

— Вы слышали мой разговор с Ван Кликом?

— Да, мой аппарат был подключен к вашей линии.

— Хорошо. Пусть Хаббард позвонит президенту и губернатору и скажет им, что я категорически против использования внутренних сил, пока беспорядки ограничиваются одной нашей дорогой. Пусть он заявит далее, что я снимаю с себя ответственность, если войска будут посланы без моей просьбы.

— Вы думаете справиться сами, шеф? — удивился Девидсон.

— Да, думаю! Если мы попытаемся вышибить Вана и его бунтарей силой, то, скорее всего, вызовем такие же волнения по всей стране. Кроме того, он может так испортить механизмы, что сам Господь Бог не починит их. Какая сейчас нагрузка?

— Пятьдесят три процента пиковой.

— Что с двенадцатой полосой?

— Почти все эвакуированы.

— Хорошо. Как можно скорее эвакуируйте все магазины, Попросите шефа полиции помочь — пусть его люди не пускают никого в торговые заведения и на других полосах. Ван вскоре может остановить все полосы, а может быть, нам самим придется это сделать. Вот мой план: я с вооруженными кадетами спускаюсь вниз. Мы продвигаемся вперед, подавляя по одному очаги сопротивления. Вы берете вахтенных механиков и прочий обслуживающий персонал и идете по пятам за нами. Каждый пройденный вами ротор вы переключаете на пульт сектора Стоктона. Это будет сумасшедшая работа безо всякой техники безопасности, но только таким путем мы можем предотвратить катастрофу.

Если этот план сработает, мы перехватим контроль над всем сектором Сакраменто, Ван останется на бобах и будет беситься у мертвого пульта, — он повернулся к вахтенному инженеру субсектора. — Эдмондс, дайте мне шлем и оружие.

— Есть, сэр, — он выдвинул ящик и передал Главному Инженеру изящный, но грозный пистолет.

Гейнс повесил его на пояс, потом нахлобучил шлем, открыл антифоны и услышал Блейкинсопа.

— Можно, э… мне тоже надеть шлем, — спросил он.

— Что? — повернулся к нему Гейнс. — А, шлем. Вам он не понадобится, мистер Блейкинсоп. Вам лучше остаться здесь до тех пор, пока я не скажу.

— Но… — начал было министр, но осекся.

В дверях стоял младший вахтенный инженер и знаками пытался привлечь внимание шефа.

— Мистер Гейнс, тут вас хочет видеть один механик. Его зовут Харви.

— Я не принимаю.

— Он из сектора Сакраменто, сэр.

— О! Зовите его сюда.

Харви быстро рассказал Гейнсу обо всем, что произошло сегодня на собрании Гильдии.

— Мне это не понравилось и я ушел. Я и не думал об этом, пока не встала двенадцатая полоса. Как только я узнало беспорядках в секторе Сакраменто, тут же пошел к вам.

— А давно это готовилось?

— Я думаю, достаточно давно. Знаете, как это бывает — везде найдется несколько горячих голов, а некоторые из них — функционалисты. Но их нельзя выставить с работы за политические взгляды, ведь у нас свободная страна.

— Вам бы прийти чуть пораньше, Харви, — сказал Гейнс, изучая упрямое лицо механика. — Нет, все правильно. Это мое дело — отбирать кадры, мое, а не ваше. Вы верно сказали, у нас свободная страна. Что-нибудь еще?

— Ну… если уж это случилось, я могу помочь вам, указав зачинщиков.

— Спасибо. Оставайтесь со мной. Мы идем “под землю”, будем там наводить порядок.

Дверь внезапно распахнулась и вошли двое: механик и кадет. Они несли на руках третьего, потом положили на пол, встав рядом.

Это был безнадежно мертвый юноша. Его форма на груди набрякла кровью.

Гейнс посмотрел на вахтенного.

— Кто это?

Эдмондс поднял глаза и ответил:

— Кадет Хьюджес. Я посылал его наладить связь с сектором Сакраменто. От него не было вестей, и я послал следом Марстоуна и кадета Дженкинса.

Гейнс что-то пробормотал себе под нос и повернулся к выходу-

— Идемте, Харви.

Кадеты выстроились шеренгой. Гейнс заметил, что мальчишеское воодушевление сменилось злобой. Многие обменивались жестами, некоторые передергивали затворы пистолетов.

Он осмотрел их с ног до головы и подозвал старшего. Последовал короткий обмен жестами, потом кадет отсалютовал, повернулся к своей команде, сделал несколько жестов и щегольски встал по стойке “смирно”. Кадеты гуськом поднялись по лестнице в соседнюю пустую комнату. Гейнс шел следом.

Когда все вошли, Гейнс подождал, пока утихнет шум, и обратился к кадетам:

— Вы видели, как принесли Хьюджеса. Кто из вас готов своими руками убить гнид, которые его застрелили?

Тут же три кадета выступили вперед. Гейнс холодно посмотрел на них.

— Хорошо. Вы, трое, сдайте оружие и отправляйтесь по домам. Если кто-нибудь думает, что нам предстоит карательная экспедиция или охота, пусть присоединяется к ним, — он выдержал длинную паузу и продолжил. — Сектор Сакраменто захвачен безответственными людьми. Мы собираемся его отбить, но без жертв с противной стороны, если это будет возможно, и не останавливая дорог. Наш план таков: захватывать ротор за ротором и переключать их на Стоктон. Задача нашей группы — продвинуться под землей как можно дальше в северном направлении, отыскивая и обезвреживая всех, кто попадется на дороге. Крепко-накрепко запомните, что большая часть тех, кто будет арестован, совершенно невиновны, поэтому уж лучше пользуйтесь снотворным газом и стреляйте только в самом крайнем случае.

Капитан кадетов, разделите ваших людей на три группы по десять человек и назначьте старших. Каждая группа образует, цепь поперек всей подземной части дороги и на интрациклах будет двигаться в северном направлении со скоростью пятнадцать километров в час. Интервал между группами — сто ярдов Если по пути встретится человек, первая цепь захватывает его и в машине отправляет назад, к следующей цепи. Назначьте водителей и проинструктируйте их. Кроме того, отберите штурмовую группу для захвата управления субсектора, но не начинайте атаки до тех пор, пока роторы не будут переключены на Стоктон. Позаботьтесь о связи. Вопросы есть? — он окинул взглядом строй кадетов, но все молчали. Тогда он сказал, повернувшись спиной к опальной троице. — Отлично, господа. Выполняйте приказ!

Через некоторое время все приготовления были закончены. Прибыла первая группа механиков, Гейнс назначил старшего и проинструктировал его. Кадеты стояли рядом со своими интрациклами, словно спешившиеся кавалеристы. Капитан кадетов выжидающе смотрел на Гейнса. Когда тот кивнул, капитан кадетов щелкнул каблуками, его люди оседлали интрациклы и первая цепь двинулась на север.

Гейнс и Харви вскочили на свои интрациклы и поехали рядом с капитаном кадетов, ярдах в двадцати пяти от передовой цепи. Немало времени прошло с тех пор, когда Главный Инженер в последний раз пользовался этой неуклюжей на вид машиной. Гейнс чувствовал себя неловко — интрацикл отнюдь не прибавлял личного достоинства: человек на нем больше всего напоминал картофелину, зачем-то подвешенную в центре обруча. Однако “под землей” его использовали часто. На нем можно было проехать там, где дорога была не шире плеч, он легко управлялся, гиростабилизатор позволял водителю оставлять машину на стоянках в вертикальном положении.

Маленький верткий экипаж быстро нес Гейнса между роторов, а он тем временем отдавал распоряжения по внутреннему коммуникатору.

Первые двести ярдов сектора Сакраменто они прошли спокойно, потом один из кадетов обнаружил стоящий около ротора интрацикл, а неподалеку, у основания ротора, возился механик. Он что-то измерял и не заметил приближающейся цепи.

Механик был обезоружен, сопротивления не оказал, но был явно удивлен и возмущен.

Гейнс подождал, пока его обгонит следующая цепь.

Через три мили на их счету было тридцать семь арестованных и ни одного убитого, двое из кадетов были легко ранены, Гейнс отослал их назад. Только у четырех задержанных было оружие, в одном из них Харви опознал зачинщика. Он выразил делание попытаться переговорить с отщепенцами, и Гейнс, подумав, согласился. Он давно знал Харви как авторитетного лидера рабочих, к тому же он не хотел терять надежду ликвидировать беспорядки мирным путем.

Немного погодя передовая цепь обнаружила прятавшегося за ротором механика. Он был вооружен, но не сопротивлялся, однако, прежде чем его схватили, он попытался что-то сказать в микрофон, торчащий у основания ротора.

Гейнс подскочил к нему сзади и рванул микрофон с такой силой, что чуть не сломал пленнику челюсть. Тот выплюнул сломанный зуб, злобно посмотрел на Гейнса, но ничего не сказал. Все заданные вопросы остались без ответа.

Несмотря на быстрое вмешательство Гейнса, оставалась вероятность, что механик успел предупредить своих, так что на внезапность рассчитывать больше не приходилось. Слово вылетело, теперь его не поймаешь.

Пессимизм Гейнса можно было понять. Навстречу им уже катили в интрациклах несколько человек. Их было немного, но точную численность противника установить было невозможно — наверняка, многие скрывались за роторами. Харви посмотрел на Гейнса. Тот кивнул и знаком велел капитану кадетов остановить своих людей.

Харви выступил вперед безоружный, подняв руки и чуть пошатываясь. Люди на интрациклах замедлили ход, потом остановились. Харви подошел к ним метров на десять и тоже остановился. Один из инсургентов, по-видимому, старший, обратился к нему на языке жестов.

Из-за расстояния и слепящего света нельзя было разобрать, о чем они говорят. “Беседа” длилась считанные минуты, потом прервалась. Похоже было, что вожак не знал, как поступить. Один из его людей подъехал к нему, на ходу засовывая пистолет в кобуру, и что-то сказал. Вожак сделал жест отрицания, тот повторил свой довод и получил тот же ответ. Тогда он сделал непристойный жест, достал пистолет и выстрелил в Харви. Харви согнулся пополам, шагнул вперед. Человек выстрелил еще раз и Харви, дернувшись, рухнул на пол.

Капитан кадетов рванулся вперед. Когда пуля настигла убийцу, тот поднял недоуменный взгляд, словно чему-то удивившись и еще не понимая, что это — его смерть.

Кадеты открыли огонь. Каждый из них сделал не больше двух выстрелов, но и этого нестройного залпа было достаточно, чтобы совершенно деморализовать противника. Менее чем за полминуты инсургенты были кто убит, кто ранен, кто схвачен. Гейнс насчитал двух убитых (помимо того, кто убил Харви) и двух раненых.

Применяясь к обстоятельствам, Гейнс изменил тактику наступления. Преимущество внезапности они утратили, теперь все решали скорость и натиск. Теперь вторая цепь должна была идти буквально по пятам за первой, третья — в двадцати пяти ярдах от них. Гейнс приказал не обращать внимания на безоружных — ими займется четвертая цепь — и стрелять по всем, у кого будет замечено оружие, но так, чтобы ранить, а не убивать, хотя отлично понимал, что мало кто послушается его и будут убийства. Что ж, он не хотел этого, а теперь у него просто не оставалось выбора. Каждый вооруженный — потенциальный убийца. Было бы просто нечестно подставлять своих людей под пули.

Кадеты перестроились в новые боевые порядки. Гейнс подал капитану кадетов знак и интрациклы первой и второй цепи ушли вперед на предельной скорости — около восемнадцати миль в час. Гейнс тронулся следом за ними.

Он притормозил, объезжая тело Харви, и невольно заметил, что даже смерть не обезобразила его лицо, на котором навеки застыло решительное и упрямое выражение. Глядя на него, Гейнс уже не жалел, что отдал приказ стрелять, хотя почти физически ощущал на душе тяжесть, словно потерял что-то не менее важное и нужное, чем честь.

По пути им встретились несколько механиков, однако стрелять не пришлось, и у Гейнса вновь появилась надежда на бескровную победу. Вдруг он заметил, как изменился шум машин, слышимый даже сквозь антифоны. Сняв наушники, он услышал рокочущие диминуэндо останавливающихся роторов и катков.

Дорога встала.

— Остановите людей! — крикнул он капитану кадетов, и его голос эхом раскатился в наступившей тишине.

Он подошел к патрульной машине.

— Шеф, — сказал водитель. — Вас вызывают.

На экране появилась дежурная, потом Девидсон.

— Шеф, вас вызывает Ван Клик.

— Кто остановил дорогу?

— Он.

— Есть еще что-нибудь важное?

— Нет. Когда он остановил дорогу, полосы были практически пусты.

— Хорошо. Давайте сюда Ван Клика.

Увидев Гейнса, предводитель мятежников не смог сдержать злобной гримасы.

— Что, дурачком меня считали, да? — рявкнул он. — А что вы думаете теперь, мистер Главный Инженер?

Гейнс подавил желание немедленно выложить ему, что он думает обо всем этом и о самом Ван Клике в частности. Голос коротышки раздражал его, словно ножом водили по медной тарелке. Но он не мог позволить себе роскошь говорить то, что думает, поэтому заставил себя говорить в своей обычной манере, словно уговаривая собеседника.

— Я был готов к вашей выходке, Ван. И не думайте, что я стал принимать вас всерьез только после остановки дороги. Я давно следил за вашей работой и знаю, что ваши слова не расходятся с делом.

Слова Гейнса доставили Ван Клику явное удовольствие, хотя он и пытался это скрыть.

— Тогда почему же вы не прекращаете сопротивление? — напирал он. — Вы не сможете победить нас.

— Может быть и нет, Ван, но вы же знаете — я обязан попытаться. Кроме того, с чего вы это взяли, что я не смогу победить вас? Вы же сами говорили, что при желании я могу вызвать сюда всю армию Соединенных Штатов?

Ван Клик торжествующе улыбнулся.

— А это вы видели? — он указал на пузатую ручку рубильника с привязанной к ней длинной веревкой. — Стоит мне дернуть за веревку, и весь сектор взлетит к небесам. В крайнем случае, я просто обрежу веревку и взорву к чертям весь сектор.

Гейнс здорово пожалел, что мало разбирается в психологии. Ну что ж, может быть, это и к лучшему — интуиция поможет ему найти правильный ответ.

— Конечно, это серьезно, Ван, но я не понимаю, каким образом это помешает нам?

— Да неужто? Тогда я скажу вам еще кое-что. Предположим, вы заставите меня взорвать дорогу, а как насчет тех людей, которые неизбежно погибнут при этом?

Гейнса при этом передернуло. Он не сомневался, что Ван Клик выполнит свою угрозу. Дело было в другом: фразеология Ван Клика, это его нелогичное “если вы меня заставите…” — обличали его душевную неустойчивость. Такой взрыв может повредить жилые дома сектора и наверняка разрушит магазины и прочие заведения на дороге. Ван был абсолютно прав — Гейнс не мог рисковать людьми, даже не подозревавшими об опасности — пусть даже дороги не тронутся до скончания веков. Кроме того, он не мог допустить разрушения дороги — это тоже нанесет вред людям.

В голове Гейнса забилась мелодия: “Слушай гуденье, блюди движенье. Нашей работе нет конца”. Что делать? Что делать? “Пока вы несетесь по быстрым дорогам, мы…” И почему это случилось именно здесь?

Он снова повернулся к экрану.

— Знаете, Ван, вы ведь не хотите взрывать дорогу, хотя и можете сделать это. Я тоже не хочу этого. Давайте я приду к вам в штаб и мы с вами обсудим все это. Два разумных человека всегда смогут договориться.

— Задумали какой-нибудь финт? — недоверчиво спросил Ван Клик.

— Какой? Я явлюсь к вам один и без оружия, прямо сейчас.

— А ваши люди?

— Останутся здесь, пока я не вернусь. Можете послать наблюдателей.

Ван Клик на минуту задумался. В нем боролись страх перед возможной ловушкой и тщеславное желание увидеть своего начальника в роли просителя. Наконец, он неохотно кивнул.

Гейнс проинструктировал людей и сообщил о своем решении Девидсону.

— Если я не вернусь через час, действуйте по своему усмотрению, Дейв.

— Будьте осторожны, шеф.

— Буду.

Он высадил из машины кадета-водителя, вывел ее на рампу, ведущую к мосткам, развернулся и включил мотор на полную мощность.

Теперь, несмотря на скорость в двести миль в час, он мог собраться с мыслями. Предположим, он побьет Ван Клика, тогда нужно будет многое изменить. Во-первых, нужно будет связать все полосы системой аварийных переходов, чтобы остановка одной полосы не представляла опасности для соседних. То, что случилось сегодня на двенадцатой, не должно больше повториться! Это дело техники и сделать это просто. Главная проблема — люди. Нужно ужесточить систему психологических тестов, чтобы на дорогах работали уравновешенные, здравомыслящие люди. Но, черт побери, то же должна делать и существующая система. До сих пор не было повода сомневаться в методе Хамма — Уодсворта — Бартона. Как удалось Ван Клику склонить к восстанию людей, прошедших классификационную проверку? Это не лезет ни в какие ворота. Весь сектор не мог спятить. Один человек — куда ни шло, но большие группы людей по всем законам должны работать, как машины. Это же проверенные люди. Он представил себе механиков, занятых своим делом. А! Вот оно что! Ван Клик, первый заместитель Главного Инженера, в глазах всего коллектива оставался начальником!

Да, это объясняет все. Ван Клик отвечал за личный состав и мог безошибочно собрать всех недовольных в одном секторе. Наверняка, он не один год занимался этим и даже, может быть, фальсифицировал результаты классификационных тестов.

Во-вторых, надо будет ввести строгую проверку руководящего состава, проверять и перепроверять его работу. Даже он, Гейнс, должен подвергнуться этой проверке. Qui custodiet ipsos custodes,[48] кто проверит проверяющих? Хотя латынь и мертвый язык, но древние римляне до сих пор помогают советом.

Наконец, он понял, где ошибался, понял с каким-то равнодушным удовольствием. Проверки и перепроверки, охранные системы — все это слишком громоздко и малоэффективно.

Он не должен был облекать Ван Клика такой большой властью, не изучив его вдоль и поперек. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Он нажал кнопку тормоза и машина резко остановилась.

— Станция! Соедините меня с моим кабинетом.

На экране появилась Долорес.

— Вы на месте — чудесно! Я боялся, что вы уже ушли домой.

— Я вернулась, мистер Гейнс.

— Умница-девочка. Прочтите мне личное дело Ван Клика, его классификационные данные.

Она быстро сходила за досье и начала сыпать символами и процентами. Гейнс кивал — все подтверждало его подозрения: скрытый комплекс неполноценности.

— Заключение комиссии, — продолжала Долорес. — Несмотря на некоторую неустойчивость показателей “А” и “Д” на объединенном графике, комиссия заключает, что данный человек вполне пригоден для руководящей работы. Рекомендовано его продвижение по службе.

— Хватит, Долорес, спасибо.

— Да, мистер Гейнс.

— Я иду ва-банк. Сложите-ка пальцы на счастье.

— Но, мистер Гейнс…

Во Фресно Долорес удивленно таращилась на пустой экран.

— Отведите меня к мистеру Ван Клику!

Человек с видимой неохотой отвел винтовку и кивком предложил Гейнсу идти впереди него. Гейнс захлопнул фонарь машины и пошел вверх по лестнице. Конвоир шел сзади.

За пультом управления сектором Ван Клик выглядел лучше, чем в кабинете. Его окружало полдюжины людей, все с оружием.

— Добрый вечер, Директор Ван Клик.

Коротышка на глазах распухал — вот как сам Гейнс обращается к нему!

— Мы здесь обходимся без титулов, — бросил он с важной небрежностью. — Зовите меня просто Ван. Садитесь, Гейнс.

Гейнс так и сделал. Теперь было необходимо убрать из комнаты всех остальных. Он с равнодушным любопытством осмотрел охрану.

— Что, Ван, боитесь, что один не справитесь с безоружным человеком? Или господа функционалисты уже не доверяют друг другу?

Ван Клик побагровел. Гейнс бесстрашно улыбался. Наконец, коротышка достал пистолет и показал своим людям на дверь.

— Выметайтесь, ребята.

— Но, Ван…

— Убирайтесь, я сказал!

Когда они остались вдвоем, Ван Клик потрогал рубильник, тот самый, который показывал Гейнсу на экране визора и направил на своего бывшего шефа пистолет.

— Вот так, — прорычал он. — Только попробуйте рыпнуться! С чем вы пришли?

Гейнс широко улыбнулся.

Ван Клик нахмурился…

— Чему вы радуетесь? — спросил он.

Гейнс, наконец, снизошел до ответа.

— Вы искренни, Ван. Это хорошо. Вы затеяли функционалистскую революцию, а себе оставили одну функцию — взорвать дорогу. Скажите, чего вы так боитесь?

— Я не боюсь!

— Не боитесь? Вы? Сидите здесь, собираетесь с помощью этого рычажка сделать харакири и при этом пытаетесь убедить меня, что ничего не боитесь. Да если ваши люди узнают, что должны воевать лишь ради ваших амбиций, они вас шлепнут в один момент. Вы ведь этого боитесь?

Ван Клик оставил рубильник и вскочил.

— Я не боюсь! — завопил он, подбегая к Гейнсу, который продолжал сидеть, широко улыбаясь.

— Боитесь! В эту минуту вы боитесь меня. Боитесь, что я найду прореху в вашей защите, боитесь кадетов, которые не салютуют вам, боитесь, что они будут смеяться у вас за спиной, боитесь за обедом взять не ту вилку, боитесь всех, кого видите — боитесь, что они вас не заметят.

— Нет! — заорал Ван Клик. — Вы… Вы вонючий сноб! Думаете, если вы важная шишка, значит все хуже вас! — он запнулся, пытаясь сдержать слезы ярости. — Вы и ваши гнусные кадетишки…

Гейнс смотрел на него изучающе. Вот когда раскрылся характер Ван Клика и удивительно, что он не замечал этого раньше. Он припомнил, что Ван Клик не представлял собой ничего особенного, пока он сам не помог ему выбраться наверх. Теперь нужно было сыграть на его слабостях, отвлечь от рубильника. Пусть вся его ярость будет направлена на Гейнса. Только сделать это нужно осторожно, чтобы не допустить пальбы, да и самому обойтись без крови, отвоевывая рубильник.

— Ван, — с улыбкой сказал Гейнс, — вы ведь всего лишь надутое ничтожество. Это у вас на лбу написано. Я же вас насквозь вижу: вы третьесортный человечишка, Ван, и всю жизнь боялись, как бы кто-нибудь не дал вам пинка. Директор… Тьфу! Если бы все функционалисты были вроде вас, мы бы наплевали на них — пусть захлебываются в собственном дерьме, — и он демонстративно повернул свой стул, садясь спиной к Ван Клику и его пистолету.

Ван Клик бросился к обличителю, встал в нескольких футах от него и прокричал:

— Ты… Я тебе покажу… Всажу в тебя весь магазин и вот мой ответ!

Гейнс откинулся на спинку стула, потом встал с него и пружинистым шагом пошел на Ван Клика.

— Положите вашу пукалку на место, пока сами не застрелились.

Ван Клик отступал шаг за шагом.

— Не подходите ко мне! — закричал он. — Не подходите — или я застрелю вас, клянусь богом!

“Вот так”, — подумал Гейнс и кинулся коротышке под ноги.

Пистолет рявкнул над самым его ухом. Слава богу, не задело. Они катались по полу. Для такого коротышки Ван Клик был крепок. Где пистолет? Вот он! Гейнс схватил пистолет, вырвался.

Ван Клик остался лежать, скорчившись на полу, и из-под его век катились слезы. Он всхлипывал, как обиженный ребенок.

Гейнс посмотрел на него с каким-то подобием жалости, наклонился и легонько тронул его за ухом рукояткой пистолета, потом подошел к двери, прислушался и осторожно запер.

Веревка все еще была натянута. Он осмотрел узел и развязал его, отведя рубильник в безопасное положение. Потом повернулся к экрану на контрольной ’панели и вызвал Фресно.

— Все в порядке, Дейв, — сказал он, — начинай атаку и, ради всего святого, поживее! — и выключил экран, чтобы вахтенный не увидел, как его трясет.

На следующее утро Гейнс, довольный, расхаживал по помещению Главного Пульта. Дороги катились — их пустили уже давно. Это была долгая ночь. Инженеры и кадеты дюйм за дюймом проверили весь сектор Сакраменто, потом переключили на другие пульты два испорченных субсектора. На дороги катились — даже сквозь пол была слышна их вибрация.

Он остановился позади изможденного, заросшего щетиной человека.

— Почему вы не идете домой, Дейв? — спросил он. — Макферсон справится и без вас.

— А вы сами, шеф? Вид у вас далеко не цветущий.

— Ну, я — то вздремну после завтрака у себя в кабинете. Я позвонил жене и сказал, что не мог вчера встретить ее, теперь она едет за мной сюда.

— Злится?

— Не то, чтобы очень, но вы ведь знаете, как это бывает у женщин, — он повернулся к приборной панели, изучая данные всех шести секторов: Кольцевая Сан-Диего, сектор Анжелес, сектор Бейкерсфилд, сектор Фресно, сектор Сток… Стоктон! Боже правый! Блейкинсоп! Он же оставил австралийского министра в Стоктоне и за всю ночь даже не вспомнил о нем!

Он бросился к двери, крикнув через плечо:

— Дейв, велите подать мне машину и как можно быстрее!

Он пересек зал и заглянул в свой кабинет.

— Долорес!

— Да, мистер Гейнс.

— Позвоните моей жене и скажите ей, что я поехал в Стоктон. Если ее не будет дома, подождите ее здесь. И еще, Долорес…

— Да, мистер Гейнс?

— Успокойте ее.

Она закусила губу, но только сказала:

— Да, мистер Гейнс.

— Ну что за умница!

Он вышел из своего кабинета и сбежал по лестнице к дороге Вид бегущих полос обрадовал его, как никогда. Почти бегом он подошел к двери, на которой было написано: “ПРОХОД ВНИЗ” открыл ее, и громкая музыка “подземелья” слилась с мелодией которую он насвистывал:

“О, это скорость, скорость, да!

Мы у роторов всегда

Блюдем свои секторы строго!

Раз! Два! Три!

Куда бы ты ни ехал, помни всегда,

Что катятся наши дороги!

ДАЛИЛА И КОСМИЧЕСКИЙ МОНТАЖНИК

Конечно, монтаж первой космостанции не обошелся без трудностей, и в основном не везло с персоналом.

Собрать станцию в открытом космосе, за 22300 миль от Земли — отнюдь не детская игра; даже с технической точки зрения она гораздо сложнее Панамского канала, египетских пирамид и даже реактора в Саскуэханне. Но Тини[49] Ларсен все же построил ее.

Когда мы с Тини познакомились, он был защитником в одной полупрофессиональной баскетбольной команде и числился в Оппенгеймеровском институте. Каждое лето он подрабатывал у меня, потом получил диплом, но так и остался в строительном бизнесе, и в конце концов стал моим боссом.

Надо сказать, что любую работу Тини начинал с подробнейшего планирования и что для ларсеновского подготовительного цикла нужны были шестирукие обезьяны, а не мужики в скафандрах. Тини цеплялся к любой небрежности, нещадно браковал конструкционные элементы и не одна тонна металла пошла к чертям, прежде чем начался монтаж.

Но больше всего хлопот доставляли люди. Женатиков было всего двое, все же прочие — холостые парни, любители приключений и больших денег. Были среди них списанные космонавты, были специалисты по приборам и по наземному строительству, были подводники, привыкшие работать в скафандрах, а еще — кессонщики, электрики, сварщики, судовые слесари и два акробата из цирка.

Четверых мы вышибли за пьянку в рабочее время, причем один поцапался с Тини и тот сломал ему руку. Где они доставали спиртное? Мы долго ломали над этим голову, пока не обнаружили, что один из судовых слесарей сварганил самогонный аппарат. Поилка могла работать без подогрева, благо вакуума вокруг хватало, а на брагу шла картошка с продовольственного склада. Увольнял я его с тяжелым сердцем: люблю изобретательных парней.

Казалось бы, невесомость исключает игру в кости, но радист Питере выдумал фокус со стальным кубиком и магнитной доской. Это бы еще ничего, но он к тому же отчаянно мухлевал, и мы решили отправить его на Землю ближайшим рейсом “ПОЛУМЕСЯЦА”.

Я был в кабинете Тини, когда “ПОЛУМЕСЯЦ” стрелял дюзами, выходя на нашу орбиту. Сам Тини плавал у иллюминатора.

— Сплавь им Питерса, Дад, — сказал он, — и пусть на Земле ему дадут хорошего пинка. Кто его меняет?

— Некто Г.Брукс Макнай, — ответил я.

Корабль выбросил причальный трос.

— Похоже, “ПОЛУМЕСЯЦ” напортачил со скоростью, — сказал Тини и запросил у рубки точные данные. Ответ ему не понравился и он велел вызвать корабль на связь.

— Доброе утро, капитан, — сказал он, когда зажегся экран. — Зачем вы выбросили трос?

— Для разгрузки, естественно. Я намерен стартовать, прежде чем войдем в тень.

Ежесуточно станция погружалась в тень Земли на час с четвертью и тогда мы отдыхали. Остальное время поделили на две смены по одиннадцать часов и таким образом обходились без прожекторов и без обогрева скафандров.

— Сперва уравняйте курс и скорость, — покачал головой Тини.

— Но я все сделал!

— Судя по моим приборам — нет.

— Побойтесь бога, Тини! У меня же топлива — на донышке, какие уж тут маневры. Если я буду крутить корабль ради каждой паршивой тонны груза, я не впишусь в посадочную траекторию и мне, чего доброго, придется планировать. — Надо сказать, у тогдашних кораблей еще были крылья.

— Вот что, капитан, — заявил Тини, — вы затем и взлетели с Земли, чтобы привезти нам эту паршивую тонну. Мне плевать, как вы будете садиться, хоть на брюхо. Аккуратно доставьте мне груз, а я уж позабочусь об остальном. Выводите свою колымагу на верную орбиту.

— Слушаюсь, мистер прораб, — ответил капитан Шилдс.

— И не надо злиться, Дон, — уже тише добавил Тини. — Кстати, нет ли у вас на борту нашего нового радиста?

— Найдется, — Шилдс почему-то ухмыльнулся.

— Ну, так пусть поскучает, пока мы не примем груз, может, и успеем до темноты.

— Конечно, конечно. Вам и без него забот хватит, — Шилдс отключился, оставив босса в недоумении.

Но раздумывать не было времени. Шилдс довернул корабль гироскопами, врубил дюзы на пару секунд, идеально уравнял свою скорость с нашей и, сколько бы он ни брюзжал, горючего на это ушло немного. Я мобилизовал всех, кого только мог, и мы разгрузили корабль засветло. Невесомость — лучший друг грузчика. Вручаю мы разгрузили “ПОЛУМЕСЯЦ” за пятьдесят четыре минуты!

Нам прислали баллоны с кислородом, защитные алюминиевые зеркала, элементы внешней обшивки — алюминиевые сэндвичи с пеностеклянным наполнителем и ящики с вспомогательными ракетами, которыми мы собирались раскрутить жилые отсеки. Как только все это было закреплено, я отправил на том же тросе своих людей: не люблю, когда люди без присмотра болтаются снаружи, пусть даже они хорошо обучены и чувствуют себя в космосе как дома. Потом я велел Шилдсу отправлять пассажира.

Из корабельного шлюза выплыл невысокий парень. Похоже, он привык к космосу: ловко схватился за трос, оттолкнулся ногами и поплыл вдоль троса с провисающим страховочным карабином. Я знаком приказал ему следовать за мной и мы добрались до шлюза одновременно с Тини.

Кроме обычных шлюзов у нас были три квиклюка. Эта стальная нюрнбергская дева[50] без шипов, внутри едва хватало места для человека в скафандре и пары литров воздуха. Открываются квиклюки автоматически и экономят нам уйму времени. Я влез в средний, Тини, конечно, в большой, а новичок без колебаний выбрал меньший.

Мы вплыли в кабинет прораба. Тини откинул шлем.

— Ну, Макнай, — сказал он, — поздравляю с прибытием.

Новый радист снял шлем и ответил негромким приятным голосом:

— Большое спасибо.

Я онемел, только таращил глаза. Со своего места я разобрал, что волосы нового радиста перехвачены ленточкой.

Я боялся, что Тини взорвется. Не знаю, заметил ли он ленточку, да в этом и не было нужды. Как только “парень” снял шлем, Стало ясно, что он так же мужественен, как Венера Милосская. Тини что-то пробормотал, выскочил из скафандра и рванул к иллюминатору.

— Дад! — проревел он. — Вызови радиорубку! Пусть вернут корабль!

Но “ПОЛУМЕСЯЦ” уже превратился в далекую искру. Тини был вне себя.

— Дад, — спросил он, — кто еще знает об этом?

— Никто, насколько мне известно.

Он на секунду задумался.

— Нельзя ее никому показывать. Мы… это… запрем ее до следующего корабля, — на девушку он не смотрел.

— О чем это вы толкуете? — спросила она несколько сварливо.

— О вас. Вы что, заяц?

— Не сходите с ума! Я — Г.Б.Макнай, инженер-связист. Разве вы не получили мои бумаги?

Тини повернулся ко мне.

— Дад, это ты виноват. Какого чер… — извините, мисс — как тебя угораздило направить сюда женщину? Разве ты не читал ее досье?

— Ты в своем уме? — спросил я. — В этих формулярах не указывают пол. Это запрещено Контрольной комиссией, кроме тех случаев, когда это имеет значение для работы.

— Ты хочешь сказать, что здесь это не имеет значения?

— Судя по специфике рабочего места — не имеет. Внизу, на Земле, женщины вполне справляются с радио и радарами.

— Мы не на Земле, — ясно, он имел в виду двуногих волков, что рыскали по станции. А Г.Б.Макнай была мила. Может быть, я несколько переоценил ее достоинства — я восемь месяцев не видел женщин, но мила она была во всяком случае.

— Я слышал даже о женщинах-пилотах, — злорадно добавил я.

— Мне плевать, о чем ты слышал. Здесь я не потерплю женщин!

— Минуточку, — вмешалась Макнай; она была в ярости: — Вы ведь прораб?

— Ну, — подтвердил Тини.

— А откуда вы знаете, какого я пола?

— Вы что, будете отрицать, что вы — женщина?

— Вот уж нет! Я горжусь этим. Но формально вы не обязаны знать, какого пола Г.Б.Макнай. Потому-то я и использую “Г” вместо “Глории”. Я не желаю льгот.

— А вы их и не получите, — хрюкнул Тини. — Не знаю, как вы сюда пробрались, но примите к сведению, Макнай, или Глория, или как вас там еще — вы уволены. Со следующим рейсом вы вернетесь на Землю, а до тех пор мы изо всех сил попытаемся не показывать вас здешним мужчинам.

Я заметил, что она считает про себя до десяти.

— Я должна что-то ответить на это? — спросила она, наконец. — Или мне уже и этого нельзя?

— Отвечайте!

— Я сюда не пробиралась. Я с самого начала числилась в экипаже станции в качестве ведущего инженера-связиста. Я была в отпуске — изучала снаряжение и оборудование станции. Теперь я прилетела сюда, извольте показать мне мою каюту.

Тини махнул рукой.

— Когда-нибудь здесь будет много женщин и даже детей, но сейчас это чисто мужская станция. Такой она и останется.

— Посмотрим. А уволить меня у вас руки коротки: персонал радиостанции вам не подчинен. — Она была права; некоторые специалисты, и связисты в том числе, подчинялись непосредственно “Гарриман Энтерпрайзис”.

Тини хмыкнул.

— Пусть я не могу вас уволить, но отослать вас домой мне по силам. “Персонал должен быть одобрен нанимателем…”, то есть мною. Параграф седьмой, пункт “М”. Я сам его придумал.

— Ну, тогда вы знаете, что наниматель лично несет все расходы по замене, если он безосновательно отклоняет кандидатуру.

— Я заплачу за все, лишь бы вас здесь не было!

— Но это же дико!

— Пусть, но так будет лучше для строительства. Мне спокойнее иметь здесь пушера,[51] чем женщину.

Она задохнулась от бешенства. Тини понял, что перебрал и добавил:

— Простите, мисс, но такова жизнь. Вы посидите взаперти, а потом улетите на Землю.

Я вмешался прежде, чем она успела ответить:

— Взгляни-ка, Тини!

Один из монтажников пялился на нас сквозь иллюминатор; тут же к нему присоединились еще трое или четверо.

Тини пулей метнулся к иллюминатору, и они порснули в стороны, как воробьи от кирпича. Он нагнал на них такого страху, что те чуть не выскочили из скафандров. Я испугался, что он вышибет кварцевое стекло.

Потом он повернулся к нам, и вид у него был какой-то надломленный.

— Подождите в моей каюте, мисс, — он показал, куда идти. — Попроси ко мне главного инспектора, — сказал он мне, когда девушка вышла.

Это говорило о многом. Инспектор Далримпл подчинялся “Гарриман Энтерпрайзис” и не доставлял Тини ничего, кроме головной боли. Кроме того, Тини окончил Оппенгеймеровский институт, а Далримпл — Массачусетский Технологический.

Инспектор явился, свежий и бодрый.

— Доброе утро, прораб. Доброе утро, мистер Уитерспун. Чем могу служить?

Тини насупился, Далримпл же наоборот, расплылся в улыбке

— Она права, дорогой мой. Можете отправить ее назад, можете требовать вместо неё мужчину, но я не вижу никакой “уважительной причины”.

— Черт возьми, Далримпл, не нужно мне здесь никакого бабья!

— Это, знаете ли, спорно: в договоре нет такого пункта.

— Если бы ваше бюро не прислало сюда шулера вместо радиста, я не сидел бы сейчас по уши в дерьме!

— Спокойнее, спокойнее, берегите нервы. Давайте отложу приговор и поделим расходы. Так будет по совести?

— Да, спасибо!

— Не стоит. Но подумайте вот о чем: вы вышибли Питерса прежде, чем увидели нового радиста. Хэммонд не может дежурить в рубке двадцать четыре часа в сутки.

— Он может там спать. Вызов разбудит его.

— Этого я не могу разрешить. На Земле и на кораблях связь должна работать непрерывно. “Гарриман Энтерпрайзис” прислала вам высококвалифицированного специалиста, так что вводите его в курс дела.

Тини смирился.

— Дад, — сказал он мне, — поставь ее в первую вахту. А для внутренних работ назначь женатиков.

Потом он позвал Глорию.

— Отправляйтесь в рубку и принимайте вахту. Должен же Хэммонд когда-нибудь отдохнуть! Он порядочный человек, но все равно будьте начеку.

— Я знаю, — ответила она. — Мы знакомы.

Тини прикусил губу.

— Прораб впопыхах забыл об одной мелочи, — сказал инспектор. — Меня зовут Роберт Далримпл, я — главный инспектор. Надо думать, своего помощника он вам тоже не представил. Это — мистер Уитерспун.

— Зовите меня просто Дад, — попросил я.

— Хэлло, Дад, — она улыбнулась и у меня потеплело на сердце, а Далримплу она сказала: — Странно, что мы не познакомились раньше.

— Макнай, — прервал ее Тини, — спать вы будете в моей каюте.

Она удивленно подняла брови, и он поспешно добавил:

— Свои вещи я уберу сейчас же. И запомните накрепко — когда вы внутри, дверь должна быть на замке.

— Насчет этого можете не беспокоиться.

Тини покраснел.

Глорию я видел редко, у меня была чертова прорва работы. Нужно было распределить грузы, установить и закрыть зеркалами кислородные баллоны, а главное и самое хитрое — раскрутить жилые отсеки. “Гарриман Энтерпрайзис” вложила в нашу станцию солидную сумму, на нас работали тысячи людей, хотя даже оптимисты не рассчитывали на оживленные межпланетные сообщения в ближайшие годы.

“Интернэшнл Телефон энд Тэлеграф” арендовала объем для микроволновых ретрансляционных станций — и только от телевизионщиков капало миллиона два ежегодно. Метеорологам не терпелось поставить у нас свои приборы; Паломарская обсерватория намеревалась поставить телескопы, благо “Гарриман Энтерпрайзис” пожертвовали помещение; Совет Безопасности разрабатывал какой-то тсс-тсс-проект и тоже имел нас в виду. По отсеку получили фермиевская физическая лаборатория и Кеттеринговский институт. Не менее дюжины “постояльцев” готовы были въехать в любой момент и даже раньше; удобства их мало заботили.

Мы работали на сдельщине. Поэтому необходимо было провернуть все как можно быстрее.

Кто не бывал в открытом космосе, не могут представить — по себе знаю — мир без верха и низа, без тяжести. Круглая прекрасная Земля висит совсем рядом, можно задеть рукавом. Теоретически, она притягивает к себе всех нас, но на самом деле не чувствуешь никакого веса. Просто паришь.

Для работы это хорошо, но для еды, ванны или картишек нужна тяжесть. Еда остается на дне желудка — и это довольно приятно.

Все вы видели фотографии станции — огромный цилиндр, гигантский барабан, а по бокам — ниши для швартовки кораблей. А теперь представьте внутри большого маленький барабан. Это и есть жилые отсеки, в которых тяжесть имитируется центробежной силой. Мы могли бы раскрутить всю станцию, но корабли не могут причаливать к пляшущему дервишу.

Таким образом, во внутреннем цилиндре жили люди, а внешний оставили для доков, складов, баков, баллонов и так далее. Во втулке оба объема соединялись. Когда мы принимали Глорию, жилой Цилиндр был вполне обитаем, а внешний был еще скелетом из несущих ферм.

Она была прекрасна, эта серебристая сеть на черном бархатном фоне со звездами, вся из легированного титана марки 1403, легкого и прочного. По сравнению с кораблем, станция — сооружение хрупкое, она ведь не рассчитана на стартовые нагрузки. Поэтому ц раскручивать ее приходилось не разом, а понемногу.

Вначале вспомогательные ракеты применялись, чтобы сократить разбег самолетам, а теперь — везде, где нужен был мощный рывок. Могли они, к примеру, выволочь из грязи забуксовавший грузовик. У нас их было четыре тысячи, каждая — на своем месте. Можно было поджигать фитиль, но тут у Тини появилась новая забота.

— Дад, — сказал он мне, — брось все и подготовь отсек Д-113.

— О’кэй, — ответил я; Д-113 принадлежал к неподвижной части.

— Приделай к нему воздушный шлюз и натащи припасов на две недели.

— Изменится распределение масс и мы не сможем включить ракеты вовремя.

— Массы пересчитаем в темный период, а потом включим ракеты.

Когда это дошло до Далримпла, он разбушевался — отодвигалось время сдачи жилых помещений.

— Какого там черта вы придумали?!

Тини повернулся к нему. Последнее время они не ладили: у инспектора была куча поводов повидать мисс Глорию, путь к ней пролегал через каюту прораба, и Тини в конце концов послал его к черту.

— Я решил, — медленно ответил он, — оборудовать спасательную палатку на случай, если здесь станет слишком горячо.

— А точнее?

— Представьте, что ракеты покалечат станцию. Вам что, улыбается висеть в скафандре, дожидаясь случайного корабля?

— Это чушь. Все рассчитано.

— Именно так думал один тип, пока под ним не рухнул мост. Мы обязаны подстраховаться.

Но Далримпл так и остался при своем мнении.

Как Тини ни старался держать Глорию взаперти, у него мало что получалось. Сперва она вплотную занялась аппаратурой скафандров; в них — с точки зрения Глории — оказалась куча дефектов. Пару ребят я перевел в другую смену и вычел у них из жалованья — негоже нарочно ломать антенны.

Симптомы множились; все были выбриты, привыкли носить рубашки и так часто мылись, что я начал подумывать о втором дистилляторе.

Наконец Д-113 был готов, можно было включать ракеты. Не скрою, меня трясло. Всем было приказано надеть скафандры, сесть в кресла и ждать.

В скафандрах все люди выглядят одинаково. Для опознания мы пользовались номерами и разноцветными нарукавными повязками. У мастеров было по две антенны: одна — для связи с бригадой, другая — для разговоров с другими мастерами. У нас с Тини вторые антенны служили для всеобщего оповещения через радиорубку.

Дежурные мастера доложили, что люди в безопасности, и я совсем уже собрался рапортовать Тини, как вдруг в опасной зоне появилась фигура. Без страховочного троса. Без нарукавной повязки. С одной антенной.

Ясно, это была мисс Глория. Тини выволок ее из горячей зоны и пристегнул своим тросом.

— Куда вас черт понес?! — услышал я. — Вы знаете, кто вы после этого?

— А что я должна была делать? Швартоваться к звезде?

— Я же приказал вам сидеть на месте. Вы нарушили приказ, я арестую вас.

Я подлетел к ним, выключил рацию и прислонился к шлему Тини.

— Босс! Босс! Выключите систему оповещения!

— Черт… — сказал он, отключил рацию и приложился к шлему Глории.

Но она не отключилась и мы ее хорошо слышали.

— Я сбежала от вашей поисковой команды, павиан вы этакий! Откуда я знаю, что надо пристегиваться тросиком, вы же держите меня под замком! — и, наконец. — Мы еще посмотрим…

Я оттащил Тини прочь и он велел главному электрику начинать. А потом ссора вылетела у нас из головы — мы увидели грандиознейший фейерверк, огромное огненное колесо, бесшумное и неописуемо прекрасное.

Ракеты выдохлись и жилой цилиндр завертелся, как и было задумано. Мы с Тини перевели дух и вскоре отправились внутрь, посмотреть на тяжесть.

В центре она почти не ощущалась, но чем ближе к подходил к внешней стенке, тем тяжелее становился. Меня затошнило, как в первый раз, когда я ощутил невесомость. Ноги сводило судорогой и я еле плелся.

Мы все основательно проверили, потом отправились в кабинет и уселись в кресла при комфортной одной трети “же”. Тини даже потерся о кресло.

— Гораздо лучше, чем запираться в Д-113, — усмехнулся он.

— Вы тут поминали о замке, — сказала мисс Глория, входя в кабинет. — Могу я поговорить с вами, мистер Ларсен?

— А? Ну да… я грозился запереть вас. Извините, мисс Макнай, я был…

— Вы были возбуждены, — перебила она. — Забудем это. Но мне хотелось бы знать, долго ли вы собираетесь валять дурака, блюдя мою добродетель?

Он уставился на девушку.

— Недолго. Пока не прилетит ваш заместитель.

— Вот как? Есть здесь кто-нибудь из совета профсоюза?

— Судовой слесарь по имени Макэндрюс. Но вы не сможете с ним увидеться. Он занят в штабе.

— Хорошо. Я поговорю с ним. Это мое право и я воспользуюсь им в свое свободное время.

— Попробуйте, но вы увидите, что и он подчиняется мне. Юридически я здесь капитан на все время монтажных работ. А в космосе у капитана большие, почти диктаторские полномочия.

— Так подключите к этим правам еще и разум!

— Что я и делаю, — усмехнулся Тини.

С профсоюзом дело так и заглохло, но мисс Глория начала действовать по-другому. После смены она явилась в кино с Далримплом. Тини вышел из зала не дожидаясь конца, а ведь из Нью-Йорка передавали очень хороший фильм “В город пришла Лизистрата”.

Он встретил Глорию на выходе, мне он велел быть рядом.

— Минутку, мисс Макнай…

— Да…

— Я должен сказать вам, что… мистер Далримпл женат.

— Вы хотите сказать, что я веду себя безнравственно?

— Нет, но…

— Тогда занимайтесь лучше своими делами. Может быть вам интересно знать, что он рассказал о ваших четырех детишках?

— Что… что…! — Тини начал заикаться. — Я же не женат!

— Правда? Так ведь это еще опаснее! — и она упорхнула.

Больше Тини не пытался запирать ее, а она сама сказала, что будет докладывать ему, куда идет, если уж он считает, будто ей необходим пастух. А я посоветовал ему договориться с Далримплом.

Я удивился, когда он велел подготовить приказ об увольнении мисс Глории — мне казалось, что он оставил эту идею.

— В чем она обвиняется? — спросил я.

— Несоответствие должности. Неподчинение приказу.

— Она хорошо делает свое дело. Ты приказал ей ни с кем не спать и она никого к себе не подпускает.

— Она не согласна с этим приказом?

— Вовсе нет. Ты не сможешь доказать обвинение, Тини.

— Тогда вмени ей, что она ведет себя по-женски. Уж это я доказать берусь.

Я промолчал.

— Дад, — спросил он вкрадчиво, — ты же знаешь, как это делается. Никаких возражений против мисс Макнай лично, но… “в рамках нашей кадровой политики” и так далее, и тому подобное…

Я написал приказ и сунул Хэммонду под его четыре глаза. Радист, ручаюсь, не трепался, но слухи на станции расползаются мгновенно, и я ничуть не удивился, когда О’Коннор, лучший наш слесарь, обратился ко мне:

— Слушайте. Дад, правда ли, что Старик хочет уволить Брукси?

— Брукси?

— Брукси Макнай. Она просила называть ее Брукси. Так это правда?

Я кивнул и пошел дальше, размышляя, не лучше ли было соврать.

На Земле готовили к старту “ПОЛЯРНУЮ ЗВЕЗДУ”. Но прежде чем на нее поднялся заместитель мисс Глории, прежде чем кончилась смена, бухгалтер принес два заявления на расчет. Это ничего не значило; с каждым кораблем прибывало и убывало куда больше народу. Часом позже бухгалтер вызвал меня по общей связи, просил зайти. Я был снаружи, присматривал за сварщиками и ответил, что прийти не могу.

— Ради бога, мистер Уитерспун, — взмолился он. — Это совершенно необходимо.

“Если молодой парень обращается ко мне по фамилии, это что-то значит”, — подумал я и пошел.

У бухгалтерии стояла очередь, как в день раздачи почты. Я вошел. Бухгалтер захлопнул дверь под носом у прочих и протянул мне пачку заявлений на расчет.

— Что это значит, во имя темнейшей ночи?

— И еще дюжину я еще не успел оформить.

Ни в одной бумажке не указывалась причина, только “по собственному желанию”.

— В чем дело, Джимми? — спросил я.

— А вы так ничего и не поняли, Дад? Пропадай все пропадом, я тоже уволюсь.

Я высказал предположение — он подтвердил. Тогда я взял заявления, вызвал Тини и попросил вернуться в кабинет. Тини закусил губу.

— Но у них же нет права бастовать. Профсоюз благословил договор, исключающий забастовку.

— Это не забастовка, Тини. Никто не может запретить человеку уволиться.

— Боже, помоги мне! Но они же не смогут оплатить обратный перелет…

— Не стоит на это рассчитывать: большинство из них работает здесь давно и деньги у них есть.

— Нужно как можно быстрее набрать новых людей, иначе весь график полетит к черту.

— Гораздо хуже, Тини — мы никогда не кончим работу. Придется ждать следующего рейса с Земли.

— Я поговорю с ними. Мои ребята не бросят меня на произвол судьбы.

— Без толку, Тини. Ты борешься с тем, что много сильнее тебя.

— Ты против меня, Дад?

— Я — нет, Тини.

— Дад, — сказал он, — можешь считать меня ослом, но я прав. Нельзя одной-единственной женщине жить среди сотен мужчин. Это плохо на ней скажется.

Я хотел сказать, что и на нем тоже, но промолчал.

— А разве это плохо? — спросил я.

— Конечно. Я не могу срывать монтаж из-за одной женщины.

— Тини, ты давно в последний раз видел сводку выполнения работ?

— Давно, все было недосуг. А что там? Я-то знал, отчего ему было недосуг.

— По сводкам трудно доказать, что мисс Глория тормозит работу. Мы опережаем график.

— Правда?

Пока он сравнивал кривые графика, я положил ладонь ему на плечо.

— Послушай, сынок, — сказал я ему, — секс существует испокон веков. Внизу, на Земле, с ним не боролись и все же умудрились построить кое-что большое и вечное. Может, и здесь пора привыкать к этому. По-моему, последние события дают ясный ответ.

— Не понимаю…

— Ты же сам сказал: “нельзя единственной женщине жить среди сотен мужчин”. Разве нет?

— Я так сказал? Не знаю. Возможно.

— Ты никогда не занимался дзюдо? Иногда можно победить, поддавшись.

— Ну, ну?

— Если невозможно победить противника, с ним заключают союз.

Тини вызвал радиорубку.

— Мисс Макнай, зайдите ко мне в кабинет. Пусть Хэммонд вас подменит.

Переговоры прошли в самых вежливых тонах. Тини признался, что был неправ, что ему потребовалось слишком много времени, чтобы это понять; однако, он надеется, что мисс Макнай не будет держать на него зла и так далее. А еще он запросил штаб, на сколько рабочих мест можно поставить женщин.

— Подумайте и о супружеских парах, — мягко вмешался я, — да и пара пожилых женщин не помешает.

— Заметано, — согласился Тини. — Я ничего не забыл?

— Вроде бы, нет. Нужно поменять обстановку жилых кают, на это нам времени хватит.

— О’кэй, я договорюсь, чтобы “ПОЛЯРНУЮ ЗВЕЗДУ” задержали, пусть уже с этим рейсом прилетят несколько дам.

— Чудесно! — мисс Глория лучилась счастьем.

Тини покусал губу.

— И все-таки что-то мы забыли. Гмм… ага, понял! Дад, передай на Землю, чтобы поскорее прислали священника. При новой кадровой политике он здесь будет нарасхват.

Я тоже так думал.

КОСМИЧЕСКИЙ ИЗВОЗЧИК

Так и есть, вызывали именно его.

— Не отвечай, — попросила жена. — Видеоэкран отключен.

— Кто говорит? — спросил он.

Экран высветился, и на нем появилась Ольга Пирс из Управления Промежуточных Перевозок в Колорадо-Спрингс.

— Вызываю мистера Пембертона, вызываю… А, это ты, Джек. Собирайся. Рейс 27 “Супра-Нью-Йорк”—“Космос-Конечная”. Через двадцать минут высылаю за тобой коптер.

— Как? — возмутился он. — Я ведь четвертый по очереди.

— Был четвертым. Ты же дублер Хикса… а он срезался на психотестах.

— Хикс? Что за глупости!

— Бывают случаи и поглупее, старик. Готовься. Пока. Жена нервно крутила шнурок дешевого медальона.

— Джек, это невозможно. За три месяца, что мы не виделись, я стала забывать твое лицо… и все снова…

— Прости, дорогая. Своди Эллен на какое-нибудь шоу…

— О, Джек! Я не люблю никаких шоу и хочу, чтобы ты был там, куда сможем приехать и мы.

— Но меня не командируют в театры!

— О, господи! Вечно у нас один и тот же разговор!

— Филлис! Ты что, взбесить меня хочешь?

— Не смотри на меня так.

Она ждала, что он раскается в своей несдержанности, попросит прощения, и уже начала мысленно подыскивать такие слова, чтобы объяснить, что это не каприз, что она сходит с ума от тревоги за него. Но он молчал и она заговорила снова, хотя ни на что не надеялась.

— Ты не должен идти в этот рейс, дорогой. Ты был на Земле меньше, чем положено. Ну, пожалуйста, Джек!

Он натягивал одежду.

— Я тысячу раз говорил тебе, у пилотов не бывает расписания рейсов, чтобы минута в минуту. Хочешь оказаться женой безработного?

— Нет, дорогой, но я думала, что можно хоть раз…

— Я никогда не отказываюсь от рейса, — ответил он и вышел из комнаты.

Минут через десять он вернулся, уже одетый в форму космонавта и в отличном настроении. Он насвистывал веселый мотивчик, однако оборвал его, увидев лицо жены. Губы его сжались.

— Где мой комбинезон?

— Я принесу… и приготовлю тебе поесть.

— Ты же знаешь, что полный желудок не вынесет перегрузок. К тому же, зачем тратить тридцать монет, чтобы поднять в космос лишний фунт?

Он был в мягких, очень коротких шортах, сандалиях и майке; на поясе — ремень с подсумками. Пембертону и так предстояло заплатить штраф за лишний вес, а она собирается увеличить его сэндвичем и чашкой кофе, словно это сможет его остановить. Больше они не разговаривали. На прощание он поцеловал ее и молча вышел. Она не двинулась с места, ничего не сказала и, только когда раздался звук взлетающего геликоптера, подошла к окну и не отрываясь стала следить за ним.

Добраться с Земли до Луны не так-то просто. Для этого пользуются тремя классами ракет и двумя пересадочными станциями в. космосе. Причина всех этих хлопот и пересадок одна, но достаточно веская — ДЕНЬГИ.

Коммерческая комиссия установила цену за трехступенчатую доставку на Луну в тридцать долларов за фунт веса. Мыслимо ли придумать более дешевое обслуживание?

Если бы корабль доставлял груз на Луну, стартуя непосредственно с Земли, то за счет всех дополнительных устройств, многократно выводимых в космос, цена за фунт веса подскочила бы до тысячи долларов! Представьте себе гибрид парома, метро и скоростного лифта.

Поэтому ракеты “Транслунар” взлетают с катапульт, а садятся, планируя на крыльях. Поэтому создана станция-спутник “Супра-Нью-Йорк”. Второй промежуточной станцией стала “Космос-Конечная”, что вращается вокруг Луны.

Поэтому “ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ” и “ФИЛИПП НОЛАН” никогда не садятся на поверхность и похожи на стартующие с Земли крылатые ракеты “ФЕЯ НЕБЕС” и “ИСКРА” не больше, чем пульмановский вагон на парашют.

“ЛУННАЯ МЫШЬ” и “ГОБЛИН” годятся только для посадки на Луну со станции “Космос-Конечная”… У них нет крыльев, только корпус, похожий на кокон. У них есть только висячие противоперегрузочные койки и кое-какие навигационные приборы.

Число пассажирских мест соотносилось с запасами сжатого воздуха. “Космос-Конечная” по своему оснащению ничем не отличается о г. аналогичных станций у Марса и Венеры, но “Супра-Нью-Йорк” довольно примитивна и больше похожа на заправочную станцию с маленькой комнатой ожидания. Только пять лет назад ее снабдили центрифугой для удобства пассажиров, страдающих космической болезнью.

В конторе космопорта Пембертон взвесился и поспешил к уже готовой к старту “ФЕЕ НЕБЕС”. Он сбросил комбинезон, сдал его дежурному на выходе и нырнул внутрь. Отыскав свое место, он забрался в стартовый гамак и уснул; этап “Супра-Нью-Йорк” его не волновал, его работа начиналась в глубоком космосе.

Он проснулся от щелчка катапульты и затаил дыхание, ожидая включения двигателей. Если бы что-то пошло не так, ракета начала бы планировать на крыльях, но двигатели сработали вовремя и Джек снова уснул.

После стыковки с “Супра-Нью-Йорк” Пембертон прошел в навигационную рубку станции и обрадовался, увидев за пультом дежурного Шорти Вайнстайна. Его программы заслуживали полного доверия. Джех считал его лучшим вычислителем станции.

Хорошо, когда корабль, пассажиры и твоя собственная шкура, словом, вез, зависящее от программистов, находится в надежных руках. Вайнстайн был гораздо компетентнее, чем любой математик среднего уровня — это было необходимо, чтобы рассчитать орбиту корабля; собственные скромные способности позволяли Джеку оценивать таланты профессиональных вычислителей.

— Черт побери, а вот и отважный пилот Пембертон, гроза космических трасс! — воскликнул Вайнстайн, передавая документы.

Джек развернул бумаги и погрузился в расчеты.

— Эй, Шорти! Ты ошибся!

— Что? Не может быть. Мейбл не ошибается, — Вайнстайн сделал галантный жест в сторону гигантского астрокомпьютера.

— Ты сам ошибся — неправильно взял пеленги на Вегу, Антарес и Регул. Ничего страшного, это случается с пилотами, с любым из вас, — после мгновенного испуга Вайнстайн, казалось, нервничал, но был удовлетворен.

— Похоже, я не успею обернуться за семнадцать часов. Я мог бы взять на себя утренний фрахт, — мысли Джека снова вернулись к Филлис.

— ООН запретила утренние полеты.

— Вот как, — Джек умолк, но Вайнстайн понял — из-за срочной подмены он очень мало успел сделать.

Похоже, полет как-то был связан с ядерными ракетами, что словно жандармы, стояли на Лунер Генеральный Штаб Совета Безопасности не любил болтать о способах сохранения мира на планете.

— Идет, — вздохнул Пембертон. — Если я усну, разбуди меня через три часа.

— Хорошо, а я к этому времени приготовлю ленту.

Пока он спал, “ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ” заправлялся горючим, принимал на борт груз и пассажиров. Когда он проснулся, все было готово к старту.

Пембертон постоял перед почтовым экраном, надеясь увидеть послание Филлис, но не дождался и утешился мыслью, что Филлис отправила письмо прямо на “Космос-Конечную”. Он пошел в ресторан и, пережевывая завтрак, мрачно проглядел сначала комиксы, а потом “Геральд Трибюн”. Напротив уселся незнакомый мужчина и завел пустопорожний треп о ракетной промышленности. Поскольку Пембертон был в форме, этот тип именовал его “капитаном”.

Быстро покончив с едой, Джек удрал от него. Зайдя в навигационную, он просмотрел расчетную ленту для автопилота и, удовлетворенный, направился на борт “ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА”.

Он доложился капитану, отправился в рубку управления, по пути пожимая всем руки, влез в пилотское кресло и застегнул замки.

Когда капитан Келли проплыл внутрь и устроился в кресле рядом, Пембертон все еще возился с прокладкой курса.

— Опаздываем, Джек, — раздраженно сказал капитан.

— Я воспользуюсь правом на задержку.

Келли, нахмурившись, следил за ним. Повторялась ситуация из “Жизни на Миссисипи” Марка Твена: капитан — хозяин корабля, пассажиров и команды, но настоящий хозяин — пилот, ибо от него зависит благополучное завершение полета. Капитан может снять назначенного пилота с маршрута — и все.

Келли повертел в руках документы Пембертона и вспомнил разговор с психологом Компании.

— Хотя я и выдал этому пилоту допуск, капитан, но не советую вам принимать его на корабль.

— В чем дело? Пембертон — прекрасный парень!

Психолог заколебался.

— Его тесты за последнее время несколько изменились. Что-то у него не в порядке, а что именно — я пока не в состоянии сказать. В любом случае, вам следует приглядывать за ним повнимательнее.

— А вы бы пошли с ним в рейс? — задал Келли встречный вопрос.

— Если хотите знать…

— Не беспокойтесь, я возьму его. Не стоит возить балласт.

Пембертон ввел расчеты Вайнстайна в автопилот и повернулся к Келли.

— Готово, сэр.

— Давай, пилот, раз готово.

Услыхав его голос, Келли принял окончательное решение.

Пембертон в последний раз послал сигнал на станцию. Пневматическая катапульта легко выбросила огромный корабль и он пролетел примерно тысячу миль в космосе, не удаляясь от станции Потом заработал маховик, установленный в центре тяжести корабля, и он неспешно двинулся в противоположном направлении, повинуясь третьему закону Ньютона.

Автопилот, согласно программе, установил призмы пилотского перископа так, что Вега, Антарес и Регул сияли как одна звезда. Когда корабль разворачивался вправо, Пембертон нервно потянулся к управлению и переключил его на автопилот. Ошибка в одну угловую минуту значила бы смещение в две сотни миль от курса. Когда все три звезды сошлись в одну, он остановил маховик и застопорил гироскоп. Затем направил нос корабля к этой объединенной звезде, так же, как морской капитан использует секстант, но при помощи неизмеримо более точных приборов. Его маневры ничего не сказали ему о правильности расчетов Вайнстайна — в них он должен верить, как в Святое Писание — но подтвердили, что автопилот исправен. Довольный, он поставил последнюю ленту.

Пошла седьмая минута.

Пембертон щелкнул переключателем, позволяя автопилоту продолжать полет, когда для этого наступит время. Он ждал, его руки расслабленно лежали на рукоятках управления — он был готов вмешаться, если автопилот засбоит. В нем проснулось старое, знакомое возбуждение. Но даже сейчас, когда в крови было полным-полно адреналина, его мысли возвращались к Филлис.

Он допускал, что она сделала в жизни не лучший выбор — космонавту вообще не следует жениться. Вряд ли им пришлось бы голодать, если бы он бросил летать, просто он зарабатывал бы гораздо меньше. Может быть, это не так важно — ведь ей нужен только муж…

…минус шесть минут…

Если бы она пожелала, она могла бы жить на станции “Космос-Конечная”, но для этого ему придется летать без перерывов.

Нет, так не годится. Женщина на “Конечной” приносит несчастье. О, Филлис не была бы исключением, многие женщины прилетали на станцию, но ни одна там не задерживалась.

Пять минут…

Его уже не интересовала “Космос-Конечная”. Да и весь остальной космос тоже.

“Романтическое межпланетное путешествие” — неплохо для рекламы, но он-то знал, что это РАБОТА. Монотонная, без четкого расписания — сочетание сумасшедших неожиданностей с томительным ожиданием, а вовсе не размеренная домашняя

А почему бы ему не подыскать нормальную службу, чтобы ночевать дома?

Потому что он по природе космический извозчик, это у него в крови и он уже слишком стар, чтобы начинать новую жизнь… Велик ли шанс у тридцатилетнего семейного мужчины, даже располагающего деньгами, сменить источник доходов?

Четыре минуты.

Может, заняться продажей геликоптеров? Или купить участок хорошей земли и стать сыном своего века? Он же знает о земледелии ровно столько, сколько жующая сено корова! Он мог бы заняться электроникой, если бы кончил курсы навигации, однако, теперь уже поздно. Единственным выходом оставалась работа в “Лунных Исследованиях Гарримана”, что разведывали полезные ископаемые на Луне.

— Как дела, Джек? — сварливо спросил Келли.

— Минус две минуты и несколько секунд, — ответил Джек, а сам подумал: “Черт, не может помолчать!”

Он в последний раз посмотрел в перископ. Антарес слегка сместился. Он отпустил гироскоп, включил маховик и через мгновение выключил его. Звезды вновь совместились.

Он не сумел бы объяснить, как это у него получилось, но проделано все было виртуозно, отлично, выше любых требований учебных программ.

Двадцать секунд…

Блики света плясали на шкале хронометра, отсчитывая секунды, а он, весь напрягшись, ждал старта, готовый к любому сбою. Невнимательность могла стоить страховки Ллойда, или пилотского патента, или жизни… жизни всех пассажиров. Сейчас он не думал ни о контрактах, ни о патентах, ни даже о своей жизни. Честно говоря, он вообще ни о чем не думал, просто слился со своим кораблем, даже его нервная система стала еще одним из приборов корабля.

Пять секунд… щелкнули замки ремней безопасности… четыре секунды… три секунды… две секунды… одна…

Он потянулся к кнопке старта. Предупреждая пассажиров, заревела сирена.

Келли ослабил искусственную гравитацию. Пембертон проверил радар, нашел станцию “Супра-Нью-Йорк”, в последний раз бросил взгляд на все приборы и нажал на кнопку старта. Человек и машина были неразделимы.

Он глянул в иллюминатор и обернулся.

— Капитан, не найдется ли сигареты? Пассажиры могут отстегнуть ремни.

В космическом рейсе второй пилот не положен — большинство пилотов даже зубы чистят прямо в рубке. Их работа начинается со старта и продолжается до самой стыковки.

Все это время пилот уточняет и корректирует курс. Перерыв в работе никогда не продолжается более четверти часа: на еду, чтение письма и сон — особенно сон.

Джека разбудил сигнал таймера, он проверил положение корабля и стал сочинять письмо жене.

“Дорогая Филлис, — начал он. — Я не виню тебя за срыв. Я тоже виноват. Но потерпи со мной еще, дорогая. Я долго ходил на регулярных рейсах и до отставки осталось меньше десяти лет. Тогда у нас появится время для игры в бридж и гольф, для множества других вещей. Я знаю, что тебе нелегко…”

— Эй, Джек, развернись, — услышал он голос Келли. — Веду посетителя в рубку управления.

— Никаких посетителей, капитан.

— Минуточку, Джек! У этого кретина есть письмо от Старика Герримана. “Со всей возможной вежливостью…” и все такое.

Пембертон быстро собрался с мыслями. Он имел право отказать… но не стал раздражать Большого Босса.

— О’кэй, капитан. Только быстрее.

Посетитель оказался экспансивным толстяком — прикинув на глаз, Джек подсчитал, что штраф за лишний вес составил не менее двух с половиной тысяч. За ним вошел его отпрыск лет тринадцати и сразу же двинулся к пульту управления.

— Укороти руки, мальчик, — попридержал его Пембертон. — Мне не хочется, чтобы ты разбил себе голову.

— Пустите меня! Папа, прикажи ему!

— Ммм… ладно. Делай, как сказал капитан, мой Юный Пилот.

— Ой! — завопил мальчик. — Вот это да, папа!

— Судья Шахт — первый пилот Пембертон, — быстро произнес Келли. — Вот он вам все покажет.

— Рад познакомиться, пилот.

— Что бы вы хотели увидеть, судья? — осведомился Джек.

— Ну, вот то и вот это… все для моего парня… это его первый полет. Я-то старый космический волк, пожалуй, налетал в космосе больше часов, чем половина вашей команды.

Он усмехнулся. Пембертон — нет.

— Во время полета много не увидишь.

— Совершенно с вами согласен. То же самое мы могли увидеть на станции, не правда ли, капитан?

— Я хочу посидеть в кресле пилота, — заявил Шахт-младший.

Пембертон нахмурился. Келли с нажимом сказал:

— Джек, ведь вы покажете пульт управления? А потом мы сразу уйдем.

— Ничего нового он мне не покажет. Мне и так все известно. Я — Юный Американский Ракетный Пилот — видите мой значок?

Мальчик потянулся к пульту.

Пембертон подхватил его и усадил в кресло пилота, пристегнул ремнями безопасности. Затем пощелкал тумблерами предохранителей.

— Это что?

— Я разъединил цепь управления, теперь могу показать все, что хотите.

— Двигатели сейчас не работают?

— Нет.

И Джек начал объяснять, что значат все эти кнопки, рычажки, тумблеры и прочее. Юный Ракетный Пилот развернулся в кресле.

— А как с метеоритами?

— Ну, бывает, что попадется один на полмиллиона рейсов Земля — Луна. Метеориты — большая редкость.

— Почему? А скажите, вы попадали в безвыходные ситуации? В опасности?

— Никогда. Противометеоритные радары прощупывают абсолютно все пустое пространство в радиусе пятисот миль. Если что-то будет угрожать нам, автопилот автоматически включит двигатели. Сначала предупреждение, затем, через секунду — бац! — и нас выбрасывает из опасной зоны.

— Смотрите! Я покажу вам, как действует капитан Картрайт в “Кометных приключениях”…

— Не трогай управление!

— А вы на корабле не хозяин! Папа говорит…

— Эй, Джек!

Пембертон слегка обернулся. Келли не отводил взгляда от Шахта-младшего.

— Джек, судья Шахт хотел бы узнать…

Краем глаза он успел заметить, как мальчик потянулся к пульту. Его вопль был заглушён рвущим барабанные перепонки ревом двигателей.

Старая привычка космонавта помогла ему по-кошачьи собраться, когда вес тела резко увеличился. Он попытался схватиться за мальчика, не удержался и, пролетев через всю рубку, врезался в металлическую переборку в соседнем помещении.

И сразу же потерял сознание.

Келли тряс его.

— С тобой все в порядке, Джек?

Пембертон сел.

— Вроде да.

Перед глазами у него все расплывалось, но в голове прояснилось

— Двигатели! Выруби двигатели!

Келли кинулся в рубку и отключил двигатели. Настала тишина и они вновь лишились веса.

Джек вернулся, извлек из кресла Юного Ракетного Пилота и вручил его Келли.

— Прошу, капитан, выкинуть эту гнусь из моей рубки.

— Папа! Он сделал мне больно!

Шахт-старший пришел в ярость.

— Что все это значит? Отпустите моего сына!

— Ваш драгоценный сынок включил двигатели!

— Мой Пилот… ты это сделал?

— Нет, папа. Это… это был метеорит.

Шахт оглянулся. Пембертон ответил ему усмешкой.

— Я только что объяснил ему, как действует автопилот в случае метеоритной атаки. Он врет.

Шахт помолчал, собираясь с мыслями, затем гневно произнес:

— Юный Американский Пилот не способен лгать! Стыдитесь! Взрослый человек, а пытаетесь свалить вину на беззащитного ребенка. Я буду жаловаться, сэр. Идем, мой Юный Пилот.

Джек схватил его за руку.

— Капитан, я бы хотел, чтобы вы зафиксировали отпечатки пальцев до того, как этот тип покинет рубку. Метеоритной атаки не было. Когда этот гаденыш сидел за пультом, управление было выключено. И сигнала предупреждения не было.

Шахт со злобой посмотрел на него.

— Это просто чушь! Я во всем полагаюсь на слово моего сына. И потом, ведь не случилось ничего страшного…

— Ах, ничего?! — Джек вышел из себя. — Конечно, сломанные кости… или шеи — не в счет! А затраченное горючее? И сколько его еще дополнительно придется затратить, чтобы вернуться на прежний курс… если нам вообще это удастся? А знаете ли вы, мистер “космический волк”, в какую цену встанет это горючее, когда мы будем корректировать свой курс при стыковке с “Конечной”? Мы можем лишиться всего груза стоимостью в шестьдесят тысяч долларов за тонну… поврежденный корабль, раненые пассажиры… может, и моя травма окажется тяжелой? Отпечатки пальцев будут предъявлены Коммерческой комиссии, а та разберется, что к чему.

Оставшись наедине с пилотом, Келли взволнованно спросил:

— Ты что, вправду собираешься сбрасывать груз? У нас же есть запас горючего для маневров.

— Мы можем не добраться до “Конечной”! Двигатели работали долго?

Келли покачал головой.

— У меня просто крыша поехала.

— Нужно вскрыть акселерограф и посмотреть.

Келли вздохнул.

— Разумеется. Если этот ублюдок не угробил слишком много топлива, разворачивайся и постарайся немного отработать назад…

Джек отрицательно махнул рукой.

— Ты не принимаешь в расчет, что масса корабля уменьшилась.

— О… да! — Келли выглядел растерянным. Масса сгоревшего горючего утрачена. Следовательно, вернуться на прежнюю расчетную траекторию невозможно. Необходимо рассчитать новую.

— Ты сумеешь это сделать, Джек?

— Я должен. Но как бы мне хотелось, чтобы здесь оказался Вайнстайн.

Келли ушел, чтобы проверить состояние пассажиров и Джек принялся за работу. Он занялся астрономическими выкладками и показаниями радара.

Радар быстро, хотя и с ограниченной точностью, дал ему основные светила. По Солнцу, Луне и Земле он определил местоположение корабля, но ему ничего не было известно о скорости и курсе и он не надеялся найти очередную группу звезд для определения координат.

Кроме общей оценки положения при помощи расчетов он определил погрешность, которую Шахт-младший внес в запрограммированную траекторию. Нужно было узнать скорость корабля, его курс и скоррелировать их с изменившейся массой корабля.

Большая неудача, если в конце космического перелета ошибешься на несколько сотен миль в секунду… Не успеешь сбросить скорость и…

Он продолжал работать, стремясь просчитать все существующие варианты, но его маленькая ЭВМ не шла ни в какое сравнение с компьютером на станции “Супра-Нью-Йорк”. Тот весил не одну тонну и там работал Вайнстайн. Спустя три часа ответ был готов. Он вызвал Келли.

— Капитан, приступайте к сбросу груза за борт. Начните с Шахта и его сынка.

— Я готов. Иного выхода нет, Джек?

— Не могу обещать, что доставлю корабль в целости и по назначению. Лучше выбросить груз сейчас, до включения двигателей. Будет дешевле.

Келли раздумывал, словно речь шла об ампутации его собственной ноги.

— Дай мне время сообразить, что именно выбросить.

— О’кэй.

Пембертон с тоской вернулся к своим вычислениям, надеясь что найдет какую-нибудь ошибку, но вместо нее нашел новый вариант и вызвал радиста.

— Дайте мне Вайнстайна, “Супра-Нью-Йорк”.

— Мы вышли за пределы прямой радиосвязи.

— Знаю. Говорит пилот Пембертон. Безопасность корабля требует консультации… срочно постарайтесь добраться до них… возможно это при помощи направленного луча?

— Д-да, сэр. Я попробую.

Вайнстайн поначалу растерялся.

— Ну, знаешь ли, Джек, я отсюда не могу управлять за тебя.

— Черт побери! Ты можешь помочь мне решить проблему с управлением?

— Какая польза в точности до седьмого знака, если отсутствуют данные?

— Ясно, ясно. Но ты же знаешь, какая техника у меня под руками и как я умею с ней обращаться. Лучше помоги мне…

— Постараюсь.

Еще через четыре часа Вайнстайн снова вышел на связь.

— Джек? Есть резерв. Ты собирался отработать двигателями назад, набрать новую скорость и скорректировать траекторию. Правильно, но не экономично. Вместо этого Мейбл нашла, как выполнить все одним маневром.

— Отлично!

— Не торопись. Это сбережет горючее, но не в достаточной мере. Вы не сумеете вернуться на прежнюю траекторию и затем добраться до “конечной”, не сбрасывая массу.

— Я передам Келли, — без энтузиазма ответил Джек.

— Погоди, Джек. Сначала попробуй стартовать.

— Что?

— Прими это за основу. Выкинь из головы траекторию и старую программу. Возьми постоянный курс, скорость и координаты и высчитай кратчайшую траекторию до “Конечной”. Найди новую траекторию.

Пембертон чувствовал себя круглым дураком.

— Мне это и в голову не приходило.

— Ясное дело. На корабельном компьютере ты дошел бы до этого за три с небольшим недели. Принимаешь запись?

— Конечно.

— Данные заложены.

И Вайнстайн начал диктовать.

— Теперь все в порядке? — спросил Джек, когда тот кончил.

— Возможно. Если ты дал мне абсолютно точные данные, если ты безошибочно, как робот, будешь придерживаться программы, если сможешь стартовать и выполнить все точно, чтобы не пришлось снова корректировать орбиту, тогда ты сможешь без особых приключений добраться до финиша. Возможно, тебе это удастся.

Джек вызвал Келли.

— Не сбрасывайте груз, капитан. Пусть пассажиры пристегнут ремни. Готовность двигателей к работе — минус четырнадцать минут.

— Отлично, пилот.

Двигатели снова включились, и у Джека появилось немного свободного времени. Он перелистал написанное раньше и разорвал.

“Дорогая Филлис, — начал он, — в этом рейсе мне пришлось очень тяжело и я понял, что был слишком упрям. А что, если мне все бросить? Я люблю свой дом. Люблю смотреть на свою жену. Почему я должен рисковать своей шкурой и твоим спокойствием, выделывая трюки в космосе? Почему должен ожидать у телефона в подвешенном состоянии, пока наберется достаточно пассажиров, желающих вернуться домой? Это все из-за денег. Я боюсь потерять работу. Я могу и не найти такой, чтобы она оплачивалась хотя бы в половину так, как эта, но если ты захочешь, я останусь на Земле и мы все начнем сначала.

Люблю

Джек”.

Он ворочался, забывшись в кошмарном сне. Ему мерещилась целая армия Юных Ракетных Пилотов, рвущаяся в рубку управления. Тем временем приближалась Луна во всем своем великолепии — второе по красоте зрелище в космосе после Земли.

Пембертон, однако, настоял, чтобы пассажиры оставались на своих местах и не отстегивали ремней. При таком ничтожном запасе горючего он и не пытался выполнить плавный маневр, дабы позволить пассажирам насладиться незабываемым видом.

Приближаясь к Луне, он нащупал радаром “Космос-Конечную”, зафиксировал ее положение и начал выполнять программу, заданную Вайнстайном. Взгляд его постоянно метался с радара к телескопу, а с него к шкале расхода топлива и обратно.

— Как там, Джек, — спросил Келли. — Получится?

— Откуда я знаю? Будьте все же готовы сбросить груз.

Они запросили разрешение сбросить кислород: его не требовалось выгружать вручную.

— Не надо так, Джек.

— Отвалите! Я не бог всемогущий…

Он снова нагнулся к пульту и конец фразы пропал в реве двигателей. Потом, отключив двигатели, он запросил по радио:

— “ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ”. Вызывает пилот, — громко произнес Джек.

— Управление “Конечной”, “Супра” сообщает, что у вас кончается горючее.

— Знаю.

— Не приближайтесь. Сбрасывайте скорость. Мы вышлем заправщика и снимем пассажиров.

— Считаю, что смогу причалить без посторонней помощи.

— Не нужно. Ждите дозаправки.

— Не учите меня управлять моим кораблем! — рявкнул Пембертон, бросил взгляд за борт и принялся насвистывать. Келли припомнились слова песенки:

Кейси сказал кочегару:

“Малый, ты сбрендил с испуга”.

Два паровоза на полном ходу

Мчатся навстречу друг другу.[52]

— Ты собираешься отрабатывать в сторону и назад?

— Гм… нет, только не двигателями. Я не хочу сбрасывать скорость и дожидаться, пока меня догонят и сядут мне на хвост.

Он посчитал, как удержаться на орбите “Конечной”, поскольку вычисления Вайнстайна ничего не говорили на этот счет. Расчет оказался удачным. Дополнительного горючего для маневра во избежание столкновения с “Конечной” не требовалось.

Затем, уже полностью уверенный в курсе, он включил двигатели еще раз, ненадолго.

Заработал маховик и “ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ” стал снижать скорость, пока не остановился в пятистах ярдах от “Конечной”.

Джек вышел на связь.

— “Конечная”! Разворачивайтесь ко мне. Я ввожу корабль…

Он сдал отчет, помылся и уже направлялся в почтовую рубку, чтобы отправить письмо, когда его вызвали к Главному Пилоту.

— Скоро же, — сказал он себе, — Шахт успел поднять всех на ноги. Хотя — ничего страшного. Чего еще ждать от него. А теперь из-за этого щенка начнутся неприятности с Управлением.

Он четко доложил:

— Первый пилот Пембертон, сэр.

Коммодор Сэмс с интересом посмотрел на него.

— Да, Пембертон… квалификация “космос — космос” и “космос — Земля”.

Пембертон решил не темнить и сразу приступить к делу. Он громко произнес:

— Я не собираюсь оправдываться за события последнего рейса. Если у Коммодора нет возражений, я пройду к себе в рубку управления и там напишу прошение об отставке.

— Что вы несете?

— Что… а… разве пассажир не подал на меня жалобу?

— Ах, этот? — Сэмс усмехнулся. — Да, он здесь побывал. Но у меня уже имелись под рукой доклады Келли и вашего старшего механика, а также рапорт персонала “Супра-Нью-Йорк”. Это был воистину высший пилотаж, Пембертон!

— Вы хотите сказать, что у Компании нет ко мне претензий?

— Разве я когда-нибудь бросал своих пилотов? — с деланной суровостью спросил Сэмс. — Ваши действия были абсолютно правильны. Я вышвырнул бы его через шлюз вместо груза! — он добавил более мягко. — Хотя вы специалист класса “космос — космос”, я бы хотел дать вам особое поручение в Луна-Сити. Если вы возьметесь за него, то очень поможете мне.

Пембертон медлил с ответом. Сэмс продолжил:

— Кислород, который вы сумели сохранить, предназначается Космическому Исследовательскому Проекту. Они пробивают туннель на север… у них была утечка, потеряны тонны кислорода. Работа стоит, убытки составляют сто тридцать тысяч долларов в день: штрафы, налоги, накладные расходы — “ГОБЛИН” здесь, на “Конечной”, но нет пилота и не будет до тех пор, пока не прибудет “ЛУННАЯ МЫШЬ”. Идет?

— Я должен подумать, Коммодор. Вы не можете рисковать чужими шеями, сажая меня за пульт управления. Я заржавел. Мне нужен отдых и медицинский осмотр.

— Ни пассажиров, ни команды, ни капитана не будет… шея — только ваша собственная.

— Идет.

Спустя двадцать восемь минут “ГОБЛИН” покинул станцию. Пембертон снизил орбитальную скорость, предоставив кораблю возможность свободно падать на Луну, и у него появилось свободное время до начала “непосредственных действий по мягкой посадке”.

Чувствовал он себя хорошо. Причиной этому были два письма: одно он отослал сам, другое получил от Филлис.

Письмо было нежным… но не более. Она и словом не обмолвилась о последней размолвке, будто позабыла о профессии Джека. Письмо являло собой образец хорошего тона и это настораживало.

Он принялся сочинять другое письмо, в котором были такие строки:

“…хотя ты никогда не говорила об этом прямо, я всегда чувствовал, что ты против моей работы.

…я должен работать, чтобы обеспечить семью. Ты тоже выполняешь работу, которой женщины занимаются испокон века — встречают чайные клиперы, прибывшие из Китая и провожают их с поцелуями и словами “До свидания”. Ты — жена космонавта и твоя работа в том, чтобы помочь мне лучше выполнять мою работу. Думаю, у тебя получится, когда ты это поймешь. Надеюсь, что так оно и будет. Поверь, я люблю тебя.

Джек”.

Некоторое время он размышлял, потом начал снижение. Из двадцати миль высоты одну он предоставил автопилоту, затем сам взялся за управление и замедлил спуск. Посадка в безвоздушном пространстве — это работа двигателей в направлении, противоположном направлению свободного падения.

У самой поверхности планеты двигатели включаются снова — и корабль плавно садится.

На Венере все было бы гораздо сложнее. Там всегда есть опасность пережечь горючее до того, как достигнешь поверхности.

Спустя сорок секунд, спускаясь со скоростью, чуть превышающей сто сорок миль в час, он увидел в перископ неподвижные башни в тысячу футов высотой. В трехстах футах от поверхности он включил двигатели, дал обратное ускорение, равное пятикратной силе тяжести на Луне, и при тяготении в одну шестую земного корабль совершил мягкую посадку.

Он почувствовал, что счастлив.

“ГОБЛИН” плавно, без толчка, опустился на Луну.

Посадочная команда уже суетилась, к выходу был подсоединен туннельный шлюз.

Он прибыл в Луна-Сити и отрапортовал. Когда он вызвал Коммодора Сэмса, тот улыбнулся ему с экрана.

— Вижу, что у вас все в полном порядке, Пембертон. Восстановительный курс вам явно ни к чему.

Джек смутился.

— Благодарю вас, сэр.

— Я мог бы перевести вас на регулярную линию Луна-Сити. Проживание на “Конечной” или в Луна-Сити. Согласны?

И он, как бы издалека, услышал свой голос:

— Луна-Сити. Согласен.

Разорвав третье письмо, он направился на почту Луна-Сити. У телефонной кабинки он обратился к блондинке в голубой форме лунных служащих:

— Свяжите меня с миссис Пембертон, 6–4–0–3, Додж-Сити, Канзас, пожалуйста.

Она с удивлением глянула на него.

— Вам что, деньги девать некуда?

— Порой телефонные разговоры обходятся дешевле писем. Можно поскорее?

Филлис снова припоминала письмо, которое отправила накануне. Проще было бы прямо написать, что она страдает от одиночества, что не может не беспокоиться о нем… Она поняла, что не в состоянии рассуждать логически. А было бы ей лучше, если бы он послушался и не пошел бы в рейс? Она и в самом деле не знала.

Задребезжал телефонный звонок. Видеоэкран остался темным.

— Космическая связь, — раздался женский голос. — Вызывает Луна-Сити.

Сердце ее сжалось от страха.

— Филлис Пембертон слушает.

Возникла пауза. Она знала, что нужно около трех секунд, чтобы радиоволны добрались до Луны и обратно. Перед ее глазами все плыло, лишь одна ужасная мысль билась в сознании — Джек, ее любимый Джек, погиб в космосе.

— Миссис Пембертон…

— Да, да, говорите…

Снова ожидание.

Она допустила, чтобы он ушел раздраженным, в дурном настроении. Он погиб из-за нее… Она знала, что ее Джек не стал бы беречься: мужчины — во всем мужчины и будут стоять на своем. Разве они — маменькины сынки? Зачем она поссорилась с ним? И ведь мать предупреждала… Она начала молиться.

Затем послышался другой голос и он вернул ей силы.

— Это ты, дорогая?

— Да, любимый, да! Что ты делаешь на Луне?

— Это долгая история, по доллару за секунду. Я только хотел спросить… хочешь поехать в Луна-Сити?

От неожиданности у нее перехватило горло, она не могла собраться с мыслями, но, наконец, ответила:

— Конечно, любимый. Когда выезжать?

— Когда… ты даже не хочешь узнать, зачем?

Ей хотелось ответить, что это не имеет значения, однако она сказала:

— Расскажи.

Он сообщил ей новости и добавил:

— Возьми письмо у Ольги Пирс. Я тебе нужен, чтобы собраться? Она быстро все обдумала. Ему будет очень трудно возвращаться.

— Нет, справлюсь сама.

— Славная девочка. Я пришлю тебе длиннющую радиограмму — что взять с собой и так далее. Я люблю тебя. До свидания.

— Я тоже люблю тебя! До свидания, любимый!

Пембертон, насвистывая, вышел из кабинки. Хорошая девочка Филлис. Стойкая. Удивительно, как он мог сомневаться в ней?

САДИТЕСЬ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ

Для того, чтобы колонизировать Луну, понадобятся как агорафобы, так и клаустрофобы.[53] Но лучше предоставить дело агорафилам и клаустрофилам; тем, кто собирается выйти в космос, желательно оставлять свои “фобии” на Земле. Когда человека может напугать что-либо на земле, под землей или в воздухе, ему лучше не покидать родную планету, Тот, кто собирается зарабатывать себе на жизнь вне Земли, должен охотно закупориваться наглухо в космическом корабле, зная при этом, что он может стать могилой, и не бояться безграничных космических пространств. Космонавт отправляется в космос работать, и все они — пилоты, техники, астронавигаторы — любят, чтобы у них с каждой стороны была парочка миллионов миль пустоты.

В то же время лунные первопоселенцы должны хорошо себя чувствовать, зарываясь в недра планеты, словно суетливые кроты.

Во второй раз оказавшись в Луна-Сити, я приехал в обсерваторию Ричардсона, чтобы взглянуть в Большое Око, а заодно собрать материал для рассказа, который должен был окупить расходы на мой отпуск. Я предъявил удостоверение гильдии журналистов, потрепался о том, о сем, а потом в сопровождении управляющего направился осматривать окрестности. Мы вышли к северному туннелю, его вели в сторону строительства короноскопа.

Путешествие было скучным — влезешь в скутер, едешь по совершенно однообразному туннелю, вылезаешь из скутера, проходишь шлюз, забираешься в другой скутер и все по новой. Чтобы как-то убить время, мистер Ноулз начал рассказывать о своей работе.

— Это временные неудобства, — оправдывался он. — После того, как, проложив второй туннель, установится прямое сообщение, не нужны будут шлюзы, мы проложим движущиеся тротуары — на север — по этому туннелю, на юг — по другому. Тогда путешествие займет меньше трех минут, как в Луна-Сити или Манхэттене.

— А почему бы сейчас не убрать шлюзы? — спросил я, когда мы входили в очередной, кажется, седьмой по счету.

Ноулз взглянул на меня и усмехнулся.

— Хотите посмотреть все достопримечательности планеты, чтобы слепить очередной сенсационный рассказ?

Я уже порядком утомился и сказал ему:

— Слушайте, на меня можно положиться в той же мере, что и на говорящего робота, но если то, что вы предлагаете, опасно, лучше вернемся и забудем об этом. Критиков мне и на Земле хватает.

— Спокойнее, Джек, — он впервые назвал меня по имени, я это заметил, но не придал значения. — Никто не собирается вас критиковать. Мы рады сотрудничать с вашей братией, но Луна сейчас заработала чересчур дурную репутацию. Незаслуженно дурную.

Я отмолчался.

— В каждой инженерной работе бывают свои недочеты, но и преимущества тоже. Наши сотрудники не страдают малярией и не должны поминутно опасаться встречи с гремучей змеей. Я могу привести вам статистику, которая убедительно докажет, что проходчиком на Луне работать безопаснее, чем клерком-регистратором в Де-Мойне. Здесь учитывается все. Например, у нас, на Луне, почти не бывает переломов — настолько мала сила тяжести. А клерк из этого самого Де-Мойна играет со смертью каждый раз, когда влезает в ванну или вылезает из нее.

— О’кэй, ладно, — перебил я. — Значит, здесь безопасно. В чем же дело?

— Безопасно… Только учтите, о безопасности заботятся не Компания и не Торговая палата Луна-Сити, а “Ллойд оф Лондон”.

— Поэтому вам и нужны бесполезные шлюзы?

— Из-за сотрясений грунта, землетрясений… я хочу сказать, лунотрясений.

Я посмотрел на своды, быстро скользившие над нами и пожалел, что нахожусь не в Де-Мойне. Никто не хочет, чтобы его похоронили заживо, да еще на Луне. Благодарю покорно. Причем быстро тебя откопают, или нет — уже не будет иметь никакого значения, поскольку твои легкие все равно мигом лопнут без воздуха.

— Они бывают не так уж часто, — продолжил Ноулз, — но мы Должны быть к ним готовы. Вспомните, масса Земли в восемьдесят раз больше массы Луны. Поэтому и приливные силы здесь действуют в восемьдесят раз сильнее, чем на Земле.

— Не понял, — сказал я. — На Луне же нет воды. О каких приливных силах может идти речь?

— Чтобы возникли приливные силы, вода не нужна. Не надо вникать, просто поверьте на слово — у нас действуют несбалансированные силы. Они и способны вызвать сотрясения.

Я кивнул.

— Ясно. Значит, если на Луне все будет устроено герметично, сотрясений можно не бояться. Шлюзы нужны, чтобы было меньше жертв.

Я уже начал считать себя потенциальной жертвой.

— И да, и нет. Если несчастье произойдет, шлюзы лишь частично смягчат удар. Но ничего не случится. Это место вполне безопасно. Сначала нам разрешили вести работы в том секторе туннеля, где отсутствует давление. Сейчас каждый участок туннеля временно расширяется. Они образуют единую компактную структуру; герметичность в таком огромном сооружении, как наш туннель, неизбежно нарушится и какая-то утечка все равно будет. Так что полную герметичность на Луне обеспечить трудно.

— А резина чем плоха? — спросил я, хотя находился в таком состоянии, что вряд ли мог разумно обосновать свое предложение. — У меня дома есть обычный автомобиль, я на нем наездил двести тысяч миль и ни разу не прикоснулся к шинам с тех пор, как приобрел их в Детройте.

Ноулз вздохнул.

— Вам не мешало бы возить с собой какого-нибудь инженера. Джек. Летучие вещества, придающие резине мягкость, в вакууме выкипают, и резина теряет свою эластичность. То же самое с гибкими пластиками. При низких температурах они становятся хрупкими, словно яичная скорлупа.

Пока Ноулз говорил, скутер остановился. Навстречу нам из ближайшего шлюза вышли несколько человек. На них были скафандры, точнее — костюмы, поддерживающие давление: они были снабжены шлангами, а не кислородными баллонами и не имели светофильтров. Шлемы были откинуты за спины, головы высовывались из воротов, из-за чего люди выглядели какими-то странными двухголовыми созданиями.

— Эй, Конски! — крикнул Ноулз.

Один из них повернулся к нам. Ростом он был примерно шесть и два десятых фута и с изрядным животом — я прикинул, что на Земле он весил бы не менее трехсот фунтов.

— Ха, опять мистер Ноулз, — весело сказал он. — Только не говорите, что решили повысить мне жалование.

— Ты и сейчас неплохо зарабатываешь, Пузан. Познакомься с Джеком Арнольдом. Джек, перед вами Пузан Конски, лучший проходчик четырех планет.

— Всего четырех? — спросил Конски. Он извлек из кармана свою огромную лапищу и сграбастал мою. Я ответил, что рад знакомству и поспешил освободить руку, пока он ее не покалечил.

— Джек Арнольд хочет посмотреть, как вы делаете перекрытия туннелей, — продолжил Ноулз. — Идем с нами.

Конски заметил, внимательно рассматривая что-то поверх наших голов:

— Между прочим, мистер Ноулз, я только что отработал свою смену.

— Пузан, ты бандит и к тому же начисто забыл законы гостеприимства, — ответил Ноулз. — Хорошо, припишем тебе полторы смены.

Конски повернулся и пошел отпирать шлюз.

Туннель, который открылся перед нами, ничем не отличался от секции, которая осталась позади, только здесь еще не была проложена дорожка для скутера, а свет временно обеспечивался фонарями, развешанными на значительном расстоянии друг от друга.

В нескольких сотнях футов от нас туннель кончался стенкой, в которой была круглая дверь. Пузан заметил, что я смотрю на нее.

— Передвижная перегородка, — пояснил он. — За ней — безвоздушное пространство. Сейчас там идет прокладка туннеля.

— А можно посмотреть?

— Для этого нужно вернуться и взять для тебя спецкостюм.

Я отрицательно мотнул головой. В туннеле я увидел около десятка предметов, формами и размером напоминающих детские воздушные шары. Похоже было, что вес их был равен весу воздуха, поскольку они летали вокруг нас, не поднимаясь и не опускаясь. Конски отпихнул один из них и ответил на мой вопрос прежде, чем я его задал:

— На этом участке сегодня идет герметизация, — сказал он. — Парящие шары ищут места утечки воздуха. Внутри них — клейкий состав. Они присасываются к дырке, лопаются, вязкий состав засасывается внутрь, замерзает и герметически ее закупоривает.

— И так производится текущий ремонт? — поинтересовался я.

— Смеешься, что ли? Это отметка для сварщиков, чтобы они видели, где надо работать.

— Покажи ему скользящий стык, — посоветовал Ноулз.

— Идем.

Мы остановились и Конски указал на кольцо, полностью охватывающее туннель.

— Мы устанавливаем скользящий стык через каждые сто футов. Он состоит из стеклоткани, уложенной между двумя соединительными стальными секциями. Это придает туннелю некоторую упругость.

— Стеклоткань? Разве она непроницаема для воздуха? — спросил я.

— Нет, конечно, но она необходима для прочности. Мы прокладываем десять слоев стеклоткани, пропитывая ее силиконом. Постепенно ткань становится негодной, чем дальше, тем глубже, но лет на пять ее хватит.

Я спросил Конски, как ему нравится работа, надеясь извлечь из его ответа что-нибудь для будущего рассказа. Он пожал плечами.

— Нормально. В порядке. Давление здесь только одна атмосфера. А вот когда я работал под Гудзоном…

— …и зарабатывал в десять раз меньше, чем здесь… — вставил Ноулз.

— Вы меня оскорбили, мистер Ноулз, — заявил Конски. — Разве деньги — главное? Главное — искусство. Возьмем, к примеру, Венеру. Там платят столько же, но на Венере человек должен обладать предельной силой и энергией. Плотность тамошней грязи так низка, что ее приходится замораживать. И все, кто там работает, страдают кессонной болезнью. А из здешних дуболомов половина — шахтеры и опасность кессонной болезни перепугала бы их до смерти.

— Тогда ответь, Пузан, почему же ты улетел с Венеры? Конски молча и величественно посмотрел на нас.

— Приступим к осмотру подвижного щита, джентльмены, — предложил он.

Мы снова прошлись вокруг. Я уже хотел возвращаться. Смотреть особо было не на что; кроме того, чем больше я приглядывался к этому месту, тем меньше оно мне нравилось. Однако в ту минуту, когда Конски открывал дверь в щите, что-то стряслось.

Я вдруг оказался на полу, в кромешной тьме. Кажется, я кричал. Не знаю. В ушах звенело. Я попытался встать, но не смог. Кругом была такая тьма, какой я доселе не видел — абсолютная тьма. Я решил, что ослеп.

Луч фонаря прорезал темноту, выхватил меня и передвинулся дальше.

— Что это?! — воскликнул я. — Что случилось?! Лунотрясение?

— Не ори, — хладнокровно ответил Конски. — Вовсе не лунотрясение, а какой-то взрыв. Мистер Ноулз, с вами все в порядке?

— Хочется верить, — тот жадно хватал ртом воздух. — А что случилось?

— Не знаю. Давайте немного осмотримся, — Конски встал, насвистывая, осветил фонариком стены туннеля. Фонарик питался от динамки и поэтому свет все время пульсировал.

— Повреждений вроде бы нет, но я слышу… Господи! — фонарик высветил участок скользящего стыка у самых дверей.

Шары начали скапливаться у этого места. Там их находилось уже три штуки и к ним планировали другие. Мы увидели, как один из шаров лопнул и превратился в клейкую массу. Подлетел другой, немного покрутился рядом и тоже лопнул. На сей раз дыре понадобилось время, чтобы впитать и проглотить вязкий состав.

Конски передал фонарик мне.

— Давай, малыш, поработай.

Он высвободил руку из спецкостюма и приложил ее к дыре, рядом с которой в это время лопался очередной шар.

— Что там, Пузан? — спросил Ноулз.

— Трудно понять. Дыра величиной с мой большой палец. Чертовски тянет.

— Откуда она?

— Посветите мне. Похоже, что-то ударило снаружи.

— Утечка сдерживается?

— Думаю, да. Идите, взгляните на приборы. Джек, передай ему фонарь.

Ноулз опрометью бросился к шлюзу.

— Давление постоянное.

— Умеете работать с верньером?

— Разумеется. По верньеру — постоянное.

— Сколько мы потеряли?

— Фунтика два, не больше. Какое давление было раньше?

— Земная норма.

— В таком случае, мы потеряли один и четыре десятых фунта.

— Это не страшно. Идите дальше, мистер Ноулз. В следующей секции за шлюзом есть инструменты. Принесите мне заплату номер три, а можно и побольше.

— Сейчас.

Мы услышали, как дверь открылась и с грохотом захлопнулась. Мы остались в полном мраке. Надо думать, я издал какой-то звук, потому что Конски приказал мне держать себя в руках. Затем мы услыхали стук двери и увидели вожделенный свет.

— Принесли? — спросил Конски.

— Нет, Пузан, — голос у Ноулза срывался. — В той стороне воздуху нет — дверь не открывается.

— Может, заклинило?

— Нет, я проверил по манометру. В следующей секции давление на нуле.

Конски присвистнул.

— Видимо, придется подождать, пока за нами придут. Раз так, посветите мне, мистер Ноулз. Джек, помоги мне снять костюм.

— Что ты задумал?

— Если до штатной заплаты нам не добраться, то придется ставить самодельную. Единственное, что есть под руками — спецкостюм.

Я начал ему помогать, но выходило не слишком ловко и ему все время приходилось закрывать дыру рукой.

— Можно заткнуть дыру моей рубашкой, — предложил Ноулз.

— Вы еще предложите чертить на воде вилами. Нет, подходит только костюм, у нас больше нет ничего, что способно удержать воздух, — тем временем он уже наполовину выбрался из костюма, и я видел кусок его оголившейся спины. Затем он убрал руку, я тут же бросил костюм поверх дыры, и Конски быстро уселся на него.

— Что ж, — сказал он довольным тоном, — вот мы ее и заткнули. Теперь осталось только подождать.

Вначале я хотел спросить у него, почему нельзя было попросту сесть на дыру, не снимая костюма, а потом сообразил, что внешняя сторона костюма была неровной из-за изоляции, нам же нужна была совершенно гладкая поверхность, чтобы она плотно прилипла к массе, которую оставили лопнувшие шары.

— Покажи мне руку, — приказал Ноулз.

— Ничего страшного.

Однако Ноулз настоял на своем. Когда я на нее взглянул, меня чуть не стошнило: на ладони Конски зияла кровавая рана, похожая на ожог. Ноулз наложил на нее тампон из своего носового платка, а мой платок использовал вместо бинта.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Конски. — Нам надо как-то убить время. Не сыграть ли нам в пинокль?

— Твоими картами? — поинтересовался Ноулз.

— Однако, мистер Ноулз! Ладно, замнем! Начальникам не полагается играть в азартные игры. Между прочим, вопрос к начальнику. Вы не забыли, что я сейчас нахожусь на особо вредной работе?

— И тебе положен коэффициент в один и четыре десятых фунта?

— Уверен, что профсоюз, исходя из данных обстоятельств, не станет протестовать.

— А если бы я уселся поверх дыры?

— Помощникам тоже полагается доплата.

— Ладно, получишь по мизеру — всего-то в три раза.

— Вот это особенно приятно слышать от такого обаятельного человека, как вы, мистер Ноулз. Смею надеяться, что мы неплохо проведем время.

— А как ты думаешь, Пузан, сколько времени нам придется ждать спасателей?

— Не больше часа, даже если им придется топать пешком от самого Ричардсона.

— Хм, а с чего ты вообще решил, что нас будут искать?

— Как? Неужели в конторе не знают, где вы?

— Боюсь, что нет. Я им сказал, что сегодня больше не вернусь.

Конски задумался.

— Я тоже не пробил свою табельную карточку и про меня все будут думать, что я все еще на смене.

— Да, и спохватятся только завтра, когда не найдут твоей карточки.

— Но у входа есть дежурный, он-то должен знать, что внутри остались три человека.

— Если только он не забыл послать сообщение спасателям. И если его не завалило, как и нас.

— Похоже, так оно и есть, — задумчиво произнес Конски. — Джек, тебе лучше прикрутить фонарик. Он жрет слишком много кислорода.

Так, в темноте, мы просидели довольно долго, гадая о том, что же случилось. Конски уверял, что был взрыв. Ноулз припомнил, что однажды видел, как на старте взорвалась грузовая ракета. Когда беседа стала сходить на нет, Конски рассказал несколько анекдотов. Я тоже попытался что-нибудь рассказать, но, честно говоря, был настолько сбит с толку и перепуган, что самые лучшие анекдоты вылетели у меня из головы. Хотелось выть.

После продолжительного молчания Конски сказал:

— Джек, зажги-ка снова свет. Я тут кое-что надумал.

— Что? — спросил Ноулз.

— Если бы у нас было чем заткнуть дыру, вы могли бы надеть мой костюм и сходить за помощью.

— Но ведь у нас нет кислорода для костюма?

— Потому я и выбрал вас. Вы меньше ростом и худее нас двоих и вам хватит воздуха внутри самого костюма, чтобы дойти до следующей секции.

— Согласен. О’кэй. Но чем заткнуть пробоину?

— Тем, на чем я сижу.

— Чем?

— Ну, этой… такой большой, толстой, круглой… на которой я сижу. Если я закрою дыру задницей, даю гарантию — утечки не будет.

— Вот что, Пузан, это не пойдет. Посмотри, что стало с твоей рукой. Ты изойдешь кровью и загнешься прежде, чем я вернусь.

— Ставлю два против одного, что нет, а лучше — против пятидесяти.

— А как же ты расплатишься со мной, если я выиграю?

— Вы здорово соображаете, мистер Ноулз. Извольте видеть, моя шкура изнутри подбита двухдюймовым слоем жира. Кровотечения не будет, так, вскочит что-то вроде синяка.

Ноулз помотал головой.

— Не стоит, Конски. Если мы не будем суетиться, то воздуха здесь хватит нам на несколько дней.

— Дело не в воздухе, мистер Ноулз. Вы не заметили, что здесь похолодало?

Я тоже это заметил, но не придал значения. Я был потрясен нашей бедой и не подумал, что холод может нести в себе какую-то опасность. Теперь до меня начало доходить, что нам угрожает. Когда нарушилась подача энергии, мы лишились и обогревателей. Здесь будет все холоднее и холоднее.

Мистер Ноулз тоже все ясно представил себе.

— О’кэй, Пузан, рискнем.

Пока Конски готовился, на костюме сидел я. Он снял брюки, потом подцепил один из шаров, порвал его и намазал правую ягодицу его клейкой начинкой. Затем он повернулся ко мне.

— Порядок, малыш, вылезай из гнездышка.

Мы быстро поменялись местами, не упустив много воздуха, хотя дыра зловеще зашипела.

— Уютно как в кресле, джентльмены, — ухмыльнулся он. Ноулз облачился в спецкостюм и ушел, прихватив с собой фонарик. Мы снова очутились в полной темноте.

Чуть погодя я услышал голос Конски:

— Существует игра, для которой не нужно света. Джек, ты играешь в шахматы?

— Играю.

— Хорошая игра. Я частенько играл в шахматы в декомпрессионной камере, когда работал под Гудзоном. Давай, сразимся и для разгона поставим по двадцатке?

— Что? Согласен. Давай, — он мог бы назначить и тысячу. — Мне было все безразлично.

— Хорошо. Е два — Е три.

— Н-да. Е семь — Е пять.

— Традиционный ход, верно? Помню, одна девушка, которую я знавал в Хобокене… — то, что он мне о ней поведал, к шахматам никакого отношения не имело, за исключением вывода, что ее манера изъясняться была вполне традиционной.

— Эф один — Це четыре. Напомни мне, чтобы я рассказал про ее сестру. Похоже, что рыжей она была отнюдь не всегда, но хотела, чтобы все так думали. Ну вот, она… пардон, твой ход.

Я попытался думать, но голова шла кругом.

— Д семь — Д шесть.

— Д один — Эф три. Значит, чтобы не отвлекаться, она…

Рассказывал он, не забывая мельчайших подробностей и его история была стара, как мир. Весьма сомнительно, чтобы это было с ним на самом деле, однако он сумел-таки меня развеселить. Я даже улыбнулся в темноте.

— Твой ход, — добавил он.

— Ой, — я уже напрочь забыл расположение фигур и решил приготовиться к рокировке, которая в начале партии всегда безопасна. — Б восемь — Це шесть.

— Бью ферзем твою королевскую пешку. Эф три — Эф семь. Шах и мат. За тобой двадцатка, Джек.

— Правда? Но этого не может быть.

— Хочешь, просчитаем все ходы? — и он повторил их мне как по нотации.

Я зримо представил себе партию и воскликнул:

— Черт бы меня подрал! Здорово ты меня разделал!

Он удовлетворенно хохотнул.

— Надо было думать о своем ферзе, а не о той рыжей.

Я расхохотался.

— У тебя в запасе есть еще что-нибудь такое?

— Конечно, — он выдал еще одну байку, но когда я нацелился на продолжение, он сказал:

— Похоже, Джек, что мне нужно немного передохнуть.

Я поднялся.

— Пузан, с тобой все в порядке?

Он не ответил.

Ощупью я добрался до него. Он молчал и лицо его было холодным. Я прижался ухом к его груди и услышал слабое биение, но руки и ноги у него совсем заледенели. Он примерз к дыре и мне пришлось отдирать его. Я почувствовал под руками лед и понял, что это кровь. Я начал его растирать, надеясь привести в чувство, но шипение воздуха оторвало меня от этого занятия. Я стянул брюки и панически принялся искать дыру. Наконец, я нашел ее и уселся сверху, накрепко прижавшись к отверстию.

Оно присосало меня к себе, холодное, как лед. По всему телу начал растекаться жар, а потом я уже не ощущал ничего, кроме тупой боли и холода.

Где-то замаячил свет. Он то вспыхивал, то вновь исчезал. Я услышал, как стукнула дверь и закричал:

— Ноулз! Мистер Ноулз!

Свет мигнул.

— Иду, Джек!

Я разрыдался в голос.

— Вы дошли!

— Я ничего не сделал. Я не смог добраться до следующей секции. Я дошел до шлюза и двинулся дальше, — он перевел дыхание. — Там воронка, — фонарик со звоном упал на пол. Свет погас.

— Помоги мне, Джек, — в голосе его слышалось раздражение. — Ты что, не видишь, что я валюсь с ног? Я сделал все, что мог…

Я услышал, как он споткнулся и рухнул. Я позвал его, он не ответил. Тогда я попытался встать, однако дыра крепко держала Меня, как хорошо закупоренная бутылка — свою пробку.

Я пришел в себя, лежа на чистой простыне.

— Ну что, очнулся? — спросили меня.

Это оказался Ноулз. Он стоял у моей кровати, кутаясь в теплый халат.

— Вы же умерли, — сказал я ему.

— Совсем наоборот, — он усмехнулся. — Они подоспели вовремя.

— Что же случилось? — я таращился на него, не в силах поверить своим глазам.

— То, что мы и предполагали. Взорвалась ракета. Грузовая почтовая ракета потеряла управляемость и врезалась в туннель.

— А где Пузан?

— Ха!

Я повернул голову. Конски лежал рядом и тоже ничком.

— Ты мне должен двадцатку, — бодро сообщил он.

— Я тебе должен… — я почувствовал, как по моему лицу неизвестно от чего бегут слезы. — О’кэй. Я должен тебе двадцатку. Только тебе придется съездить за ней в Де-Мойн.

ЧЕРНЫЕ ЯМЫ ЛУНЫ

Утром мы отправились в Резерфорд. Па и мистеру Латему из гарримановского треста нужно было туда по делам и Па сказал, что может взять и меня. Похоже, это был единственный шанс увидеть настоящую Луну — ведь коридоры Луна-Сити мало чем отличаются от коридоров Нью-Йорка, разве что ходить здесь полегче.

Когда Па вернулся в номер, мы с братишкой играли на полу в ножички, а мама отдыхала — весь перелет с Земли ее мучила космическая болезнь. Конечно, я давно вырос из этой игры, но на Луне ножик ведет себя довольно хитро и мы изобрели кучу новых правил.

— Обстоятельства изменились, — сказал Па. — Мы должны лететь в Резерфорд сейчас же.

— Нет, дорогой, — ответила мама, — я не в силах сейчас никуда лететь. Отправляйтесь с Диком, а мы с Милым Бэби лучше отдохнем денек.

Милый Бэби — это мой братишка.

Не стоило ей так говорить. Братец вскочил, чуть не выколол мне глаз ножиком и заорал:

— Что?! Что?! Я лечу с вами! И все!

— Ради Бога, Милый Бэби, не волнуй свою дорогую мамочку. Зато мы с тобой сходим в кино.

Карапуз на семь лет моложе меня, но терпеть не может, когда его зовут “Милый Бэби”. Он заревел:

— Ты должна, отпустить меня, — можно было разобрать сквозь завывания.

— Нет, Милый Бэби. Давай, не будем говорить об этом…

— Папа разрешит!

— Ричард, ты что, — сказал Бэби, что он может лететь?

— Каким образом, дорогая? Я же сам только что узнал…

— Ты сказал, что я смогу пойти туда, куда и Дики, — вмешался малыш. — Ты обещал, ты обещал, ты обещал!

Даже завидно становится: парень слышать ничего не желает; обещал — подай. Словом, дело кончилось тем, что вся наша семья плюс мистер Латем уже через двадцать минут были в ракетном порту.

Мы летели всего минут десять и увидели не так уж много. Земля была видна только в самом начале полета, потому что атомная фабрика, куда мы летели, была на обратной стороне Луны. Вместе с нами летели и туристы, не меньше дюжины, и почти все страдали от космической болезни. Мама тоже. Наверное, люди никогда не привыкнут к свободному полету.

Как только мы сели, маме стало лучше. Здесь было гораздо интереснее, чем в Луна-Сити: к ракете не подводили закрытую переходную трубу, а везли пассажиров до шлюза в транспортере с гермокабиной. Мне понравилось и братишке тоже. Па и мистер Латем ушли по своим делам, а мы вместе с туристами пошли на экскурсию по лабораториям.

Все это было забавно, но не более того. Мне показалось, что атомная фабрика мало чем отличается от всех прочих, а Резерфорд — от пригорода Чикаго. Мне пришло в голову, что все более или менее интересное здесь убрано с глаз подальше. На виду только разные циферблаты, вентили и люди, которые за ними приглядывают. И все управляется дистанционно, как в Оук-Ридж. Потом экскурсовод рассказал об экспериментах, которыми заняты физики, показал пару фильмов — и все.

Мне понравился наш экскурсовод: он был здорово похож на Тома Джереми из “Воинов Космоса”. Я спросил, не космонавт ли он, а он как-то странно посмотрел на меня и ответил, что работает в Колониальной Службе. Потом он спросил, где я учусь и состою ли в скаутах. Сам он, оказывается, был командиром Лунного Патруля номер один в Резерфорд-Сити.

К тому же, патруль был и единственным — на Луне не так уж много скаутов.

Па и мистер Латем вернулись к нам, когда экскурсия уже закончилась, и мистер Перрин, так звали экскурсовода, пригласил желающих выйти наружу.

— Осмотр Резерфорд-Сити, Чертова кладбища и места Большой катастрофы 1984 года — все без дополнительной платы. Опасности никакой нет, ни с кем никогда ничего не случалось, но Комиссия настаивает, чтобы каждый участник такой экскурсии оставлял расписку. Те, кто решает остаться здесь, смогут посмотреть в кафе фильмы и выпить освежающего.

— То, что мне надо, — сообщил Па, потирая руки. — Я рад, мистер Латем, что мы поспели сюда: ни за что в жизни я не хотел бы это упустить.

— Да, это очень интересно, мистер Логан, — ответил его партнер. — Я и сам постараюсь выйти с вами.

— А что вам мешает? — спросил Па.

— Я должен подготовить договор, чтобы вы успели подписать его до отлета в Луна-Сити.

— А куда торопиться? — сказал Па. — Если слово мужчины не заслуживает доверия, то и подпись его немного стоит. Могли бы прислать мне все эти бумаги в Нью-Йорк.

— Честно сказать, — покачал головой мистер Латем, — я был на поверхности не менее дюжины раз. Но я провожу вас и помогу надеть скафандр.

А мама сказала, что не хочет никуда идти. В скафандре ей наверняка станет дурно, кроме того, от яркого света у нее всегда голова болит.

— Не глупи, дорогая. Может, это единственный шанс в твоей жизни, — сказал Па, а мистер Латем заверил, что светофильтр шлема умерит яркий свет.

Мама всегда сперва упорствует, а потом сдается. Наверное, у женщин просто нет характера. Например, вчера она купила модный лунный костюм и хотела надеть его к обеду в Зале с видом на Землю. Она пожаловалась, что слишком располнела для такого костюма. И верно, костюм прикрывал не так уж много.

— Глупости, — ответил Па. — Ты в нем чудесно выглядишь.

Мама все-таки надела костюм, выглядела великолепно и держалась как королева.

И на этот раз все вышло так же. Мама все же решилась. Мы вошли в помещение, где висели скафандры; на другом его конце был шлюз. В обеих его дверях были иллюминаторы и через них видна была Луна. Хотя на стеклах были фильтры, она выглядела раскаленной — так ярко светило солнце. Скафандры висели в два ряда и напоминали кожу, снятую с людей. Пока мистер Перрин брал расписки у своих туристов, я успел все облазить.

— Малыш может побыть в кафе, хозяйка за ним присмотрит, — сказал мистер Перрин и попытался погладить братишку по голове. Тот чуть не откусил ему руку.

— Спасибо вам, мистер Перкинс, — сказала мама. — Так, пожалуй, будет лучше всего, хотя мне было бы спокойнее рядом с ним.

— Меня зовут Перрин. Не беспокойтесь, о нем хорошо позаботятся.

Почему-то взрослые говорят при детях так, словно те ни слова не понимают по-английски. Неужто они всерьез думали, что от малыша будет просто отделаться?

— Я иду с вами, — воинственно объявил он. — Ты обещала.

— Послушай, Милый Бэби, — мама попыталась его урезонить, — твоя мамочка ничего не обещала… — теперь она говорила для самой себя. Карапуз врубил шумовые эффекты.

— Ты сказала, что разрешишь мне пойти туда, куда можно Дики. Ты обещала мне, когда я болел. Ты обещала, обещала… — и понес, чем дальше, тем громче.

Мистер Перрин почему-то смутился.

— Ричард, — сказала мама, — образумь ребенка. Это же ты обещал ему…

— Разве я, дорогая? — удивился Па. — По-моему, дело здесь проще простого: если мы обещали ему, то давай возьмем парня с собой и все.

Мистер Перрин откашлялся.

— Боюсь, что ничего не выйдет. Вашему старшему сыну подойдет дамский скафандр, а для малыша у нас ничего нет.

И пошло, и пошло… Карапуз в любую минуту мог довести маму до белого каления. Мама, при случае, так же воздействовала на Па, а он, в свою очередь, обращался ко мне как к третейскому судье. Одним словом — цепная реакция, где в конце цепи был я. Наконец, они решили, что я останусь и буду опекать нашего сопляка.

— Но ты же сказал, Па… — начал было я.

— Мне все равно, — оборвал он меня, — но моя семья не должна ссориться на людях. Ты слышал, что сказала ваша мать?

Я был в отчаянии.

— Подумай, Па, — я изо всех сил старался говорить спокойно, — если я вернусь на Землю, ни разу не надев скафандр, тебе придется подыскать для меня другую школу. В Лоуренсвиль я не вернусь — меня там засмеют.

— Хватит, молодой человек. Это мы решим, когда будем дома.

— Ты же твердо обещал мне…

— Я сказал — хватит! Дело кончено!

Мистер Латем все это время молча стоял рядом, но тут он поднял брови и тихо сказал Па:

— А я считал, что вы — человек слова.

Я сделал вид, что ничего не слышал, но не мог же я допустить, чтобы папу подозревали в необязательности. Я быстро переменил тему.

— Слушай, Па, может, мы еще сможем выйти все вместе. Что ты скажешь насчет вон того скафандра?

Я указал на вешалку, что была отгорожена барьером с дверцей. Там висели дюжины две скафандров и среди них — маленький; его башмаки едва достигали пояса взрослого скафандра.

— Что? — Па просветлел лицом. — О, это то, что нужно! Минутку, мистер Перрин! Вот же маленький скафандр.

— Мы не сможем взять этот скафандр, сэр.

— Почему это?

— Эти скафандры — личная собственность и не выдаются на-прокат.

— Что за ерунда! Ведь Резерфорд — государственное предприятие. Этот скафандр нужен моему сыну.

— Но это невозможно.

— Я обращусь к директору.

— Попробуйте. Этот скафандр сделали специально для его дочки.

Свершилось. Мистер Латем позвонил директору. Па поговорил с ним, директор поговорил с мистером Перрином, а потом — снова с Па. Директор согласился одолжить скафандр, но он не мог приказать мистеру Перрину взять с собой маленького ребенка.

Мистер Перрин заупрямился и его можно было понять, но Па все же уговорил его. Наконец-то мы надели скафандры, проверили запас кислорода и включили рации. Мистер Перрин напомнил нам, что следует разговаривать на одной частоте и больше слушать его, чем говорить, а то мы рискуем не услышать ничего, кроме самих себя. Потом мы вошли в шлюз, и он строго приказал держаться вместе и не соревноваться в беге и в прыжках. Мое сердце было готово выскочить из груди. Внешняя дверь открылась, и мы вышли на Луну. Это было чудесно, чудеснее, чем мне снилось, но я был слишком возбужден, чтобы анализировать свои чувства. Солнце было ослепительное, я никогда не видел такого, а тени чернильно-черные, в них ничего не было видно. Не было слышно ничего, кроме голосов в наушниках, и это тоже было необычно. Мягкая пыль, словно дым поднималась от наших шагов, а потом медленно оседала. Ничего не двигалось. Более мертвый пейзаж просто невозможно вообразить. Мы шли, держась компактной группой. Я держался поближе к братишке, а то он вдруг обнаружил, что может прыгать на двадцать футов. Я хотел его шлепнуть, но разве можно отшлепать человека в скафандре? Абсолютно без толку.

Потом мистер Перрин остановился и начал рассказывать:

— Мы пришли на Чертово кладбище. Скалы-близнецы позади вас вздымаются на пять тысяч футов, еще никто не смог покорить их. Из-за сходства с человеческими фигурами шпили получили имена, взятые из земных мифов: Вельзевул, Тор, Шива, Сет… — он называл одно имя за другим. — Селенологи еще не пришли к единому мнению насчет того, как возникли эти странные образования. Некоторые полагают, что они появились в незапамятные времена, когда на Луне еще были воздух, и вода и действующие вулканы… — говорил он то же, что можно прочесть в любом номере “Спейсуэйз Мэгэзин”, но когда перед тобой Луна — это совсем другое дело.

Сами шпили чем-то напоминали скалы близ отеля “Сад Богов” в Колорадо-Спрингс; мы были там прошлым летом. Только эти были намного выше и вместо голубого неба над ними простиралась чернота, усеянная колючими звездами. Жутко.

Тут карапуз начал хныкать, и мне пришлось выключить его рацию, чтобы мистер Перрин смог закончить свою лекцию.

С нами пошел еще один служащий с фабрики. У него была хорошая камера и он предложил нам сфотографироваться на фоне каменных шпилей и черного неба.

— Наклоните головы поближе к стеклу, тогда на снимке получатся лица. А теперь улыбнитесь! Готово! К вашему возвращению карточки будут готовы. Десять долларов за штуку.

Я прикинул — одну карточку я повешу в своей комнате, а другую… подарю одному человеку. От прошлого дня рождения у меня оставалось восемнадцать долларов, а два придется попросить у мамы.

Потом мы поднялись по длинному склону и очутились на краю кратера, где раньше стояла первая атомная лаборатория. Он был миль двадцать в диаметре и после катастрофы все его дно было покрыто зеленой стеклянистой массой. Местами из нее торчали камни, а на одном было высечено:

ЗДЕСЬ ПОКОЯТСЯ

БРЕННЫЕ ОСТАНКИ

КУРТА ШЕФФЕРА

МОРИСА ФАЛЬСТАЙНА

ТОМАСА ДЬЮЛИ

ХЕЙЗЛ ХАЯКАВЫ

ДЖОРДЖА ВАШИНГТОНА СЛАППИ

СЭМА ХЬЮСТОНА АДАМСА,

КОТОРЫЕ ПОГИБЛИ ЗА ИСТИНУ,

ЧТО ДЕЛАЕТ ЛЮДЕЙ СВОБОДНЫМИ.

11 августа 1984 года.

Мне стало как-то не по себе и я отошел от кратера. Па и туристы взялись расспрашивать мистера Перрина.

— Никто не знает, что случилось, — ответил он, — все погибли. Сейчас все данные от приборов идут в Луна-Сити, но тогда такого не было.

— А если бы излучение достигло Земли? — спросил кто-то.

— Потому-то лабораторию и построили на обратной стороне Луны, — тут мистер Перрин взглянул на часы. — Пора возвращаться.

Все потянулись к тропинке…

— Бэби! Где Милый Бэби?! — раздался мамин крик.

Я удивился, но еще не испугался. Карапуз только что крутился вокруг, мелькал то тут, то там. Далеко он не отходил: нужно же ему было с кем-то болтать.

Отец крепко обнял маму и поманил меня.

— Дик! — грозно спросил он. — Куда ты девал братишку?

— Я? При чем тут я? Последний раз я его видел на руках у мамы, когда поднимались по склону.

— Говори честно, Дик. Мама отстала, присела отдохнуть и послала малыша к тебе.

— Может быть, но я его не видел.

Тут мама закричала всерьез. Все были на одной частоте, поэтому мистер Перрин подошел к маме и отключил ее рацию; тотчас же наступила тишина.

— Мистер Логан, позаботьтесь о вашей супруге, — велел он. — Когда вы видели малыша в последний раз?

Па ничего не мог сказать; он пытался унять маму и расспросить ее, но и она ничего толком не говорила и только глушила частоту. Пришлось ее снова отключить.

— Кто-нибудь видел малыша? — обратился мистер Перрин к остальным. — Если нет — ничего не говорите. Кто-нибудь заметил, куда он пошел?

Оказалось — никто не заметил. Я был уверен, что карапуз смылся, пока мы пялились на кратер, и сказал об этом мистеру Перрину.

— Похоже на то, — согласился он. — Внимание всем! Я иду искать малыша. Оставайтесь на месте. Повторяю: не двигайтесь с места! Я вернусь через десять минут.

— Почему бы нам всем не пойти с вами? — спросил кто-то.

— Потому что сейчас потерялся один, а тогда будет дюжина, — ответил мистер Перрин и удалился, каждым прыжком покрывая футов пятнадцать.

Па подался было за ним, — но мама вдруг стала медленно падать. Он подхватил ее и нежно опустил в лунную пыль. Тут все разом заговорили, какой-то идиот предложил снять с нее шлем, но Па еще не сошел с ума. Я выключил рацию, чтобы спокойно все обдумать и отошел, впрочем, не теряя группу из вида.

Я посмотрел на тропинку, по которой мы поднялись сюда. Не было смысла осматривать кратер: там карапуз был бы заметен, как муха на тарелке. Но вне кратера можно было спрятать целый полк. Повсюду торчали скалы, лежали каменные обломки величиной с дом, все в дырах, словно сыр; повсюду — складки и трещины. Было видно, как бегал, словно пес за кроликом, мистер Перрин. Точнее, не бегал, а летал, побивая все рекорды. Потом он запрыгнул на огромный камень и огляделся.

Когда он направился к нам, я снова включил рацию. Разговоры продолжались, причем говорили все разом.

— Мы должны найти его до захода солнца, — сказал один голос.

— Не говорите глупостей, — ответил второй. — Солнце здесь не зайдет еще неделю, а вот воздуха в баллонах хватит лишь на четыре часа.

— Вот оно что! Словно рыба на песке…

И тут я испугался по-настоящему.

— Бедное дитя! — выразительный женский голос. — Нужно найти его прежде, чем он задохнется.

— Заткнитесь! — это был голос отца. Кто-то рыдал. Мама, наверное.

Тут подошел мистер Перрин.

— Тихо! — крикнул он. — Я должен вызвать базу. Перрин вызывает пульт воздушного шлюза! Перрин вызывает пульт воздушного шлюза!

— Слушаю, Перрин, — отозвался женский голос.

Он кратко сообщил ей о происшествии и добавил:

— Пришлите Смайта, пусть отведет группу назад. Я останусь здесь. Пришлите всех свободных от вахты служащих и добровольцев, но из тех, кому приходилось работать в скафандрах. И дайте им пеленгатор.

Долго ждать не пришлось — они налетели как саранча, мчались со скоростью сорок или даже пятьдесят миль в час. Конечно, чудесное зрелище, но мне было не до зрелищ.

Па злился. Он не хотел возвращаться в Резерфорд, но мистер Перрин заставил его замолчать.

— Если бы вы не лезли вон из кожи, чтобы настоять на своем, ничего бы не случилось. Если бы вы лучше следили за своим сыном, он бы не потерялся. У меня тоже есть дети, но я не тащу их на поверхность, пока они слишком малы, чтобы позаботиться о себе. Возвращайтесь! Мне и без вас хватит забот!

Я думал, Па бросится на него, но тут маме снова стало дурно и мы пошли с группой назад.

Следующие два часа были ужасны. Мы сидели у дверей радиорубки и слушали, как мистер Перрин руководит поисками. Я надеялся, что они сразу же засекут малыша пеленгатором, но оказалось, что помехи от статического электричества слишком сильны. Поисковая команда тоже ничего не нашла.

Хуже всего было, что ни. папа, ни мама уже не упрекали меня. Мама тихо плакала, а Па утешал ее и один раз как-то странно на меня посмотрел. Пожалуй, даже не на меня, а сквозь меня. Наверное, ему подумалось, что если бы я не настоял на прогулке, ничего бы не случилось.

— Нечего так на меня смотреть, — сказал я. — Никто мне не поручал следить за Бэби. Я думал, он с мамой.

Па молча покачал головой; он явно устал, даже как-то съежился. Мама перестала плакать и через силу улыбнулась мне.

— Иди ко мне, Дики, — она обняла меня. — Никто тебя не упрекает. Ты не виноват, запомни это.

Мама поцеловала меня, мы посидели рядом, и с каждой минутой мне становилось все хуже и хуже. Братишка был один среди лунных скал и кислород у него кончался. Вместо того, чтобы не спускать глаз с родного брата, я понадеялся на маму. А она рядом с малышом теряет голову от любви и, сами понимаете, спрос с нее малый. Ей будет очень тяжело, если братишка не найдется. И Па, и мне… Малыш всех донимал, вечно путался под ногами, но без него было тошно. “Словно рыба на песке…” — вспомнилось мне. Однажды я случайно опрокинул аквариум и с тех пор отлично знал, что почем для рыбы. Если и карапуз так же…

Я встряхнулся — мне пришло в голову, как найти малыша. Я был уверен, что смогу его отыскать, если мне позволят выйти на Луну. Но на это надежды не было.

Пришел директор, доктор Эванс, спросил, как себя чувствует миссис Логан и не может ли он чем-нибудь помочь.

— Мы делаем все, что в наших силах, — сказал он. — Я запросил Луна-Сити, они пришлют металлоискатели. Может, они засекут скафандр.

Мама спросила насчет ищеек, но доктор Эванс даже не улыбнулся. Па потребовал запустить вертолет, то есть ракету; директор объяснил, что здесь она не поможет.

Я отвел его в сторону и попросил разрешить мне поискать малыша. Он отнесся к этому без энтузиазма, но я настаивал…

— Почему ты думаешь, что сможешь найти его? — спросил он, наконец. — Там сейчас опытные люди, с ними трудно равняться. Кроме того, ты ведь тоже можешь потеряться. Если ты хоть на миг потеряешь из виду ориентир, снова найти его будет невозможно.

— Послушайте, доктор, — ответил я. — Я же знаю братишку, как никто другой на этом свете. И я не заблужусь, то есть заблужусь, но так же, как он. А меня отыскать будет проще.

Доктор Эванс задумался.

— Стоит попробовать, — вдруг сказал он. — Я сам пойду с тобой. Надеваем скафандры!

Мы помчались тридцатифутовыми прыжками — быстрее я не, мог, хотя доктор Эванс и держал меня за пояс. Мистер Перрин уже ждал нас. Мое предложение не слишком его воодушевило.

— Может, что-то и получится, — сказал он, — но я все же продолжу поиски. Вот что, парень, возьми-ка фонарь, в тени он здорово поможет.

Я встал на краю кратера и попробовал представить, что бы я чувствовал на месте карапуза. Мне скучно, я, пожалуй, даже обижен недостаточным вниманием к своей особе. Что же я делаю дальше? Сперва я пошел вниз по склону без всякой особой цели. Потом обернулся, посмотрел, не хватились ли меня. Следом шли доктор Эванс и мистер Перрин. Я представил, что иду один, тронулся дальше и оказался рядом с каменными обломками. Самый ближний был слишком мал, чтобы спрятать меня, но братишка скрылся бы за ним целиком. Малыш любил играть в прятки — это ставило его в центр всеобщего внимания.

Итак, прятки. Спрятаться, в его представлении, означало забраться под что-то: под кровать, под стол, под машину. Однажды он попытался спрятаться под унитазом. Я огляделся. Подходящих мест было много — скалы, казалось, состояли из одних пещерок и навесов. Слишком, до безнадежности много.

Мистер Перрин подошел ко мне, когда я выбирался из четвертой по счету пещерки.

— Наши люди облазали все эти дыры, — сказал он. — Но все без толку.

— О’кэй, — ответил я, и полез в пятую дыру.

Я знал, что смогу забраться туда, куда взрослому человеку не протиснуться, и от всей души надеялся, что малыш не выбрал щель, узкую даже для меня.

Поиск продолжался. Я вымотался и окоченел. Солнце на Луне жарит немилосердно, но в тени очень холодно, а уж пещеры и вовсе не прогреваются. Туристские скафандры хорошо изолированы на руках, ногах и седалищах, но я — то ползал на животе. От холода я едва двигался и сдался бы, если бы все время не думал о братишке. Как он там? Неужели уже замерз? Кроме того, в этих пещерах довольно жутко, не знаешь, на что наткнешься.

Доктор Эванс взял меня за руку и прислонил свой шлем к моему.

— Бесполезно, сынок. Ты сделал все, что в человеческих силах. Все эти дыры вовек не обыщешь.

Я отмахнулся и пошел к невысокому, не более фута от поверхности, навесу. На первый взгляд там было пусто, но приглядевшись, я заметил, что ниша расширяется и изгибается. Я заполз поглубже. Я не думал, что малыш мог бы забраться так глубоко, но все же посветил фонариком.

Блеснул сапог скафандра.

Больше, пожалуй, не о чем рассказывать. Выбираясь, я чуть не разбил шлем. Малыш свернулся клубком, он явно был без сознания. Когда я выполз, мистер Перрин и доктор Эванс подбежали ко мне, начали хлопать по спине и по шлему.

— Мистер Перрин, он умер? — спросил я, отдышавшись. — Он так страшно выглядит.

Мистер Перрин нагнулся над братишкой.

— Нет… — ответил он. — На шее бьется жилка. Шок и переохлаждение. Нужно поскорее отнести его на базу, — он взял малыша на руки и понесся, я — следом.

Минут через десять карапуза завернули в одеяло и отпоили горячим какао. Меня тоже. Вновь все говорили разом, мама опять плакала, но выглядела гораздо лучше.

Па попытался всучить мистеру Перрину чек, но тот наотрез отказался.

— Я не заслужил никакого вознаграждения. Малыша нашел ваш сын. Но вы могли бы сделать мне одолжение.

— Какое? — папа был сама учтивость.

— Улетайте с Луны! Вы не созданы для нее, здесь нужны люди другого типа.

Па покорно выслушал его.

— То же сказала мне жена, — ответил он. — Не беспокойтесь, я сразу же улечу.

Мистер Перрин пошел прочь. Я догнал его и сказал по секрету:

— Мистер Перрин, если вы не против, я еще вернусь сюда.

Он пожал мне руку и ответил:

— Я знаю, малыш.

…А ЕЩЕ МЫ ВЫГУЛИВАЕМ СОБАК

— “Дженерал Сервис” — мисс Кормет, — сказала она со смесью сердечности и безликой деловитости. Экран коротко мигнул, и на нем возникло стереоскопическое изображение пожилой дамы, толстой и нервной, которая слишком много заботилась о своей одежде и слишком мало — о фигуре.

— О, моя дорогая, — сказало изображение, — я совершенно расстроена. Не можете ли вы мне помочь?

— Конечно, можем, — промурлыкала мисс Кормет. Она быстро оценила, сколько стоят одежда и драгоценности этой женщины, если только они настоящие, и решила, что поручение может быть выгодным. — Теперь расскажите мне о своих заботах. Сначала назовите, пожалуйста, ваше имя, — она коснулась кнопки с надписью “ОТДЕЛ КРЕДИТА”.

— Но это все так запутано, — произнесло изображение. — Питер только что сломал бедро, — мисс Кормет тотчас же нажала на кнопку с надписью “МЕДИЦИНА”. — Я же все время говорила ему, что играть в поло опасно. Вы представить себе не можете, милочка, как страдает мать. И это именно теперь. Это так некстати…

— Вы хотите, чтобы мы позаботились о нем? Где он сейчас?

— Позаботиться о нем? Что за глупости! Мемориальный Госпиталь все обеспечит; мы достаточно жертвовали на него. Меня беспокоит моя подруга. Принцесса так расстроена.

Сигнал связи с отделом кредита гневно мигал. Мисс Кормет отключила его.

— О, понимаю. Мы все сделаем для вашей подруги. А теперь, пожалуйста, ваше имя, вашу подпись и где вы сейчас.

— Разве вы не знаете моего имени?

— Могу предположить, — дипломатично уклонилась мисс Кормет, — но “Дженерал Сервис” очень щепетильна во всем, что касается личности клиента.

— О да, конечно. Как тонко придумано. Я миссис Питер ван Хогбейн-Джонсон. — Мисс Кормет глазом не моргнула. О такой клиентке не нужно запрашивать отдел кредита. На табло вспыхнуло “ААА” — неограниченный кредит. — Я только не знаю, что вы можете сделать, — продолжила мисс Джонсон. — Я же не могу быть в двух местах одновременно.

— “Дженерал Сервис” любит трудные задания, — заверила ее мисс Кормет. — Будьте так любезны, сообщите пару подробностей.

Постепенно она извлекла из женщины довольно связную историю. Ее сын, Питер-третий, слегка поседевший Питер Пэн,[54] которого Грейс Кормет многие годы видела на фото в стереожурналах, был так неразумен, что именно во второй половине дня поставил под удар важнейший для его матери прием, хотя у него и была уважительная причина. Вдобавок ко всему, он находился за полконтинента от своей матери.

Когда мисс Джонсон кончила рассказ, стало ясно, что нужна лишь техника, которая могла бы доставить ее к сыну. Кроме того, нужно было разыскать медсестер. А подруга миссис Джонсон в этот вечер, в разгар сезона, тщательно интриговала. Что ей теперь делать?

Мисс Кормет подумала, что процветание “Дженерал Сервис” и ее собственные весьма значительные доходы большей частью основывались на глупости и лени таких вот типов, как эта наглая тунеядка. “Дженерал Сервис” все всегда доводила до конца. В кабине мисс Кормет стоял переносной, доходящий до пояса стереоэкран, чтобы она могла разговаривать с клиентами и объяснять им положение дел, пока она занималась чем-то другим, например, чьим-то сыном. Мисс Кормет наняла очень искусного светского льва, чье положение в обществе было неуязвимо и о чьих связях с “Дженерал Сервис” никто не знал. Если правильно взяться за дело, можно превратить катастрофу в триумф и подтвердить славу миссис Джонсон как умной, гостеприимной хозяйки и преданной матери.

— Летающая машина будет у вашей двери ровно через двадцать минут, — закончила разговор мисс Кормет и нажала “ТРАНСПОРТ”. — Она отвезет вас в ракетный порт. Один из наших молодых людей поедет с вами и по пути вы сможете рассказать ему дополнительные подробности. Для вас и вашей горничной будут забронированы каюта и спальное место. Ракета стартует в шестнадцать часов сорок пять минут по времени Ньюарка. Теперь оставьте все заботы. “Дженерал Сервис” берет их на себя.

— О, благодарю вас, моя дорогая. Вы так помогли мне. Вы даже не представляете, сколько обязанностей у женщины моего круга.

Мисс Кормет сочувственно щелкнула языком, обдумывая, что еще можно извлечь из этой дамы.

— Вы выглядите очень усталой, мадам, это заметно даже постороннему человеку, — произнесла она озабоченно. — Не стоит ли прислать вам массажистку? Или лучше прислать врача?

— Вы очень любезны!

— Я. пришлю вам обоих, — решила мисс Кормет и отключилась. Она немного пожалела о том, что не предложила ей чартерную ракету. Особые, не внесенные в каталог услуги стоили гораздо дороже. Если клиент пользовался особыми услугами, он особо оплачивал каждый вид транспорта.

Она нажала на кнопку “ИСПОЛНЕНИЕ”. На экране появился человек с живыми глазами.

— Слушайте внимательно, Стив, — сказала она. — Особые услуги, три А. Я уже начала исполнение.

Он поднял брови.

— Три А — неограниченный кредит?

— Именно. Побалуйте эту старую драконшу по всем правилам искусства. И послушайте — сын клиентки лежит в больнице. Проверьте сестер. Если хоть у одной окажутся следы сексуальности, выбросьте ее и поставьте вместо нее зомби.

— Понятно, девочка. Поехали дальше!

Она снова включила экран. В ее кабинке автоматически вспыхнула зеленая лампочка и почти тотчас же сменилась красной. На экране появилась новая фигура.

На этот раз это был не бездельник. Грейс Кормет увидела ухоженного мужчину лет сорока пяти, стройного, с хитрыми, жесткими, но все же красивыми глазами. Он был в деловом утреннем костюме, кепка брошена с подчеркнутой небрежностью.

— “Дженерал Сервис”, — сказала она. — Мисс Кормет.

— Здравствуйте, мисс Кормет, — начал он. — Я хотел бы поговорить с вашим шефом.

— С руководителем коммуникационного центра?

— Нет, с президентом “Дженерал Сервис”.

— Может быть, вы скажете, что у вас за дело? Может, я смогу чем-то помочь вам?

— Мне очень жаль, но вам я ничего не могу объяснить. Я должен поговорить с вашим шефом, и немедленно.

— “Дженерал Сервис” тоже очень жаль. Мистер Клер — очень занятый человек; без предварительной договоренности и без обоснования вашей просьбы вы не сможете поговорить с ним.

— Вы записываете наш разговор?

— Конечно.

— Тогда, пожалуйста, прекратите.

Она отключила магнитофон в верхней части пульта, что была в поле зрения клиента, но под столом включила другой. Бывало, что от “Дженерал Сервис” требовали нелегальных действий и служащие предпочитали не рисковать. Человек на экране что-то достал из грудного кармана и протянул ей. Из-за стереоэффекта показалось, что он протянул руку из экрана.

Она хорошо владела лицом и не показала, как удивлена. Это был жетон планетарного служащего — зеленый жетон.

— Я это учту, — сказала она.

— Очень хорошо. Не могли бы вы спуститься в комнату ожидания и проводить меня? Минут через десять.

— Хорошо, мистер… мистер… — но он уже отключился.

Грейс Кормет вызвала руководителя коммуникационного центра и попросила сменить ее. Когда ее пульт отключился, она взяла катушку с тайной записью разговора, несколько секунд нерешительно смотрела на нее, потом сунула в отверстие стола, где магнитное поле сотрет запись с мягкого металла.

В кабинку вошла другая девушка. Это была стройная блондинка, высокая и на вид немного глуповатая. Но вид был обманчив.

— Хэлло, Грейс, — сказала она. — Что-то случилось?

— Нет. Желаю легкой работы.

— В чем дело? Ты заболела?

— Нет, — Грейс без дальнейших объяснений вышла. Она прошла мимо других кабинок, где сидели спецкоммуникаторы, занимавшиеся услугами, не занесенными в каталог, вышла в большой зал, где сотни других коммуникаторов выполняли желания своих клиентов, указанные в каталоге. В их распоряжении не было такого совершенного оборудования, как в ее кабинке. Толстый том перечня всех услуг, которые “Дженерал Сервис” выполняла по твердой цене, и стандартное переговорное устройство у каждого служащего обеспечивали почти все, что мог пожелать нормальный клиент. Если заказчик требовал чего-то помимо каталога, его соединяли со спецкоммуникаторами, такими, как Грейс.

Она сократила путь, пройдя через архив, пересекла проход между гудящими компьютерами и вышла в вестибюль этажа. Пневматический лифт доставил ее на этаж, где был кабинет президента. Секретарша президента не остановила ее, не попросила доложить, что ей надо от президента. Но Грейс отметила, что руки ее запорхали по клавишам интеркома.

Обычно коммуникаторы не входили в кабинет президента Компании с оборотом в несколько миллиардов кредитов. Но организация “Дженерал Сервис” отличалась от организации любой другой фирмы планеты. Это была фирма особого рода, ее сотрудники проходили специальное обучение, хорошо оплачивались; здесь самым важным считались фантазия и присутствие духа. На первом месте во главе иерархии, стоят Джей Клер, президент; на втором — Сэндерс Фрэнсис, его правая рука; чуть ниже находились две дюжину коммуникаторов с особыми полномочиями, к которым относилась и Грейс, полевые агенты, которые выполняли сложнейшие задания не входящие в каталог. Собственно, это была единая группа — коммуникаторы и полевые агенты время от времени менялись местами

За ними шли десятки тысяч других служащих, разбросанных по всей планете, от главных бухгалтеров, директоров юридических отделов и руководителя центральной картотеки, чиновников Компании и обычных коммуникаторов, до стоящих на нижней ступени служебной лестницы временных служащих: стенографисток, писавших под диктовку когда и где угодно, работников, что занимали вакансии обслуживающего персонала, людей, которых сдавали внаем, как домашних животных или дрессированных блох.

Грейс Кормет вошла в кабинет мистера Клера. Это было единственное во всем здании помещение, не загроможденное записывающей и коммуникационной аппаратурой. Здесь не было ничего, кроме простого письменного стола, пары кресел и стереоэкрана — когда им не пользовались, он воспроизводил знаменитую картину Кранца “Плачущий Будда”. Подлинник находился в тысячах футах отсюда, в одном из глубоких подвалов.

— Хэлло, Грейс, — сказал президент, протягивая ей листок бумаги. — Скажите, что вы об этом думаете? Сэнс находит это жалким. — Сэндерс Фрэнсис перевел свои добродушные глазки-кнопочки с шефа на Грейс.

Мисс Кормет прочитала:

“МОЖЕТЕ ВЫ СДЕЛАТЬ ЭТО?

Может ли “ДЖЕНЕРАЛ СЕРВИС” сделать это?

Сможете ли вы сделать это, БЕЗ “Дженерал Сервис”???

Можете ли вы сделать так, чтобы ракеты летали быстрее, чтобы они окупали сами себя, содержать в порядке свой дом, помнить о своих платежах?

Мы нянчим детей и кормим кошек.

Мы наймем вам дом и купим вам обувь.

Мы напишем вашей теще и выдадим вам чековую книжку.

Для нас нет различий между большими и маленькими поручениями — и все это удивительно дешево и быстро!

“ДЖЕНЕРАЛ СЕРВИС”

ВСЕГДА К ВАШИМ УСЛУГАМ.

Р.С: А ЕЩЕ МЫ ВЫГУЛИВАЕМ СОБАК.”

— Ну? — спросил Клер.

— Сэнс прав. Это мура.

— Почему?

— Слишком логично. Слишком скучно. Никакого полета фантазии.

— Как, по-вашему мнению, должно выглядеть объявление, чтобы привлечь к нам клиентов.

Грейс на мгновение задумалась, потом достала ручку и написала:

“ВЫ ХОТИТЕ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ?

Тогда “ДЖЕНЕРАЛ СЕРВИС” вам не помощник.

Но за любую другую работу мы возьмемся с радостью!

Р.С: А ЕЩЕ МЫ ВЫГУЛИВАЕМ СОБАК.”

— Гмм… ну, может быть, — осторожно произнес мистер Клер. — Мы попробуем. Сэнс, запустите на две недели над Северной Америкой рассеиватели типа “Б” и доложите мне о результате, — Фрэнсис, улыбаясь, сунул листок в карман. — Как я только что сказал…

— Клер, — перебила его Грейс Кормет, — я отниму у вас ровно… — она посмотрела на часы, — две минуты и сорок секунд. Человек из правительства.

— Осчастливьте его и пошлите прочь! Я слишком занят.

— Зеленый жетон.

Он резко поднял голову. Даже Фрэнсис, казалось, заинтересовался.

— Вот как? — ответил Клер. — Вы принесли с собой запись разговора?

— Я стерла ее.

— Да? Ну, вам виднее, полагаюсь на вашу интуицию. Приведите его сюда.

Грейс задумчиво кивнула и вышла.

Человек из правительства только что вошел в приемную. Она провела его мимо полудюжины барьеров, где охрана в обычных случаях спрашивала имя и цель посещения. Так они добрались до кабинета Клера. Фрэнсис все еще был там.

— Могу я поговорить с вами с глазу на глаз, мистер Клер?

— Мистер Фрэнсис — моя правая рука. С мисс Кормет вы уже знакомы.

— Ну, хорошо, — он снова показал зеленый жетон. — Имя мое пока не важно. Я полагаюсь на вашу скромность.

Президент “Дженерал Сервис” нетерпеливо встал.

— Перейдем к делу. Вы Пьер Бомон, шеф Канцелярии. У правительства для нас задание?

Но Бомон выдержал натиск.

— Итак, вы меня знаете. Очень хорошо, перехожу к делу. У правительства может быть для вас задание. О нашем с вами разговоре никто ни в коем случае не должен знать…

— Наша фирма любой разговор считает конфиденциальным.

— Это не конфиденциально, это секретно, — он смолк.

— Понимаю, — кивнул Клер. — Продолжайте!

— У вас здесь интересная организация, мистер Клер. Если я не ошибаюсь, вы знамениты тем, что выполняете любое мыслимое задание, если оно оплачивается соответствующим образом.

— Если оно в рамках закона.

— О, да, конечно. Но рамки можно понимать по-разному. Меня удивили ваши успехи при снаряжении второй экспедиции к Плутону. Некоторые из ваших методов были… э-э… гениальны.

— Если вы намерены критиковать наши методы, лучше сделайте это через обычные каналы юридического отдела.

Бомон поднял руку.

— О, нет, мистер Клер. Вы меня не поняли. Я не хотел никого критиковать; я лишь хотел выразить свое удивление. Какая бездна идей! Каким вы были дипломатом!

— Не будем больше говорить об этом. Чего вы хотите?

Мистер Бомон поджал губы.

— Представьте себе, что вы должны собрать дюжину представителей от разумных рас нашей Солнечной системы в одном месте и хотите каждому из них создать все удобства, чтобы он чувствовал себя как дома. Вы сможете это сделать?

Клер вслух подумал:

— Давление воздуха, влажность, плотность излучения, атмосфера, особенности химического состава, температура, культурные условия — все это не вызовет затруднения. Но как насчет силы тяжести. Для юпитериан мы можем использовать центрифугу, но марсиане и титанийцы — совсем другое дело. На Земле нет никакой возможности изменить силу тяжести. Нет, их нужно будет разместить на орбите, или на Луне. А это уже не по нашей части. Мы не высовываемся за пределы стратосферы.

Бомон покачал головой.

— Это не выйдет за пределы стратосферы. Исходите из того непременного условия, что вы должны добиться результата на Земле.

— Почему?

— Разве “Дженерал Сервис” спрашивает клиентов, почему они хотят получить тот или иной результат?

— Нет. Извините.

— Очень хорошо. Но вам все же нужна информация, чтобы понять, зачем нам это нужно и почему все должно оставаться в тайне. В ближайшем будущем — не позже, чем через девять дней — на нашей планете состоится конференция. Пока она не откроется, никто не должен о ней знать. Если наши планы станут известны в определенном месте, конференция станет бессмысленной. Я предлагаю представить ее как конференцию… э-э… ученых Системы, в объеме и в рамках заседания Академии, вроде того, что весной состоялось на Марсе. Вы должны проделать все приготовления для приема делегатов, но эти приготовления должны быть тайной, пока не придет нужный день. Что же касается подробностей…

Клер прервал его.

— Вы, кажется, исходите из предположения, что мы примем задание? Нетрудно представить, что мы осрамимся до скончания веков. А “Дженерал Сервис” не хочет срамиться. Мы оба сознаем, что существа с “легких” миров не смогут без вреда для себя выдержать более нескольких часов при повышенной гравитации. Поэтому межпланетная встреча должна состояться на планете с низкой гравитацией, там же нужно и в будущем проводить подобные встречи.

— Да, — терпеливо ответил Бомон, — так до сих пор и было. Вы знаете, с какими ужасными дипломатическими трудностями столкнулись Земля и Венера?

— Я вас не понимаю.

— Этого и не нужно. Политическая психология — не ваша сфера. Примите за аксиому, что так нужно и что правительство решило провести эту конференцию именно на Земле.

— Почему не на Луне?

— Это не одно и то же. Луна-Сити — договорный порт, хотя он и принадлежит нам. С точки зрения психологии это огромная разница.

Клер покачал головой.

— Мистер Бомон, пусть я не понимаю всех тонкостей дипломатии, но зато вы, по-видимому, не понимаете, какие задания выполняет “Дженерал Сервис”. Мы не обещаем чудес и не творим их. Мы ни что иное, как слуги из прежних столетий, которые организовались и стали фирмой. Мы помощники, а не джинны из волшебной лампы Аладдина. У нас нет исследовательских лабораторий; мы только хорошо используем новейшие достижения связи и организации и делаем, что возможно сделать, — он указал на стену, где. согласно традиции, висел герб Компании — скотч-терьер, рвущийся с поводка к фонарному столбу. — Вот дух нашей работы. Для людей, которым не хватает времени, мы выгуливаем собак. Мой дед выгуливал собак своих коллег по работе. И я все еще выгуливаю собак, не обещаю никаких чудес и не лезу в политику.

Бомон предусмотрительно скрестил пальцы.

— Вы выгуливаете собак за плату. Кстати, двух моих — тоже. Пять мини-кредитов — совсем недорого, по-моему.

— Недорого. Но сто тысяч собак два раза в день дают солидный навар.

— Навар у того, кто выгуливает наших “собак” будет весьма значительным.

— Сколько? — спросил Фрэнсис, выказывая первые признаки заинтересованности.

— Тридцать процентов надбавки к обычной цене будет достаточно?

— Это нам не подходит, — отклонил Фрэнсис.

— Не будем торговаться. Предоставим вам, господа — извините, мисс Кормет! — решать, сколько стоит эта проблема. Я полагаюсь на то, что любовь к родной планете и человечеству поможет вам принять разумное решение.

Фрэнсис откинулся в кресле. Он ничего не сказал, но снова посмотрел на Бомона.

— Подождите минутку, — запротестовал Клер. — Мы еще не приняли задания.

— Мы уже говорим о гонораре, — заметил Бомон.

Клер перевел взгляд с Фрэнсиса на Грейс Кормет, затем посмотрел на свои руки. Наконец, он сказал:

— Дайте мне двадцать четыре часа, чтобы узнать, возможно ли это вообще, и я сообщу вам, будем ли мы выгуливать ваших собак.

— Я уверен, что будете, — ответил Бомон и приподнял кепку.

— Ну, друзья мои, — обреченно сказал Клер, — тут вам придется покрутиться.

— Я уже давно хотела вернуться к полевой работе, — заметила Грейс.

— Создайте команду, пусть она в деталях решит проблему гравитации, — предложил Фрэнсис. — Это единственное стоящее дело. Остальное — рутина.

— Конечно, — ответил ему Клер, — вот вы и позаботитесь о том, чтобы решить ее. Если вам это не удастся, значит, за наши очень, очень дорогие приготовления нам так никогда и не заплатят. Кого вам нужно? Грейс?

— Я уже думал, — ответил Фрэнсис. — Она умеет считать лишь до десяти.

Грейс Кормет смерила его едким взглядом.

— Иногда, Сэнс Фрэнсис, я раскаиваюсь, что связалась с тобой.

— Не устраивайте семейных сцен в моем кабинете, — предупредил Клер. — С чего начнем?

— Отыщем специалиста по силе тяжести, — решил Фрэнсис. — Грейс, нужно связаться с доктором Кратуолом.

— Верно, — согласилась она и подошла к пульту стереоэкрана. — Вот что мне нравится в нашей Компании. Не нужно знать ничего, кроме места, где можно найти нужные знания.

Доктор Кратуол принадлежал к постоянной команде “Дженерал Сервис”. У него были вполне определенные обязанности. Компания сочла выгодным обеспечить ему комфортабельную жизнь плюс неограниченный счет для подписки на научные издания и участия в научных конгрессах. В научных исследованиях доктору Кратуолу не хватало односторонней целеустремленности. Он был прирожденным дилетантом.

При случае ему задавали вопросы. Он отвечал и тем расплачивался с Компанией.

— О, хэлло, моя дорогая! — Доктор Кратуол дружелюбно улыбнулся Грейс с экрана. — Вы знаете, в последнем номере “Нейчур” я только что наткнулся на любопытный факт. Весьма интересный аспект теории Браулинса, которая…

— Минутку, доктор, — прервала его Грейс. — У меня кое-что срочное.

— Да, моя дорогая?

— Кто больше всех знает о том, как работает гравитация?

— Что вы имеете в виду? Вам нужен астрофизик, или вы хотите познакомиться с этой темой с точки зрения теоретической механики? В первом случае, я считаю, вам нужен Фаркварсон.

— Я хочу знать, как работает гравитация.

— Теория поля, да? Тогда Фаркварсон не подходит — он в первую очередь, специалист по описательной баллистике. В области теории поля наиболее исчерпывающа и авторитетна работа доктора Джулиана.

— Где мы можем его найти?

— О, это невозможно. Он умер в прошлом году, бедняга. Это огромная потеря.

Грейс не стала говорить ему, как велика эта потеря, она только спросила:

— Кто пошел по его стопам?

— В каком смысле? О, я понимаю, вы пошутили! Вы хотите знать человека, который в настоящее время возглавляет разработку теории поля. Я вам скажу. О’Нейл.

— Где он скрывается?

— Можно узнать. Я очень плохо знаком с ним — он тяжелый человек.

— Узнайте, прошу вас! Тем временем, кто может нам хоть немного рассказать о гравитации?

— Попытайтесь поговорить с молодым Карсоном из нашего технического отдела. Он занимался этим, прежде чем поступил к нам. Умный парень — мы с ним часто и интересно беседуем.

— Я свяжусь с ним. Спасибо, док. Как только нащупаете О’Нейла, сообщите в кабинет шефа! Всего хорошего! — она отключилась.

Карсон согласился с оценкой Кратуола, но лицо его было задумчиво.

— О’Нейл замкнут, раздражителен и почти всегда отказывается от сотрудничества. Я работал у него. Но он, несомненно, знает о теории поля и структуре пространства больше, чем кто угодно на Земле.

Они приняли Карсона в свой узкий круг и изложили ему проблему. Он подтвердил, что пока никакого решения не видно.

— Может быть, оно придет позднее, — предположил Клер. — У меня есть пара идей. Поправьте меня, Карсон, если я ошибусь.

— Излагайте, шеф!

— Итак, вызываемое силой тяжести ускорение падения основывается на близости к определенной массе, верно? Нормальная сила тяжести на Земле основывается на близости Земли. Каково будет ее действие, если над определенной точкой поверхности Земли разместить другую огромную массу? Разве она не вызовет тяготение, противоположное тяготению Земли?

— Теоретически — да. Но это должна быть чертовски большая масса.

— Величина не играет роли.

— Вы не поняли, шеф. Чтобы нейтрализовать тяготение Земли в определенной точке, понадобится вторая планета величиной с Землю, которая войдет в контакт именно в этой точке. Конечно, если вам не нужно полностью уничтожать силу притяжения, если вы хотите только уменьшить ее, вы получите определенную выгоду, используя меньшую массу, центр тяжести которой находится поблизости от вышеупомянутой точки. Однако, этого недостаточно. В то время, как сила тяжести будет обратно пропорциональна квадрату расстояния — в данном случае, это радиус Земли — масса и вызванная ей сила тяжести убывает на тридцать процентов по отношению к радиусу.

— Что это означает для нас?

Карсон вытащил счетную линейку и некоторое время возился с ней. Потом он поднял голову.

— Боюсь, что дам лишь приблизительный ответ. Вам понадобится довольно крупный астероид из свинца, чтобы достичь хоть чего-нибудь.

— Астероиды передвигались и раньше.

— Да, но как вы сможете его удержать? У нас нет такого вспомогательного источника энергии, чтобы подвесить достаточно большой астероид над определенной точкой Земли и закрепить его.

— Что ж, это была хорошая идея, пока вы мне все не растолковали, — глубокомысленно произнес Клер.

Во время этой дискуссии Грейс только морщила свой гладкий лоб. Теперь она взяла слово:

— Если я верно поняла, вы можете использовать чрезвычайно большую массу небольшого объема. Я где-то читала, что существует материя, кубический дюйм которой весит тонны.

— Ядра звезд-карликов, — согласился Карсон. — Нам не нужно ничего, кроме космического корабля, способного за несколько дней преодолеть множество световых лет, способа добраться до недр звезды и иной теории пространства-времени.

— Ну хорошо, забудем об этом!

— Минутку, — возразил Фрэнсис. — Магнетизм чем-то напоминает силу тяжести, не так ли?

— Ну… да.

— Нельзя ли намагнитить этих существ с небольших планет? Может быть, их тела позволят сделать это?

— Великолепная мысль, — кивнул Карсон. — Их внутренняя конституция, конечно, отличается от нашей, но не настолько же. Все они из органической материи.

Замигал огонек вызова. Доктор Кратуол сообщил, что О’Нейла можно найти в летнем домике в Портейдже, штат Висконсин. Он не звонил ему и будет лучше, если шеф не будет настаивать на этом.

Клер поблагодарил его и снова повернулся к остальным.

— Мы теряем время, — твердо сказал он. — Годами работая в нашей Компании, мы были так самодовольны, что даже не попытались решать технические проблемы. Я не физик и мне совершенно безразлично, как работает гравитация. Это забота О’Нейла. Карсон, летите в Висконсин и навестите О’Нейла.

— Я?

— Вы. Вы — полевой агент именно для такой работы — и вам заплатят соответственно. Отправляйтесь в порт — там вас ждет ракета и денежный перевод. Вы должны отправиться через семь или восемь минут.

Карсон замигал.

— А как с моей работой здесь?

— Технический отдел получит указания, равно как и бухгалтерия. Отправляйтесь!

Ни слова не говоря, Карсон пошел к двери. А за дверью — перешел на бег.

Теперь им оставалось только ждать сообщений — если не считать, что нужно было запросить в отделах материалы о физических и культурных условиях на трех планетах и четырех больших спутниках. Вопрос должен быть в конце концов разрешен. То, что задание было совершенно необычным, не должно было останавливать “Дженерал Сервис”. Всегда должен быть кто-то, кто знает верный ответ на определенный вопрос. “Дженерал Сервис”, большая и разветвленная организация, должна была найти этих людей, заинтересовать и поручить им работу. Каждый из спецкоммуникаторов и почти каждый из обычных коммуникаторов способен был взять на себя такое задание и выполнить его без особого возбуждения и спешки.

Фрэнсис вызвал спецкоммуникатора. Он не потрудился выбрать кого-либо конкретно, взял первого, кто был свободен. Все они были способными людьми. Он исчерпывающе объяснил задание и сразу же забыл обо всем. Дело было сделано и сделано своевременно. Перфораторы застрекотали немного громче, засветились стереоэкраны, и умные молодые люди во всех концах Земли узнали, что им надо сделать, чтобы раскопать специалистов, которым можно поручить работу.

Клер повернулся к нему и сказал:

— Я охотно узнал бы, что собирается делать Бомон. Конференция ученых… Ха!

— Я думал, вы не интересуетесь политикой, Джей.

— Я — нет. Меня не тянет к политике, межпланетной, или какой-либо другой, пока она не оказывает влияния на наши дела. Если только чутье не обманывает меня, нам удастся отхватить большой кусок пирога.

— Я думаю, вы исходите из того, — вмешалась Грейс, — что нам удастся создать на Земле подлинную тяжесть всех трех планет, поделив прибывших на три части.

— Да, но кому больше всех приспичило на Землю?

— Я думаю, марсианам.

— Маловероятно. Венера тоже бросала кости. В этом случае скорее стоит подумать о “Пан-Джовиан Трейдинг Корпорейшн”.

— Тише, шеф, тише, — предупредил Фрэнсис. — Если вы обратитесь к ним, кое-кто призадумается. Это тсс-тсс работа.

— Тут вы совершенно правы. И все же — держите глаза открытыми. Должна же появиться возможность обделать все наши делишки, прежде чем все это кончится.

Загудело переговорное устройство Грейс Кормет. Она достала его из кармана и сказала:

— Да?

— С вами хочет говорить миссис Джонсон.

— Передайте ее кому-нибудь! Я сменилась!

— Она хочет говорить только с вами.

— Ну, хорошо. Дайте ее на стереоэкран шефа, но не отключайтесь! После того, как я с ней поговорю, передайте ее дальше!

Экран засветился и на нем в плоском изображении появилось мясистое лицо миссис Джонсон.

— О, мисс Кормет! — возопила она, — произошла ужасная ошибка! На этом корабле нет стереоэкрана!

— Он будет установлен в Цинциннати. Через двадцать минут.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена.

— О, я благодарю вас! Какое облегчение поговорить с вами! Я подумаю о том, чтобы сделать вас секретаршей в своей Компании.

— Спасибо, — равнодушно ответила Грейс, — но у меня контракт с “Дженерал Сервис”.

— Не будьте такой занудой! Вы можете его нарушить.

— Нет, хотя мне очень жаль. Всего вам хорошего, — Грейс отключила экран и снова заговорила в микрофон. — Велите бухгалтерии удвоить счет. А я ни в коем случае не желаю больше говорить с ней, — она отключилась и поспешно убрала аппаратик в карман. — Секретарша в ее Компании!

Было уже далеко за полдень, когда позвонил Карсон. Фрэнсис взял разговор на себя.

— Все прошло хорошо? — спросил он, как только Карсон появился на экране.

— Отчасти. Я говорил с. О’Нейлом.

— И что же? Он это сделает?

— Вы имеете в виду: может ли он сделать это, не так ли?

— Да…

— Итак, вот какая штука. Я считал, что это теоретически невозможно, но О’Нейл открыл новый аспект теории поля — об этом он еще никому не говорил. Этот человек — гений.

— Мне безразлично, — сказал Фрэнсис, — гений он, или идиот от рождения. Может он создать уменьшитель силы тяжести?

— Думаю, может. Я действительно так думаю.

— Прекрасно. Вы его наняли?

— Нет. Из-за этого я и звоню. Дело обстоит так: я случайно застал его в хорошем настроении и поскольку я раньше работал у него, вызывая его гнев реже, чем другие ассистенты, он пригласил меня пообедать. Мы поговорили о многих вещах, и я помянул о нашем проекте. Это его немного заинтересовало — я имею в виду идею, а не проект. Он обсудил со мной теорию или, скорее, прочитал мне об этом лекцию. Но он не хочет работать над проектом.

— Почему не хочет? Вы предложили ему слишком мало? Может, мне самому поговорить с ним?

— Нет, мистер Фрэнсис, нет. Вы не понимаете. Он не интересуется деньгами. У него их достаточно; больше, чем нужно для исследований и для всего другого. Но сейчас он занят теорией волновой механики и просто не желает заниматься ничем другим.

— Вы ему объяснили, насколько это важно?

— И да и нет. В сущности, нет. Я пытался, но для него нет ничего важнее его собственных желаний. Это один из видов интеллектуального снобизма, с другими людьми он не считается.

— Все в порядке, — сказал Фрэнсис. — До сих пор вы хорошо делали свое дело. Теперь слушайте! Сразу же после того, как я отключусь, вы вызовите “ИСПОЛНЕНИЕ” и надиктуете на ленту все, что сохранилось в вашей памяти из его объяснений. Мы наймем самых лучших специалистов, дадим им материал и будем надеяться, что им в головы придет что-нибудь, с чем мы сможем работать дальше. Тем временем, я пошлю команду, чтобы выяснить тайные желания доктора О’Нейла. У него должны быть слабости; дело лишь в том, чтобы найти их. Может быть, где-то есть женщина…

— С этим он давно покончил.

— …или, может быть, где-то спрятан его внебрачный ребенок. Посмотрим. Я хочу, чтобы вы оставались там, в Портейдже. Вы не смогли его нанять, но, может, вам повезет и вы сможете уговорить его, чтобы он нанял вас. Вы — наш единственный ход к нему. А мы отыщем, чего он хочет или чего он боится.

— Он ничего не боится. Я в этом совершенно уверен.

— Тогда он чего-то хочет. Если он не хочет ни женщин, ни денег, есть что-то другое. Это закон природы.

— Сомневаюсь в этом, — медленно ответил Карсон. — Стойте! Я говорил вам о его хобби?

— Нет. Что за хобби?

— Фарфор. В особенности фарфор эпохи Мин. Я думаю, у него лучшая коллекция в мире. И я знаю, чего он хочет.

— Говорите же, говорите! Не тяните!

— Это маленькая фарфоровая чашка или миска около четырех дюймов в диаметре и двух дюймов в высоту. Ее китайское название означает “Цветок Забвения”.

— Гммм… я ничего об этом не слышал. И вы думаете, он действительно очень хочет ее?

— Я это знаю наверняка. У него в кабинете висит увеличенная трехмерная фотография этой чашки и он все время на нее поглядывает. И ему больно говорить о ней.

— Узнайте, кому она принадлежит и где она.

— Я знаю. В Британском Музее. Даже он не может выкупить ее.

— Вот как? — задумчиво произнес Фрэнсис. — Ну, можете об этом забыть. Продолжайте свое дело.

Клер заглянул к Фрэнсису, и они обсудили новость.

— Для этого нам нужен Бомон, — сказал Клер. — Только правительство сможет забрать что-то из Британского Музея. — Фрэнсис болезненно скривил лицо. — Что вы морщитесь. Разве это не верный путь?

В ответ Фрэнсис спросил:

— Вы же знаете, на каких условиях Великобритания вступила в Межпланетную Федерацию?

— Я не особенно разбираюсь в истории.

— Из него вытекает, что планетное правительство не сможет ничего взять из музея без санкции британского парламента.

— Что из того? Есть договор или нет, планетное правительство суверенно. Это утверждено после бразильского инцидента.

— Да, конечно. Но впоследствии палата общин может внести запрос и тогда мы окажемся в гнусном положении, если Бомон не захочет спасать наше паблисити.

— О’кэй, что вы предлагаете?

— Я вам скажу: мы должны прыгнуть в Англию и установить, как крепко англичане держатся за “Цветок Забвения”, кто именно держится за него и какие у него слабости.

Клер посмотрел на Фрэнсиса и ему показалось, что тот хорошо знает, как вырвать согласие у этого “кого-то”.

— О’кэй, — произнес Клер. — Это ваше с Грейс дело. Возьмете спецракету?

— Нет, мы успеваем на полуночную из Нью-Йорка. До Свидания.

— До свидания. Свяжитесь со мной завтра утром!

Когда на следующее утро Грейс связалась с шефом, он воскликнул:

— Доброе утро, девочка! Что вы сделали со своими волосами?

— Мы нашли нужного человека, — коротко объяснила она. — Его слабость — блондинки.

— Кожу вы тоже высветлили?

— Конечно. Вам нравится?

— Вы выглядите очаровательно — хотя ваш прежний облик нравился мне больше. А что сказал на это Сэнс?

— Ему все равно — он весь в делах. Но перейдем к делу, шеф, мне нужно кое-что сообщить. Мы с этим типом должны совершить дальнюю прогулку. И чтобы что-то извлечь из этого, необходимо будет потрястись на гладкой дороге.

— Не делайте ничего, что вы снова не сможете привести в прежний вид!

— Вы же меня знаете, шеф. Я не доставлю вам неприятностей, но это будет довольно дорого стоить.

— Конечно.

— Пока все. Потом я снова свяжусь с вами.

На следующее утро она снова стала брюнеткой.

— Что это? — спросил Клер. — Маскарад?

— Я оказалась не из тех блондинок, к которым он питает слабость, — объяснила она. — Но я нашла то, что его интересует.

— И это удастся?

— Я думаю, удастся. Сэнс только что подписался под этим. Завтра утром увидим, повезет ли нам.

Она прибыла на следующее утро и, похоже, с пустыми руками.

— Ну? — спросил Клер. — Что теперь?

— Экранируйте комнату, Джей, — попросил Фрэнсис. — Потом поговорим.

Клер щелкнул тумблером — интерференционное поле превратило кабинет в просторный гроб.

— Что дальше? — спросил он.

— Покажи ему, Грейс!

Грейс повернулась к нему спиной, немного повозилась с одеждой, снова повернулась и осторожно поставила чашу на письменный стол шефа.

Нельзя было сказать, что чаша просто красива. Это была сама красота. На ее простой хрупкой выпуклости не было никаких украшений. Любые декоративные детали были бы здесь излишними. В ее присутствии боязно было даже громко разговаривать.

Клер потянулся, чтобы коснуться ее, но передумал и убрал руку. Потом он нагнул голову и заглянул внутрь. Странно, как трудно было разглядеть дно чаши. Клер почувствовал, что погружается все глубже, словно бы утопая в пруду, наполненном светом.

Он рывком поднял голову и заморгал.

— Боже, — прошептал он. — Боже… я не знал, что может существовать что-то подобное.

Он посмотрел на Грейс, потом на Фрэнсиса. У Фрэнсиса на глазах были слезы, или это просто помутился его собственный взор?

— Послушайте, шеф, — взмолился Фрэнсис. — Послушайте… Давайте просто заберем ее себе и плюнем на все это дело?

— Нет смысла дальше говорить об этом, — устало сказал Фрэнсис. — Мы не можем забрать ее себе, шеф. Я этого не предлагал и вы меня не слышали. Свяжемся с О’Нейлом!

— Мы можем подождать еще день, прежде чем продолжим дело, — начал торговаться Клер. Взгляд его все время возвращался к “Цветку Забвения”.

Грейс покачала головой.

— Лучше не надо. Завтра будет еще тяжелее. Я знаю, — она решительно направилась к пульту стереоэкрана и набрала код.

О’Нейл был в ярости от того, что ему помешали и вдвойне — из-за того, что они использовали аварийный вызов, чтобы заставить его подойти к экрану.

— Что все это значит?! — прогремел он. — Как вы посмели мешать занятому человеку? Говорите — и поубедительнее, или, клянусь Богом, я подам на вас в суд!

— Мы хотели бы просить вас выполнить небольшое наше поручение, доктор, — спокойно начал Клер.

— Что?! — О’Нейл был слишком удивлен, чтобы гневаться. — Вы не постеснялись сказать мне, что вторглись в мой дом, чтобы заставить меня работать на вас?

— Вознаграждение вас удовлетворит.

Очевидно О’Нейл сосчитал до десяти, прежде чем ответить.

— Сэр, — объяснил он, тщательно подчеркивая каждое слово, — некоторые люди в этом мире думают, что они могут купить все и всех. Я признаю, что у них есть для этого кое-какие основания. Но я не продаюсь. А вы, кажется, именно из таких людей и я считаю своим долгом сделать так, чтобы разговор со мной обошелся вам подороже. Вы еще услышите о моих адвокатах. Счастливо оставаться!

— Подождите минутку! — успел сказать Клер. — Я слышал, вы интересуетесь фарфором…

— Ну и что?

— Покажите ему, Грейс! — та подвинула “Цветок Забвения” поближе к экрану. Она обращалась с чашей осторожно, даже благоговейно.

О’Нейл ничего не сказал. Он нагнулся вперед и уставился на чашу. Казалось, что он сейчас вылезет из экрана.

— Откуда она у вас? — спросил он наконец.

— Это не имеет никакого значения.

— Я покупаю ее — за вашу цену.

— Она не продается. Но вы можете получить ее, если мы договоримся.

О’Нейл уставился на него.

— Эта вещь украдена.

— Вы ошибаетесь. И вы не найдете здесь никого, кто пропустил бы такое обвинение мимо ушей. Что вы теперь скажете насчет нашей просьбы?

О’Нейл отвел взгляд от чашки.

— Что я должен сделать?

Клер объяснила ему проблему. Когда она закончила, О’Нейл покачал головой.

— Это же смешно, — сказал он.

— У нас есть основания считать, что это теоретически возможно.

— О, конечно! Теоретически возможно жить вечно! Но до сих пор это еще никому не удалось.

— Мы верим, что вы сможете это сделать.

— Спасибо за доверие. Ха! — О’Нейл ткнул пальцем в экран. — Это вы заслали ко мне молодого пройдоху Карсона?

— Он действовал по моему приказу.

— Тогда, сэр, позвольте заметить, что мне не нравятся ваши манеры.

— Как насчет нашей просьбы? И насчет этого? — Клер указал на чашу.

О’Нейл посмотрел на нее и подергал свои бакенбарды.

— Послушайте, предположим, я честно приложу все усилия, сделаю все, что смогу и потерплю неудачу?

— Мы платим только за результаты, — ответил Клер. — Гонорар вы, конечно, получите, но вот это — нет. Это премия за успех.

О’Нейл хотел уже было согласиться, но потом сказал:

— Может, вы дурачите меня фотографией. Я не могу ничего толком рассмотреть на этом паршивом экране.

Клер пожал плечами.

— Приезжайте сюда и посмотрите.

— Я приеду! Оставайтесь там, где вы есть! Как до вас добраться! Проклятье, сэр, как вас зовут?

Он ворвался в кабинет двумя часами позже.

— Вы меня обманули! “Цветок” все еще в Англии, я точно знаю! Я… я покараю вас, сэр, своими собственными руками!

— Посмотрите сами! — ответил Клер. Он отошел в сторону, чтобы не загораживать О’Нейлу письменный стол.

Он позволил ему насмотреться вдоволь, понимая, что для “Цветка Забвения” нужна тишина. Наконец, О’Нейл молча повернулся к присутствующим.

— Ну? — спросил Клер.

— Я построю вам этот проклятый аппарат, — хрипло выдохнул О’Нейл. — По пути сюда я придумал один способ.

Бомон явился лично за день до конференции.

— Это всего лишь дружеский визит, мистер Клер, — заверил он. — Я хочу выразить свою признательность за вашу работу. И передать вот это, — “этим” оказался чек Центрального Банка. Клер взял его, рассмотрел, кивнул и положил на письменный стол.

— Итак, нашей работой правительство удовлетворено, — заметил он.

— Это слишком мягко сказано, — заверил его Бомон. — Если быть честным, я не верил, что вам удастся сделать так много. Вы действительно подумали обо всем. Делегаты с Каллисто сейчас в пути и осматривают достопримечательности. Их везут в маленьких контейнерах. Честно говоря, я убежден, что мы можем рассчитывать на их голоса.

— Итак, защита от тяготения работает.

— Отлично работает. Я вошел в один из контейнеров и стал легким, как лебединое перышко. Даже слишком легким — у меня чуть было не начался приступ космической болезни, — он улыбнулся самому себе. — Я был также в жилище юпитериан. Там все было совсем по-другому — меня буквально расплющило.

— Это понятно, — согласился Клер. — Двойная с половиной тяжесть, мягко говоря, сильно угнетает.

— Вы чудесно выполнили трудное задание. Теперь я должен идти. О, да, еще кое-что — я говорил с доктором О’Нейлом о том, что правительство, возможно, заинтересуется новым эффектом, чтобы использовать его в других областях. Не могли бы вы, чтобы упростить дело, от имени “Дженерал Сервис” дать мне исчерпывающие объяснения эффекта О’Нейла?

Клер задумчиво посмотрел на “Плачущего Будду” и пожевал подушечку большого пальца руки.

— Нет, — медленно ответил он, — нет. Боюсь, ничего не выйдет.

— Но почему? — спросил Бомон. — Будет соответствующее решение суда, это сбережет нам время. Мы готовы достойно оценить вашу работу и компенсировать расходы.

— Гмм… Я не слишком понимаю ситуацию, мистер Бомон. Между нашим договором с О’Нейлом и вашим с нами — огромное пустое пространство. Вы потребовали от нас определенных услуг и определенных вещей; мы смогли оказать эти услуги. Мы оказали их за соответствующую плату, настолько хорошо, насколько смогли. Но наш договор с О’Нейлом заключен на время работы с нашими постоянными служащими. Результаты его исследований и полученные за них патенты — собственность “Дженерал Сервис”.

— В самом деле? — спросил Бомон. — У доктора О’Нейла сложилось другое впечатление.

— Доктор О’Нейл ошибается. Серьезно, мистер Бомон — вы, образно говоря, требовали от нас построить пушку, чтобы застрелить комара. Можете ли вы ожидать от нас, деловых людей, чтобы мы выбросили пушку после одного единственного выстрела?

— Нет. Может быть, и нет. Что вы предлагаете?

— Мы рассмотрели модулятор силы тяжести с коммерческой точки зрения, и я могу предположить, что на Марсе за него дадут хорошую цену.

— Да, да, так кажется на первый взгляд. Но жестокая правда заключается в том, мистер Клер, что это невозможно. Политика правительства требует, чтобы это открытие ограничивалось использованием его жителями Земли. Правительство Земли считает необходимым принять меры и получить это изобретение в свое монопольное владение.

— Вы уже подумали о том, как заставить О’Нейла молчать?

— Принимая во внимание изменившиеся условия — нет. Как вы себе это представляете?

— Акционерное общество при президенте и владение контрольным пакетом акций. Один из наших многообещающих молодых людей становится председателем правления, — Клер подумал о Карсоне. — Будет выпущено достаточно акций, — добавил он, наблюдая за лицом Бомона.

Бомон игнорировал приманку.

— И это акционерное общество по договору будет обязано признать правительство единственным клиентом?

— Так я себе это представляю.

— Гммм… Да, это кажется реальным. Может быть, мне лучше поговорить с доктором О’Нейлом?

— Пожалуйста!

Бомон вызвал О’Нейла на экран и тихо заговорил с ним. Точнее сказать, Бомон говорил тихо, О’Нейл же предпочитал орать. Клер вызвал Фрэнсиса и Грейс и объяснил им, что происходит.

Бомон отвернулся от экрана.

— Доктор хочет поговорить с вами, мистер Клер.

О’Нейл холодно посмотрел на него.

— Что значит вся эта чушь, которую я был вынужден выслушать, сэр? Эффект О’Нейла оказался вашей собственностью?

— Так говорится в вашем договоре, доктор. Разве вы не помните?

— Договор! Я никогда не читал эту проклятую бумажку. Но я скажу вам одно: я набью вам морду. Я завяжу узлами ваши руки и ноги, пока вы не перестанете считать меня дурачком.

— Пожалуйста, спокойнее, доктор! — увещевал его Клер. — У нас нет намерения извлечь выгоду из чисто юридического крючкотворства и никто не оспаривает ваши права. Позвольте мне коротко объяснить мне, что я имею в виду… — и он быстро обрисовал. О’Нейл выслушал, но выражение его лица не смягчилось до самого конца.

— Это меня не интересует, — резко ответил он. — Что касается меня, то пусть правительство имеет все, что хочет. Я позабочусь о том, чтобы оно все это получило.

— Я не упомянул еще об одном условии, — добавил Клер.

— И не трудитесь.

— Я должен. Это не что иное, как джентльменское соглашение, но это существенно. Вы получили на хранение “Цветок Забвения”.

О’Нейл тотчас же стал подозрительным.

— Что вы имеете в виду под словом “хранение”? Она принадлежит мне. Вы понимаете меня? Она принадлежит мне!

— Она принадлежит вам, — согласился Клер. — Тем не менее, в компенсацию за уступки, которые мы сделали вам относительно вашего договора, мы хотим от вас еще кое-чего.

— Что? — спросил О’Нейл. При упоминании о чаше его самоуверенность поколебалась.

— Она принадлежит вам, и вы остаетесь ее владельцем. Но я должен сказать вам, что я, мистер Фрэнсис и мисс Кормет должны иметь к ней свободный доступ.

О’Нейл недоверчиво посмотрел на него.

— Вы имеете в виду, что вы хотите только смотреть на нее?

— Да, только смотреть.

— Только для того, чтобы насладиться ею?

— Верно.

О’Нейл посмотрел на них с уважением.

— Я сразу не понял вас. Прошу прощения. Что же касается чепухи с акционерным обществом — делайте все, что хотите. Мне это безразлично. Вы, мистер Фрэнсис и мисс Кормет можете приходить смотреть на “Цветок Забвения” когда захотите. Я даю вам слово.

— Спасибо, доктор О’Нейл, от имени нас всех, — он попрощался так быстро, как только позволяли приличия.

В глазах Бомона тоже читалось уважение.

— Я думаю, — сказал он, — что в следующий раз я и мое правительство не будем интересоваться подробностями. Я прощаюсь с вами. До свидания, господа — и мисс Кормет.

Когда дверь за ним закрылась, Грейс заметила:

— Ну вот, все и кончилось.

— Да, — сказал Клер. — Мы будем выгуливать его собак. О’Нейл получил то, чего хотел, и Бомон получил то, чего хотел и, кроме того, кое-что еще.

— Зачем он, собственно, приходил сюда?

— Я не знаю, но подозреваю, что он охотно стал бы президентом Федерации Солнечной системы, если бы кое-какие из его планов осуществились. С таким козырем, какой мы ему подбросили, он сможет это сделать. Вы можете себе представить возможности использования эффекта О’Нейла?

— Слабо, — признался Фрэнсис.

— Хорошенько подумайте о том, что он означает для навигации в космосе. Или на новых планетах, которые еще откроют для колонизации? Или об использовании его в индустрии развлечений. Обо всех возможностях, которые он открывает.

— А что мы будем иметь от этого?

— Что мы будем от этого иметь? Деньги, старина. Кучи, кучи денег. Мы всегда получали деньги, давая людям то, чего они хотят, — он бросил взгляд на герб со скотч-терьером.

— Деньги, — повторил Фрэнсис. — Да-а, может быть.

— И в любом случае, — добавила Грейс, — мы всегда сможем пойти и посмотреть на “Цветок Забвения”.

НА ОЩУПЬ

— Она вас слышит?

— Должна, если она на этой стороне Луны. Если выбралась из ракеты. Если цел скафандр Если она включила рацию. Если она вообще еще жива. А на это очень мало шансов: пилот молчит, радары ничего не показывают.

— Ее нужно найти! Меридиональная станция, оставайтесь на приеме! База Тихо, отзовитесь!

Ответ задержался на несколько секунд, добираясь до Вашингтона и обратно.

— Командующий Лунной Базой на связи.

— Генерал, отправьте всех людей, пусть ищут Бетси!

— Сэр, вы знаете, как велика Луна? — донесся сварливый ответ.

— Это не имеет никакого значения! Бетси Барнс где-то на Луне, и мы должны искать ее, пока не найдем. Если она погибла, то наверняка из-за вашего чудо-пилота!

— Сэр, площадь Луны почти пятнадцать миллионов квадратных ’ миль. Если я вышлю на поиски всех своих людей, на каждого придется более десяти тысяч квадратных миль. Я отправил с Бетси своего лучшего пилота и не желаю слушать о нем за глаза ни одного дурного слова. Я по горло сыт указаниями насчет того, что я должен делать; кстати, все они исходят от господ, которые ни черта не смыслят в лунных условиях. Советую вам, сэр… советую как командующий: свяжитесь с Меридиональной станцией. Может, они смогут сотворить чудо.

— Ладно, генерал! — донесся резкий ответ. — Поговорим с вами позже. Меридиональная станция, доложите о ваших планах!

Элизабет Барнс, слепой вундеркинд, гастролировала на Луне с фортепианными концертами. После триумфального успеха на Базе Тихо она отправилась в джип-ракете на Базу Фарсайд, порадовать одиноких ракетчиков. Такой перелет занимал не более часа, пилот был известен своим мастерством, да и без пилотов такие ракеты каждый день летали от Тихо к Фарсайду и обратно.

Но именно этот джип сошел с курса и пропал с радарных экранов. Теперь он был… бог весть, где. Его не было в пространстве: тогда он запросил бы помощь, и сигнал уловили бы корабли и станции на Луне и в космосе. Он провалился сквозь Луну — или совершил аварийную посадку.

— Говорит директор Меридиональной станции, — задержки почти не было: теперь радиоволнам не нужно было по пути заходить в Вашингтон и они воплощались в звуки через четверть секунды. — Мы подключили передатчик на Земле, чтобы охватить связью всю Луну. Со Станции Ньютон в точке Лангража можно достать обратную сторону Луны. С Базы Тихо подняты корабли, они ретранслируют сигнал в зону радиотени. Если мы что-то услышим…

— Ясно, ясно! Почему вы не ищите их радарами?

— Сэр, ракета на радарном экране выглядит так же, как любая скала сравнимой величины. Наш единственный шанс — наладить с нею связь, конечно, если она сможет ответить нам. Даже с помощью сверхчувствительного радара мы отыщем ракету не раньше, чем через пару месяцев, а воздуха в скафандре всего на шесть часов. Мы молим Бога, чтобы она услышала нас и ответила.

— А когда она ответит, вы засечете ее пеленгатором.

— Нет, сэр.

— Почему же нет, во имя всего святого!

— В данном случае пеленгатор бесполезен. Он лишь покажет, что сигнал идет с Луны.

— То есть, вы хотите сказать, доктор, что даже если услышите ее, вы не сможете ее найти?

— Мы слепы так же, как и она. Но если она нас слышит… она сможет навести нас.

— Каким образом.

— Мы сейчас зондируем Луну лазером — очень мощным и узким световым пучком. Она его услышит…

— Услышит световой луч?!

— Да, сэр. Если мы будем ощупывать Луну лучом как радаром, это ничего не даст. Но мы модулируем наш луч, накладываем радиочастоту на несущую волну и получаем слышимую частоту для передачи звукового ряда. Если Бетси нас услышит, мы объясним ей нашу систему. А пока мы зондируем Луну, используя все звуки фортепианного диапазона…

— Но если девочка умирает?

— Мистер президент, — вмешался новый голос. — Заткнитесь!

— КТО ЭТО СКАЗАЛ!!!

— Я, отец Бетси. Меня подключили из Омахи. Ради Бога, мистер президент, успокойтесь и не дергайте попусту занятых людей! Я хочу снова увидеть свою дочь!

— Хорошо, мистер Барнс, — веско ответил президент. — Делайте свое дело, директор! Вы получите все, что будет нужно.

На Меридиональной станции директор вытер лоб.

— Что-нибудь услышали?

— Пока нет. Шеф, нельзя ли что-нибудь сделать с передатчиком в Рио? Он сидит точно на нашей частоте.

— Сбросим на них кирпич. Или бомбу. Джо, сообщите президенту.

— Я слышал, шеф. Передатчик замолчит.

— Тесс! Тише! Бетси, ты меня слышишь? — лицо радиста побелело от напряжения.

— …кого-то слышать! Я так рада! Приходите скорее — майор ранен, — ясно донесся нежный голосок.

Одним прыжком директор оказался у микрофона.

— Бетси! Бетси, мы слышим тебя. Ты должна нам помочь. Ты знаешь, где ты?

— Я думаю, где-то на Луне. Мы сели очень жестко: я хотела встать, но тут ракета повалилась. Я отстегнула ремни и нашла майора Питерса, но он не двигался. Он жив, я уверена: в его скафандре есть воздух, а когда я прислонялась к его шлему, я что-то слышала. Мне только что удалось открыть люк. Это не Фарсайд, там должна быть ночь. А здесь светит Солнце, и в скафандре довольно жарко.

— Бетси, оставайся снаружи. Это нужно, чтобы ты могла нас заметить.

— Хорошо, — она рассмеялась. — Вы хотите сказать, что я вас услышу?

— Да, услышишь. Мы будем обшаривать Луну световым лучом. Мы разделим Луну на восемьдесят восемь квадратов, по числу клавиш концертного рояля. Как только ты услышишь ноту, говори “есть”. Ты назовешь нам ноту и мы быстро вас найдем. Сможешь?

— Конечно, — уверенно ответила девочка, — если рояль будет хорошо настроен.

— Разумеется. Ну, мы начинаем…

— Есть!

— Что за нота, Бетсй?

— “Ре-бемоль” первой октавы.

— Точно, Бетси?

— Ручаюсь.

— Где это на карте?! — воскликнул директор. — В Океане Тьмы? Сообщите генералу! — и снова в микрофон: — Бетси, солнышко, мы нашли вас! Теперь нужно определиться точнее. А пока мы настраиваем аппаратуру, ты можешь поговорить со своим папой.

— А можно?!

— Конечно!

Двадцать минут спустя он подключился к каналу Бетси и услышал:

— …конечно нет, папа. Конечно, я немного испугалась, когда ракета упала. Но люди, как всегда, позаботились обо мне.

— Бетси?

— Да, сэр?

— Начинаем еще раз. Скажешь “есть”, когда услышишь ноту.

— Есть! “Соль” в контроктаве.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Передайте генералу, пусть отправляет ракету. Им предстоит осмотреть десять квадратных миль. Алло, Бетси, мы почти нашли тебя. Может, тебе стоит зайти в ракету, чтобы не перегреться?

— Мне не жарко. Я только чуть вспотела.

Через сорок минут раздался голос генерала:

— Они нашли ракету! Они передают, что Бетси машет им рукой!

НЕУДАЧНИК

— Шевелись! — зычный голос сержанта космофлота пронизывал туман и моросящий дождь.

— По вызову каждый отвечает мне “Здесь”, затем выходит со своим багажом и поднимается на борт. Аткинс!

— Здесь!

— Остин!

— Здесь!

— Эйрис!

— Здесь!

Один за другим они выходили из строя, вскидывали на плечи стодвадцатифунтовые тюки с личным имуществом и тяжело поднимались по сходням. Все они были молоды — ни одному не было больше двадцати двух лет — и бывало, что багаж весил больше, чем его владелец.

— Каплан!

— Здесь!

— Кейт!

— Здесь!

— Либби!

— Здесь! — неуклюжий светловолосый юноша вышел из строя и подхватил свое имущество. Он вскинул увесистый тюк на плечи, свободной рукой поднял чемодан и неуверенным шагом направился к трапу. Когда он поднимался, чемодан больно бил его по ногам. Юноша чуть не налетел на маленького, но мускулистого мужчину в темно-синем мундире офицера космического флота. Сильная рука предотвратила столкновение.

— Ой, извините! — смущенный молодой человек автоматически отметил четыре серебряные нашивки под кометами на его кителе. — Капитан, я не…

— Марш на борт!

— Так точно, сэр!

Ведущий внутрь коридор освещен был слабо. Когда глаза юноши привыкли к полутьме, он увидел старшину космофлота со значком корабельной команды; он указывал большим пальцем на открытый шлюз.

— Туда, внутрь. Найдите свой шкафчик и будьте около него. — Либби поспешил выполнить указание. Внутри оказалось широкое, низкое помещение, полное багажа и других вещей. Ряды светящихся трубок тянулись по потолку и переборкам; мягкое гудение вентиляторов накладывалось на голоса его товарищей. Он поставил чемодан и тюк на пол и нашел на внешней стенке свой маленький шкафчик. Юноша сорвал пломбу с комбизапора. Слева и справа от него тянулись ряды таких же шкафчиков. Либби вспомнил, что полагалось там хранить. Из динамиков послышался голос:

— Внимание, первая секция: занять свои места. Старт через пять минут. Закрыть створки шлюза. Вентиляторы через пять минут будут отключены. Специальное указание для пассажиров: весь багаж положить на пол и, когда вспыхнет красный сигнал, лечь. Экипажу проследить за выполнением приказа.

Старшина вошел внутрь, осмотрелся и тотчас же приказал распределить багаж. Тяжелые тюки были надежно закреплены, дверцы шкафчиков закрыты. Все разместились на полу, и старшина проверил подушку под своей головой; трубки вспыхнули красным, и динамики проревели:

— Внимание, старт! Ускорение! — старшина торопливо откинулся на тюки и окинул взглядом помещение. Вентиляторы зашелестели и смолкли. На несколько минут воцарилась мертвая тишина, и Либби почувствовал, как забилось его сердце. Пять минут превратились в бесконечность. Потом пол задрожал и грохот, словно взорвался паровой котел, ударил в барабанные перепонки. Тело Либби внезапно отяжелело, на грудь навалилось что-то невероятно тяжелое. Через некоторое время осветительные трубки снова вспыхнули белым светом, и динамик объявил:

— Ускорение — ноль; регулярная вахта, первая секция.

Вентиляторы загудели снова. Старшина встал, почесал спину, постучал рукой об руку, а потом сказал:

— О’кэй, парни.

Он перешагнул через багаж и открыл дверь шлюза, ведущую в коридор. Либби поднялся, пошатнулся, оперся о переборку. Руки и ноги у него ослабли; кроме того, он чувствовал себя пугающе легким, будто утратил по меньшей мере половину своего и так небольшого веса.

Следующие два часа он был слишком занят, чтобы предаваться размышлениям или чувствовать тоску по дому. Чемодан и тюк нужно было отнести в нижний грузовой отсек и запереть там. Он нашел предназначенную для него койку и обнаружил, что та принадлежит ему только восемь часов из двадцати четырех, койку делили с ним еще два молодых человека. Три отделения питались в три смены, то есть, все отделение и один член экипажа усаживались за длинным столом в тесном помещении возле камбуза.

После еды Либби уложил личные вещи в шкафчик. Он стоял перед раскрытой дверцей и смотрел на фотографию, которую хотел прикрепить на внутренней стороне дверцы, когда в отсеке прозвучала команда:

— Внимание!

В дверях стоял капитан, а возле него — старшина. Капитан заговорил:

— Садитесь быстро. Маккой, передайте в центр управления, чтобы этот отсек подключили к дымовому фильтру, — старшина поспешил к интеркому на переборке и что-то проговорил в микрофон. — Теперь, если хотите, можете закурить. Я должен поговорить с вами.

Мы на пути к самому великому свершению за все последнее время. Отныне вы — наши люди и у нас есть для вас труднейшее задание, которое когда-либо стояло перед людьми. То, что мы делаем — часть великого плана. Вы и сотни тысяч других, таких же, как вы, станете пионерами, чтобы сделать Солнечную систему удобной для жизни людей.

Важно также, что у вас будут шансы стать полезнейшими и счастливейшими гражданами Федерации. По тем или иным причинам на Земле вы не всегда были счастливы. Иногда вам приходилось видеть, как профессия, которой вас обучали, оказывалась ненужной и вытесненной новыми знаниями; иногда у вас возникали затруднения со свободным временем. Вы не смогли к этому приспособиться. Может быть, вы работали вполсилы и упрекали во всем себя.

Но сегодня, прямо сейчас, все для вас начинается снова. И единственное напоминание о прошлом, которое у вас осталось — это ваше имя на чистом листе бумаги. Все остальное будет зависеть от вас. Именно от вас зависит, что еще напишут на этом листке.

Теперь о вашем задании: нас направили не для ремонтных работ на Луне — с приятным уикэндом в Луна-Сити и со всеми удобствами; и не на планеты с высоким гравитационным полем, где можно нормально питаться и ожидать, что пища останется на дне ваших желудков. Вместо этого мы направляемся в открытый космос, к астероиду ХС-5388, чтобы превратить его в космическую станцию Земля — Марс-3. На нем нет атмосферы и тяготение там всего лишь два процента земного. Нам придется по крайней мере полгода путешествовать на нем в чисто мужской компании, без девочек, без связи с родными, без удовольствий, кроме тех, которые вы сами себе устроите и каждый день вы должны будете работать и работать. Вы заработаете там космическую болезнь, ностальгию и боязнь открытого пространства — агорафобию. Если не будете Осторожны, сгорите под космическими лучами; ваши желудки будут мучить вас и вам захочется, чтобы кто-нибудь пристрелил вас.

Но если вы все сделаете как надо и будете следовать советам опытных людей, вы вернетесь оттуда сильными и здоровыми, со счетом в банке и приобретете множество знаний, которые на Земле не смогли бы приобрести и за сорок лет. Вы станете настоящими мужчинами, и это будет великолепно.

И в заключение — еще кое-что. Это будет непривычно для вас и довольно неприятно. Думайте немного о людях рядом с вами. Тогда все пойдет на лад. Если у вас будут какие-нибудь жалобы и не будет никакого другого способа устранить их причину, сообщите мне. Это все. Будут какие-нибудь вопросы?

Один из юношей поднял руку.

— Капитан? — робко спросил он.

— Задавайте свой вопрос. Как вас зовут?

— Роджерс, сэр. Можем ли мы посылать домой письма?

— Да, но не очень часто. Может быть, раз в месяц, не чаще. Почту может забрать с собой капеллан, инспекционный корабль или корабль снабжения.

Динамик проревел:

— Всем внимание: десять минут свободного полета, — старшина внимательно проследил за соблюдением техники безопасности. Незакрепленный багаж был закреплен, каждый человек получил маленький кулечек. Едва они закончили подготовку, Либби почувствовал, что полностью теряет вес — словно лифт-экспресс во время своего пути наверх внезапно остановился — только еще хуже. Сначала это казалось забавной новинкой, потом ощущение стало неприятным. Кровь пульсировала в висках, ноги похолодели. Либби попытался было сглотнуть, но у него не хватило воздуха, и он закашлялся. Желудок юноши судорожно сжался, и тут ему стало совсем плохо. После первого приступа он услышал, как Маккой крикнул:

— Эй, парень, возьми свой пакетик! В вентиляторы не должно попадать ничего постороннего, — Либби с удивлением понял, что это относилось к нему. Он нащупал свой пакетик, но не успел поднести ко рту — тело его сотряс второй приступ. Внезапно он заметил, что висит около переборки. В отсек вошел лейтенант космического флота и спросил у Маккея:

— Как идут дела?

— Все хорошо, сэр. Но нам не хватило пары пакетиков.

— О’кэй. Уберите это, — и он снова покинул отсек.

Маккой коснулся руки Либби.

— Ну, начали, — он дал ему клочок ваты, сам взял клок побольше и начал ловить плавающие по отсеку сгустки блевотины.

— Позаботьтесь, чтобы пакетик всегда был под рукой. Если вам снова станет плохо, просто остановитесь и подождите, пока это не пройдет.

Либби со всей тщательностью последовал этому совету. Через несколько минут отсек был относительно чист.

— Снимите запачканную одежду и смените пакетики.

Три или четыре человека понесли все это к шлюзу.

Они положили пакетики в шлюз, закрыли внутренний люк, открыли внешний, и пакетики исчезли — напором воздуха их выдуло из шлюза в открытый космос.

— Одежду тоже выбрасывать? — спросил Либби.

— Нет, мы только ненадолго поместим ее в вакуум. Отнесите вещи в шлюз и покрепче привяжите к крючкам.

На этот раз шлюз держали открытым минут пять. Когда внутренний люк открыли снова, вещи были абсолютно сухими — влага полностью испарилась в безвоздушном пространстве.

— Теперь пойдемте, — произнес Маккой. — Возьмите все с собой; остальное очистим щеткой перед вентилятором.

Следующий день стал бесконечной мукой. Капитан разрешил легкое ускорение только на пятнадцать минут во время обеда, но это только усилило космическую болезнь: Либби, мучимый волчьим голодом, подполз к еде. Пища оставалась в желудке, пока не наступила невесомость, а потом вылетела наружу.

На четвертый день он сидел у переборки и наслаждался последними минутами тяжести. К нему подошел Маккой и сел рядом. Старшина надел дымовой фильтр и раскурил сигарету.

— Ну как, прошло? — спросил он после глубокой затяжки.

— Да, немного. Эта космическая болезнь… Скажите, Маккой, как вы привыкли ко всему этому?

— Нужно некоторое время побороться с этим и тело выработает новые рефлексы. Как только можно будет глотать, не испытывая приступов удушья, ты с этим справишься. Некоторым это даже нравится. Расслабься и успокойся. Четыре часа в невесомости равняются десяти обычным часам.

Либби с подавленным видом покачал головой.

— Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этому.

— И все же, постарайся. Вам не остается ничего другого. На поверхности астероида притяжение практически отсутствует: наш квартирмейстер говорил, что оно там не более одного процента земного. Этого не хватит, чтобы излечиться от космической болезни. Кроме того, там не будет ускорения во время обеда.

Либби ужаснулся.

Астероид ХС-5388 — или “восемьдесят восьмой”, как его попросту называли — находился на расстоянии около двух астрономических единиц или более чем за триста двадцать миллионов километров от Солнца.

На десятый день по кораблю разнеслась весть, что цель полета уже видна. Либби вместе со своими возбужденными товарищами устремился на смотровую палубу и попытался рассмотреть их будущий дом. Каменный обломок был достаточно велик, чтобы его можно было увидеть невооруженным глазом, и все искали место для посадки. В диаметре астероид имел около ста шестидесяти километров.

Наконец это произошло. Впервые за много часов динамик заговорил:

— Внимание всем! Занять свои места. Закрыть все переходные шлюзы. Отключить вентиляторы.

В течение двух следующих часов они были вынуждены лежать. Короткие периоды ускорения сменялись выворачивающей душу невесомостью. Вентиляторы смолкли, пару секунд на корабле царила невесомость — короткое заключительное шипение дюз — пять секунд свободного падения, легкий удар и скрежет. Из динамиков прозвучал сигнал трубы, и вентиляторы заработали снова. Маккой завис над ними и сказал:

— Всем встать. Мы прибыли на конечную станцию.

Низенький коренастый парнишка, моложе всех своих товарищей, прыгнул к двери и крикнул:

— Ребята, все наружу!

Старшина удержал его.

— Не так быстро! Не говоря уж о том, что снаружи нет воздуха, вы там не сможете двигаться. Вы замерзнете, обгорите и взорветесь, как переспелый помидор. Сержант, отведите шесть человек на склад скафандров. Все остальные остаются на местах.

Через некоторое время шестеро парней вернулись с парой дюжин больших свертков. Либби бросил свертки, которые он нес, и стал смотреть, как они медленно воспарили к потолку. Маккой взял один из скафандров и начал объяснять:

— Это стандартная модель IY-26, — он взял скафандр за плечи и встряхнул. — В нем можно находиться в открытом космосе в течение восьми часов, до тех пор, пока не иссякнут запасы кислорода. Кроме того, здесь есть резервуары с азотом и фильтры для удаления углекислоты и водяных паров.

Он повторил все это еще раз, затем продолжил описание, как предписывала инструкция.

— Скафандр сделан из стеклянных нитей, переплетенных с асбестом. Ткань гибкая и очень трудоёмкая в изготовлении, она отражает все излучения, типичные для пространства в пределах Солпечной системы за орбитой Меркурия. Скафандр одевают на обычную одежду, но обратите внимание на складчатые манжеты в суставах. Благодаря им внутреннее давление в скафандре постоянно, даже если руки и ноги согнуты. Обычно давление газа заставляет держаться выпрямившись и затрудняет движения.

Шлем отлит из прозрачного силикона и поляризует любое сильное излучение. Его можно снабдить любыми противосолнечными фильтрами, по крайней мере, коричневый фильтр номер два находится там постоянно. Кроме того, верхняя часть шлема покрыта свинцовыми пластинами, они же идут вдоль всей спины скафандра, так что позвоночник полностью защищен.

В скафандре есть приемник и передатчик, если радиосвязь вдруг прервется, можно говорить, приложив один шлем к другому. Будут какие-нибудь вопросы?

— А как есть и пить в эти восемь часов?

— Скафандр не носят все восемь часов. Но в маленьком кармашке внутри шлема есть сахарные таблетки, хотя питаться вы будете в помещении. В шлеме, около рта, есть мундштук, который можно достать, если повернуть голову налево. Мундштук соединен со встроенной в скафандр флягой. Но не пейте больше, чем это необходимо. Санитарными устройствами скафандр не оборудован.

Каждый из парней получил скафандр и Маккой показал, как его надевать. Он разложил скафандр на полу, залез в отверстие и натянул на себя нижнюю его часть, словно длинные колготки. Потом он надел плотно облегающие рукава и тяжелые, длинные перчатки. Наконец, натянув на плечи верхнюю часть скафандра, он нагнулся, взял шлем и нахлобучил на голову.

Либби, следуя примеру Маккоя, встал, осмотрел входное отверстие, единственное на весь скафандр. По краям оно было снабжено двумя уплотнителями из мягкого эластичного материала, которые прекрасно стягивали края отверстия и не давали воздуху улетучиться из скафандра. В шлеме был мундштук, через него следовало выдыхать воздух в фильтры.

Маккой переходил от одного парня к другому, проверяя герметичность скафандров, тут и там подтягивал пояса и указывал, как пользоваться ручками управления. Потом он сообщил в центральный пост, что все отделение готово покинуть борт корабля. Он получил разрешение и им дали три минуты на акклиматизацию.

Он проводил первых шестерых парней на поверхность астероида. Либби заморгал, когда в глаза ему, отразившись от камней, ударил непривычно яркий свет.

Хотя солнце и было в трехстах двадцати миллионах километрах от них, хотя маленькая планетка получала только пятую часть того излучения, которое получает Земля, но из-за отсутствия атмосферы свет был невероятно ярким и Либби вынужден был прищуриться. Хорошо еще, был светофильтр. Солнце, размеров не больше цента, сияло на угольно-черном небе. С ним спорили немигающие звезды.

В шлеме Либби прозвучал голос одного из парней:

— Ребята! Как близко горизонт! Не больше, чем в двух километрах!

Либби глянул на равнину и непроизвольно подсчитал:

— Ближе, — сказал он. — До него не более пятисот метров.

— Откуда ты знаешь? И кто тебя вообще спрашивал?

— А еще точнее, в пятистах девяти метрах, — уточнил Либби. — Если принять во внимание, что глаза находятся на расстоянии 1,6 метра от поверхности.

— Это сообщили только тебе одному?

— Нет, никто мне ничего не сообщал, — запротестовал Либби. — Если этот астероид имеет в диаметре сто шестьдесят километров и так кругл, как выглядит, горизонт должен находиться именно на таком расстоянии.

— Почему?

— Тише, — вмешался Маккой. — Либби прав, а вы — нет.

— Он прав, — сказал чужой голос. — Я повидался с навигатором, прежде чем идти сюда.

— Действительно, — снова раздался голос Маккоя, — если квартирмейстер сказал, что вы правы, Либби, то это так и есть. Но откуда вы это узнали?

Либби покраснел.

— Я… я не знаю. Это просто так получилось.

Старшина и квартирмейстер уставились на него, но все-таки оставили эту тему.

В конце “дня” по корабельному времени — период обращения Восемьдесят восьмого составлял восемь часов тридцать минут — работы уже значительно продвинулись. Корабль совершил посадку возле гряды низких холмов. Капитан выбрал маленькое чашеобразное углубление между холмами: триста метров- в ширину и сто пятьдесят в длину. Там и решили устроить лагерь — герметичный и с атмосферой внутри.

В холме, что был между кораблем и долиной, предстояло выбить помещения: спальни, казино, комнаты для офицеров, лазарет, помещения для отдыха, конторы, кладовые и так далее. Еще нужно было пробить через холм туннель, чтобы установить в нем приборы и приделать трубу трех метров в диаметре, чтобы связать лагерь со шлюзом корабля. Это было необходимо для перемещения грузов и людей с корабля в лагерь и обратно.

Либби определили в первый отряд. Он помогал механику таскать переносной атомный нагреватель весом в восемьсот фунтов; ворочать его было довольно тяжело, хотя он весил здесь всего шестнадцать. Другие парни расправляли гигантскую прозрачную палатку, что должна была служить “небом” долины.

Механик установил атомный нагреватель, вырезал в скале глубокий горизонтальный уступ. При этом он следовал меловым меткам. Либби спросил у него, как им удалось так быстро подготовить предварительную разметку.

— Все просто, — сказал кто-то другой. — Двое из наших людей вылетели сюда на космическом боте, зависли над долиной на высоте пятидесяти метров и врубили прожектор. Потом один из них махом выскочил на склон холма и сделал мелом отметки на той высоте, где был круг света.

— Крыша будет точно на высоте пятидесяти метров?

— Нет, в среднем, метров тридцать высотой. От давления воздуха она примет куполообразную форму.

— Давление нормальное, земное?

— Нет, половинное.

Либби на мгновение сосредоточился, потом на лице его отразилось удивление.

— Но послушайте, долина триста метров длиной и около ста пятидесяти шириной. При давлении восемьдесят граммов на квадратный сантиметр, что будет действовать на свод, общая нагрузка составит 3,6 миллиарда килограммов. Какая ткань выдержит это?

— Паутина.

— Паутина?

— Да. Она имеет огромную прочность. Даже большую, чем самая лучшая сталь. Нити, из которых состоит крыша, имеют прочность на растяжение девятьсот килограммов на погонный сантиметр.

Либби на секунду задумался, потом ответил:

— Ага! При объеме в 2,7 кубических километра наибольшая нагрузка на свод будет составлять сто сорок килограммов на квадратный сантиметр. Это обеспечит достаточную безопасность.

Механик отвлекся от своей работы и кивнул.

— Приблизительно так. Вы быстро считаете, не так ли.

Либби озадаченно взглянул на него.

— Мне хочется все знать точно.

Они работали быстро, вырезая в склоне гладкий ров, в который должна быть вставлена, а потом закреплена “паутина”. Раскаленная добела лава бежала к сточному отверстию и медленно ползла по склону. Коричневый дым поднимался с поверхности и в вакууме тотчас же превращался в белый порошок, долго висевший над каменистой почвой. Механик указал на пыль.

— От этого можно получить силикоз. Если ее не убрать вовремя, она попадет в дыхательные пути.

— Что же с ней делать?

— Ее отсосут вентиляторами климатической установки, Либби использовал это замечание для своего нового вопроса:

— Мистер…

— Меня зовут Джонсон. “Мистер” не нужно.

— Хорошо, Джонсон. Откуда мы возьмем воздух для заполнения долины, не говоря уже о тоннеле и трубе? Нам необходимо примерно семь кубических километров воздуха или даже больше. Мы сами выработаем его?

— Нет, это слишком трудоемко. У нас есть с собой запас воздуха.

— На корабле?

— Да, под давлением в пятьдесят атмосфер.

Либби обдумал это.

— Я понимаю. Он должен заполнять помещение длиной в двадцать четыре метра.

— На самом деле, он у нас находится в трех огромных воздушных баллонах. Этот корабль возил воздух на Ганимед.

Через три недели можно было переезжать в лагерь. Корабль разгрузили. В помещениях лагеря громоздились каркасы механизмов и инструменты. У капитана Дойля был под почвой свой кабинет. Командование он передал своему первому офицеру и теперь корабль с остатками команды возвращался назад, на Землю.

Либби смотрел с холма, как они стартовали. Внезапно на него нахлынул мучительный приступ ностальгии. Попадет ли он когда-нибудь домой? В это мгновение он охотно обменял бы весь остаток своей жизни на тридцать минут с матерью и Бетти.

Он спустился по холму к шлюзу туннеля. По крайней мере, корабль уносил домой письмо и, если ему повезет, капеллан доставит ему ответ с Земли.

Следующим его заданием было сооружение в каменном теле астероида огромной камеры сгорания, с помощью которой капитан Дойль решил увести этот каменный обломок с его орбиты и вывести его на новую — между Землей и Марсом, где он станет космической станцией — убежищем для кораблей, терпящих аварию, портом для спасательных ботов, заправочной станцией, внешним постом наблюдения и базой космического флота.

Либби поставили к нагревателю в яме Х-16. Он отрезал куски камня строго определенного объема, а на их место саперы закладывали взрывчатку. В Х-16 работали две группы под наблюдением старшины, который сидел на краю ямы, сверялся с планом, указывал на недостатки и ошибки и временами что-то обсчитывал на круглом калькуляторе, что висел у него на шее.

Либби отрезал кусок камня и ждал саперов, когда услышал в динамиках приказ сержанта увеличить заряд.

Он нажал клавишу передатчика.

— Мистер Ларсен, вы ошибаетесь!

— Кто это сказал?

— Я, Либби. Вы обсчитались. Если вы взорвете такой заряд, вы разнесете всю эту яму и нас впридачу.

Ларсен повертел рукоятку на своем калькуляторе и возразил:

— Вы напрасно волнуетесь. Заряд именно такой, какой нужен.

— Нет, сэр, — настаивал Либби. — Вы умножьте там, где разделили.

— У вас есть опыт в этой работе?

— Нет, сэр.

После этого ответа Ларсен повернулся к старшему саперу:

— Подготовьте заряд!

Тот повиновался.

Либби сглотнул и облизал губы языком. Он знал, почему сделал это: он боялся. Двумя неловкими прыжками юноша достиг зарядов, протиснулся между саперами и вырвал электроды из детонатора. Ларсен, оказавшись возле Либби, схватил его за руку.

— Вы не должны были этого делать. Это прямое нарушение приказа. Я должен сообщить об этом, — и приказал отремонтировать детонатор.

Уши Либби пылали от смущения, но он твердо сказал:

— Я должен был это сделать, сэр. Вы ошибаетесь.

Ларсен выпрямился и посмотрел на него:

— Ну, хотя это и пустая трата времени, но не могу же я оставить все как есть. Пойдем, посчитаем вместе.

Капитан Дойль смотрел на Ларсена.

— Ну, я рад, что все это кончилось так хорошо.

— Я просто не понимаю, как я мог так ошибиться, шеф. Я же пересчитывал дважды. Я сделал расчет по нитровзрывчатке. Если бы этот юноша не вырвал электроды из запала, нас сейчас уже разорвало бы на мелкие кусочки.

Дойль похлопал его по плечу.

— Забудьте об этом, Ларсен. Никто не пострадал. Я распорядился убрать из ямы часть заряда. Изотопная взрывчатка намного сильнее. Но я хочу видеть этого юношу. Как его зовут?

— Либби, Э.Дж.

Дойль нажал клавишу на своем столе. Один из сержантов просунул голову в кабинет.

— Вызовите Либби.

— Так точно, сэр.

Через пару минут Либби привели в кабинет капитана. Встретив взгляд Ларсена, он начал нервничать и произнес:

— Либби, сэр.

Капитан взглянул на него.

— Ну, Либби, я слышал, что сегодня утром вы разошлись во мнениях с мистером Ларсеном. Расскажите мне все.

— Я… я не имел ничего против него, сэр.

— Конечно, нет. Сегодня вы оказали всем нам огромную услугу. Скажите, откуда вы узнали, что расчет неверен? Вы проделали его раньше?

— Нет, сэр. Я только увидел, что расчет неверен.

— Но каким образом?

Либби переступил с ноги на ногу.

— Я просто понял, что он неверен — я не могу этого объяснить.

— Одну минуточку, капитан. Могу я задать пару вопросов этому молодому человеку? — вмешался навигатор Роудес.

— Конечно.

— Я уже слышал кое-что насчет него, — Роудес встал, подошел к книжной полке и снял с нее толстый том. Он полистал его и начал задавать Либби вопросы.

— Квадратный корень из девяноста пяти?

— 9,747.

— Кубический корень из этого же числа?

— 4,563.

— Логарифм?

— Что, сэр?

— Разве ты не слышал об этом в школе?

Юноша в смущении повернулся к нему.

— Я не особенно долго ходил в школу, сэр. Наши люди не признавали Конституцию и меня взяли в школу только после смерти отца.

— Ага. Логарифм — это степень, в которую возводится определенное число, называемое основанием, а число степени называется логарифмом. Тебе это ясно?

Либби напряженно задумался.

— В школе я не всегда успевал, сэр.

— Будьте внимательны. Если вы десять возведете во вторую степень, в квадрат, вы получите сто. Следовательно, логарифм ста при основании десять — два. Итак, чему равен логарифм девяноста двух?

Либби на мгновение задумался.

— Я не могу получить целого числа, это дробь.

— Очень хорошо.

— Тогда это приблизительно 1,978.

Роудес повернулся к капитану.

— Мне этого достаточно.

Дойль задумчиво кивнул.

— Да, этот юноша, кажется, производит арифметические расчеты чисто интуитивно. Но установим, что он может.

— Я боюсь, что для этого его придется отправить на Землю.

— Вы не отправите меня домой? — спросил Либби. — Мать будет очень недовольна.

— Нет, нет, не бойтесь. Я же не могу заплатить вам жалование за полгода. Когда вы сменитесь с вахты, я исследую вас в психометрической лаборатории. Нам хочется узнать, что вы еще можете.

В следующие часы капитан и навигатор дали уроки, на которых были рассмотрены: во-первых, теорема Пифагора, во-вторых, закон движения Ньютона и закон баллистики Кеплера, в третьих, объяснено, как без ошибки на глаз определять длину, площадь и объем. Ему объяснили теорию относительности, и он захотел кое-что добавить от себя, но когда юноша хотел заговорить, капитан Дойль поднял руку.

— Этого достаточно. Вы же загоните себя до упаду! Идите в постель, а завтра снова придете ко мне. Я забираю вас из рабочей группы.

— Так точно, сэр.

— Впрочем, как ваше полное имя?

— Эндрю Джексон Либби, сэр.

— Ну, мне кажется, ваша семья напрасно имела что-то против Конституции. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр.

После того, как он ушел, офицеры обсудили свое открытие.

— Что вы об этом скажете, капитан?

— Ну, он, конечно, гений — один из несостоявшихся гениев, которые появляются время от времени. Я засажу его за книги, потом он покажет, что может. Меня не удивит, если на некоторые вещи у него появится собственный взгляд.

— С трудом можно поверить, что зачастую получается из этих парней — а на Земле они ни к чему не пригодны.

Дойль кивнул.

— В этом и заключается их проблема. У них тоже появляется чувство, что они никому не. нужны.

С помощью камер сгорания и дюз астероид был выведен на новый курс. Через несколько недель Восемьдесят восьмой мчался по проложенной для него траектории к Солнцу.

Как только он достигнет нужной точки, двигатели выведут его на новую орбиту. Потом он получит новое имя: “З — М–3” — станция “Земля — Марс — три”.

В сотнях миллионов километров от них другие экспедиции выводили на ту же орбиту между Марсом и Землей два других астероида. Как только З — М–1, З — М–2 и З-М–3 займут свои места, ни один космический корабль, следующий с Земли на Марс и обратно, не будет слишком далеко от твердой поверхности небесного тела, от спасения.

На три недели, пока Восемьдесят восьмой мчался в свободном полете к Солнцу, капитан Дойль сократил рабочее время для своих людей. Они построили отель и превратили маленькую долину под крышей в сад. Камни были измельчены, смешаны с удобрениями и засеяны культурами анаэробных[55] бактерий. Потом высадили растения, которые уже в течение тридцати поколений культивировались в Луна-Сити и были вполне приспособлены к таким условиям. И Восемьдесят восьмой стал похож на родной дом, если не считать низкого тяготения.

Но когда они по касательной достигли предполагаемой орбиты, снова был введен строгий распорядок дня; Дойль держался на черном кофе и только изредка ему удавалось перехватить пару часов сна.

Либби поручили баллистический калькулятор, который корректировал курс — три тонны думающего металла. Ему нравились большие машины.

В последний день перед выходом на орбиту удары дюз стали чаще. Либби сидел в правом кресле у пульта компьютера и монотонно бормотал расчеты следующего включения дюз, а Дойль, нервничая, стоял около него и временами поглядывал через плечо согнувшегося навигатора. Конечно, расчеты сходились, но вдруг возникнут какие-нибудь неполадки? Еще никто и никогда не перемещал такую массу. Предположим, она улетит слишком далеко…? Бессмыслица! Исключено! Несмотря на это, он был очень рад, когда критическая точка ускорения осталась позади.

Связист коснулся его локтя.

— Сообщение с флагманского корабля, сэр.

— Прочитайте.

— Флагман — Восемьдесят восьмому. Личное сообщение капитану Дойлю. Будем поблизости и наблюдаем за маневром. Кирни.

Дойль улыбнулся. Симпатичный старик. Как только все это будет позади, он пригласит адмирала к себе на обед.

Дюзы снова заработали. Помещение задрожало. Сразу же после этого было получено сообщение наблюдателя.

— Дюза девять в норме, дюза десять в норме, — но тут Либби внезапно замолк.

— Что случилось, Либби? — спросил Дойль. — Вы заснули? Свяжитесь с Полярной станцией, мне нужен параллакс.

— Капитан… — голос юноши дрожал.

— Ну что, да говорите же!

— Капитан, прибор вышел из строя.

— Скайерс! — седая голова главного механика появилась из-за калькулятора.

— Я уже здесь, сэр. Мы получили такое же сообщение.

Он вновь исчез, но через пару минут появился снова.

— Дефект гироскопа. Ремонт займет не меньше двадцати часов, сэр.

Капитан отвернулся. Навигатор взглядом проследил за ним. Дойль снова повернулся, бросил взгляд на хронометр, потом обратился к навигатору:

— Роудес, если в ближайшие семь минут я не получу данных, нам конец. У вас есть какие-нибудь предложения?

Роудес тупо покачал головой.

Либби резко вмешался.

— Капитан…

Дойль повернулся.

— Да?

— Данные таковы — дюза тринадцать: — семь — запятая — шесть — три. Дюза двенадцать: шесть — запятая — девять — ноль. Дюза четырнадцать: шесть — восемь — девять.

Дойль поднял на него взгляд.

— Вы в этом уверены?

— Никакого сомнения, сэр.

Дойль неподвижно замер. На этот раз он уже не глядел на Роудеса, а просто уставился в пустоту. Он затянулся сигаретой, взглянул на пепел и твердо произнес:

— Передать данные. Дюзы запускать по команде.

Четырьмя часами позже Либби все еще диктовал данные включения дюз, лицо его посерело, глаза были закрыты. В какой-то момент он совсем обессилел, но когда пришел в себя, то снова начал слабым голосом диктовать числа. Время от времени капитан и навигатор сменяли друг друга, но для Либби смены не было.

Залпы дюз следовали один за другим все быстрее и быстрее, но сила их постепенно уменьшалась.

Либби внезапно поднял голову, уставился в потолок и сказал:

— Это все, капитан.

— Вызываю Полярную станцию.

Сообщения следовали, как выстрелы из пистолета.

— Параллакс постоянен. Ось Солнце — звезды постоянна.

Капитан упал в кресло.

— Ну, Роудес, мы сделали это — благодаря Либби. — Потом он увидел испуганное, встревоженное лицо юноши. — Что случилось, парень? Мы допустили ошибку?

— Капитан, вы на днях сказали, что хотели бы иметь в парке нормальную, земную силу тяжести.

— Да. И что?

— Вы дали мне книгу по проблемам искусственной гравитации, она мне помогла, и я знаю, как это сделать.

Капитан посмотрел на него так, словно впервые увидел его.

— Либби, я уже устал удивляться вам. Вы можете на некоторое время все бросить и пообедать с адмиралом?

— Капитан, это великолепно!

Репродуктор закряхтел:

— Сообщение с флагманского корабля: Восемьдесят восьмой, хорошо сделано.

Дойль усмехнулся. Репродуктор заговорил снова.

— Сообщение с флагманского корабля: Последнее сообщение недействительно. Последует коррекция.

Лицо Дойля покраснело, но потом репродуктор сказал:

— Хорошо сделано, “З — М–3”!

СТРАННИК В ПОИСКАХ СЛОНОВ

Дождь струился по стеклам автобуса, но не мешал Джону Уаттсу смотреть на поросшие лесом придорожные холмы. Дорога всегда помогала ему одолевать мучительное одиночество. Можно было закрыть глаза и представить, что Марта сидит рядом.

Они всюду ездили вместе: в медовый месяц исколесили свой торговый округ, а потом — пересекли страну. Сначала — по федеральному шоссе номер 66, где по обе стороны то и дело попадались индейские лавчонки, затем по скоростному шоссе номер 1, что в Пенсильвании; неслись сквозь тоннели, пробитые в Аппалачских горах. Он горбился за баранкой, а Марта колдовала над картой, прикидывая, сколько миль осталось до стоянки.

Помнится, одна подруга спросила Марту:

— Милая моя, что ты получаешь от этого?

Джон как наяву слышал жемчужный смех жены.

— А что мне еще нужно? Я окинула взглядом чудесную страну — это при моем-то полутораметровом росте — и всегда попадается что-нибудь новое — ярмарки, выставки и прочее.

— Но ведь все эти ярмарки так похожи одна на другую.

— Да, если считать, что фиеста в Санта-Барбара ничем не отличается от выставки мясного скота в Форт-Уэрт. Кроме того, мы с Джоном — прирожденные бродяги, главная радость для нас — задирать головы и наживать веснушки.

— Глупости, Марта! — дамочка перенесла огонь на Джона. — Разве вам не пора осесть где-нибудь и зажить спокойно?

Такие люди выводили его из себя.

— Нам нельзя оседать, — истово объяснил он. — Из-за опоссума — ему полезно путешествовать.

— Из-за опоссума? Марта, объясни, ради бога, о чем он…

Марта понимающе глянула на Джона и с убийственной серьезностью объяснила подруге:

— Разве ты не знаешь? Джонни выкармливает у себя в животе маленького опоссума.

— Отдаю ему лучшие кусочки, — он погладил свой круглый животик.

Подруга заткнулась. Он терпеть не мог всяких доброхотов, специалистов по советам “для твоей же пользы”.

Марта где-то вычитала, что иногда маленькие опоссумы остаются сиротами при живой матери — просто не помещаются в ее брюшную сумку. Они сразу же образовали Общество защиты осиротевших опоссумов, и Джон, по протекции Марты, был единодушно избран Отцом Города Опоссумов.

Жили у них и другие фантастические звери. Им с Мартой очень хотелось ребенка, но ничего не выходило и они окружили себя невидимыми животными. Был мистер Дженкинс — серый ослик, он давал толковые советы насчет мотелей. Был Шипманк — полосатый бумажный единорог; он жил в туфле. Была Странствующая Мышь, она не умела говорить, но могла неожиданно тяпнуть под коленкой.

Теперь все они пропали. Некому стало заряжать их жизненной энергией и они побледнели, исчезли. Даже Трамп, вполне реальный пес, куда-то подевался. Когда-то они встретили Трампа в пустыне, на обочине шоссе, напоили и взяли с собой. Пес заплатил за доброту неистовой преданностью и всюду ездил с ними. Но когда не стало Марты, исчез и Трамп.

“Где-то он теперь? — думал Джон Уаттс. — Может, бродит без поводка и ошейника по какой-нибудь Собачьей Звезде, где тьма тьмущая кроликов и переполненных мусорных баков? Нет, наверное, он вместе с Мартой, бежит впереди или рядом. Дай бы бог”.

Джон вздохнул и посмотрел на попутчиков. Через проход от него сидела худощавая, довольно пожилая дама.

— Вы тоже едете на фестиваль, молодой человек? — спросила она.

Он вздохнул: уже лет двадцать никто не называл его молодым человеком.

— Что? О да, конечно.

Все они ехали на фестиваль, это был специальный рейс.

— Вы любите фестивали?

— Очень.

Похоже, начинался разговор. Одинокие пожилые дамы любят беседовать с посторонними. Да и ему была нужна именно такая собеседница — веселая и пожилая. Такие женщины, одновременно похожие и на обходительную секретаршу в офисе и на гостеприимную хозяйку фермы, воплощали для него дух Америки.

— Я без ума от всех этих праздников, — сказала она. — Раньше я даже выставлялась — вышивание крестиком и айвовое желе.

— Ручаюсь, что вас не раз награждали Синими Книгами![56]

— Бывало, — согласилась она, — но для меня лучшим призом было само участие в фестивале. Меня зовут миссис Альма Халл Эванс. Мистер Эванс тоже любил праздники, вот уж был непоседа. Возьмите хотя бы торжества по случаю открытия Панамского канала… Вы-то, конечно, не помните.

Джон признал, что на этом празднике ему не довелось побывать.

— С тех пор я не видела ничего лучше, а ведь это было в 1893 году.

— Может быть, нынешний фестиваль…?

— Этот! Ха! Размеры — это еще не все.

Но для него не было ничего лучше огромной Всеамериканской выставки. Для полного счастья не хватало только Марты.

— Вы коммивояжер? — сменила тему миссис Эванс.

— Да, — чуть замявшись, ответил он.

— Я вас сразу узнаю. А что вы продаете, молодой человек?

— Слонов, — ответил он, помешкав чуть дольше.

Миссис Эванс удивленно уставилась на него. Он охотно объяснил бы, в чем дело, но сдерживала память о Марте. Она часто говорила, что они должны относиться к своему ремеслу совершенно серьезно, держаться с достоинством и не пускаться в объяснения. Слонами они занялись, когда решилистаки осесть где-нибудь и разводить редиску или кроликов. Они напоследок объезжали свой торговый округ. Марта долго молчала, а потом спросила:

— Джон, мне кажется, тебе неохота становиться на мертвый якорь.

— Ты хочешь сказать, что мы и дальше должны обрабатывать этот округ?

— Нет, с этим покончено. Но сидеть на месте — не для нас.

— Что ты предлагаешь? Кочевать, будто цыгане?

— Не совсем. Но нам нужен другой товар.

— Скобяные изделия? Обувь? Женские платья?

— Нет, это все не то. Но у нас должна быть какая-то цель, что-то вечное, чтобы нашим округом стали все Соединенные Штаты.

— Может быть, подойдут военные корабли?

— Нет, они устарели, но что-то в этом роде, — они как раз ехали мимо забора, на котором трепались остатки циркового плаката. — Есть! — вдруг воскликнула Марта. — Слоны! Мы будем продавать слонов.

— Каким образом? Довольно трудно будет возить с собой образцы.

— А зачем? Ведь и так каждый знает, как выглядит слон. Не правда ли, мистер Дженкинс?

Невидимый ослик как всегда согласился с Мартой, и решение было принято.

Марта точно знала, с чего надо начинать.

— Сначала осмотримся, изучим рынок. Прочешем Соединенные Штаты частым гребешком; посмотрим, по силам ли нам новое дело.

Десять лет подряд они изучали рынок, ездили на все фестивали, выставки, цирковые гастроли, объехали все зоопарки. Ведь там могли оказаться потенциальные клиенты. Не следовало забывать о национальных парках и прочих достопримечательностях — кто знает, может, там срочно понадобятся слоны. Марта относилась к делу очень серьезно, все сведения записывала в блокноте шагреневой обложкой.

“Асфальтовое озеро в Лабреа, близ Лос-Анджелеса — множество ископаемых слонов, населявших местность двадцать пять тысяч лет назад”.

“Филадельфия — шесть республиканских слонов,[57] принадлежат профсоюзам”.

“Брукфилдский зоопарк, Чикаго — редкие африканские слоны”.

“Галлап, штат Нью-Мексико — к востоку от города есть очень красивые каменные слоны”.

“Риверсайд, штат Калифорния — парикмахерская “Слоны”, в ней торгуют слониками-амулетами”.

“Портленд, штат Орегон — запрос в Дугласовский фонд. Цитата из “Дороги на Мандалай”.

То же — в южных штатах побережья.

NB: необходимо посетить побережье после родео в Ларами.

Десять лет кряду они наслаждались каждой милей своих странствий. Рынок еще не был изучен, когда Марты не стало. Джон мог присягнуть, что Святому Петру понадобился консультант по слонам.

Он не мог признаться посторонним, что слоны были для них лишь предлогом. Просто они любили колесить по своей стране.

Миссис Эванс не настаивала.

— Я знала одного человека, у него жила мангуста, — весело ~ сказала она. — А сам он был крысоловом… Что это делает водитель?!

Огромный автобус взвыл мотором, шарахнулся в сторону и резко остановился.

Джон Уаттс треснулся головой о спинку сиденья впереди. Оглушенный, он откинулся назад. Из нокдауна его вывело веселое, уверенное сопрано миссис Эванс:

— Ничего страшного, господа! Никто не ранен!

Джон ощупал лицо и убедился, что невредим. Он пошарил по полу, нашел свои очки. Они были сломаны. Пожав плечами, он сунул их в карман. В чемодане у него были запасные.

— Надо посмотреть, в чем дело, — сказала миссис Эванс. — Идемте со мной, молодой человек!

Джон послушно пошел следом.

Правое переднее колесо оперлось, словно пьяное, об ограждение моста, что был перекинут через каньон. Водитель стоял под дождем, ощупывая глубокую царапину на щеке.

— Дорогу перебегала собака, — объяснил он. — Я попытался ее объехать.

— Вы могли нас всех опрокинуть! — визгливо крикнула какая-то женщина.

— Скажите спасибо, что вы целы и невредимы, — посоветовала миссис Эванс. — Давайте-ка вернемся в автобус, а наш водитель позвонит и вызовет замену.

Все так и сделали, а Джон задержался, чтобы заглянуть в каньон. Склоны были почти отвесны, на дне торчали малоприятные скалы. Он вздрогнул и вернулся в автобус.

В ожидании запасного автобуса он вздремнул, а когда очнулся, увидел, что дождь кончился и светит солнце.

— Пересаживайтесь ко мне! — крикнул новый водитель. — Не теряйте времени!

Джон второпях споткнулся у выхода, и водитель поддержал его.

— Что с вами, папаша? Вам плохо?

— Нет, я в полном порядке.

— Ага… Вам нужно присесть. Джон сел рядом с миссис Эванс.

— Чудесный день, правда? — спросила она, улыбаясь.

Он кивнул. Теперь, когда непогода прошла, день и впрямь был чудесным. Высоко в теплом голубом небе клубились большие ватные облака, пахло мокрым асфальтом, землей и травой. Пока Джон наслаждался всем этим, во все небо раскинулась двойная радуга, одна — для него, а другая — для Марты. И все вокруг, казалось, стало радужным. Даже попутчики выглядели моложе, счастливее и наряднее. У него стало легко на сердце, гложущее одиночество куда-то отступило.

На фестиваль они приехали вовремя: новый водитель не только наверстал отставание, но еще и выиграл несколько минут. Над дорогой натянуто было огромное полотнище:

ВСЕАМЕРИКАНСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ И ВЫСТАВКА ИСКУССТВ

а ниже:

ЛЮДЕЙ МИРА И ДОБРОЙ ВОЛИ.

Автобус проехал под ней и со вздохом остановился. Миссис Эванс выскочила и крикнула уже от дверей:

— О, я уже опаздываю! Увидимся на центральной аллее, молодой человек! — и исчезла в толпе.

Джон Уаттс вышел последним.

— Э-э… мой чемодан… я хотел бы… — сказал он водителю. Тот уже запустил мотор.

— О багаже не беспокойтесь! — крикнул он. — Мы обо всем позаботимся.

И огромный автобус покатил прочь.

— Но… — сказал вслед Джон. — Все это хорошо, но как я обойдусь без очков?

В ответ фестиваль взорвался весельем.

“Ладно, — подумал он. — Публики не так уж много. Если захочу рассмотреть что-нибудь получше — подойду поближе”.

Вокруг разыгрывался грандиозный спектакль, небывалый и удивительный, огромнее самых больших празднеств, ярче самого яркого света, новейший из новейших, поразительнейший, великолепный, захватывающий, потрясающий воображение и невообразимый, и, кроме того, очаровательный. Каждый город прислал сюда самое лучшее. Здесь встретились чудеса Барнума[58] и наследников Тома Эдисона.[59] Со всех концов благословенной страны стекались сюда все сокровища, все творения умного и прилежного народа, все фестивали и ярмарки, все древние обычаи. Фестиваль был таким же американским, как земляничный пирог и рождественская елка, и все это лежало перед Джоном, словно на гигантском прилавке.

Джон Уаттс глубоко вздохнул и окунулся в праздник.

Он начал с выставки мясного скота из Форт-Уэрта, увидел тучного беломордого быка со спиной широкой и плоской, как письменный стол, мытого-перемытого; потом новорожденного черного ягненка на тонких ногах, слишком маленького, чтобы осознать себя, а рядом — жирную овцематку и молодых баранов со скользкими глазами, что тянулись мордами к полосатым ленточкам. Рядом, в загоне, стояли приземистые першероны.

Ипподром. Они с Мартой любили смотреть на рысаков. Он отыскал в программе лошадь с хорошей родословной, поставил на нее, выиграл и пошел дальше — он хотел увидеть все. По пути ему попались яблоки из Якимы, вишни из Бомонта, вишни из Баннинга и персики из Джорджии.

“Айова, Айова, высокий маис”, — пели где-то рядом.

Прямо перед ним оказался киоск с сахарной ватой.

Как ее любила Марта! И в Мэдисон-Сквер Гарден, и в огромном зале Империал Каунт она перво-наперво разыскивала такой киоск.

— Большую порцию, дорогая? — спросил он негромко и вдруг почувствовал, что стоит только обернуться — и увидишь, как она кивает. — Большую порцию, пожалуйста, — попросил он продавца.

Продавец — старик во фраке и накрахмаленной манишке — священнодействуя, приготовил вату.

— Конечно, большую, сэр, маленьких не держим, — старик обернул вату бумажным кульком и протянул Джону.

Тот подал полдоллара. Продавец нагнулся, повел ладонью, и монета исчезла.

— Ваша вата стоит полдоллара? — робко спросил Джон.

— О нет, сэр, — старик достал монету из рукава и вернул. — Все за счет Дома. Я вижу, вы принадлежите к Дому. В конце концов, что такое деньги?

— Спасибо, но… боюсь… что я не имею отношения к Дому.

Продавец пожал плечами.

— Если вам угодно сохранять инкогнито, кто я такой, чтобы вам мешать? Но деньги здесь ничего не стоят.

— Наверное, если вы так говорите.

— Вы же сами видели.

Кто-то потерся об ноги. Это был пес, той же породы, точнее, тех же кровей, что и Трамп. Да, он был поразительно похож на Трампа.

— Хэлло, старина! — Джон погладил пса и сглотнул комок в горле. Пес и вел себя точно как Трамп. — Ты заблудился? Пойдем-ка вместе. Есть хочешь?

Пес лизнул ему ладонь.

— Где здесь продают сосиски? — спросил он продавца сахарной ваты.

— Напротив, сэр.

Джон поблагодарил старика, свистнул псу и пересек аллею.

— Полдюжины сосисок, пожалуйста.

— Момент! Вам только с горчицей, или со всем набором?

— Лучше сырые. Мне — для собаки.

— Ясно. Момент! — и он получил сверток с полдюжиной сосисок.

— Сколько я должен?

— Подарок Дома.

— Простите…?

— У каждой собаки должен быть день рождения. Скажем — сегодня юбилей вашего пса.

— О, спасибо!

Позади взметнулся шум. Джон оглянулся. Это появились первые машины Шествия Жрецов. Пес залаял.

— Тише, старина, — Джон развернул сосиски, но тут с другой стороны аллеи кто-то свистнул.

Пес рванулся и скользнул между машинами. Джон хотел его удержать, потом метнулся было за ним, но что-то удержало его на месте. Временами в просветах процессии он видел пса — тот прыгал вокруг какой-то женщины. Он не мог рассмотреть ее без очков, к тому же сильно слепили зажженные фары, но было совершенно ясно, что пес хорошо ее знает: он прыгал вокруг нее с таким бьющим через край энтузиазмом, на который способны одни собаки.

Джон поднял руку, окликнул женщину. Она тоже махнула в ответ, но музыка и гул толпы заглушали все вокруг. Процессия все шла. Джон решил переждать, а потом разыскать пса и хозяйку.

Да, это было самое великолепное Шествие Жрецов из всех. Тут он вспомнил, что уже давно не видел таких процессий. Но здесь, видно, решили воскресить старинный обычай Канзас-Сити.

Чудесный город! Пожалуй, лучший из всех. Кроме Сиэтла. И, конечно, Нью-Орлеана.

Прекрасен был и Даллас-Сити. И Мемфис. Джон с радостью сел бы в автобус маршрута “Мемфис — Сент-Джон” или “Натчез — Мобил”.

Мобил — что за город!

Процессию замыкала толпа детей. Джон перешел на другую сторону.

Женщины не было, не было и ее собаки. Он внимательно поглядел вокруг. Да, ни женщины, ни пса.

Он пошел дальше, вбирая в себя чудеса фестиваля, но мысли его кружились вокруг пса. Как он похож на Трампа… интересно бы познакомиться с его хозяйкой. Те, кто любят беспородных собак, тоже похожи друг на друга. Может быть, он угостит ее мороженым или уговорит прогуляться по центральной аллее. Он был уверен, что Марта не стала бы возражать: ведь у него и в мыслях не было ничего дурного. Кроме того, кто же примет всерьез маленького толстого человечка?

Он снова осмотрелся. Теперь его окружал зимний праздник Святого Павла, чудом перенесенный из Йоркшира в Америку. Лет пятьдесят кряду он праздновался в январе, но и среди лета ему нашлось место рядом с выставкой скота из Пендлтона, праздником изюма из Фресно и Колониальной Неделей из Аннаполиса. Ледовое ревю уже кончалось, но свой любимый номер он все-таки застал: Старые Сердцееды плавно и грациозно скользили под мелодию “Свет осенней луны”.

Все перед ним затуманилось и вовсе не из-за того, что он был без очков.

Он оказался перед огромным щитом “ПРИБЕЖИЩЕ ОДИНОКИХ” — может, женщина с собакой там? Он немного устал и, когда перед ним появилась карусель, с удовольствием сел в мягко качающуюся гондолу, из тех, что предпочитают взрослые. Там уже сидел молодой человек, читал книгу.

— Простите, — сказал Джон. — Я вам помешал?

— Ничуть, — ответил тот, откладывая книгу. — Может быть, вы и есть тот, за кем я слежу.

— Следите?

— Да. Я, видите ли, детектив. Я люблю покой и вот теперь я нашел его.

— Правда?

— Конечно. На карусели каждый едет в свою сторону. Кроме того, это сберегает силы. Где-нибудь в Голливуде, на Таймс-сквер или Ченэл-стрит мне пришлось бы побегать, но здесь я могу сидеть и читать.

— А как вы умудряетесь и читать, и следить за кем-то?

— О, книгу я знаю наизусть, — он показал обложку, это была “Охота на Змеря”,[60] — так что глаза у меня свободны.

Джон решил подыграть молодому человеку.

— Огогон поблизости?

— Нет, иначе бы мы тихо исчезли навек. Надо будет это обдумать. Вы тоже сыщик?

— Нет, я… изучаю слонов.

— Чудесное ремесло. Только здесь слонов нет. Есть жирафы… — голос его перекрыл музыку парового органа, он встал и осмотрелся, — верблюды, две зебры, много лошадей, но слонов нет. Не пропустите Большой Парад, уж там-то слоны будут.

— О, ради этого никаких денег не жалко!

— Деньги вам не понадобятся. Это будет величайший парад всех времен, бесконечный парад, целые мили чудес, одно чуднее другого. А вы точно не тот, за кем я слежу?

— Не думаю. А не подскажете ли вы, как в этой толпе найти женщину с собакой?

— Будь она здесь, я бы ее высмотрел. Знаете, лучше всего поищете на Ченэл-стрит. Если бы я был женщиной с собакой, я бы подался именно туда. Женщины любят носить маски, так что смотрите, не обознайтесь.

Джон поднялся.

— А как попасть на Ченэл-стрит?

— Идите через центр, мимо Оперы, потом поверните направо, к Стадиону Роз. Будьте осторожны: вам придется пересечь кусочек Небраски, а там хозяйничает Ак-Сар-Бен. Там всякое бывает. Потом пройдете Калаверас-Кантри и, если одолеете лягушек, окажетесь на Ченэл-стрит.

— Еще раз спасибо!

Джон пошел к центру, высматривая женщину с собакой, но, пробираясь сквозь толпы, успевал увидеть много забавного. Он заметил собаку, но это была собака-поводырь, и это тоже было чудом: человек и пес странствовали вместе и никто из них не мог обойтись без другого.

Наконец, он добрался до Ченэл-стрит. Это был самый что ни на есть подлинный Нью-Орлеан, все были в масках, праздновался Скоромный Вторник. Джон купил маску и отправился дальше.

Казалось, поиски его безнадежны. Всю улицу запрудила толпа, все хотели посмотреть на Чудищ с Венеры. Едва можно было дышать, куда уж тут искать кого-то. Джон отступил на Бурбон-стрит, оказался во французском квартале — и увидел собаку.

На ней был клоунский костюм и острая шапочка, но это был пес, похожий на Трампа.

Джон протянул ему сосиску.

— Где она, старик?

Пес тявкнул и нырнул в толпу. Джон подался было за ним, но тут же отстал — вокруг яблоку негде было упасть. Но теперь он был уверен, что если уж нашел пса один раз, найдет и другой. Ведь именно на маскараде он познакомился с Мартой: она была прекрасной Пьереттой, он — толстым Пьеро. Они вместе смотрели на закат, а к следующему закату уже были женаты.

И сейчас он искал в толпе Пьеретту, уверенный, что хозяйка пса одета именно в этот костюм.

На этом фестивале все напоминало о Марте, словно они уже бывали здесь вместе. Как она любила путешествовать! Хвать путеводитель, хвать чемоданы и — в дорогу! Марта… Она всегда сидела рядом, а шоссе широкой лентой неслось под колеса машины. Они вместе пели “Америку прекрасную”: “Алебастровый блеск городов никогда не затмится слезами…”

Однажды… Где это было? В Блэк-Хиллс? В Озарке? В Поконосе? Все равно! Однажды она сказала:

— Ты никогда не станешь президентом, я никогда не буду первой леди, но, клянусь, мы знаем Штаты куда лучше, чем президент.

— Это чудесная страна, дорогая.

— Да” верно. Я готова всю жизнь колесить по ней — искать слонов, лишь бы вместе с тобой.

Джон тогда только погладил ее по колену, он уже знал о ее болезни.

Толпа колыхнулась и повлекла его. Он остановил одного из красных дьяволов.

— Куда все идут?

— На парад, конечно.

— На Большой Парад?

— Да, они и есть парад, — красный дьявол пошел дальше. Джон — следом.

Вдруг его схватили за рукав.

— Нашли ее? — это была миссис Эванс в легком домино, под руку с высоким пожилым Дядей Сэмом.

— Что? О, здравствуйте, миссис Эванс. Что вы имеете в виду?

— Не прикидывайтесь дурачком. Вы ее нашли?

— С чего вы взяли, что я кого-то ищу?

— Это же ясно видно. Ну, мне пора, — и она затерялась в толпе.

Большой Парад уже двинулся. Он выходил ниоткуда и был бесконечен. Прошли Патриоты из Холли, штат Колорадо, за ними — Рыцари-Храмовники в масках, следом — Пророк из Хорасана с Королевой Любви и Красоты, дальше — выходцы из пещер, что на дне Миссисипи… Ежегодный Бруклинский Парад — школьники с американскими флажками; Карнавал Роз из Пасадены, целые мили увитых цветами машин… Индейские заклинатели из Флагстаффа, посланцы двадцати двух кланов, на каждом — украшений на тысячу долларов. Следом за аборигенами ехал Буффало Билл с острой бородкой и вьющимися локонами; шляпу он держал в руке. Гавайскую делегацию возглавлял сам король Камехамеха, а его подданные, увитые гирляндами свежих цветов, плясали перед ним и кричали зрителям: “Алоха!”

Параду не было конца. Танцоры из Нью-Йорка, Дамы и Господа из Аннаполиса, Ковбои из Техаса, Маленькие Муки и Чудища — все зажгли двойные факелы и бросали в толпу гостинцы — король зулусов и его шоколадные придворные пели: “Кто не был там, кто сомневался в этом…”

Потом под мелодию “О, золотые башмачки” вся толпа надела маски, подчиняясь обычаю тех времен, когда человечество было еще молодо и первый раз встречало весну. А по аллее шел король — его мантию несли пятнадцать пажей — и его двор; следом — рыжие и белые клоуны, потом — военные оркестры, от которых на глаза навертываются слезы умиления.

Джон вспомнил сорок четвертый год, когда он впервые увидел их марш. Старики и юноши, но все равно защитники, а следом в машинах ехали те, кто не мог ходить.

И здесь то же — за оркестром ехали три автомобиля с ветеранами. Джон ждал, затаив дыхание. Машины подъехали к трибуне жюри, остановились, из них вышли и выползли, помогая друг другу, инвалиды. Прошли мимо трибун, но не сели снова в машины, а пошли вверх по Броуд-стрит.

А следом везли Голливудский Бульвар и весь он был завален новогодними подарками — ни в одном кино не увидишь такого великолепия. Тут было множество игрушек и сладостей для маленьких детей и для подростков тоже. А следом ехал личный автомобиль Санта-Клауса, совершенно необъятный, ’настоящий айсберг, чуть меньше Северного Полюса, а рядом с Санта-Клаусом ехали Джон Бэрримор и Мйкки Маус.

За ними на огромных льдинах ехали маленькие фигурки. Джон прищурился и узнал мистера Эмметта Келли, короля клоунов, в его коронной роли Резинового Уилли. Как всегда, Джон не знал, плакать ему или смеяться. Таков уж был мистер Келли.

А потом пошли слоны.

Большие, средние, маленькие, от крохотулек до могучих Джумбо[61]… Вдруг на другой стороне аллеи случилась какая-то заминка — один из слонов чего-то испугался. Причиной оказался пес. Собака увидела Джона, бросилась к нему и прыгнула на руки.

— Вот и встретились! — сказал ему Джон. — Теперь я тебя никуда не отпущу.

Пес облизал ему лицо. Клоунского наряда на нем уже не было, но колпачок все еще болтался на шее.

— Что ты здесь делаешь? — спросил его Джон. — И где твоя хозяйка?

Приближались последние слоны. Они шли по трое в ряд, впряженные в большие повозки. Звучно протрубил рог, и процессия стала.

— Почему они остановились? — спросил Джон у соседа.

— Подождите минутку. Сейчас увидите.

Из рядов процессии на огромном черном коне выехал фельдмаршал, на нем были сапоги со шпорами, белоснежные рейтузы и цилиндр, на боку висела сабля.

Конь остановился перед Джоном и тот крепче прижал пса к себе. Фельдмаршал спешился и поклонился ему. Джон оглянулся — не стоит ли кто позади. Фельдмаршал снял шелковый цилиндр.

— Вы, сэр, — человек, путешествующий ради слонов? — это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом.

— Да.

— Привет тебе, о мой король! Ваше Величество, Королева и двор ждут вас, — и он слегка повернулся, словно указывая путь.

Джон глубоко вздохнул и взял Трампа под левую руку. Фельдмаршал подвел его к запряженной слонами повозке. Пес вырвался и бросился на колени к даме, что сидела на троне. Королева погладила его, а потом подняла на Джона гордый и счастливый взор.

— Хэлло, Джонни. Добро пожаловать, дорогой!

— Марта! — всхлипнул он. Спотыкаясь, король поднялся на трон, чтобы обнять свою королеву.

Снова протрубил рог, и процессия двинулась своим бесконечным путем…

ГОД НЕВЕЗЕНИЯ

Сначала Потифар Брин не обратил внимания на девушку, что раздевалась прямо на улице.

Он сидел в аптеке, просматривал газеты, а она стояла посреди тротуара в трех метрах от него, но по другую сторону витрины. Он и взгляда не поднял, когда она начала снимать с себя последнее, перед ним был развернут свежий номер “Лос-Анджелес Таймс”, рядом лежали “Геральд Экспресс” и “Дэйли Ньюс”. Брин едва просматривал заголовки больших статей, но зато внимательно читал, например, данные о максимальной и минимальной температуре воздуха в Браунвилле, штат Техас. Он даже переписал их в свой черный блокнот, туда же он занес число пайщиков каких-то двух фирм и курсы их акций на нью-йоркской бирже. Потом настал черед мелких заметок, и в блокноте появились новые записи.

Казалось, эти выписки никак не вязались между собой: “Королева красоты всеамериканской недели овечьего сыра” готова была пойти к алтарю с любым, кто докажет, что отроду не ел мясного, и обещала родить ему двенадцать детей; небывалую активность проявляли летающие тарелки; в Южной Калифорнии молились о дожде.

Потифар Брин выписал имена и адреса трех калифорнийцев (их чудесным образом исцелил молитвой Дикки Боттомли, восьмилетний пророк общества “Бог — Это Высшая Правда”), сложил “Лос-Анджелес Тайме” и взялся за “Геральд Экспресс”. Тут он глянул поверх очков и увидел стриптизерку-любительницу.

Он поднялся, сунул очки в футляр, тщательно сложил газеты и спрятал в карман пиджака, положил на столик деньги за обед, добавил двадцать пять центов на чай, снял с вешалки плащ, перекинул его через локоть и вышел на улицу.

Тем временем на девушке не осталось ничего, кроме собственной кожи. Потифару Брину показалось даже, что кожи слишком много. Странно: прохожие почти не обращали на нее внимания, разве что мальчишка-газетчик на минуту перестал расхваливать свои несчастные случаи, подмигнул ей и скорчил рожу. Калифорнийцы вообще не склонны соваться в чужие дела; все как ни в чем не бывало шли кто куда с типичным для южан напускным равнодушием на лицах, хотя стриптиз посреди улицы не назовешь обычным явлением.

Только одна пара, явные туристы, во все глаза уставились на девушку. Мужчина был в традиционном шотландском килте, только вместо рубашки на нем красовалась блузка с рюшами. Его спутница носила строгий брючный костюм. Очевидно, они ждали автобуса, и тут появилась эта девушка со своим аттракционом.

Когда Брин приблизился, она уже повесила свой нейлоновый лифчик на спинку скамейки и наклонилась к туфлям. Через улицу к ней поспешил полицейский сержант, вспотевший и измотанный.

— Кончай, — велел он устало. — Хватит, детка, хватит. Надевай свою одежку и проваливай.

Туристка сунула в рот сигару.

— Что вы имеете против этого, сержант? — спросила она.

Полицейский повернулся к ней.

— Не вмешивайтесь! — его глаза скользнули сначала по ее одежде, потом по одежде ее спутника. — Вы оба должны сейчас же пройти со мной!

Туристка подняла брови.

— Вы хотите задержать нас, потому что мы одеты, а ее — потому что она не одета? Может быть, вы шутите? — она повернулась к девушке. Та тихо стояла и ничего не говорила, словно не понимала, что вокруг нее происходит. — Я адвокат, дорогая, — сказала туристка и достала из кармана блузки визитную карточку. — Если этот неандерталец в форме снова будет докучать вам, мне будет очень приятно позаботиться о вас.

— Ради бога, Грейс! — сказал мужчина в кильте.

— Спокойно, Норман, — отмахнулась она, — это же наша профессия, — повернувшись к полицейскому, она продолжила. — Ну, что дальше? Вызывайте же по радио патруль! А до тех пор моя клиентка ни на один ваш вопрос не ответит.

У сержанта был такой вид, словно он в любое мгновение мог заплакать, его лицо опасно покраснело. Брин незаметно прошел вперед и накинул на плечи девушки свой плащ. Девушка вздрогнула и проговорила:

— О, спасибо, — потом обернула плащ вокруг себя как тунику.

Адвокат посмотрела на Брина, потом снова повернулась к полицейскому.

— И что же теперь, сержант? Арестуете вы нас, наконец?

Он так близко придвинул свое побагровевшее лицо, что почти коснулся ее.

— Я не доставлю вам этого удовольствия! — и через некоторое время добавил: — Спасибо, мистер Брин. Вы заберете с собой эту даму вместе… э, со своим пальто?

— Я позабочусь о ней. Вы можете забыть об этом, Кавонски.

— Если она пойдет с вами, очень хорошо. Но уведите ее отсюда, мистер Брин, пожалуйста!

Адвокат предупредила ответ Брина.

— Минутку. Вы вмешиваетесь в дела моей клиентки!

— Успокойтесь! — сказал Кавонски. — Вы же слышали, что сказал мистер Брин? Дама пойдет с ним. Верно, мистер Брин?

— Да… да. Я друг. Я позабочусь о ней.

— Но от самой дамы я еще ничего не слышала, — недоверчиво сказала туристка.

— Грейс, прошу тебя! — сказал ее спутник. — Вот наш автобус!

— А я еще не слышал от дамы, что она ваша клиентка, — закончил полицейский. — Вы выглядите как… — его слова потонули в визге тормозов автобуса… и, кроме того, если вы не сядете в автобус и не покинете мой участок, тогда… тогда…!

— О! Что вы тогда сделаете?

— Грейс! Автобус отправляется!

— Минутку, Норман. Дорогая, этот человек действительно ваш друг? Он вас сопровождает?

Девушка неуверенно посмотрела на Брина, потом тихо сказала:

— Да. Я думаю, да.

— Да. Итак… — спутник адвокатши потянул ее за руку. Она сунула Брину свою визитную карточку и вскочила в автобус. Автобус отправился.

Брин спрятал карточку.

— Почему вы это сделали, мисс? — насмешливо спросил Кавонски, вытирая лицо.

Девушка казалась смущенной.

— Я не знаю.

— Вы слышали, мистер Брин? Они все говорят так, а если их арестовывают, то на следующий день появляются шесть новых. Шеф сказал… — он вздохнул. — Шеф сказал… словом, если я пойду против воли этой бабы-адвоката и арестую ее, то завтра утром окажусь там, где кончается асфальт и могу забыть о своей будущей пенсии. Так он и сказал. Вы заберете ее с собой, да?

— Но… — произнесла девушка.

— Никаких “но”, мисс! Будьте довольны, что такой настоящий джентльмен, как мистер Брин, готов помочь вам, — он подобрал одежду и сунул ей. Когда девушка брала ее, снова обнажилась изрядная порция ее кожи. Кавонски поспешно сунул остальное Брину, и тот убрал это в карман.

Она позволила Брину отвести себя к машине, забралась в нее, завернулась в плащ и застегнулась на все пуговицы. Теперь она выглядела полностью одетой.

Она взглянула на Брина — среднего роста неприметный мужчина тридцати пяти-тридцати шести лет, выглядевший еще старте. В его глазах было то мягкое, почти беззащитное выражение, свойственное человеку, который постоянно носит очки и только что снял их. Волосы на висках поседели, а на макушке поредели. Его пиджак цвета рыбьей кости, черные ботинки, белая рубашка и аккуратный галстук были характерны скорее для Восточного Побережья, чем для Калифорнии.

Потифар, в свою очередь, взглянув на ее лицо, нашел его скорее милым и здоровым, чем прекрасным и очаровательным. У нее были густые светло-каштановые волосы. Он оценил ее возраст в двадцать восемь лет плюс-минус восемнадцать месяцев.

Мягко улыбнувшись, он молча сел с ней рядом и завел мотор. После короткой поездки, он свернул на Дауни-Драйв и поехал по бульвару Сансет на восток. Вблизи Ля Синеги он снизил скорость.

— Уже лучше?

— Мне кажется… мистер Брин.

— Называйте меня Потифар. А как вас зовут? Можете не говорить, если не хотите.

— Меня? Я… я Миди Бэрстоу.

— Куда вы хотите поехать, Миди? Домой?

— Я подумаю. Я… ради всего святого, нет! Я не хочу домой, — она еще плотнее завернулась в плащ.

— Родители?

— Нет. Моя квартирная хозяйка. Она замертво свалится в шоке.

— Куда же тогда?

Она задумалась.

— Может быть, мы остановимся возле магазина одежды и я смогу переодеться в примерочной?

— Гм. Может быть. Но послушайте, Миди, мой дом в шести перекрестках отсюда и сообщается с гаражом. Вы сможете войти туда и вас никто не увидит.

Она уставилась на него.

— Потифар, вы совсем не похожи на охотника за юбками.

— А если я такой и есть? Или еще хуже? — он протяжно засвистел и заскрежетал зубами. — Видите? Но по средам я юбками не занимаюсь.

Она посмотрела на него, и на ее щеках появились ямочки.

— Ну, хорошо. Лучше я буду сражаться с вами, чем с миссис Мегит.

Они поехали дальше. Его холостяцкое жилище было одним из тех железобетонных домов, которые как ласточкины гнезда приклеились к коричневым склонам горы Санта-Моника. Гараж был внутри склона, а сам дом стоял на гребне холма. Въехав в гараж, он заглушил мотор и повел ее по короткой, шаткой внутренней лестнице в дом.

— Там, внутри, — сказал он, — вы сможете привести себя в порядок, — и, вытащив одежду, протянул девушке.

Миди покраснела и взяла ее, потом исчезла в спальне. Брин услышал, как она повернула ключ, опустился в свое кресло, достал блокнот и развернул “Геральд Экспресс”.

Он покончил с “Дейли Ньюс” и успел приобщить к своему собранию новые заметки, когда она вышла. Ее волосы были уложены, она сделала свежий макияж и разгладила свой измявшийся костюм. Пуловер не слишком плотно облегал ее фигуру и не был слишком глубоко вырезан, но зато — приятно заполнен. Она почему-то напомнила ему о роднике, о завтраке на ферме.

Забрав у нее свой плащ, он повесил его и сказал:

— Садитесь, Миди.

— Собственно, я должна идти.

— Ну, если вы должны, то конечно, хотя я надеялся еще поговорить с вами.

— Хорошо, — она неуверенно опустилась на край кровати и посмотрела на него.

Комнатка была маленькой, но педантично прибранной и чистой, как и его галстук, камин вылизан, а пол надраен. Там, где было место, вплотную друг к другу стояли переполненные книжные полки. Один из углов занимал письменный стол преклонных лет, возле него на особом столике стояла счетная машинка. Справа была дверь, ведущая на маленькую веранду над гаражом, откуда был виден раскинувшийся внизу город. Уже блестело несколько неоновых огней.

Она немного посидела.

— Вы очень милы, Потифар. Это так похоже на вас.

— Я должен воспринять это как комплимент? — и не услышав ответа, продолжил. — Хотите что-нибудь выпить?

— О, это идея! Мне кажется, у меня все дрожит. Он встал.

— Удивительно, но у меня тоже. Что же это должно значить? Она взяла скотч и воду без яйца, он сам — бурбон и стакан эля.

Наполовину осушив свой бокал, она отставила его и снова села.

— Потифар!

— Да, Миди?

— Послушайте, если вы оставили меня здесь, чтобы быть настойчивым, то, мне кажется, вам лучше было бы начать. Я не навязываюсь, но меня нервирует ожидание.

Он ничего не сказал, и выражение его лица не изменилось. Она неловко продолжила:

— Не думаю, что при подобных обстоятельствах я была бы вам неприятна. И я действительно благодарна вам. Ну, ладно, это то, что я только что не…

Он подошел к ней вплотную и остановился рядом.

— Моя дорогая, у меня нет ни малейшего намерения быть настойчивым. Вы мне ничем не обязаны. Я вмешался, потому что меня заинтересовал ваш случай.

— Мой случай? Вы врач? Психиатр?

Он покачал головой.

— Я математик, статистик.

— Я пока не понимаю.

— А это, собственно, и не нужно понимать. Но я охотно задал бы вам пару вопросов. Можно мне это сделать?

— Конечно, конечно! По крайней мере, я должна вам это, а также еще кое-что.

— Вы ничего мне не должны. Еще чего-нибудь выпить?

Она допила свой бокал, протянула его Потифару и последовала за ним на кухню. Там он налил маленький бокал и протянул ей.

— Теперь скажите мне, пожалуйста, почему вы разделись?

— Я этого не знаю, — она наморщила лоб. — Я не знаю. Я не знаю этого. Я, должно быть, внезапно сошла с ума, — расширив глаза, она добавила, — может быть, во мне ослаб какой-то винтик, а я этого не заметила?

— Вы не сумасшедшая. Не сумасшедшая, как и мы все. Скажите мне, где вы видели, чтобы это делал где-нибудь кто-нибудь другой?..

— Кто-нибудь? Я никогда этого не видела. — Где вы об этом читали?

— И не читала. Подождите — эти люди в Канаде: Дьюка… или что-то подобное.

— Духоборы, секта обнаженных, не так ли? Вы никогда не имели с ними дела?

— Нет, — она покачала головой. — Вы не поверите, но я была одной из тех девочек, которые снимают свои ночные рубашки, — она покраснела и добавила: — Я делала это всегда, если не говорила себе особенно энергично, что это глупо.

— Охотно верю. А читать о таких случаях не приходилось?

— Нет. Хотя… постойте! Мне кажется, примерно две недели назад. Женщина в театре. Я думаю, верительном зале. Но я считала, что это было сделано только затем, чтобы привлечь внимание фотографов. Вы же знаете, что девушкиздесь, в Голливуде, раздеваются для участия в шоу.

Он покачал головой.

— Это не было шоу. Третьего февраля в Большом Театре, миссис Элвин Коупли. Это рассказ полицейского.

— Откуда вы знаете?

— Извините меня, — он подошел к пульту и вызвал пресс-бюро ратуши: — Элф? Это Пот Брин. У тебя еще на руках эта история? Да, да, акт стриптиза. Сегодня есть что-нибудь новое? — он подождал. Миди показалось, что на другом конце провода кто-то выругался. — Не бери в голову, Элф. Не может же эта жара длиться зечно. Итак, девять? Хорошо… можешь добавить еще один случай. Бульвар Санта-Моника, далеко за полдень, никаких арестов, — потом добавил: — Нет, ее имени никто не записал. Дама средних лет в парике. Я случайно наблюдал это… Кто, я? А почему я должен был вмешиваться? Но это была очень, очень интересная картина.

Он положил трубку. Миди сказала:

— Парик? В такую-то жару?!

— Может, мне снова связаться с ними и назвать ваше имя?

— Нет!

— Смотрите. Теперь мы поговорим о миссис Коупли. Мне бы очень хотелось узнать, что вы при этом чувствовали и что думали, когда раздевались.

Она недоверчиво сдвинула брови.

— Минуточку, Потифар, я правильно поняла? Девять других женщин сделали то же самое, что и я?

— О, нет, девять их было сегодня. Вы… — он запнулся, — …триста девятнадцатый случай в городе Лос-Анджелесе и округе с первого января. О других частях США никаких сведений у меня нет, но предложение не сообщать о нашем случае исходило от Службы Безопасности Восточного Побережья, а это доказывает, что у них там те же проблемы.

— Вы имеете в виду, что женщины раздеваются у всех на виду по всей стране? Это просто эпидемия какая-то! — он промолчал, и она снова покраснела. — Ну, это поразительно, если даже я…

— Нет, Миди, один такой случай может шокировать, но триста — уже не шокируют. Они интересны с научной точки зрения, поэтому я бы охотно узнал, что вы чувствовали при этом. Рассказывайте дальше.

— Но… Хорошо, я попытаюсь. Я уже говорила вам, что не знаю, почему это сделала. Я и сейчас не знаю. Я…

— Вы можете это вспомнить?

— О, да! Я помню, что расстегнула застежки на своем платье, еще помню, что думала — мне надо поспешить, потому что видела автобус, остановившийся двумя перекрестками дальше. И потом: как хорошо я себя чувствовала, когда, наконец, э… — она замолчала. — Но я не знаю, почему.

— О чем вы думали перед тем, как остановились возле скамейки на остановке?

— Я не помню.

— Представьте себе улицу еще раз. Что проезжало мимо? Где были ваши руки? Не ударялись ли ваши ноги друг о друга? Был ли кто поблизости? О чем вы думали?

— Ну, кроме меня на скамейке больше никого не было. Руки были у меня на коленях. Эти типы в странной одежде стояли поблизости, но я не обращала на них внимания и вообще мало о чем думала, кроме того, что у меня болят ноги и хочется домой. А еще о том, как невыносимо жарко и душно сегодня. Потом… — она устремила взгляд вдаль. — Внезапно я осознала, что я делаю, и что мне необходимо сделать это как можно быстрее, поэтому я встала и… и! — голос ее стал резким.

— Спокойнее, — сказал Потифар. — Самое главное, что вы никогда больше этого не сделаете.

— Что? Но, мистер Брин!.. Я же никогда этого не делала!

— Конечно нет. Что было потом?

— Ну, вы накинули на меня плащ… Что было потом, вы знаете, — она взглянула ему прямо в лицо. — Скажите, Потифар, зачем вам этот плащ? Уже целую неделю не было ни капли дождя. Это самый сухой и жаркий сезон за много лет.

— Если сказать точнее, то с шестьдесят восьмого года. И несмотря на это, я беру с собой плащ. Это только мое предчувствие, но думаю, что если все же пойдет дождь, то он хлынет из всех разверстых хлябей и будет лить сорок дней и ночей.

Она подумала, что он шутит, намекая на всемирный потоп, и рассмеялась. Но он сказал:

— Вспомните, как вам в голову пришла эта идея.

Она повертела бокал в пальцах и задумалась.

— Я просто не знаю.

— Этого я и ожидал, — кивнул он.

— Почему? Может, вы думаете, что я сошла с ума?

— Нет. Я думаю, что вы действительно не могли защититься от этого, что вы не знали, почему, и что знать этого не могли.

— Откуда вы знаете? — жалобно спросила она.

— Знаю. По крайней мере, у меня есть несколько цифр. Вы никогда не интересовались статистикой, Миди?

Она покачала головой.

— Цифры меня только пугают. Разве мы не можем оставить статистику в стороне? Мне бы очень хотелось знать, почему я это сделала.

На этот раз он был совершенно серьезен.

— Я думаю, мы лемминги, Миди.

Она посмотрела на него сначала смущенно, потом испуганно.

— Вы имеете в виду этих маленьких мохнатых зверьков, которые…?

— Да. Которые через равные промежутки времени отправляются в свое смертельное путешествие и миллионами, сотнями миллионов погружаются в море. Спросите лемминга, почему он это делает. Если вы сможете удержать его от гибели на достаточно долгое время, он, надо думать, ответит вам, как студент-зубрила, который пытается узнать все ответы. Он делает это, потому что должен сделать. Мы тоже.

— Вы говорите странные вещи, Потифар.

— Весьма возможно. Идите сюда, Миди, я покажу вам факты, которые меня самого сбили с толку, — он подошел к своему столу, выдвинул ящик и достал из него пачку карточек. — Вот. Две недели назад один мужчина подал жалобу на всех членов парламента за отчуждение его жены — и судья, как ни странно, начал процесс. Или вот. Патент на устройство для поворота земного шара, чтобы можно было растопить лед на полюсах. Утверждение патента отложили, но изобретатель заплатил свыше трехсот тысяч долларов за земельный участок на Южном Полюсе, пока не вмешалось налоговое ведомство. Теперь он подал в суд, и все склоняются к тому, что он выиграет. А здесь — известный священник предлагает для студентов высших школ практические уроки по так называемым брачным обязательствам. А здесь — совсем дикие сообщения: проект закона палаты представителей штата Алабама, отменяющий закон ядерной физики. Его формулировка однозначна, — он пожал плечами. — Едва ли можно представить что-нибудь глупее этого.

— Они сошли с ума.

— Нет, Миди. Один из них может считаться сумасшедшим, но все вместе — это поток леммингов, несущийся к своей гибели. Не пытайтесь возражать — я нарисую вам кривую.

Она посмотрела на кривую.

— Вы имеете в виду, что человек, купивший участок в Антарктике, находится где-то на этой линии?

— Он вносит свою лепту. Здесь, на этой кривой, знаменосец, глотатель золотых рыбок, факир-обманщик, танцор-марафонец и человек, который своим носом закатил горошину на горный пик. А вот вы сами на новой кривой — или будете на ней, когда я вас туда занесу.

Она скривила лицо.

— Это мне не нравится.

— Мне тоже не нравится, но здесь, к сожалению, все ясно так же, как в банковских махинациях; по крайней мере, для этого года. Человечество смахнет с лица волосы, прищипнет пальцами нижнюю губу и скажет: “Уабба, уабба, уабба”.

Она вздрогнула.

— У вас есть еще что-нибудь выпить? Потом я пойду.

— У меня есть лучшая идея. За то, что вы ответили на мои вопросы, я обязан накормить вас ужином. Скажите мне, куда бы вы хотели пойти, я смешаю для вас еще один коктейль.

Она прикусила губу.

— Вы ничем мне не обязаны. Я… я чувствую, что не в состоянии идти в ресторан. Может быть, я… я снова сделаю…

— Нет, вы ничего не сделаете, — сказал он резко. — Ни одна женщина не делала этого дважды.

— Вы уверены? Но все равно, я не хочу быть среди людей, — она посмотрела на кухонную дверь. — У вас здесь есть продукты? Я могу что-нибудь сварить.

— Так, для завтрака. И фунт замороженной вырезки. Там есть еще пара хлебцев. Я иногда делаю себе гамбургер, когда не хочу никуда идти.

Она пошла на кухню.

— Пьяная или трезвая, одетая или голая, но готовить я умею. Вы это увидите.

И он это увидел: хлеб с поджаренным мясом, тертым луком и свеженарезанным укропом; салат из овощей, которые она нашла в холодильнике; прожаренный, но не горелый картофель. Они ели на маленьком балконе и запивали охлажденным пивом.

Он собрал тарелки.

— Да, Миди, вы умеете готовить.

— В следующий раз я принесу настоящий гарнир и возьму реванш за сегодняшний ужин, тогда вы сможете судить.

— Я могу судить уже сегодня. Но у меня есть замечание. Позвольте мне сказать вам в третий раз, что вы мне ничего не должны.

— Нет? Если бы вас не было рядом, я бы теперь сидела в тюрьме.

Брин покачал головой.

— У полицейских есть указание: при подобных обстоятельствах оставлять людей в покое, чтобы это не распространилось дальше. Вы же сами это видели. И вы, моя дорогая, в тот момент отнюдь не были интересны для меня. Я даже не видел вашего лица. Я…

— Потому что вы видели достаточно всего другого.

— Чтобы быть честным, я ничего не видел. Вы были всего лишь одной из деталей фона.

Она поиграла ножом, потом медленно произнесла:

— Здорово, похоже, что вы меня оскорбили. За мои двадцать пять лет, в течение которых я встретила немало более или менее преуспевающих мужчин, меня называли по-всякому, но “деталь фона”! Я должна треснуть вас по голове вашей же счетной машинкой.

— Моя дорогая леди…

— Я не леди, но и не деталь фона.

— Ну так вот, моя дорогая Миди, прежде чем вы сделаете что-нибудь непредусмотренное, я хочу вам сказать, что был, как студент-первокурсник.

На ее щеках появились ямочки.

— Вот это уже разговор, который захочется слушать девушке. А я уже испугалась, что вас изготовили на фабрике счетных машин. Вы у меня просто клад, Потти.

— Если “Потти”[62] уменьшительное от моего имени — это мне нравится, но если это намек на объем моего живота, тогда я отреагирую подчеркнуто холодно.

Она потянулась к нему и погладила его живот.

— Я бы предпочла, чтобы ваш живот был пообъемистей, Потти. Со стройным и голодным мужчиной трудно иметь дело. Если я буду готовить для вас чаще, то все поставлю на свои места.

— Это предложение?

— Это случилось поздно, слишком поздно. Вы, действительно, думаете, что весь мир окажется теперь под микроскопом?

Он сразу же стал серьезным.

— Еще хуже.

— Как это?

— Пойдемте, я покажу.

Она собрала посуду и положила в мойку на кухне. Брин говорил без остановки:

— Я статистик в одной из фирм по усовершенствованию инженеров. Я могу точно сказать ранчеро, сколько его бычков в наступающем году будут стерильными, могу сказать кинорежиссеру, какая сумма ему потребуется на натуральные съемки в случае плохой погоды. Или, может быть, как велика должна быть фирма в определенной отрасли, чтобы без страховки, самой, вынести весь деловой риск. И я бываю прав. Я всегда бываю прав.

— Я думаю, что большая фирма должна быть застрахована на все случаи жизни.

— Напротив. По-настоящему большие фирмы когда-нибудь да начинают интересоваться статистической Вселенной.

— Что вы подразумеваете?

— Теперь это неважно. Что меня особо интересует в моей профессии, так это циклы — равномерно повторяющиеся цепочки похожих событий. Циклы, Миди, это все. Они везде. Приливы и отливы. Времена года. Войны, любовь. Каждый знает, что весной фантазию мужчины легко возбудить, и девушка никогда не перестает об этом думать. Но вам известно, что кроме этого весеннего сезона существует еще один цикл, длящийся немного дольше восемнадцати лет? И что девушка у фальшивого конца кривой не имеет таких хороших шансов, как ее младшие и старшие сестры?

— Ах, может быть, я превращусь в перезрелую старую деву?

— Вам двадцать пять? — он подумал. — Да, может быть, но ваши шансы значительно больше. Кривая загибается вверх.

Не забывайте, что вы — только одна из множества статистических единиц. Кривая действительна для всей группы. Во всяком случае, пара девушек из нее выходит замуж каждый год.

— Но вы же все время говорите, что я одна из статистических единиц.

— Извините. Впрочем, замужество идет параллельно посевной площади пшеницы, причем кривая пшеницы первой достигает своего высшего пункта. Можно сказать, что посевная площадь пшеницы побуждает людей к браку.

— Но это звучит глупо.

— Конечно, глупо. Большинство законов природы поначалу формулировались в виде примет. Но тот же самый цикл показывает кульминацию в домостроении сразу же после кульминации в замужествах.

— Это имеет определенный смысл.

— Да? Много ли молодых супружеских пар, которых вы знаете, смогли позволить себе новый дом? С таким же успехом вы можете оценить и посевные площади пшеницы. Мы не знаем, почему, только знаем, что это так.

— Может быть, в этом виноваты солнечные пятна?

— Можно ли связать солнечные пятна с биржевым курсом или с лососем в реке Колумбия, или с модой на женские платья? Мы не знаем, но, несмотря на это, кривая поднимается или опускается.

— Но для этого должны быть основания.

— Должны? У фактов нет “почему”. Они существуют, но ничего не доказывают, кроме самих себя. Почему вы сегодня разделись?

Лицо ее стало сердитым.

— Это неизвестно.

— Весьма может быть, что неизвестно, но я хочу показать вам, почему это заботит меня, — он пошел в спальню и принес оттуда большой рулон миллиметровой бумаги. — Разложим это вот здесь, на полу. Тут собраны все пятидесятичетырехлетние циклы — видите здесь гражданскую войну в Америке? Видите, как точно она подходит? Восемнадцатилетние циклы, девятилетние циклы, сорокаодномесячные циклы, ритмы солнечных пятен — все это при дальнейшем рассмотрении оказывается связанным. Наводнение на Миссисипи, пушной промысел в Канаде, биржевые курсы, заключение браков, эпидемии, загрузка грузовиков, банкротства, нашествия саранчи, разводы, рост деревьев, войны, количество осадков, земной магнетизм, предлагаемые строительные патенты, убийства — что бы вы ни назвали, у меня все здесь есть.

Она уставилась на кружево волнистых линий.

— Но, Потти, что это значит?

— Это значит, что все вещи происходят в равномерных ритмах, нравится вам это или нет. Это значит: юбки должны быть короткими — все модельеры Парижа не опустят подол ни на дюйм. Это значит: если курс акций на бирже падает, все субсидии и другие меры правительства не заставят его подняться, — он указал на кривые. — Здесь вы, собственно, видите газетные сообщения о колониальных товарах. А теперь взгляните на экономику и прочитайте, как специалисты пытаются придать этому смысл. Это значит: если суждена эпидемия, она разразится обязательно, несмотря на все официальные меры предосторожности. Это значит: мы — лемминги. Она подергала себя за нижнюю губу.

— Это мне не нравится. Я хочу быть хозяйкой своей судьбы. У меня свои собственные желания, Потти. Я знаю, что они у меня есть — я это чувствую.

— Я могу себе представить, что каждый маленький нейтрон в атомной бомбе чувствует то же самое. Он может сделать “БУМ!” или оставаться в покое, как ему нравится, но это ни в малейшей степени не изменяет процесс, бомба взорвется. И к этому я пришел уже давно. Вы видите здесь что-нибудь чрезвычайное, Миди?

Она взглянула на диаграмму и попыталась охватить весь узор.

— Внизу, справа, они как-то сходятся вместе.

— Верно. Вы видите горизонтальную пунктирную линию? Там мы находимся сейчас — и это все уже достаточно плохо. А теперь вы видите эту прямую отвесную линию? Это шестью месяцами позже. Это захватит нас. Вы видите циклы — длинные, короткие, все. Каждый в отдельности или проходит через эту точку, или достигает в ней своего высшего значения.

— Это плохо?

— Три большие линии сошлись в тысяча девятьсот двадцать девятом году, и экономическая депрессия поставила нас на лезвие ножа. Тогда двадцатичетырехлетний цикл стал поддерживающим элементом. Теперь все это сходится в один огромный пучок — в пару кульминационных точек совсем не того вида, которые могли бы нам помочь. Я имею в виду, что гусеницы и грипп едва ли принесут нам много хорошего. Миди, если статистика вообще что-то значит, тогда эта бедная, старая планетка еще никогда не переживала такого возмущения с тех пор, как Ева связалась с Адамом. Я боюсь.

Она внимательно посмотрела ему в лицо.

— Потти… вы не разыгрываете меня?

— Видит небо, как бы я хотел, чтобы все это было шуткой. Нет, Миди, с цифрами спорить нельзя, халтурить нельзя. Я не знаю, как это сделать. Это — Год Невезения.

По дороге домой Миди долго молчала. Когда они приблизились к Западному Лос-Анджелесу, она спросила:

— Потти?

— Да, Миди?

— Что мы можем сделать против этого?

— Что можно сделать против урагана? Закрыть уши. А что можно сделать против атомной бомбы? Попытаться действовать быстрее, чем атомная бомба и не быть там, где она взорвется. Что можно сделать еще?

— Да, — она несколько мгновений помолчала. — Потти, вы скажете мне, когда надо будет бежать?

— Если я сам буду это знать.

Он проводил ее до двери и повернулся к выходу, когда она сказала:

— Потти.

— Да, Миди? — он посмотрел на нее.

Она взяла его голову в ладони и притянула к себе. Потом страстно поцеловала его в губы.

— Ну — это была статистическая единица?

— Н-н-нет.

— И все — тоже будет так! — сказала она с мягким нажимом. — Потти, мне кажется, я могу изменить твою кривую.

“Русские отклоняют ноту ООН.”

“Наводнение на Миссури побило рекорд 1951 года.”

“Мессия с Миссисипи против суда.”

“Конгресс нудистов захлестнул берег Бейли.”

“Британско-иранские переговоры в глубоком тупике.”

“Оружие накапливается со сверхсветовой скоростью.”

“Тайфун во второй раз мчится к Маниле.”

“Бракосочетание на дне реки Гудзон — Нью-Йорк, тринадцатое июля — в специально сконструированном костюме на двух человек. Сегодня священник Далтон обвенчал Мередит Смит, прожигательницу жизни и героиню газетных заголовков и принца Оги Шлезвига, которые до сих пор жили в Нью-Йорке и на Ривьере. Бракосочетание передавалось по телевидению специально разработанным морским аппаратом…”

В то время, как Год Невезения двигался по стране все дальше и дальше, Брин испытывал меланхолическую радость от того, что все новые данные подтверждали его выводы. Необъявленная мировая война разворачивала свои кровавые фронты в полудюжине мест по всему земному шару. Брин не обозначил ее; заголовки были достаточно ясны для каждого. Он сконцентрировался на фактах поменьше, что появлялись на внутренних страницах газет — фактах, которые для остальных ничего не значили, но все вместе ясно свидетельствовали о неуклонной тенденции.

Он отмечал биржевые курсы, количество осадков, ожидаемый урожай пшеницы, но прежде всего обращал внимание на сообщения о кислотных дождях.

Попытка замолчать серию раздеваний дала основание для закона “о непристойном обнажении”. Теперь пришло сообщение о Церкви Объединения Всех Душ в Спрингфилде: пастор провел церемонию обнажения. Вероятно, в первый раз за тысячу лет, подумал Брин, за исключением культа звезд в Голливуде. Высокочтимый господин утверждал, что церемония проводится так же, как при “танце высшей жрицы” в древнеегипетском Карнаке.

Весьма возможно, но у Брина были сведения, что “высшая жрица” работала исполнительницей стриптиза в ночном клубе. Во всяком случае, святой отец не был арестован. Две недели спустя сто девять церквей в тридцати трех штатах предлагали такие же аттракционы. Брин занес их на свою кривую.

Течение реки Колорадо стало еще медленнее, чем прежде, уровень воды сильно упал. Несмотря на это, люди в Лос-Анджелесе стали совершать медленное самоубийство, поливая лужайки, когда переполнились резервуары. Региональная комиссия по водоснабжению попыталась хоть как-то ограничить это безрассудство, но ее приказы легли под сукно столов полицейских властей пятидесяти городов, и водопроводы работали с полной нагрузкой.

Четыре Национальных Конвента партий — Южан, Преданных Республиканцев, еще одних Преданных Республиканцев и Демократов — привлекли лишь незначительное внимание, потому что все ждали конвента партии Ничего-Не-Знающих. То, что “Американский Форум”, как официально именовались Ничего-Не-Знающие, строго говоря, был даже не партией, а воспитательным и просветительным обществом, ни в какой степени не умаляло его влияния. Откуда они брали деньги? Их источники были настолько темны, что Брин вынужден был копаться в пыльных архивных документах за декабрь 1951 года. На этой неделе ему дважды звонили со службы и спрашивали, не хочет ли он прийти — один раз его шеф, другой раз — швейцар.

У него не было сил занести Ничего-Не-Знающих на кривую. Они вызывали у него дрожь в коленках. Перебрав сообщения о них, он пришел к выводу, что паблисити их снизится, как только количество членов достигнет головокружительной цифры.

Вулкан Кракатау взорвался восемнадцатого июля. Трещина Сан-Андреас, возникшая после землетрясения 1933 года, до сих пор была нестабильной — незаживающая рана, пересекающая весь Западный берег. Мон-Пеле и Этна разразились извержением, но Мауна-Лоа до сих пор был спокоен.

Летающие тарелки, казалось, ежедневно садились в каждом штате. Правда, ни одну из них не удалось рассмотреть вблизи. Или Министерство безопасности скрывало такие сообщения? Конфиденциальная информация тоже не удовлетворяла Брина. Стоимость спиртного иногда сильно повышалась. Но морской змей Венчур Бис существовал на самом деле; он его видел. Что же касается пещерных людей в Теннеси, он так и не смог установить, насколько правдивы сообщения о них.

Тридцать одна авиакатастрофа только в США за последнюю неделю июля… было ли это событием? А эпидемия неополиомиэлита, распространившаяся от Сиэтла до Нью-Йорка? Была ли она началом пандемии? Диаграмма Брина говорила — да. Но как быть со взрывом чумы? Могла ли диаграмма знать, что один из славянских биохимиков в свое время вывел весьма действенного возбудителя? Дьявольщина!

Конечно, диаграмма не исключала “свободного желания”. Каждое утро миллионы “свободно желающих” затопляли центр мегаполиса Нью-Йорк. Вечером они устремлялись обратно — все вместе образуя гладкую, предсказуемую кривую.

Спросить лемминга! Допросить лемминга! Допросить всех леммингов, живых и мертвых! Заставить их голосовать! Брин отбросил свой блокнот в сторону и позвонил Миди.

— Моя привилегированная статистическая единица тут?

— Потти! Я только что подумала о тебе.

— А, у тебя выпал свободный вечерок!

— Да, но не только поэтому. Потифар, ты уже видел Большую Пирамиду?

— Я еще не был у Ниагарского водопада. Я ищу настоящую женщину, чтобы отправиться туда.

— В ответ я тебе скажу, что, когда я накоплю свой первый миллион, я…

— Это первое предложение, которое ты сделала на этой неделе?

— Ну, тише, тише. Ты уже видел предсказание, которое обнаружили в Пирамиде?

— Что? Послушай, Миди, это находится на том же уровне, что и астрология — для детишек. Ты уже взрослая, да?

— Вроде бы. Но… я думала, что Потти интересуют странные вещи.

— Извини. Если эти сообщения достоверны, я хотел бы посмотреть.

— Должна ли я сегодня вечером что-нибудь приготовить для тебя?

— Ну, сегодня же среда, не так ли?

— Когда?

Он посмотрел на часы.

— Я заеду к тебе через одиннадцать минут, — он провел рукой по своей щетине. — Через двенадцать с половиной.

— К этому времени я буду уже готова. Миссис Мегит сказала, будто эти регулярные свидания означают, что ты хочешь на мне жениться.

— Не слушай ее. Ты только статистическая единица. Я против случайных факторов, которые не ложатся на кривую.

— Ну, хорошо. Из этого миллиона я уже накопила двести сорок семь долларов. До скорого!

Открытием Миди был обычный, хорошо отпечатанный трактат розенкрейцеров с одной, вероятно, отретушированной фотографией весьма спорной трещины в пирамиде, которая будто бы предсказывала все будущее. В предсказании розенкрейцеров было полным-полно натяжек, но все важнейшие события были запечатлены на этой линии — падение Рима, норманнское вторжение в Англию, открытие Америки, Наполеон, Мировые войны. Но самое интересное — она заканчивалась нынешним днем.

— Что ты об этом думаешь, Потти?

— Я думаю, здесь просто схалтурил каменотес. Или они сами сделали эту трещину, или завели новую жрицу, и она еще не научилась толковать, — он убрал трактат в свой письменный стол. — Спасибо тебе. Я должен подумать, куда мне это занести.

Но через мгновение он снова достал его и наклонился над ним с увеличительным стеклом.

— Здесь написано, — сообщил он, — что конец наступит в первой половине августа — а кроме того, здесь есть еще мушиное дерьмо.

— До или после полудня? Я должна знать, что мне надеть.

— Ты должна надеть туфли. Все божьи дети имеют туфли,[63] — он отложил трактат в сторону.

Она на мгновение остановилась, потом спросила:

— Потти, скажи, не пора ли бежать?

— Девочка, тебе нечего спешить. Это настоящий мертвый сезон.

— Да, но там, на твоей диаграмме…

На следующий день после обеда он привел ее в справочный отдел главной библиотеки и нашел то, что подтвердило его мнение. Нострадамус нес отчаянную чепуху; Мать Шиши Алла — еще хуже. В обоих надо было вчитываться, чтобы найти то, что нужно. Правда, кое-что у Нострадамуса он прочитал дважды:

— Восток сойдет со своего места… он пролетит по воздуху, сквозь воду и снег и своим оружием уничтожит каждого.

Что-то вроде этого в Министерстве Обороны ожидали от коммунистов. Но это могло быть также и описанием любого вторжения, которое пришло с Востока на памяти человечества. Звучало это глупо.

Когда он пришел домой, то поймал себя на том, что ищет объяснения в семейной библии. Ничего внятного в ней он не нашел, хотя там было много ссылок на точные даты. В конце концов, пролистав книгу наудачу, он напал на один стих: “Не гордись тем, что будет завтра, потому что ты не знаешь, что может принести тебе завтрашний день”. Он отложил книгу и почувствовал себя смиренным, но не ободренным.

На следующий день пошел дождь. Жестянщики выбирали “Мисс Утреннюю Звезду”, в тот же день фирма косметики для трупов избрала “Мисс Санитарку”. Им-то зачем понадобилась реклама? Ведь на их продукцию всегда был спрос. Конгресс выделил один доллар тридцать семь центов, чтобы компенсировать Томасу Джефферсону Мику убытки, которые он потерпел, будучи помощником почтальона в рождественский наплыв писем в 1936 году. Сверх того, парламент согласился с назначением пяти генерал-лейтенантов прежде, чем разойтись после пяти минут заседания. Пациенты одного из приютов на Среднем Западе разбежались кто куда. Казначей ведущего футбольного союза внес свою лепту в фонд, из которого в советское Политбюро были направлены заверения о мире и витаминные пилюли. Индекс акций упал на девятнадцать пунктов, и телетайп еще два часа отстукивал биржевую сводку. Уичито, штат Канзас, оставался затопленным в то время, как Финикс, штат Аризона, закрыл все источники питьевой воды за пределами города. А Потифар Брин обнаружил, что забыл свой плащ в квартире Миди Бэрстоу. Он позвонил хозяйке, но миссис Мегит неожиданно передала трубку самой Миди.

— Что ты делаешь в воскресенье? — спросил он.

— Кинодеятель освободил меня. Теперь ты можешь на мне жениться.

— Ты же не можешь даже поручиться за меня. Миди — будь серьезной, моя дорогая. Что случилось?

— Я и сама давно собиралась уйти из киоска. Недавно там установили автомат для продажи кукурузных хлопьев вдобавок к автомату по продаже газированной воды. Сегодня два сеанса подряд никто не вызвал меня к своему месту — это никуда не годится.

— Сейчас я буду у тебя.

— Через одиннадцать минут?

— Идет дождь. Минут через двадцать — если повезет. Понадобился почти час.

Бульвар Санта-Моника стал судоходной рекой, а бульвар Сансет выглядел, как база подводных лодок. Пытаясь проехать по боковым речкам-улицам, которые вели к дому миссис Мегит, он обнаружил, что покрышки становятся помехой, когда колесо попадает в невидимый, но открытый водосток.

— Потти! Ты похож на пьяную крысу!

— Я уже распрощался с жизнью.

Брина сразу же завернули в домашний халат покойного мистера Мегита и напоили горячим какао, а его одежду миссис Мегит забрала сушить на кухню.

— Миди, ты знаешь, я теперь, так сказать, профессионально тоже свободен.

— Что? Тебя тоже уволили?

— Не только уволили. Мы с шефом давно расходимся во мнениях насчет моих предсказаний. Мощное дуновение “Года Невезения”; из-за этого он меня выкинул, хотя это был только предлог. Ему нужен кто-то, кто может использовать программу Ничего-Не-Знающих с научной двусмысленностью. Я не хочу вступать в это общество.

Он подошел к окну.

— Дождь все усиливается.

— Но у Ничего-Не-Знающих нет никакой программы.

— Я это знаю.

— Потти, ты должен был согласиться. Это ничего не значит. Со мной то же произошло три месяца назад.

— Черт побери! Каким образом? Она пожала плечами.

— Мне платят мои доллары. Они пригласили меня на пару собраний и отправили на покой. Вследствие этого я еще три месяца сохраняла свою работу. А как насчет тебя?

— Э-э… я сожалею, что ты это сделала, и это все. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Миди, ведь там, снаружи, уже перехлестывает через бордюр.

— Тогда лучше оставайся на ночь здесь, со мной.

— Гм. Мне не нравится, что мой автомобиль на всю ночь окажется припаркованным в этой луже. Скажи мне, Миди…

— Да, Потти?

— Мы оба безработные. Не стоит ли нам уехать на север, в пустыню Мохаве? Может быть, там мы найдем сухое местечко?

— Весьма охотно. Но послушай, Потифар: это брачный договор или только предложение?

— Мне не нравится это “или-или”. Это только предложение провести отпуск вместе. Можешь взять с собой еще одного приличного человека.

— Нет.

— Тогда пакуйся.

— Сейчас. Но что я должна взять? Сегодня настал подходящий момент? Мы бежим, да?

Он посмотрел на нее, потом снова повернулся к окну.

— Не знаю, — медленно произнес он. — Этот дождь может лить без конца. Не бери с собой ничего, что тебе не понадобится, но не оставляй того, без чего ты не сможешь обойтись.

Пока Миди собиралась наверху, он забрал свои вещи у миссис Мегит.

Миди, в брюках, сошла вниз, неся две огромные сумки, а под мышкой — плюшевого медвежонка.

— Это Винни.

— Винни Пух?

— Нет, Винни Черчилль. Когда я чувствую себя не совсем хорошо, он осушает мои кровь, пот и слезы; тогда я начинаю чувствовать себя значительно лучше. Ты же сказал, что я должна взять с собой все, без чею не могу обойтись? — она озабоченно посмотрела на него.

— Верно, — он взял сумки. Миссис Мегит, кажется, удовлетворилась его объяснением, что Миди хочет посетить тетку (вымышленную) в Бейкерсфилде, прежде чем присмотреть себе новую работу. И все же он очень смутился, когда она обняла его, поцеловала и попросила позаботиться о “ее маленькой девочке”.

Бульвар Санта-Моника был перекрыт. Пока они двигались в потоке машин по Биверли-Хиллс, он включил приемник, раздались квакающие и щелкающие звуки, потом, наконец, стала слышна одна из местных станций:

— …нас Кремль, — сказал высокий, резкий голос. Итак, действительно, до захода солнца нужно покинуть город. — Вот наш нью-йоркский корреспондент, который в заключение хочет сказать лично вам, что в такое время, как это, каждый сам должен выбирать, где ему быть. А теперь сообщение о…

Брин выключил приемник и быстро взглянул на Миди.

— Не беспокойся, — сказал он. — Они говорят это уже целый год.

— Ты думаешь они блефуют?

— Не то. Я же сказал тебе: не беспокойся.

Но то, что он сам собрал с ее помощью, было похоже на отчаянную попытку взять все необходимое для выживания: все консервы в доме, все теплые вещи, спортивное ружье, из которого не стреляли больше двух лет, аптечку первой помощи и все, что было в медицинском шкафчике. Он просто бросил все мелкие вещи в картонную коробку, сунул в нее ящички и пальто и накрыл крышкой. Потом они еще раз поднялись по шаткой лестнице наверх, чтобы проверить, все ли взяли.

— Потти, а где твоя диаграмма?

— Скатана и убрана на заднее сидение. Кажется, теперь у нас есть все. Хотя, нет! Минутку! — он подошел к своему письменному столу и стал вынимать маленькие, тонкие журнальчики.

— Тут остались почти все мои подшивки “Западной астрономии” и “Сообщений о деятельности Общества Падающих Звезд”.

— Зачем они тебе?

— Зачем? Я собирал их почти целый год. Теперь у меня, может быть, будет время прочитать все это.

— Смотреть, как ты читаешь научные журналы… Не особенно приятное занятие во время отпуска.

— Тише. Ты взяла с собой Винни, а я беру эти журналы.

Она замолчала и помогла ему. Он долгим взглядом посмотрел на счетную машинку и решил, что в данное время она нужна ему, как елочная гирлянда. Он сможет обойтись и счетной линейкой. Когда машина выехала на улицу, Миди сказала:

— Потти, у тебя есть деньги?

— У меня? Есть.

— Я имею в виду не в банке, а здесь, у тебя, — она вытащила свой кошелек. — Мой банк здесь. Это немного, но нам они могут понадобиться.

Он улыбнулся и слегка похлопал по карману.

— Да, девочка! Мой банк всегда со мной — я еще в январе забрал все деньги.

— О! А я забрала все после того, как мы встретились.

— В самом деле? Ты действительно серьезно восприняла мои предсказания?

— Я всегда воспринимала тебя серьезно.

Минт-Каньон был кошмаром со скоростью пять километров в час и с обзором, ограниченным задними фонарями грузовика.

Когда они съехали на боковую улицу, чтобы выпить по чашечке кофе, подтвердилось то, что до сих пор было очевидным: выезд из каньона закрыт и движение к государственному шоссе номер шестьдесят шесть направлено по другому пути. Спустя бесконечное время они достигли ответвления на Викторвилль и поток транспорта стал меньше. Все было бы хорошо, но “дворник” с его стороны сломался и он вел машину только по указаниям Миди, которая незадолго перед Ланкастером вдруг спросила:

— Потти, у твоей машины есть обогреватель?

— Нет.

— Тогда остановимся. Я вижу свет возле дороги.

Это был мотель. Миди повела разговор сдержанно и вежливо, и сама сделала запись в гостевой книге. Они получили одну комнату. Миди со своим плюшевым мишкой отправилась в постель, лишь только поцеловав его и пожелав спокойной ночи. Снаружи повисли серые, мокрые сумерки.

Встали они далеко за полдень и решили остаться здесь еще на одну ночь, чтобы потом отправиться на север, в направлении Бейкерсфилда. Область высокого давления, вероятно, была на юге и вытесняла теплые влажные массы облаков, что нависли над Южной Калифорнией. Они хотели отправиться к этой области. Брин отремонтировал “дворники” и купил две новые покрышки, добавил к своему багажу предметы для разбивки лагеря, а для Миди купил тридцатидвухкалиберный дамский пистолет для повседневных нужд. Он чувствовал себя довольно глупо, отдавая его Миди.

— Зачем он мне?

— Ну, потому что у тебя с собой много денег.

— Тогда, мне кажется, я должна поручить тебе управляться с этой штукой.

— Но, Миди…

— Все равно. Большое спасибо, Потти.

Покончив с обедом, они начали собираться, а во второй половине дня, когда покупки были погружены в машину, началось землетрясение. Тринадцать сантиметров осадков в течение двадцати четырех часов — свыше трех миллионов тонн обрушились на западный разлом, который и так уже был нестабилен. Все вокруг потонуло в одном единственном, переворачивающем все внутри, громыхании почти на нижней границе слышимости.

Миди внезапно рухнула на землю, а Брин остался стоять, стараясь удержаться на ногах и шатаясь, как во время качки. Когда тридцать секунд спустя земля успокоилась, он помог ей встать.

— Все в порядке?

— Мои брюки промокли, — сказала Миди и добавила с досадой:

— Но, Потти, земля же в дождь никогда не трясется. Никогда!

— Она только что тряслась в дождь.

— Но…

— Она успокоилась, да? — он открыл дверцу машины, включил радио и с нетерпением стал ждать, когда оно прогреется. После этого он пробежался по всей шкале.

— Ни одного проклятого сообщения из Лос-Анджелеса! — Может быть, сотрясение повредило лампы?

— Прекрати! — он выключил кваканье и начал искать снова.

— …ваш передатчик в Риверсайде, Калифорния. Оставайтесь на приеме. В коротких сообщениях мы будем передавать сводку событий. В настоящее время размеры катастрофы еще неизвестны. Резервуар Рио-Колорадо разрушен. Как велик ущерб, как долго могут продлиться восстановительные работы, неизвестно. Как нам сообщили, резервуар Оуэнс-Валли не поврежден, но все жители Лос-Анджелеса и окрестностей должны немедленно запастись водой. Мой личный совет: выставьте все емкости для воды наружу, под дождь, он не будет продолжаться вечно. Если бы у нас было время, мы теперь передали бы “Кол Уотер”, но вместо этого процитируем всеобщие инструкции на случай катастрофы. Кавычки: Всегда кипятите воду. Оставайтесь дома и сохраняйте спокойствие. Держитесь подальше от дорог и государственных шоссе. Работайте вместе с полицией и оказывайте помощь там, где она необходима. Не звоните зря по телефону, а звоните только… Кровавое сообщение! По непроверенным данным из Лонг-Бич, стало известно, что берег в Вашингтоне и Сан-Педро оказался под водой на глубине одного метра шестидесяти сантиметров. Я повторяю, сообщение еще не подтверждено. Теперь обращение командующего, генерала из Марг-Филд: служебное — все военные обязаны немедленно сообщить…

Брин выключил радио.

— Залезай.

— Куда мы теперь поедем?

— На север.

— Мы еще не рассчитались за комнату и не должны…

— Залезай!

Он остановился в первой же деревне, достал двадцатилитровую канистру и бак от джипа, наполнил доверху бензином и поставил их в багажник, а сверху прикрыл дюжиной емкостей с моторным маслом. Потом они поехали дальше.

— Что мы теперь будем делать, Потифар?

— Я хочу отправиться на запад по дороге в долине.

— У тебя есть определенная цель?

— Я думаю, да. Мы посмотрим. Послушай сообщения по радио, а я не должен отвлекаться от дороги. Эта прорва бензина в багажнике нервирует меня.

Они проехали через селение мохаве по шоссе номер четыреста шестьдесят шесть в горы Техачапи. Прием на перевале был плох, но то, что Миди удалось поймать, подтверждало самые скверные предположения: хуже, чем землетрясение 1906 года, хуже, чем Сан-Франциско, Манагуа и Лонг-Бич вместе взятые.

Когда они поднялись в горы, погода чуть улучшилась. На небе появилось несколько звезд. Брин свернул с дороги налево и достиг шоссе номер девяносто девять южнее Гринфилда. Как он и опасался, шоссе было забито беженцами, и Брин был вынужден тянуться в общем потоке несколько километров, прежде чем смог свернуть около Гринфилда на запад, в направлении Тафта. Они остановились на западном краю деревни и поели в ночном ресторанчике для водителей грузовиков.

Они уже были готовы отправиться дальше, когда точно на юге “взошло солнце”. Розовый свет почти мгновенно взвился над горизонтом, заполнил небо и погас, а там, где он был, в небо вознеслась пурпурно-красная колонна дыма, поднимаясь все выше и выше — и расплылась грибовидным облаком.

Брин уставился на небо, потом на свои часы и резко сказал:

— Быстро в машину!

— Потти, это было… это было…

— Это было в Лос-Анджелесе. Теперь в машину!

Он долго гнал по прямой… Миди, казалось, была в шоке и не могла говорить. Когда их настиг ужасный грохот, Брин снова посмотрел на часы.

— Шесть минут и девятнадцать секунд. Приблизительно так.

— Потти… мы должны были взять с собой миссис Мегит!

— Откуда я мог знать? — сказал он сердито. — Если это застало ее, она ничего не почувствовала.

— Да, надеюсь.

— Теперь не думай больше об этом, а возьми карту и посмотри. Прижмись ко мне и будь внимательна. Я хочу обогнуть Тафт с севера, а потом отправиться дальше, к побережью.

— Да, Потифар.

— Попытайся послушать радио.

Она успокоилась и включила приемник. По радио ничего не было, ни одного передатчика в Риверсайде. На всех волнах был слышен только шорох, словно дождь, барабанящий в стекло. Когда они приблизились к Тафту, Брин на скорости стал спускаться вниз. Он велел Миди найти северный поворот на государственное шоссе, а потом свернул туда. Сразу же после поворота впереди возникла фигура и замахала руками. Брин резко нажал на тормоза. Человек подошел к машине слева и постучал в окно. Брин опустил стекло и уставился на дуло ружья.

— Выходите! — резко сказал чужак. — Мне нужна машина! — он протянул правую руку внутрь и нащупал ручку.

Миди просунула руку мимо Брина, направила свой маленький дамский пистолет прямо в лицо мужчине и спустила курок. Брин почувствовал жар, хотя самого выстрела почти не услышал. Мужчина удивленно посмотрел на нее. На верхней губе у него была маленькая чистая дырочка. Он медленно отвалился от машины.

— Поехали дальше! — сказала Миди высоким голосом. Брин снова начал дышать.

— Ты поступила правильно.

— Поехали дальше! Поехали же!

Они двинулись по государственному шоссе через национальный парк Лос-Падре, остановившись только один раз, чтобы наполнить бензобак из канистры. Потом свернули на лесную дорогу. Миди, которая обыскивала радиодиапазон, однажды поймала Сан-Франциско, но треск был слишком силен. Потом они услышали Солт-Лейк-Сити, хотя и тихо, но очень ясно…

— “…и так как наша система дальнего обнаружения не сообщила ни о каких чужих самолетах, можно предположить, что бомба, уничтожившая Канзас-Сити, была спрятана где-то в городе. Но это только одна из версий. Однако, нужно…” — они въехали в глубокую лощину и не могли больше слышать станцию.

Когда приемник снова заговорил, новый глубокий голос сказал:

— Это верховное командование. Мы передаем по замкнутой радиосети Соединенных Штатов. Слухи, что Лос-Анджелес пострадал от взрыва атомной бомбы, лишены всяких оснований. Это правда, что города Западного Побережья подверглись сильному землетрясению, но это и все. Правительственные службы и Красный Крест уже направили свои силы в потерпевшие города, чтобы развернуть спасательные работы и оказать помощь. Однако, повторяем снова: атомного нападения не было. Все граждане США должны сохранять спокойствие и оставаться в своих жилищах. Дикие слухи могут причинить стране такой же вред, как и вражеские бомбы. Держитесь подальше от дорог и государственных шоссе и ждите дальнейших…

Брин выключил радио.

— Кто-то снова решил, что правда существует только для высокопоставленных лиц, — горько произнес он. — Мы не слышали плохих сообщений.

— Потифар, — спросила Миди решительным тоном, — это все же была атомная бомба? Или нет?

— Была одна. Теперь мы даже не знаем, произошло ли это в Лос-Анджелесе или в Канзас-Сити — или же во всех больших городах страны. Все, что известно — они нам лгут.

— Может быть, я поймаю какую-нибудь другую станцию?

— Нет, черт побери! — он сосредоточился на управлении машиной: уж больно гадкой была дорога.

Когда начало светать, Миди спросила:

— Потти, ты вообще знаешь, куда мы едем, или только держишься подальше от городов?

— Да, я знаю, куда мы едем, если только не ошибаюсь. Нет, мы едем правильно. Ты видишь впереди гору с тремя жандармами наверху?

— Жандармами?

— Большими каменными колоннами. Они надежный ориентир. Через несколько мгновений появится частная дорога, которая ведет к охотничьему домику. Он принадлежит двум моим друзьям. Это, собственно, ранчо, но местность здесь ничего не стоит.

— И твои друзья согласятся на это?

Он пожал плечами.

— Если они сюда приедут, то я спрошу их. Если только они приедут. Мои друзья живут в Лос-Анджелесе, Миди.

— О! Да, ты, может быть, и прав.

“Частная дорога” и в лучшие времена годилась только для гужевых повозок, а уж теперь… Но они в конце концов перевалили возвышенность, с которой было видно почти до самого Тихого океана, и въехали в защищенную долину, где стоял домик.

— Все, девочка, вылезай. Конечная станция.

Миди вздохнула.

— Как думаешь, ты сможешь приготовить завтрак, пока я разгружаюсь? В сарае, конечно, есть дрова. Ты умеешь обращаться с дровяной печью?

— Конечно.

Двумя часами позже Брин стоял на возвышенности, курил сигарету и пристально смотрел вниз, на запад. Было ли на месте Сан-Франциско, грибовидное облако? Вероятно, это только игра воображения, подумал он, из-за огромного расстояния. Хорошо, что на юге наверняка ничего не было.

— Потти! — из хижины вышла Миди.

— Я здесь, наверху!

Она поднялась к нему, взяла его за руку и улыбнулась. Потом, взяв у него сигарету, глубоко затянулась и, выдохнув дым, сказала:

— Я знаю, что совершенно неправа, но здесь чувствую себя спокойнее, чем прежде.

— Да, я знаю.

— Ты видел консервы в кладовке? Мы сможем прожить здесь долгую и суровую зиму.

— Может быть, так и придется сделать.

— Да, я хотела бы, чтобы у нас была корова.

— А что бы ты делала здесь с коровой?

— Раньше, еще маленькой девочкой, я перед школой, каждое утро доила четырех коров. Кроме того, я могу колоть свиней.

— Я попытаюсь раздобыть одну.

— Если раздобудешь, я поселю ее в сарае, — она зевнула. — Я ужасно устала.

— Ничего страшного.

— Можно я лягу спать?

— Да… Миди!

— Что, Потти?

— Мы, возможно, на некоторое время останемся здесь. Ты же знаешь это, не так ли?

— Да, Потти.

“Официальное объявление: станции в зоне приема должны передавать это дважды! Приказ правительства номер девять — вновь введенные правила дорожного движения не выполняются! Патрулям приказано стрелять без предупреждения. Офицерам полевой жандармерии приказано за незаконное обладание бензином наказывать смертью. Постановления по чумному и лучевому карантину выполнять немедленно! Да здравствуют Соединенные Штаты! Хейли Дж. Нил, генерал-лейтенант, шеф государственной службы Безопасности. Всем станциям передать это дважды!

— Говорит Свободная Америка. Передайте это сообщение дальше! Сегодня исполняющим обязанности Верховного Судьи Роберт-сом на пост президента, согласно специальному закону, утвержден губернатор Брэдли. Президент назначил министром иностранных дел Хьюберта Хэмпфри, а министром обороны Эдварда Кеннеди. Вторым его актом было лишение звания перебежчика Нила и приказ о его аресте любым гражданином или служащим. Скоро мы передадим новые сообщения. Информацию о назначении президента переедайте дальше! Говорит станция Свободная Америка.

— Алло, СОС, СОС, СОС! Это В5 КМР в Фрипорте. Ку РР! Ку РР! Слышит ли кто меня? Кто-нибудь? Мы умираем как мухи! Что случилось? Это начинается лихорадкой и жгучей жаждой, но потом становится невозможно глотать. Нам нужна немедленная помощь! Алло, СОС75, СОС75, это В5. Конрад, Марта, Ричард. Мы вызываем Ку РР и СОС75.

— Это “Час Хозяек” с рекламой “Лебединого эликсира”, тоника, с которым можно ожидать Царства Богов. Вы слушаете радостное сообщение помазанного Викария Царства на Земле, но сначала предложение: посылайте ваши пожертвования под кодовым названием “Мессия” в Клинте, Техас. Только не почтой! Посылайте деньги с посыльными Царства или с пилигримами. А теперь хор хранительницы, славящей Глас Викария на Земле…

— Первыми признаками являются красные пятнышки подмышками. Они чешутся. Кладите заболевшего немедленно в постель и накрывайте чем-нибудь теплым. Потом основательно вымойтесь сами и наденьте гигиеническую маску; мы еще не знаем, каким образом это передается. Пожалуйста, передайте дальше!

— Больше никаких посадок на американском континенте. Советские десантники, которые устроили резню, вероятно, укрылись в горах Полоно. Стрелять без предупреждения! На сегодня все. Завтра после обеда мы снова выйдем в эфир. Это станция Свободная Америка.”

Кривая постепенно поднималась снова: для Брина в этом не было никаких сомнений. Может и не было необходимости оставаться на зиму в Сьерра-Мадре, но он считал, что лучше остаться. Брин отыскал этот домик, чтобы оставить радиоактивную полосу на западе, поэтому довольно глупо подхватить теперь одну из затухающих эпидемий или попасть на мушку нервному полисмену. Лучше провести еще пару месяцев в одиночестве.

К этому времени он переколол все дрова. “Глупо, — подумал он, глядя на мозоли, — сделать дело и не пожать его плодов.”

Брин пошел на возвышенность, чтобы дождаться там захода солнца и часок почитать. Тут стояла его машина. Он охотно включил бы радио, но пришлось подавить это желание, потому что две трети бензина уже были истрачены для зарядки аккумулятора, чтобы иметь ток для радио, а сейчас был декабрь. Для него много значило ежедневно слушать Радио Свободной Америки, а потом вертеть головой еще пару минут, чтобы посмотреть, что он кроме этого может сделать. Теперь же он мог включать его только два раза в неделю.

Уже три дня Свободная Америка не выходила в эфир; похоже, мешали солнечные пятна или магнитная буря. Слух об убийстве президента Брэдли не подтверждался, но и не опровергался.

И еще второе. Затерянная Атлантида во время периода землетрясений поднялась со дна моря. Азорские острова теперь стали, должно быть, маленьким континентом. Почти с уверенностью можно было сказать, что это было сообщение о конце мертвого сезона, но он хотел бы знать подробности.

Ощущая вину, Брин позволил своим ногам подвести его к машине. Хотя было неприлично слушать радио, если рядом не было Миди, он все-таки включил его, медленно повернул верньер и прошелся по всей шкале: ни одного писка, полная тишина. Ничего, только ужасно много щелчков и треска. Это показалось ему справедливым наказанием.

Поднявшись на возвышенность, он опустился на скамью и вздохнул. Его живот был набит дичью и блинчиками, а для полного счастья ему не хватало только табака. Краски вечерних облаков были расточительно прекрасны, а погода необычно мягкая для декабря. И то и другое, подумал он, происходит из-за вулканического пепла; может быть, сказываются и ядерные взрывы.

Удивительно, как быстро все разлетается на черепки, стоило чуть потрясти! И как все удивительно быстро восстанавливается снова, если только он правильно понял признаки. Третья Мировая Война была самой короткой войной в истории. Сорок городов были уничтожены, среди них Москва и другие русские города, так же, как и американские. А потом обе стороны внезапно оказались небоеспособными. Конечно, существенно и то, что обе стороны пускали свои межконтинентальные ракеты через ужасную арктическую область с ее жуткой погодой, и многие из них потерялись. Удивительно, что из всех транспортных самолетов с советскими десантниками вообще прорвался хоть один.

Он вытащил из кармана номер “Западной астрономии” за ноябрь. Где он остановился? Ах, да, “Некоторые замечания о стабильности звезд класса “С”, к которым относится и Солнце”, А. М. Динков-ский, институт Ленина; перевод профессора, доктора Хайнриха Лея.” Хороший человек, этот Динковский, выдающийся математик. Очень умное использование гармонической серии, строгая логика.

Он начал перелистывать журнал, но перестал, увидев чуть было не пропущенную сноску: “Эта статья была объявлена “Правдой” декадентски-реакционной сразу же после того, как появилась в Советском Союзе. Профессора Динковского с тех пор больше никто не видел. Предполагается, что он находится в одном из лагерей.”

Бедный парень. Теперь он, вероятно, уже погиб в атомных взрывах, как миллионы других русских. Брин подумал: действительно ли поймали всех русских десантников? Он сам убил нескольких. Если бы не выбил всех косуль в радиусе пятисот метров от хижины и не вернулся сразу же назад, тогда Миди пришлось бы плохо.

Он снова сел. Статья Динковского выходила из ряда вон. Конечно, гипотеза, что звезды типа “С”, к которым относится Солнце, потенциально нестабильны, не нова. Звезда типа “СО” могла взорваться и превратиться в белого карлика. Но до Динковского никто не называл условия, необходимые для такой катастрофы. Кроме того, почти не было математических средств, при помощи которых можно было бы установить нестабильность, описать ее происхождение и развитие.

Он поднял голову, чтобы глаза отдохнули от мелкого шрифта, и увидел, что солнце скрылось за одним из тонких низких облаков. Фильтрующий эффект облака был достаточно сильным и позволял смотреть прямо на Солнце незащищенными глазами. Вероятно, это вулканическая пыль в воздухе действовала, как закопченое стекло. Он посмотрел еще раз. Или у него перед глазами плыли черные пятна, или там, на Солнце, действительно было гигантское пятно. Он слышал, что их иногда можно видеть невооруженным глазом, хотя сам никогда не видел. Он пожалел, что здесь нет телескопа.

Брин заморгал. Да, оно было все еще здесь, вверху, справа. Невероятно огромное пятно. Теперь понятно, почему радио только трещало и щелкало.

Он снова вернулся к статье, чтобы успеть дочитать до темноты. Сначала он был полон чисто интеллектуальной радости от великолепной математической логики этого человека. Три процента нестабильности в постоянных Солнца, и оно превратится в сверхновую… Да, это было общеизвестно, но Динковский пошел дальше. При помощи новых математических методов, которые он назвал “большим охватом”, он обрисовал периоды в истории звезды, в которые это происходило. Он определил это как вторичный, третичный и четвертичный охват и указал время наибольшей вероятности. Великолепно! Динковский даже назвал данные внешней границы первичного, как это можно было ожидать от хорошего статистика. Когда же Брин вник в текст еще раз и просмотрел уравнения, его мнение о гениальности автора стало еще выше. Динковский говорил не о какой-нибудь звезде класса “СО”. В последней части он подразумевал само старое и доброе Солнце, личное Солнце Брина, этого парня там, наверху, с огромной веснушкой на лице!

Это была чертовски огромная веснушка! Это была дыра, в которую могла нырнуть такая гигантская планета, как Юпитер, даже не задев за ее края. Теперь он ясно видел это.

Каждый знает о времени, “когда звезды станут старыми и солнце остынет”. Но это всего лишь безличное представление, как например, собственная смерть, о неизбежности которой знает каждый и которая, вроде бы, маячит в неизмеримой дали. Брин начал задумываться над этим очень серьезно. Сколько времени пройдет с того мгновения, когда были замечены первые признаки нестабильности, до того, когда всесокрушающая огненная волна поглотит Землю? Без счетной машинки рассчитать подробности было нельзя, однако, в уравнениях, что были у него в руках, заключались великие выводы. Может быть, полчаса? Полчаса до великого взрыва, который разнесет Землю.

Он впал в тихую меланхолию. Никогда больше? Никогда снова? Колорадо прохладным утром… Бостонская почтовая улица с осенним дымом от дровяных печей в воздухе… Область Бакс в начале весны… Мокрые запахи рыбного базара в Фултоне… Этого никогда уже больше не будет. Завтрак в кафе “Утренний зов”. На холмах в Нью-Джерси не будет больше никакой дикой земляники, горячей и сладкой, как губы любимой. Никаких больше сумерек на Южном Озере с холодным бархатом легкой воздушной дымки и лязгом этой старой калоши — как там ее называли? — “Пароход Мэри Брэвстер”. Никакой больше Луны, даже Земля исчезнет. Звезды… на них некому будет смотреть.

Он снова посмотрел на цифры Динковского, и ему вдруг захотелось отыскать Миди. Он встал.

Она вышла ему навстречу.

— Хэлло, Потти! Очень опасно снова приходить сюда! Я уже готова отсюда смыться!

— Я могу тебе помочь.

— Занимайся своим делом, — она прикрыла глаза ладонью. — Какой закат! Наверное, снова проснулись вулканы.

— Садись… посмотрим.

Она села рядом и взяла его за руку.

— Ты видишь солнечное пятно? Его можно увидеть невооруженным глазом.

— Это солнечное пятно? — она уставилась вверх. — Оно выглядит так, словно кто-то откусил кусок Солнца.

Брин снова моргнул.

— Будь я проклят, если оно не становится больше!

Миди вздрогнула.

— Мне холодно. Обними меня.

Он прижал ее к себе одной рукой, а другой сжал ее руку. Это было великолепно.

Будет ли это благом для человеческой расы? Обезьяны, подумал он. Обезьяны с каплей поэзии в крови, которые устроили хаос на второразрядной планете возле третьеразрядного солнца.

Она прижалась к нему.

— Согрей меня.

— Скоро будет тепло. Я хочу сказать… что согрею тебя.

— Милый Потти, — она посмотрела на него. — Потти — это так смешно вместе с заходом солнца.

— Нет, любимая — вместе с Солнцем.

— Я боюсь.

— Я здесь, любимая.

Он посмотрел вниз, на журнал, тот был все еще открыт. Ему не надо было доказывать себе, что Динковский прав на двести процентов. Вместо этого он порывисто сжал руку Миди и с неожиданно нахлынувшей печалью понял — это конец.

Послесловие

Два рассказа в самом конце нашей книги могут вызвать недоумение искушенного читателя. “Да полно! — скажет он. — Разве это написал Хайнлайн?” И вправду, первый рассказ — романтический и волшебный — больше похож на новеллы Брэдбери или Янга, а второй могли бы написать Олдисс или Кларк.

Но все же это Хайнлайн, пусть и не тот, к какому мы привыкли. В несчетный раз подтверждает он, что Великому Мастеру равно доступны и “фэнтези” в легкой ностальгической дымке, и мрачное реалистическое вплоть до последних абзацев пророчество, своего рода “малый Апокалипсис”.

Непоседа-коммивояжер оказывается в средоточии чудес, симпатяга-статистик предсказывает небывалую катастрофу, и оба они могли бы быть нашими соседями, живи мы в Америке. Словом, вполне обычные люди… пока не присмотришься к ним. Но именно такие способны вынести любые удары судьбы, дожить до конца света и пережить его.

1

Гай (или Тит) Петроний Арбитр — римский литератор I в. н. э., автор “Сатирикона”, состоял в ближайшем окружении императора Нерона (здесь и далее примечания переводчика).

2

Роман был написан в 1956 году.

3

Имбирный эль (джинджер эль) — безалкогольный прохладительный напиток, по вкусу напоминающий “Байкал”.

4

31-й Президент США Франклин Д.Рузвельт умер в апреле 1945 года.

5

Четвертая поправка к Конституции США гласит: “Не следует нарушать право народа на то, чтобы личность, дом, бумаги и вещи каждого были ограждены от ничем не вызванных обысков и арестов, а приказы о произведении обысков должны быть выдаваемы только на основании правдоподобных мотивов в подкрепленных присягой или аффирмацией, и в них должно быть точно указано место, в котором следует произвести обыски, и должны быть указаны то лицо и те вещи, которые должны быть подвергнуты аресту”.

6

По-английски звучит “нау”, то есть вполне по-кошачьи.

7

Сейлзмен — служащий, непосредственно занимающийся с посетителями, “проталкивающий” товары или услуги.

8

Русская рулетка — окопная игра времен русско-японской и Первой мировой войн. В барабан револьвера закладывался один патрон, барабан несколько раз прокручивался, после чего игрок нажимал на спуск, нацелив ствол себе в голову.

9

Звучит: Уэлл.

10

Дэниэл Бун (1734–1820) — один из первых американских поселенцев в Кентукки, один из инициаторов захвата индейских земель. Стал персонажем фольклора. В широком смысле — фронтирер; человек, который “на ты” с дикой природой, сам себе хозяин.

11

Автор наверное, имеет в виду древнеегипетскую богиню радости и веселья Баст, чьим священным животным была кошка.

Бубастис — город, центр культа богини Баст.

12

Освободительный Манифест — манифест Линкольна об освобождении рабов.

13

Рикки-Тикки-Тави — мангуста, персонаж сказки Редьярда Киплинга.

14

Рип ван Винкль — персонаж новеллы Вашингтона Ирвинга, двадцать лет проспавший на поляне эльфов.

15

По-английски так звучит слово “нет”.

16

Юма, Лас-Вегас, Рино — города, где процедуры бракосочетания и развода максимально облегчены.

17

Годива — жена Леофрика, графа Мерси лорда Ковентри, чтобы добиться от мужа отмены налогов, разорявших горожан Коцентри, она, по легенде, согласилась нагая проехать верхом через весь город Сюжет использовался в произведениях Майкла Дрейтона, Джеймса Ли Ханта, Альфреда Теннисона.

18

Согласно библейскому преданию, на лоб Каина, убившего своего брата Авеля, был наложен Господом знак (т. н. каинова печать), изобличавший его грех.

19

Игрок, подающий мяч в бейсболе.

20

То есть совершеннолетний.

21

Попкорн — воздушная кукуруза. В современных зарубежных кинотеатрах стоят автоматы, готовящие и продающие попкорн.

22

Солон — великий политический деятель древних Афин.

23

Геминиды — метеорный поток, исходящий (для земного наблюдателя) из области созвездия Близнецов.

24

Имеется в виду — содержательницы домов терпимости.

25

Словарь (весьма старый) дает следующие толкования:

1. петля, узел, загиб, изгиб, перегиб;

2. судорога;

3. странность, причуда;

4. приступ удушья.

26

Питтсбург — крупнейший и древнейший металлургический центр США.

27

Здесь следует заметить, что в английском языке для обозначения понятия “бродяга” существует никак не менее сотни слов.

28

Арабская ременная плеть.

29

Слова, различные по значению, но одинаковые в написании, например (в русском языке) “коса”.

30

Симптом, при котором незнакомые предметы кажутся знакомыми, а новые ситуации — уже бывшими.

31

Местность в Шотландии, с древних времен знаменитая рудными разработками.

32

Крупная транснациональная компания, производящая вычислительные машины и средства оргтехники.

33

Жаргонное название металлической долларовой монеты.

34

Автор, должно быть, намекает на Леонардо да Винчи.

35

Кетсалькоатл, или Великий Белый Бог — одно из божеств древних майя.

36

Дайм — монета в 10 центов.

37

Комплекс наук, ставящий целью предотвращение старости и продление жизни.

38

Шекспир, “Тит Андроник”.

39

Амброз Бирс — американский писатель 19 века, много работал в жанре “фэнтези”, многократно переводился на русский язык.

40

Плимутский Камень (Плимут-Рок) — место высадки первых европейских колонистов в Северной Америке.

41

На русском языке опубликован журналом “Искатель” в 1965 г. (№ 4, 5).

42

Манхэттенский проект — работы по созданию первых атомных бомб в США.

43

Джипси — цыган (англ.).

44

Популярная звезда стриптиза.

45

Буквально: авария, поломка (англ.).

46

Скэб — здесь: штрейкбрехер, шпион предпринимателя.

47

Родтаун — букв, город-дорога.

48

Кто охранит самих сторожей (лат.).

49

Тини (англ.) — тонкий, худой.

50

Нюрнбергская дева — средневековое орудие пытки, футляр в форме человеческого тела, с шипами внутри.

51

Пушер (англ. сленг) — мелкий торговец наркотиками.

52

“Кейси Джонс” — американская народная песня.

53

Агорафобия — боязнь открытого пространства; клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства.

54

Питер Пэн — герой одноименной пьесы Дж. Барри о мальчике, который не становился взрослым.

55

Способных жить в бескислородной среде.

56

Синяя Книга — здесь: путеводитель для автотуристов.

57

Слон — эмблема республиканской партии США.

58

Тейлор Барнум — знаменитый цирковой антрепренер XIX века.

59

Томас Альва Эдисон — изобретатель с мировым именем.

60

Имеется в виду поэма Льюиса Кэрролла “Охота на Змеря”.

61

Джумбо — знаменитый слон барнумовского цирка.

62

Некоторые из значений этого слова — худой, тощий.

63

“Все божьи дети имеют туфли” — парафраз названия известного духовного гимна и пьесы Ю.О’Нила “Все божьи дети имеют крылья”.

Content

Хайнлайн Роберт Дверь в лето

Роберт Хайнлайн Дверь в лето

Предисловие

ДВЕРЬ В ЛЕТО

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Средисловие

Рассказы

ЛИНИЯ ЖИЗНИ

ДА БУДЕТ СВЕТ

ДОРОГИ ДОЛЖНЫ КАТИТЬСЯ

ДАЛИЛА И КОСМИЧЕСКИЙ МОНТАЖНИК

КОСМИЧЕСКИЙ ИЗВОЗЧИК

САДИТЕСЬ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ

ЧЕРНЫЕ ЯМЫ ЛУНЫ

…А ЕЩЕ МЫ ВЫГУЛИВАЕМ СОБАК

НА ОЩУПЬ

НЕУДАЧНИК

СТРАННИК В ПОИСКАХ СЛОНОВ

ГОД НЕВЕЗЕНИЯ

Послесловие

1