Грегори Фьюнаро

СКУЛЬПТОР

Как всегда, посвящается моей жене и отцу, но также и деду, у которого во дворе стояла статуя Давида, как мне казалось, оживавшая по ночам.

У лучшего художника одна только эта мысль, заключенная в мраморной оболочке; лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне.

Микеланджело Буонаротти

ПРОЛОГ

— Стряхни с себя сон, сын Юпитера!

Томми Кэмпбелл, подобный молнии, стремительный нападающий «Бостон ребелс», открыл глаза, ожидая увидеть перед собой лицевую линию поля. Он слышал рев толпы, знакомые подбадривающие крики, доносящиеся с трибун. Его сердце быстро колотилось, отзываясь ритмичными толчками в мышцах ног. Да, Томми был уверен в том, что поймал мяч. Кончики пальцев и ладони ощущали знакомое электрическое покалывание.

Но крики болельщиков быстро затихли, зрение прояснилось, глаза разглядели сквозь молочно-белое марево яркий сияющий шар, и Томми Кэмпбелл сразу же понял, что это был сон. Да, он лежал, чувствуя спиной и ягодицами что-то холодное, твердое как сталь. У него кружилась голова, словно от наркотика, но в то же время все его тело бурлило энергией. Ему показалось, что он узнал зависший над ним источник света.

«Это из кино? Или из больницы? Когда меня оперировали?..»

— Вот и все, — произнес справа от него чей-то низкий голос. — Выйди из камня.

— Доктор, только не колено, — пробормотал Томми. У него во рту пересохло, и слова вырывались отрывистым хриплым шепотом. — Скажите, что сейчас это не колено…

Ответа не последовало. Вместо этого Томми почувствовал укол чем-то тупым, растянувший кожу на руке. Теперь его сердце билось как бешеное. Такого не было даже тогда, когда он поступил на первый курс колледжа в Бостоне или впервые вышел на замену в матче «Ребелс». Сейчас все воспринималось совсем по-другому. Томми казалось, что у него внутри бушует самая настоящая война. Какая-то сила старалась затащить парня обратно в сон, к тому победному тридцатисемиярдному проходу в матче против «Долфинс», другая отчаянно пыталась его разбудить, вернуть к действительности, к тому, кем он был сейчас.

— Где я? — прошептал Томми.

Свет над ним оформился в белый прямоугольник, подобный киноэкрану, парящему всего в нескольких футах перед лицом, с четко очерченными краями на фоне окружающего мрака. Да, теперь чувства быстро возвращались к нему, кровь резво пульсировала по венам, и с каждым ударом сердца потоком набегали воспоминания.

Томми пил пиво на крыльце, глядя на залив. В тот день он лишь ненадолго заглянул домой, чтобы отпраздновать победу. Ему хотелось побыть с родителями у них дома в Уотч-Хилле, штат Род-Айленд, перед главной игрой, прежде чем лететь в Тампу и готовиться к матчу за суперкубок против «Джайентс». Он был один. Да, Вики к тому времени уже уехала, а мама и папа легли спать. Было холодно, январская луна игриво плясала на ледяных водах бухты Фостер-Коув, тех самых, в которых знаменитый сын Род-Айленда в детстве плавал вместе со своим отцом.

— Папа, ты здесь? — прохрипел Томми.

Затем он вспомнил осу. Откуда она взялась в январе? Жужжание, острая боль укуса в шею, рядом с сонной артерией. Томми Кэмпбелл тотчас же вскочил, уверенный в том, что при своих шести футах шести дюймах прошибет головой низкий потолок крыльца. Но он не мог вспомнить, как опустился, упал на деревянный пол, хотя не забыл, как в прошлом сезоне в матче с «Тексанс» повалился вместе с мячом за пятиярдовую линию. Это печально знаменитое приземление снова и снова крутили по телевизору. В результате падения коленная чашечка была выбита, после чего он больше не смог подняться на ноги. Говоря словами одного осла из воскресного футбольного обозрения, данное событие стоило его команде чемпионского титула.

Но сейчас шел уже новый сезон, и крепкий двадцатишестилетний парень поправился быстро. После той травмы, случившейся меньше года назад и едва не поставившей крест на его карьере, Томми Кэмпбелл по прозвищу Суп поставил рекорд по числу результативных передач за один сезон. К черту проблемы в личной жизни, разрыв с невестой! Проклятье! За это во многом нужно благодарить Вики! Нет, любимец болельщиков, нападающий «Ребелс» выдержал испытание, метеором вернулся в большой футбол и практически в одиночку привел свою команду к главному матчу. Кстати, тот же самый осел из воскресного футбольного обозрения уже назвал его поединком за «кубок Супа».

Но сейчас что-то было не так. Томми чувствовал это грудью, пальцами рук и ног, которые разбухали, причем очень болезненно. Он попытался сориентироваться, отвести взгляд от светящегося белого прямоугольника, зависшего над ним, но его голова была зафиксирована неподвижно. Что-то стиснуло ему лоб, не позволяя двигаться из стороны в сторону. Томми непроизвольно попытался вытянуть руку, но тотчас же обнаружил, что его запястья также скованы. Он не видел грудь, бедра и щиколотки, но внезапно ощутил давление и во всех этих местах.

— Папа, ты здесь? — снова окликнул Томми. — Я свалился с крыльца и меня положили на растяжку?

Теперь его голос, пусть и наполненный дрожью, прозвучал отчетливо, чувства обострились до предела. Вдруг экран над ним мигнул и ожил.

Это было изображение скульптуры, серовато-белый мрамор на черном фоне. Фигура будто стояла, плавала в темноте всего в каких-то дюймах от лица Томми. Это была статуя обнаженного мужчины. Похоже на какое-то греческое божество, подумал он, но точно сказать не мог, так как не помнил, видел ли его когда-нибудь. Однако в то же время скульптура показалась ему чем-то знакомой. Причем Томми узнал не положение тела, неуклюжую позу стоящего божества, приветственно поднявшего в правой руке кубок. Конечно, не волосы — или это были гроздья винограда? — окружающие лицо бога, высекли искру в воспаленном сознании спортсмена. Нет, было что-то в самом лице, в теле…

Пока его рассудок лихорадочно пытался вспомнить, понять, статуя начала вращаться, словно стояла на поворотном столе. Томми увидел позади божества еще одну фигуру, доходящую тому лишь до пояса. Это действительно ребенок? Но что у него с ногами? Со ступнями? Малыш хитро улыбался, держа в руке гроздь винограда. Видимо, он скрывался за богом, чуть ли не поддерживая его.

«Точно! — подумал Томми. — Кажется, этот тип с кубком здорово перебрал и с трудом держится на ногах!»

Невероятно, но среди смятения, под звуки бешено колотящегося сердца промелькнули обрывочные воспоминания студенческих попоек в Бостонском колледже, шумных пирушек в Лас-Вегасе вместе с партнерами по команде, той модной вечеринки на Манхэттене, когда он познакомился с Вики…

«Папе она не понравилась с самого начала. Эти долбаные модели! Он был прав. Наверное, я ничего не соображал, когда сделал предложение этой…»

— Пора, — снова произнес голос. — Стряхни с себя сон, сын Юпитера!

Томми тщетно попытался повернуть голову, всмотреться в темноту краем глаза, но не увидел ничего, кроме странного образа, нависшего прямо над ним. Изображение на экране сменилось крупным планом головы статуи. Да, лицо бога с выпученными глазами и приоткрытым ртом окружали грозди и листья винограда.

— Кто ты такой? — воскликнул парень. — Что я здесь делаю?

Охваченный паникой, он начал судорожно вырываться, а изображение снова пришло в движение. Томми увидел, как камера медленно прошлась над грудью статуи, над раздутым животом и наконец остановилась над лишенным волос пахом, тем местом, где должен был быть член.

Да, у этого бога, кем бы он ни был, отсутствовал «краник». Между ног болталась лишь распухшая мошонка.

— Черт побери, в чем дело? — взвизгнул Томми.

К этому моменту он обливался потом, сердце гулко стучало у него в висках, путы впились в запястья подобно веревкам, на которых коптятся окорочка. Внезапно изображение исчезло, и Томми Кэмпбелл разглядел на экране себя, свое лицо, таким, каким он был сейчас, распростертым на столе, с привязанной головой. Но саму веревку Томми не увидел. Нет, его голову окружали гроздья винограда и листья, как и лицо того безымянного бога, которого ему только что представили.

— Это еще что такое, твою мать?..

Тут Томми застыл, в ужасе глядя на то, как по экрану медленно проплывает изображение его тела. Камера находилась где-то над ним, позади экрана, чуть правее того места, откуда доносился голос, но Кэмпбелл не видел ни ее, ни оператора, только свое мускулистое тело на экране. Его охватила неистовая дрожь, ему показалось, что он чувствовал, как под глазными яблоками судорожно бьется головной мозг. В неистовом порыве разлившегося адреналина Томми забился в путах, отчаянно пытаясь освободиться. Тело на экране извивалось и дергалось точно так же, как и он сам. Однако каким бы физически сильным ни был Кэмпбелл, надежды порвать путы у него было не больше, чем вырваться из мраморной глыбы. Что самое страшное, Томми не мог оторвать взгляд от себя. Молодой парень, охваченный паникой, смотрел, как камера проплывает над его загорелой, лишенной растительности грудью — вот где ремень! — медленно смещаясь к животу.

Только тут Томми Кэмпбелл наконец понял.

— Этого не может быть, — жалобно простонал он.

Неумолимый оглушительный барабан войны, беспощадный вестник того, что надвигалось со стороны горизонта, гремел у него в груди. Томми предстояло кое-что увидеть.

— Все это мне снится!

— Нет, мой Вакх, — произнес в темноте невидимый голос. — Ты наконец проснулся.

Охваченный безотчетным ужасом, Томми Кэмпбелл забился в судорожных конвульсиях, и его молодое сердце остановилось навсегда.

ЭКСПОНАТ ПЕРВЫЙ

«ВАКХ»

Глава 1

Доктор Кэтрин Хильдебрант в бешенстве вышвырнула отобранный у студента сотовый телефон в окно и проводила взглядом, как он разлетелся вдребезги, упав на асфальтовую дорожку, пересекавшую лужайку.

— Еще раз у меня на занятиях зазвонит сотовый телефон — виновного выведут из класса и расстреляют!

Тут Кэти остановилась.

«У меня под окном нет лужайки, как и окон в моем классе», — вдруг дошло до нее.

Телефон продолжал настойчиво трезвонить — Бетховен, «К Элизе».

— Мисс Хильдебрант!

Кэти повернулась к своим студентам, пришедшим на занятие по искусствоведению, но они за спиной преподавательницы успели превратиться в ее одноклассников из третьего класса школы в Иден-Парке. Учительница миссис Миллер нетерпеливо смотрела на нее, ожидая, когда она начнет отвечать. Гнев Кэти тотчас же сменился паническим ужасом. Одноклассники перешептывались, насмешливо хихикая. Кэти ощутила, как грудь ей стискивает страх. В классе становилось все светлее и светлее. Она недоуменно таращилась на белый комок, который держала в руках.

«Что это такое? Что я сегодня принесла на урок?»

Среди смеха и улюлюканий одноклассников белый комок внезапно превратился в стиснутую в кулаке простыню. Класс растворился в залитой утренним солнцем спальне Кэти, а на ночном столике у кровати настойчиво исполнял «К Элизе» ее собственный сотовый телефон.

Она раскрыла его и промямлила:

— Алло.

— Хильди?.. — Это была ее босс, доктор Джанет Поулк, заведующая кафедрой искусствоведения и истории архитектуры Браунского университета, единственный человек в Провиденсе, который осмеливался называть так вот запросто Кэтрин Хильдебрант прямо в глаза.

— Привет, Джан, — зевнула Кэти. — Господи, который час?

— Почти одиннадцать.

— Боже, не надо мне было вчера столько пить. Вечером загулялась допоздна, отмечая…

— Хильди, извини за то, что беспокою тебя в воскресенье, но этот тип из ФБР уже связался с тобой?

— Кто?

— Кажется, он сказал, что его фамилия Маркхэм, а может быть, Пекхэм. Точно не помню. Он был очень этим расстроен.

— О чем это ты?

— Этот Маркхэм или Пекхэм ушел от нас меньше пяти минут назад. Он застал нас с Дэном пропалывающими клумбы за домом и сказал, что собирает сведения в связи с исчезновением того футболиста.

— Томми Кэмпбелла? — спросила Кэти, усаживаясь в кровати.

Хотя Кэти Хильдебрант и считала себя женщиной привлекательной, она не могла отрицать то, что всю свою жизнь была синим чулком. Спорт ее нисколько не интересовал, она предпочитала прослушать лекцию о творчестве Донателло,[1] чем торчать на матче университетской футбольной команды. Однако даже ее покорил любимый сын Род-Айленда, неотразимый, светловолосый, голубоглазый, молниеносный нападающий, перехватить которого, похоже, не удавалось ни одному защитнику Национальной футбольной лиги. В прошлом сезоне Кэти все чаще и чаще ловила себя на том, о чем раньше даже подумать не могла. Она по воскресеньям сидела у телевизора, смотря футбол.

— Да, его самого, — подтвердила Джанет. — Томми Кэмпбелла, который бесследно исчез еще в январе.

— С какой стати ФБР вздумало обратиться к тебе?

— На самом деле этот человек хотел встретиться с тобой, Хильди. Он сказал, что ему нужно поговорить с экспертом по искусству Возрождения, итальянского, если быть точным.

— Так, дай-ка предположить. Кэмпбелла обнаружили на каком-нибудь курорте с краденым Боттичелли?[2]

С тех самых пор как Томми Кэмпбелл бесследно исчез почти четыре месяца назад, а «Бостон ребелс» в начале февраля вчистую проиграл суперкубок «Нью-Йорк джайентс», версий о случившемся выдвигалось столько же, сколько болельщиков было у «Ребелс». Молодой нападающий утонул в водах бухты Фостер-Коув, его похитил тренер команды-соперника, он сам решил найти успокоение в анонимности в духе Элвиса Пресли. Сама Кэти больше была склонна верить в последнее. Она видела что-то от себя в том скромном, мягком маменькином сынке, который, по утверждению бульварной прессы, по-прежнему при первой возможности навещал своих родителей. Это стремление не к славе и богатству, а к возможности жить вместе с теми, кого любишь, вдали от назойливых глаз, занимаясь тем, что делает тебя счастливым.

— Сотрудник ФБР больше ничего не объяснил, — вздохнула Джанет. — Когда я сказала, что мало в этом смыслю, а по части итальянского искусства равных тебе у нас нет, он заявил, будто ему это уже известно, и спросил, где тебя найти. Агент побывал в университете и у тебя дома, но никого там не застал. Тут до меня дошло, что он имел в виду твое прежнее жилье.

«Значит, Стив провел ночь у этой шлюхи, — подумала Кэти. — До сих пор не может решиться трахнуть ее в нашей супружеской постели. Долбаный актеришко. Тщедушный рохля, мать его».

Кэти обвела взглядом спальню своего нового жилища. Таковым оно оказалось для нее. На самом деле дом был построен в начале XX века. Его архитектура, естественный сплав викторианской изысканности и современной практичности, была характерна для многих трехэтажных особняков, выстроившихся вдоль Верхнего Ист-Сайда Провиденса. Кэти жила на первом этаже. Она переехала сюда в тот самый день, когда впервые стало известно об исчезновении Томми Кэмпбелла, меньше чем через неделю после того, как обнаружила переписку по электронной почте и Стив сознался в том, что у него есть связь на стороне. Но и сейчас, три месяца спустя, коробками с ее пожитками была заставлена вся непомерно дорогая трехкомнатная квартира. Кэти потребовалось срочно и полностью порвать со Стивеном Роджерсом, и ей повезло, что она быстро нашла свободную квартиру на Ист-Джордж-стрит. Ее семейная жизнь отправилась в сточную канаву, потому что муж, преподаватель факультета театрального искусства, не смог удержать свой член за ширинкой и вцепился в единственную хотя бы наполовину привлекательную ученицу, обратившую на него внимание почти за десять лет супружеской жизни. Это оказалось самым сложным. Кэтрин Хильдебрант понимала, что даже в свои тридцать восемь она умнее и симпатичнее любовницы своего мужа, однако у маленькой сучки было то единственное, чего недоставало доктору Хильди: молодость.

— Хильди, ты меня слушаешь?

— Извини, Джан. Ты сказала этому типу из ФБР, где я теперь живу?

— Да. Точный адрес я не вспомнила, но назвала ему номер твоего сотового телефона. Извини, Хильди, но я просто не знала, как быть. Ты на меня не злишься, а?

— Конечно нет. Дай я приму душ, а после того как этот тип объявится, перезвоню тебе. Спасибо за то, что предупредила, Джан. Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, — сказала Джанет.

Закрыв телефон, Кэти улыбнулась. Она действительно любила Джанет Поулк, считала своей матерью с тех самых пор, как работала под ее началом еще в Гарвардском университете. Именно Джанет, переметнувшись в Браунский университет, всего через несколько дней переманила следом за собой Кэти. Она, плохо это или хорошо, познакомила ее со Стивеном Роджерсом. Именно Джанет постоянно следила за тем, как идут у нее дела на работе, и, самое главное, эта женщина была рядом с Кэти, когда пять с половиной лет назад умерла ее мать.

— Не знаю, малыш, что бы я без тебя делала, — прошептала Кэти, обращаясь к коробкам, торчавшим в углу.

С этими словами она босиком пошлепала в душ.

Глава 2

Забрав свои мокрые черные как смоль волосы в хвостик, Кэти Хильдебрант с отвращением посмотрела в зеркало. Ее кожа напоминала сырое тесто, а карие глаза, обычно яркие, казались заплывшими. Складки в уголках, наполовину азиатские, наполовину немецкие, углубились и стали более выраженными.

«Все дело в вине? — мелькнула у нее мысль. — Или я просто старею?»

Кэти не помнила свой сон о третьем классе и строгой учительнице, но ее не покидал гложущий стыд по поводу того, что она стала всеобщим посмешищем. Затем Кэти вспомнила Стива, их первое свидание и его глупую шутку: «Так ты наполовину кореянка? А я просто подумал, что от общения со мной тебя клонит в сон!»

«Да, уже тогда мне нужно было попросить принести счет. Огромное спасибо, Джанет».

Раздался звонок в дверь, напугавший ее, она непроизвольно схватила сотовый телефон, лежавший на раковине, и пробормотала:

— Фу ты, черт.

Надев очки в черной оправе, она натянула спортивные брюки, не по размеру большую футболку с эмблемой Гарвардского университета и направилась к входной двери.

— Чем могу вам помочь? — спросила Кэти, глядя в глазок.

Мужчина, стоявший на крыльце, казалось, сошел со страниц каталога спортивной одежды: брюки защитного цвета, ветровка, под ней легкая водолазка. Кэти нашла это очень милым после напыщенных щеголей Ист-Сайда. На вид ему было лет под сорок, довольно привлекательный, с коротко остриженными каштановыми волосами и квадратным подбородком. Он сознательно отступил на шаг от двери, давая возможность рассмотреть себя в глазок. Когда мужчина сунул руку во внутренний карман ветровки, Кэти сообразила, что этот тип из ФБР — Маркхэм, Пекхэм или как его там — решил наведаться к ней в гости без предварительного звонка.

— Я специальный агент ФБР Сэм Маркхэм, — представился мужчина, поднося к глазку свое удостоверение.

«Значит, все-таки действительно Маркхэм, — подумала Кэти. — Тебе еще рано на пенсию, старушка Джанет».

— Я из отдела психологического анализа. Доктор Хильдебрант, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Отдел психологического анализа. Похоже, это серьезно.

Кэти видела «Молчание ягнят» шесть раз. Она регулярно смотрела полицейские телесериалы и знала, что отдел психологического анализа Федерального бюро расследований занимается убийствами, в первую очередь серийными.

Хильди открыла дверь и сказала:

— Извините. Джанет говорила, что вы мне позвоните.

— Доктор Поулк дала номер вашего телефона, мэм. Но мы уже установили ваш новый адрес, и надобность звонить отпала. Бюро предпочитает решать подобные вопросы при личной встрече. — Агент едва заметно улыбнулся.

— Понимаю, — смутилась Кэти. — Пожалуйста, проходите.

Закрыв за Маркхэмом входную дверь, Кэти задержалась в крохотной прихожей. Она узнала его одеколон: «Нотика». Флакон этой прелести Хильди прошлой осенью подарила своему мужу, после того как обратила внимание на аромат, исходящий от одного из своих студентов, и узнала название. Она буквально умоляла Стива пользоваться «Нотикой», но этот самовлюбленный мерзавец даже не распечатал коробку.

— Вы должны меня простить, — сказала Кэти. — Я до сих пор не обзавелась мебелью и не закончила распаковывать вещи. Предлагаю пройти на кухню, если, конечно, вы не желаете сидеть в гостиной на коробках.

— Кухня устроит, мэм.

Кэти провела специального агента Маркхэма по узкому коридору в глубь квартиры. Он сел за стол.

— Вчера я допоздна разбирала курсовые работы. Кофе еще не готов, но это займет не больше пары минут.

— Благодарю вас, доктор Хильдебрант, но я не пью кофе.

— Тогда, быть может, апельсинового сока? Или минеральной воды?

— Не утруждайтесь, мэм. Я не собираюсь вас долго задерживать.

Кэти обнаружила в его голосе тень акцента Новой Англии — обезоруживающая мелочь, после которой она сразу же прониклась к нему симпатией.

— Что ж, чем я могу вам помочь, специальный агент Маркхэм? — спросила Хильди, усаживаясь напротив.

— Полагаю, доктор Поулк уже объяснила, почему я вас искал?

— Да. Что-то связанное с итальянским Возрождением и исчезновением Томми Кэмпбелла?

— Совершенно верно, мэм. — Маркхэм достал из кармана маленькую пачку моментальных фотографий. — То, что я собираюсь вам показать, представляет собой конфиденциальную информацию, хотя, возможно, долго такое не продлится. Первой на место прибыла полиция округа Уэстерли, сегодня рано утром, до того как известили власти штата и наше управление в Бостоне. Несмотря на то что Кэмпбелл исчез в Уотч-Хилле, учитывая его известность, мы занимались этим расследованием с самого начала. Пока что нам удавалось не поднимать лишнего шума, но когда в дело вмешивается местная полиция, всегда повышается вероятность того, что средства массовой информации проведают какие-то подробности еще до того, как мы успеем этому помешать. Скорее всего, уже сегодня к вечеру все случившееся получит широкую огласку, но вы можете дать слово, что до тех пор будете молчать обо всем том, что я вам сейчас покажу? Не станете обсуждать это ни с кем, в том числе со своим боссом доктором Поулк?

— Да, обещаю.

Агент Маркхэм выбрал из пачки один снимок и положил его на стол.

— Вы узнаёте то, что изображено на фотографии?

— Конечно, — не задумываясь, ответила Кэти. — Это «Вакх» Микеланджело.

— Вы уверены? Пожалуйста, доктор Хильдебрант, присмотритесь внимательнее.

Кэти повиновалась, хотя на самом деле ей не нужно было глядеть на фотографию дважды. Скульптура была снята общим планом, с некоторого расстояния и сбоку, но доктор Кэтрин Хильдебрант, пожалуй ведущий американский эксперт по творчеству Микеланджело, могла бы описать все детали «Вакха» с закрытыми глазами. Сейчас она снова увидела противоречивую, но прекрасную скульптуру римского бога виноделия — пьяного, с трудом держащегося на ногах, казалось готового вот-вот, шатаясь, сойти с основания. Все было на месте: и чаша с вином в поднятой правой руке, и тигровая шкура, и грозди. Кэти разглядела за спиной Вакха сатира с козлиными ногами, с улыбкой лакомящегося кистью винограда, выскользнувшей из левой руки бога. Этого Вакха работы Микеланджело Кэти знала так же хорошо, как собственное тело. Она читала в университете отдельную лекцию, посвященную этой скульптуре, работая в Гарварде над диссертацией о творчестве Микеланджело, специально ездила в Италию. Да, если специальный агент Маркхэм хотел узнать о добром старом парне Вакхе, он определенно обратился по адресу, ибо доктор Кэтрин Хильдебрант написала монографию на эту тему!

— Однако я сразу могу уточнить, что речь идет о копии, — наконец сказала Кэти. — Этот фон, кусты позади статуи, — фотография была сделана на улице. Оригинал в настоящее время обитает в Национальном музее Барджелло во Флоренции. Однако копия просто бесподобная, это я вам точно говорю, вплоть до окраски мрамора. Но я не понимаю, какое отношение это может иметь к исчезновению Томми Кэмпбелла.

Помолчав немного, специальный агент Маркхэм положил на стол следующую фотографию. На ней крупным планом была снята голова статуи — венок из виноградных кистей, широко раскрытый рот, выпученные глаз. Теперь, в отличие от первого снимка, Кэти сразу же заметила: на этой фотографии что-то не так.

Тут до нее вдруг дошло. Она словно ощутила удар в солнечное сплетение.

— Господи, — прошептала Хильди. — Это же он! Томми Кэмпбелл!

— Да. Сегодня утром его обнаружили в Уотч-Хилле, в саду исполнительного директора одной инвестиционной компании, меньше чем в полумиле от дома его родителей. Труп уже опознан. Похоже, тот, кто убил Кэмпбелла, каким-то образом сохранил тело и расположил его в позе статуи, добившись даже нужного цвета, как вы верно заметили.

Захлестнутая волной шока, Кэти почувствовала, что слова застряли у нее в горле, но она понимала, что ей нужно их выдавить.

— Кто? Я хочу сказать, кто мог пойти на такое?

— А вот это, надеюсь, вы и поможете нам установить, доктор Хильдебрант. Сейчас там работает бригада криминалистов, проводит предварительный осмотр, но нам нужно, чтобы вы изучили место преступления до того, как мы заберем трупы.

— Трупы? Вы имеете в виду сатира? Значит, это тоже настоящий человек?

— Да, мальчик, — слабым голосом подтвердил Маркхэм. — Точнее, верхняя половина. Низ, судя по всему, — задняя часть козлиной туши.

— Боже милосердный, — простонала Кэти и, несмотря на легкий приступ тошноты, подступивший к горлу, и слезы, застилавшие глаза, спросила: — Кто это?

— Пока что точно сказать нельзя. Как раз в настоящий момент наш сотрудник изучает список пропавших без вести. Возможно, пройдет еще какое-то время, прежде чем мы сможем установить личность. Понимаете, в отличие от Кэмпбелла черты ребенка были существенно изменены, подправлены, чтобы точно воспроизвести выражение лица сатира Микеланджело.

Кэти почувствовала внутри пустоту. Ее охватило оцепенение.

— Вы не хотите переодеться? — предложил Маркхэм. — Для апреля погода холодная, а у воды еще хуже.

— Но почему я? — внезапно спросила Кэти, которая находилась словно в тумане, собственный голос показался ей чужим. — Несомненно, у вас есть свои специалисты в данной области, те, кто узнал статую, определил, что это работа Микеланджело. Хочу спросить, что такого я смогу сказать, чего вы не найдете в Интернете, черт побери?

Не говоря ни слова, специальный агент Маркхэм положил на стол последнюю фотографию. Кэти в ужасе посмотрела на снятые крупным планом буквы, аккуратно высеченные на основании, на котором стояло мумифицированное тело Томми Кэмпбелла. Надпись гласила: «Посвящается доктору Хильдебрант».

Глава 3

Наружная оболочка бывшей конюшни по-прежнему оставалась кирпичной. Такой ее выстроило в восьмидесятых годах XIX века зажиточное семейство, сколотившее состояние на производстве текстиля, на тогдашней окраине Ист-Гринвича, штат Род-Айленд. Она находилась ярдах в тридцати позади главного дома. Попасть туда можно было по вымощенной каменными плитами тропинке, ведущей от черного крыльца, или по грунтовой дороге, которая ответвлялась от своей мощеной сестры и проходила через густую рощу в западной части поместья.

Сам дом представлял собой неуклюжее трехэтажное строение с разворотным кругом перед крыльцом, в центре которого стоял давно не работающий фонтан. Так называемая парадная дверь на самом деле находилась сбоку и смотрела на восток, на ровные ряды деревьев. Поэтому посетители, которые сейчас приходили крайне редко, поднимались по ступеням, ведущим в комнату, расположенную рядом с библиотекой, которая выходила окнами на разворотный круг.

Однако Скульптор практически всегда пользовался задней дверью, ибо у него постоянно были дела в старой конюшне. Лишь после этого он шел к своему отцу, в дом, где прошла вся его жизнь. Семья Скульптора жила здесь с 1975 года, переехала сюда почти сразу же после его рождения. К этому времени конюшня уже давно была переделана в гараж на две машины с комнатой наверху, где при предыдущем владельце дома жил сторож. В детстве Скульптор часами играл один в пустом жилище. Однако в основном он просто прятался там, когда родители ругались или мать, напившись, била его.

Она часто колотила маленького сына, когда отец уезжал по делам или отправлялся в клуб играть в гольф. Если мать считала, что мальчик вел себя отвратительно, то иногда наполняла ванну ледяной водой и держала его в ней, пока он не начинал захлебываться. Иногда она запирала Скульптора в ванной комнате, выливала на пол хлорку и заставляла ребенка дышать ядовитыми испарениями, однако в основном просто лупила — неизменно по затылку, чтобы синяки и ссадины не были видны под густыми волнистыми волосами. Мать стращала Скульптора, что если он хоть кому-нибудь пикнет, то она умрет, а отец наложит на себя руки. Ребенок долго ей верил. Он очень любил своих родителей и ради них был готов на все. В то время отец называл Скульптора Кристианом — он еще помнил имя сына. Но это было очень-очень давно. Теперь отец никогда не называл его так.

Сам Кристиан тоже практически никогда не называл себя по имени. Он думал о себе только как о Скульпторе, за исключением тех редких случаев, когда этого нельзя было избежать на людях. Иной раз ему приходилось расписываться за рецепты для отца или покупать лекарства через Интернет. Скульптор ненавидел Всемирную паутину, но уже давно смирился с ней как с инструментом, необходимым для дела. Пока Интернет оставался в пределах бывшей конюшни, он его терпел, ибо там обитали новые технологии, творилась вся работа.

Отец Скульптора не знал о работе сына в бывшей конюшне. Он теперь вообще почти ничего не знал и едва ли не все время проводил в спальне, на втором этаже, прямо над кухней, глядя на кормушки для птиц, которые его сын много лет назад развесил на одном из раскидистых дубов. Иногда Скульптор ставил отцу музыку на старом проигрывателе, в основном хриплые грампластинки с классическими произведениями, все то, что тот любил до несчастного случая. Еще Скульптор установил проигрыватель компакт-дисков в корпусе старенького радиоприемника, устроив так, чтобы тот воспроизводил архивные записи радиопостановок тридцатых и сороковых годов. Отца это безмерно обрадовало, и он часами с улыбкой слушал радио.

В основном, однако, старик просто сидел совершенно неподвижно в кресле-каталке перед окном. Он по-прежнему мог поворачивать голову и двигать правой рукой, но теперь почти не говорил, лишь изредка звал какого-то Альберта. Скульптор понятия не имел, кто это такой, но, покопавшись в фамильных архивах, обнаружил, что у его отца был старший брат по имени Альберт, покончивший с собой. Отец тогда еще был маленьким мальчиком.

В то время как Кэти Хильдебрант и специальный агент Маркхэм ехали по девяносто пятому шоссе, направляясь в Уотч-Хилл, расположенный в нескольких милях отсюда, Скульптор вытащил из вены на запястье отца иглу, подсоединенную к капельнице. Как правило, он кормил его с ложки овсяной кашей со специальными добавками, обеспечивающими полноценное питание, однако за много лет обнаружил, что после ночи барбитуратов капельница эффективнее стабилизировала состояние старика. Тот провел в отключке почти шестнадцать часов, получая внутривенно постоянную дозу легких болеутоляющих, пока сына не было дома. Сейчас ему требовалось лишь немного нежного внимания и заботы, чтобы прийти в себя.

— Вот и все, — сказал Скульптор, вытирая струйку слюны с подбородка старика.

Швырнув тряпку в белую пластмассовую корзину с надписью «белье», он одной рукой пересадил отца с кровати в кресло-каталку, затем включил на малую мощность увлажнитель воздуха, стоявший на столике у изголовья. Иногда у отца пересыхали ноздри и из носа шла кровь. По сути дела, в этой спальне имелось все необходимое для ухода за инвалидом: штабеля коробок с медицинскими препаратами, отдельная ванная со специальным сидячим душем, в углу маленький холодильник для лекарств, три капельницы, все с мешочками, наполненными разными растворами для тех или иных целей. Если бы не красные обои, панели из потемневшего дерева и величественная кровать под балдахином, помещение запросто можно было бы принять за больничную палату.

— Пришло время посмотреть на птичек, — сказал Скульптор, подкатывая кресло к большому окну.

Он небрежно положил на проигрыватель пластинку, сонату ре-минор Доменико Скарлатти, и по черной лестнице спустился на кухню, когда первые надрывные гитарные аккорды разлились по комнате. Там он сполоснул руки и приготовил себе богатый белками напиток, вместе с которым хлебнул горсть витаминов и пищевых добавок. Скульптор просто умирал от голода после ночной работы, но устоял перед соблазном съесть что-либо существенное и вышел на заднее крыльцо. Да, ему необходимо строго соблюдать диету, чтобы находиться в пике формы и быть готовым к тяжелой работе, которая ждет его впереди.

Даже тогда, когда его знали как Кристиана, Скульптор всегда поддерживал себя в хорошей форме. Вымахав к семнадцати годам до шести футов пяти дюймов, он до несчастного случая занимался футболом и лакроссом,[3] даже выступал за команду академии Филлипса. Однако после несчастного случая Скульптор сосредоточился только на том, чтобы строить свое тело, в чем он с самого начала видел необходимую составляющую ухода за отцом. А несчастный случай произошел по вине матери. Кристиан так и не узнал подробности. Когда это случилось, он был в школе-интернате. Но из того, что ему удалось выяснить, получалось, что произошло все в гольф-клубе. Адвокат отца кое-что рассказал Кристиану через неделю после похорон. Кстати, парню как раз исполнилось восемнадцать, и он стал официальным опекуном семейного состояния. Мать изменяла отцу с инструктором по теннису, совсем молодым, ненамного старше Кристиана. В клубе произошла сцена, завершившаяся мордобоем. Отец уложил теннисиста на землю и уволок жену за волосы. Они выезжали на девяносто пятое шоссе, и в них на полной скорости врезался тяжелый грузовик. Мать погибла на месте, но отец остался в живых — парализованный ниже пояса, с бесполезной левой рукой и абсолютно ничего не соображающий.

Кристиан собирался поступить в Браунский университет на исторический факультет, пойдя по стопам матери, но, доучившись последний год в академии Филлипса, предпочел медицинское училище, чтобы научиться самостоятельно ухаживать за отцом. Он подал иск на компанию, владевшую грузовиком. Водитель был пьян, когда врезался в машину родителей Кристиана, и суд постановил выплатить единовременную компенсацию за гибель матери и обеспечивать уход за инвалидом-отцом до его смерти. Это решение не принесло Кристиану особого утешения, поскольку деньги ему были не нужны. Нет, отец за свою жизнь заработал столько, что средств хватило бы на уход за десятью инвалидами. Сначала Кристиан отдал его в лечебницу, но, окончив медицинское училище, полностью взвалил груз ухода за инвалидом на себя.

К тому же он знал, что ему никогда не придется работать ради денег.

Нет, его труд будет служить другой цели. Она стала ему ясна лишь в последние несколько лет, когда он наконец начал полностью понимать, почему мать била его, изменяла отцу и, как следствие, превратила мужа в овощ, прикованный к инвалидному креслу. Да, собственная жизнь, личная трагедия была лишь симптомом большого, общего недуга. Теперь, когда он стал Скульптором и понял свою цель, человек, которого раньше звали Кристианом, тоже догадался, что болезнь можно исцелить. Он сумеет использовать свой опыт для помощи другим людям. Его жизнь на этой планете должна спасти человечество от духовного самоуничтожения. Скульптор пробудился от вечного сна. Теперь он позаботится о том, чтобы и все прочие тоже проснулись.

Спустившись с крыльца, Скульптор направился по тропинке, вымощенной каменными плитами, к бывшей конюшне. Он уже начал хихикать, ибо в восторге предвкушал то, что его ждет, хотя и ненавидел Интернет.

Да, Скульптор свято верил в то, что его замысел увенчается успехом.

Доктор Кэтрин Хильдебрант ему в этом поможет.

Глава 4

— Вам теперь лучше? — спросил специальный агент Маркхэм.

— Да, спасибо, — солгала Кэти.

Она сидела, уставившись в окно, не замечая бесконечной вереницы безликих домов, мелькающих за окнами машины. Вдруг до нее дошло, что, невзирая на утренние события, она подсознательно высматривает большого синего жука на крыше здания Управления борьбы с сельскохозяйственными вредителями Новой Англии. Кэти терпеть не могла этого огромного синего жука, нелепую, чудовищную скульптуру, судя по виду созданную четырехлетним ребенком, но всегда помимо воли смотрела на нее, искала взглядом, когда въезжала в Провиденс с юга.

— Спасибо за кофе, — помолчав, добавила она.

— Не стоит.

Сотрудник ФБР заказал кофе именно таким, каким его любила Кэти: большая чашка, обезжиренное молоко, две таблетки подсластителя. Перед этим он, не моргнув глазом, поставил свой огромный черный джип «шевроле» перед кафе «Старбакс», именно там, где, по сообщению навигационной системы GPS, оно и должно было находиться, в самой середине запруженной Тейер-стрит.

«Вот что значит работать с чудиками», — подумала Кэти и тотчас же устыдилась тому, что шутит в такой неподходящий момент.

— Доктор Хильдебрант, не возражаете, если мы зададим вам пару вопросов? — спросила сидевшая сзади сотрудница ФБР по фамилии Салливан, светловолосая женщина лет тридцати с небольшим, с точеными чертами лица, пробудившими в Кэти зависть.

Маркхэм объяснил, что Салливан из бостонского управления ФБР. Пока он разговаривал с Кэти, эта женщина ждала в машине.

— Валяйте, не стесняйтесь, — сказала Хильди.

Достав из кармана портативное цифровое записывающее устройство, агент Салливан поднесла его ко рту и проговорила:

— Говорит специальный агент Рейчел Салливан. Я еду в машине вместе с Маркхэмом и доктором Кэтрин Хильдебрант. Сегодня воскресенье, двадцать шестое апреля. Время двенадцать двадцать.

Салливан положила диктофон между Маркхэмом и Кэти. От красной лампочки, указывающей на то, что запись включена, Хильди стало не по себе.

— Доктор Хильдебрант, вы являетесь автором книги о Микеланджело под названием «Спящие в камне», правильно? — начала Салливан.

— Да.

— Это ваша единственная опубликованная работа?

— Нет, но только она целиком посвящена скульптурам Микеланджело, вышла за рамки академической монографии и достигла массового читателя.

— Значит, книга разошлась большим тиражом?

— Конечно, до бестселлеров, рейтинг которых составляет «Нью-Йорк таймс», ей далеко. Но по меркам литературы, такого рода тираж действительно можно считать неплохим.

— А какие у вас еще вышли книги?

— Вместе со своим бывшим коллегой из Гарвардского университета я написала предисловие к учебнику искусствоведения, а также время от времени публикую обязательные статьи в различных академических журналах.

— Понятно, — сказала Салливан.

Кэти совсем не понравился ее тон. В этой даме не было ни обаяния Маркхэма, ни его доверительной прямоты. Нет, специальный агент Рейчел Салливан говорила, как прокурор из второсортного криминального сериала, к которым в последнее время так пристрастилась Хильди, — еще одно бездумное развлечение, которое, как она была уверена еще совсем недавно, ее не заставишь смотреть и силой.

— Тем не менее «Спящие в камне», несомненно, является вашей самой главной работой, — продолжала Салливан. — Можно сказать, именно она вывела вас в свет.

— Образно говоря, да.

— Вы требуете от своих студентов обязательного ознакомления с ней?

— Только на одном семинаре на последнем курсе. Да.

Внезапно Кэти внутренне ощетинилась. Ей показалось, что Салливан пыталась заманить ее в ловушку. Она мрачно обвела взглядом салон и остановилась на спидометре. Маркхэм мчался со скоростью восемьдесят миль в час, но рулевое колесо держал так, словно медленно проезжал по пешеходной зоне.

— Когда эта книга вышла в свет?

— Около шести лет назад.

— До или после того, как вы перешли в Браунский университет?

— Незадолго до того.

— Как давно вы стали требовать от своих студентов ознакомления с ней?

— Следующей осенью будет пять лет.

— Мне хотелось бы ненадолго отвлечься, — подчеркнуто сменив тон, продолжила агент Салливан. — Не было ли у вас за этот период — точнее, вообще когда-либо — студента, который казался бы вам странным, говорил или, быть может, даже писал что-либо необычное, выходящее за рамки творческого проникновения в царство искусства… Рисунок, доклад или даже письмо по электронной почте, которое вызвало бы у вас внутреннее беспокойство?

У Кэти в голове закружился калейдоскоп лиц, безымянных, нечетких, расплывчатых. Доктор искусствоведения в ужасе поймала себя на том, что не может вспомнить даже то, как выглядят ее нынешние студенты.

— На ум никто не приходит, — наконец натянуто произнесла она. — Сожалею.

— Ну а в университете? На кафедре? Вам никто никогда не говорил о том, что чувствует угрозу, исходящую от какого-то студента?

— Ничего подобного не припоминаю.

— Вы когда-нибудь чувствовали угрозу, исходящую от ваших коллег в Брауне или Гарварде? Быть может, от человека, который был уволен и затаил обиду на вас?

— Нет, ничего такого не было.

— Ни один студент к вам не приставал? — спросил агент Маркхэм.

Несмотря на содержание вопроса, Кэти нашла в его внезапном подключении к беседе благодатную передышку от назойливых расспросов прокурорши, сидящей позади нее.

— Никто не переходил границу того, что можно назвать невинным заигрыванием? Не было ничего более агрессивного?

Кэти всегда отличалась некоторой робостью, но никогда не была глупой. До Стива она встречалась лишь с несколькими мужчинами и только однажды, в Гарварде, имела более или менее серьезные отношения, но от нее не укрывались волны, исходящие от некоторых студентов. Однако за те двенадцать лет, что Хильди проработала в Браунском университете, лишь у двоих из них хватило смелости пригласить ее на чашку кофе, и оба раза верная супруга Стивена Роджерса ответила вежливым отказом.

«Но с другой стороны, были записки».

— Да, — неуверенно начала Кэти. — Где-то лет пять с половиной тому назад. В начале первого семестра, вскоре после того, как умерла моя мать, я стала получать анонимные записки.

От нее не укрылось, что Маркхэм поймал в зеркале заднего вида взгляд своей напарницы.

— Любовные?.. — уточнила Салливан.

— Не совсем. Сначала это были небольшие цитаты, в одну или две строчки, которые я приняла за попытку поддержки после смерти матери. Затем мне прислали сонет.

— Сонет? — переспросил Маркхэм. — Вы хотите сказать, любовный? Шекспира?

— Нет, не Шекспира, а Микеланджело. — Увидев недоумение агента, Кэти пояснила: — Микеланджело был не только живописцем и скульптором, но и писал стихи, хотя довольно посредственные. Его перу принадлежат сотни стихотворений на очень разные темы. Однако самыми известными среди них являются сонеты, посвященные юноше, которого любил Микеланджело — Томмазо Кавальери. Сонет, который я получила, был написан для него приблизительно в тысяча пятьсот тридцать пятом году. Если не ошибаюсь, не прошло и пары лет со дня начала их дружбы. Микеланджело было под шестьдесят, а Кавальери не исполнилось и двадцати.

— Сколько всего записок вы получили? — спросила Салливан.

— Четыре. Один сонет и три небольшие цитаты, также из стихов Микеланджело. Я находила их где-то раз в две недели на протяжении полутора месяцев, в разное время, в конверте, просунутом под дверь моего кабинета, когда меня не было на месте. Затем записки вдруг перестали приходить. С тех пор я больше ничего не получала.

— Вы сказали, записки были анонимные. Вам удалось выяснить, кто их писал?

— Нет.

— А мысли какие-нибудь были?

— Почерк казался дамским. Поскольку сонеты Микеланджело, посвященные Кавальери, имели гомосексуальную природу, я предположила, что моим почитателем является женщина.

— Сонеты имели гомосексуальную природу? — удивился Маркхэм.

— Да. Уже установлено, что Микеланджело был гомосексуалистом. Единственный вопрос, обсуждающийся в настоящее время в академических кругах, касается исключительно именно такой ориентации.

— Понятно, — сказал Маркхэм. — Позвольте спросить, суть того сонета, который вы получили, тоже имела отношение к неразделенной любви?

— В каком-то смысле. Все говорит о том, что Кавальери отвечал Микеланджело взаимностью, но в то же время есть все основания считать, что им так и не удалось утолить свои чувства. Поэтому в сонете речь скорее идет о недостижимой духовной любви, а не о плотской страсти. Во времена Микеланджело о ней нельзя было даже говорить. Микеланджело и Кавальери оставались близкими друзьями, но эта связь доставляла великому скульптору огромные муки до самой его смерти.

— У вас сохранились эти записки? — спросил Маркхэм.

— Какое-то время я их берегла, — смущенно призналась Кэти. — Потом показала мужу, и он попросил меня их выбросить. Я так и сделала. Понимаю, поступила глупо. Мне не нужно было его слушать.

«Если бы ты не слушала его в тот вечер, когда он сделал тебе предложение!..»

— Вы, случайно, не помните название того стихотворения, которое вам прислал этот человек? Или там был номер, как у сонетов Шекспира?

— Кажется, исследователи творчества Микеланджело пронумеровали некоторые его стихи, но в отличие от сонетов Шекспира единого общепризнанного порядка тут нет. Возможно, я ошибаюсь, поскольку это не моя сфера, но точно могу сказать, что в записке ни номера, ни названия не было. Это я помню. Если хотите, могу пересказать общий смысл…

— Но если вам показать стихотворение и цитаты, вы их узнаете?

— Да.

Агент Маркхэм выключил диктофон и заявил:

— Салливан, свяжись с нашим техническим специалистом на месте преступления. Убедись в том, что у него есть компьютер, подключенный к сети, чтобы доктор Хильдебрант смогла провести поиски в Интернете. Узнай, нельзя ли раздобыть и книгу стихов Микеланджело.

— Слушаюсь, сэр.

— Мне также будут нужны списки студентов доктора Хильдебрант и ее коллег с факультета искусствоведения за последние десять лет. Черт побери, достаньте мне поименный перечень учащихся всех факультетов, в названии которых есть слова «история» и «искусство». Сегодня воскресенье, но пусть кто-нибудь займется этим немедленно, чтобы завтра утром мы были на месте, когда откроются архивы.

— Слушаюсь, сэр, — снова сказала Салливан, набирая номер на сотовом телефоне.

— Агент Маркхэм! — начала Кэти, чувствуя, что разговор о Микеланджело вернул ее на землю, помог ей стать собой. — Я отдаю себе отчет в том, что моя фамилия высечена на постаменте этой страшной вещи. Поэтому вы считаете, что я имею какое-то отношение к этому психопату. Но неужели вы действительно думаете, что тот, кто прислал мне эти записки, и есть убийца, расправившийся с Томми Кэмпбеллом и мальчиком? Вдруг это просто дело рук какого-то придурка, прочитавшего мою книгу? Я хочу спросить, неужели вы подозреваете, что преступником может быть один из моих студентов?

— Я ничего не знаю, — ответил Маркхэм. — Но Томмазо — итальянский вариант имени Томас. Хочу заметить, что это очень странное совпадение. Сначала вам подкинули стихотворение, посвященное юноше по имени Томми, затем посвятили статую молодого парня, которого звали так же.

Кэти внезапно стало страшно, но еще больше она устыдилась собственной глупости. У нее загорелись щеки при мысли о том, что она сама не сопоставила два имени, когда упомянула Кавальери.

Но самым неприятным оказалось то, что специальный агент Маркхэм это сделал.

Глава 5

Стены комнаты на втором этаже бывшей конюшни были обшиты изнутри звукоизолирующим пенопластом от пола до низкого потолка. Окна заделали уже давно, и даже когда зажигались все лампы дневного света, благодаря черной поверхности пенопласта помещение обволакивала гнетущая темнота, которой, казалось, не было конца и края. В ходе работ по переоборудованию конюшни Скульптор сознательно обнажил балки перекрытия, чтобы хоть как-то увеличить высоту потолка. Они тоже были выкрашены в черный цвет. В дальней части жилой комнаты, там, где прежде находилась лебедка для подъема экипажей, Скульптор установил автоматический лифт. Это позволило перемещать вверх и вниз старый прозекторский стол через люк в полу в духе Франкенштейна. Иногда, находясь в легкомысленном настроении, Скульптор и сам катался на этой штуковине с этажа на этаж.

В противоположном конце комнаты, там, где была дверь, в одном углу располагалась необходимая техника. На Г-образном столе стояли два компьютера, три монитора с плоским экраном, принтер, телевизор с жидкокристаллическим экраном, цифровые фотоаппарат и видеокамера, а также прочие навороченные приспособления, которые время от времени требовались Скульптору для работы. В другом углу он хранил кое-какое медицинское оборудование, совсем не такое, как то, что было в отцовской спальне, предназначенное совершенно для другой цели.

Скульптор включил монитор, на который выводилось изображение с камеры видеонаблюдения, установленной в комнате отца. Тот оставался в прежнем положении: сидел у окна и смотрел на птиц. Скульптор включил микрофон, и помещение тотчас же наполнилось приятной мелодией Скарлатти.

Загрузив оба компьютера, Скульптор нажал кнопку на пульте дистанционного управления телевизором — канал «Фокс ньюс», без звука, как он и настраивал. Пока что не проходило никакой информации о первой выставке, призванной стать прорывом в общественное сознание, но тут не было ничего страшного, такого, что могло бы омрачить настроение. Нет, Скульптор не сомневался в том, что известие о его творении вскоре будет господствовать во всех выпусках новостей. При этой мысли он улыбнулся, надеясь на то, что подробности будут просачиваться медленно, как это нередко бывает в подобных случаях. Они разбудят любопытство, распалят аппетит.

Однако наибольший восторг вызывало у Скульптора то обстоятельство, что его творение увидит доктор Хильди. Только она была способна действительно понять суть созданного им «Вакха». Вскоре станет известно о надписи на постаменте, и широкая публика проведает о причастности к делу доктора Хильди. Что ж, у людей, конечно же, возникнет желание узнать о ней больше. Быть может, у нее возьмет интервью кто-нибудь из крутых журналистов. Это будет уже что-то! Данный факт хотя бы пробудит в обывателях желание прочитать ту книгу о Микеланджело. Тогда люди наконец-то начнут понимать и пробуждаться.

Подключив оба компьютера к Интернету — «Драдж рипорт»[4] и Си-эн-эн, — Скульптор достал из ящика письменного стола единственную книгу, которой было позволено находиться в бывшей конюшне. Это оказался экземпляр «Спящих в камне» с потрепанной обложкой, разлохмаченными страницами, подчеркнутыми фрагментами текста, пометками на полях. Он листал книгу, пока не дошел до внутренней стороны задней суперобложки. Там была помещена фотография доктора Кэтрин Хильдебрант. Шесть лет назад она носила волосы короче.

«Да и выглядела более грузной», — подумал Скульптор.

Быть может, все дело было в черно-белом снимке или в очках. Да, черная оправа, которую она носит сейчас, идет ей гораздо больше, чем эти старомодные проволочки. Объективно Скульптор признавал, что Кэтрин Хильдебрант привлекательна, но по большому счету подобные качества в женщинах его не интересовали. Он понимал, что, подобно материалу, из которого создавались его работы, истинная красота доктора Кэтрин Хильдебрант скрывалась внутри, спала в камне.

Смущенно улыбнувшись, Скульптор положил книгу обратно в ящик и на прозекторском столе спустился на первый этаж. Механизм шумел громче обычного.

— Надо будет смазать, — вслух произнес Скульптор, отправляя стол обратно.

Он займется этим, когда закончит наводить порядок в мастерской.

Первый этаж разительно отличался от комнаты наверху. Окна здесь также были заделаны, но стены изнутри остались голыми, кирпичными. На одной висела полка с инструментом, на другой была закреплена пробковая доска, на которой по-прежнему висели схемы «Вакха». Половину пространства занимал большой белый микроавтобус, на котором можно было въезжать и выезжать через одни из двух подъемных ворот, вторая полностью отводилась под мастерскую Скульптора. В углу виднелись тесный душ и рукомойник, а в полу сохранилась решетка, в которую, по словам отца, в девятнадцатом веке стекала кровь из освежеванных оленьих туш. Здесь же находилось все оборудование, необходимое Скульптору для работы, в том числе кульман и стул, трансформатор для электросварки и источник питания, небольшая наковальня, ведерко той самой специальной краски, распылитель, ультрафиолетовые лампы, рулоны пластиковой обертки и, наконец, в самом конце помещения, большой медицинский бак из нержавеющей стали. Он представлял собой самую сложную часть оборудования Скульптора, ибо был оснащен не только герметичной крышкой, но и холодильным устройством, даже вакуумным насосом. На улице под навесом хранились бочки с химическими реактивами, которые Скульптор доставал из погреба, когда материал был готов для обработки.

Включив маленький видеомонитор, закрепленный на кульмане, — отец у окна, звуки гитары заполняют все помещение, — Скульптор начал снимать с доски схемы и скручивать их в тугой рулон. Под кожей проступали вздувшиеся сухожилия могучих рук. Вечером он растопит в гостиной камин, достанет из погреба бутылку «Брунелло ди Монтальчино» и будет смотреть, как горят схемы.

«А почему бы и нет? Я славно потрудился и заслужил маленькую награду».

Да, к этому времени известия о его первой выставке наверняка заполнят эфир. В противном случае всегда можно будет навести средства массовой информации на след. Разумеется, сперва он убедится в том, что доктор Хильди увидела работу и получила его своеобразную благодарственную записку.

«Вероятно, как раз сейчас она направляется на место», — с улыбкой подумал Скульптор.

Продолжая наводить порядок в мастерской, он пришел к выводу, что слишком рискованно проверять все лично, повсюду следить за доктором Хильди, как это было раньше. Нет, ФБР рассчитывает именно на что-либо в таком духе. Разумнее подождать сообщений средств массовой информации, когда об этом узнают все.

— К тому же у меня не будет времени следить за доктором Хильди, — произнес Скульптор вслух. — Ибо завтра понедельник. В этот день я начну работу над своим следующим проектом.

Глава 6

Старший специальный агент Уильям Беррелл по прозвищу Бульдог относился к тому, что преподнесла ему судьба, со смешанными чувствами. Он только что был назначен новым главой Бостонского управления ФБР, и дело Томми Кэмпбелла с самого начала стало его любимым детищем, которым он занимался персонально. Опытный ветеран, имеющий за плечами двадцать два года службы в бюро, Билл Беррелл знал толк в криминалистике. Он работал в вашингтонском, чикагском и далласском управлениях, занимал высокие посты в ранге старшего специального агента, возглавлял секцию отдела стратегической информации Центрального управления ФБР, пока не получил назначение в Бостон. Бывшего морского пехотинца ростом шесть футов три дюйма с коротким ежиком на голове называли Бульдогом еще с того времени, когда он играл за футбольную команду Университета штата Нью-Гемпшир. Не только вследствие внушительных габаритов, мощных челюстей, грозного взгляда и горячего темперамента, но и из-за того, как он расправлялся со своими врагами: вгрызаясь в горло, раздирая на части.

Однако за три месяца, прошедших со времени исчезновения Томми Кэмпбелла, Бульдогу так и не удалось раздобыть ни крупицы информации. Все ниточки уже давно завели в тупик, он чувствовал отчаяние и потерял счет бессонным ночам, наполненным переживаниями по поводу первой крупной неудачи с тех пор, как Билл в ноябре прошлого года возглавил бостонское управление, да и за всю его карьеру. Такая вот задница!.. Труп парня был обнаружен именно в те выходные, когда старший специальный агент Сэм Маркхэм приехал в Бостон в рамках подготовки к трехдневному семинару по новейшим методам судебной криминалистики и психологии в Квантико. Маркхэм попал на место преступления раньше его и обратил внимание на ту первую наводку, которая появилась, когда исчезновение Томми Кэмпбелла было переквалифицировано в убийство.

Теперь у них на руках были два трупа и серийный убийца. Стало ясно, что они имеют дело с чем-то гораздо более значительным, чем просто убийство или самоубийство, и Берреллу, нравилось ему это или нет, понадобился Сэм Маркхэм. Не прошло еще и шести часов с тех пор, как в Уотч-Хилле была обнаружена жуткая белая скульптура, но старший специальный агент Уильям Беррелл по прозвищу Бульдог уже был не рад тому, как продвигается расследование.

Дело было не в том, что он испытывал к Маркхэму личную неприязнь. Напротив, Билл восхищался легендарным мастером составлять психологический портрет преступника, человеком, вычислившим Джексона Бриггса, известного как Сарасотский душегуб, того сукина сына, который душил одиноких пожилых женщин во Флориде. Разумеется, было еще отвратительное дельце в Роли, штат Северная Каролина. Да, никто не забудет то, что там произошло.

Ходили разговоры, что Сэм скоро возглавит отдел психологического анализа Национального центра изучения преступлений, связанных с насилием. Однако Билл Беррелл знал, что сорокалетний Маркхэм стремится вовсе не к этому. Нет, Маркхэм был таким же, как и он сам, чувствовал себя лучше, твердо стоя обеими ногами на земле, лично вкалывая на передовой. Теперь, когда исчезновение Томми Кэмпбелла переквалифицировано в убийство, Беррелл был вынужден работать с представителем Квантико и радовался тому, что это Сэм Маркхэм.

Тем не менее пятидесятилетний ветеран не мог избавиться от ощущения того, что судьба его обманула, передав первую и пока единственную ниточку в самом крупном деле за всю его карьеру в руки Маркхэму. Как бы Билл Беррелл ни восхищался Сэмом, он считал его появление вторжением на свою территорию, был в этом сродни бульдогу, оберегающему свой двор.

Вот почему Беррелла бесконечно разозлил звонок специального агента Рейчел Салливан, его посредника в отношениях с Маркхэмом. Начальник технической службы вкратце пересказал ему разговор с этой дамой, как только Билл прибыл на место преступления. Он вынужден был прервать визит к больной матери, живущей в Нью-Гемпшире, так как почувствовал, что должен лично побывать в Уотч-Хилле. Бульдог остался доволен тем, как бригада криминалистов проводила осмотр места, но посчитал просто неприемлемым то, что Маркхэм распоряжался его людьми.

Беррелл стоял на вымощенной щебнем дорожке, хмуро глядя на пачку «Мальборо». Курить он осмеливался только во время расследования, когда знал, что не скоро появится дома и жена не сможет унюхать запах дыма.

«Черт побери, как ему удалось затащить их сюда?» — ломал голову Беррелл, глядя на безукоризненно ухоженное поместье.

Особняк принадлежал состоятельному главе инвестиционной компании по фамилии Додд, который крепко спал вместе с женой, когда сторож обнаружил статую в юго-восточном углу сада с декоративно подстриженными деревьями. Высокая живая изгородь полностью отгораживала поместье Доддов от соседей, если не считать восточной части, полого спускающейся к берегу. Именно здесь в ходе предварительного осмотра места преступления люди Беррелла обнаружили на песке свежие следы, ведущие с соседнего участка и обратно. Его владельцы приезжали сюда только на лето, а не жили круглый год, подобно Додду и его жене, следовательно, не в сезон их дом пустовал. Тот, кто оставил следы на песке, это знал. К сожалению, он также догадался надеть что-то поверх обуви, скорее всего, полиэтиленовые пакеты, поэтому на отпечатках не удалось обнаружить ровным счетом ничего.

— Да, — прошептал Беррелл, выпуская облачко дыма. — Он, конечно же, загнал машину на соседний участок. Но это означает также, что этот тип должен был нести на руках Кэмпбелла и мальчишку по узкой полоске песка и дальше вверх по лужайке. Это говорит о том, что мы имеем дело с физически сильным, целенаправленным ублюдком.

Втоптав каблуком окурок в щебенку, Беррелл пересек обширную лужайку, направляясь к декоративному саду. Он взглянул на часы: без двух минут час дня.

«Черт возьми, где Маркхэм?» — подумал Билл, обводя взглядом море синих курток с надписью «ФБР».

Сад с декоративными деревьями представлял собой площадку размером где-то тридцать на тридцать метров, разделенную на четверти дорожками, вымощенными кирпичом, посреди которой был мраморный фонтан. За исключением сплошной живой изгороди высотой двенадцать футов, отделявшей владение Доддов от соседей с одной стороны, в остальных трех стенах были проделаны арочные окна и двери, позволяющие тем, кто находился в саду, наслаждаться восхитительным видом поместья, в том числе песчаным пляжем и раскинувшимся за ним Атлантическим океаном. В то же время участок оставался обособленным, замкнутым пространством. В дополнение к классическим мраморным скульптурам, занимавшим окна, сад был заполнен аккуратно остриженными деревьями — живыми скульптурами, среди которых были медведь, слон, жираф и лошадь.

В самом дальнем углу убийца и установил свой экспонат, который, несмотря на свое жуткое содержание, на взгляд Беррелла, смотрелся совершенно естественно среди своих мраморных и нежно-зеленых соседей. Интуитивно Бульдог чувствовал, что убийца хотел, чтобы все увидели не только Томми Кэмпбелла, не одно зловещее творение, но и весь окружающий контекст.

— Она здесь, Билл, — произнес голос у него за спиной.

Это был Сэм Маркхэм.

Обернувшись, Беррелл увидел миниатюрную привлекательную молодую женщину, зябко ежившуюся рядом со специалистом из Квантико. Он сразу же определил, что в разрезе глаз за очками в черной оправе есть что-то корейское, как и у его жены.

— Доктор Хильдебрант, может быть, я попрошу кого-нибудь из своих людей принести вам стаканчик кофе? — предложил Беррелл, пропуская формальности знакомства.

Билл хорошо знал своих людей. Он не сомневался в том, что специальный агент Салливан, которая сейчас стояла у фонтана, беседуя с техническим специалистом, уже объяснила искусствоведу, кто он такой.

— Нет, благодарю вас. Мне хотелось бы взглянуть на скульптуру.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Беррелл, приглашая ее пересечь площадку.

Пусть Кэти Хильдебрант до сих пор и не знала, кто заправляет этим балаганом, но тот факт, что море синих курток стремительно расступилось, освобождая дорогу Биллу Берреллу, не оставил места для сомнений.

Прибыв на место, криминалисты ФБР сразу же возвели над Томми Кэмпбеллом и его юным спутником ярко-голубой навес, поэтому Кэти смогла отчетливо разглядеть статую только тогда, когда подошла к ней вплотную. Несмотря на предшествующую тревогу, на реальность образа смерти, находящегося у нее перед глазами, Кэти ощутила отрешенное спокойствие. В то же время ее охватило бурлящее чувство благоговейного восхищения, чем-то напоминающее впечатление, возникшее пятнадцать лет назад, когда она впервые оказалась во Флоренции перед настоящим «Вакхом».

Копия мраморного изваяния Микеланджело действительно оказалась даже более — господи, как же Кэти хотелось подобрать другое слово! — впечатляющей, чем можно было представить по фотографиям Маркхэма. Поза, внимание к деталям — львиной шкуре, кубку, виноградным гроздьям — были практически безупречными, и Кэти пришлось напомнить себе, что она видит перед собой два побеленных мертвых тела. Тем не менее она непроизвольно обошла вокруг скульптуры. Именно этого, как ей было известно, и ожидал Микеланджело от тех, кто будет любоваться его «Вакхом», выдающимся художественным замыслом, сплетенным множеством линий скульптуры, точно передающей состояние с трудом стоящего на ногах пьяного бога. Кэти перевела взгляд на спутника Вакха, получеловека-полуживотное, до сих пор безымянного мальчика, безжалостно превращенного в сатира. Здесь творец этой мерзости тоже схватил суть оригинала Микеланджело, мастерски изобразил хитрого козлоногого проказника, который улыбался зрителям, подражая позе божества и таская у него виноград.

Полностью обойдя вокруг статуи, Кэти мельком взглянула на жуткое посвящение ей самой, высеченное на постаменте, после чего уставилась на пах Вакха. Под мраморно-белой краской — если это действительно была она — Хильди разглядела смутные очертания швов на том месте, где прежде был член Томми Кэмпбелла. Однако, поднимая взгляд по торсу к лицу, она поймала себя на том, что больше всего ее пугает то, как точно убийца Томми Кэмпбелла воспроизвел тончайшие нюансы оригинала. Она поняла, что тот, кто совершил это чудовищное преступление, не только убил Кэмпбелла и несчастного мальчика, но и не пожалел трудов, чтобы превратить их в самую суть «Вакха» Микеланджело.

— Понимаете, доктор Хильдебрант, предварительный анализ указывает на то, что убийца каким-то образом сохранил тела и закрепил их на внутренней железной раме, — начал Беррелл. — Это означает, что тот, кто это сделал, обладает практическими навыками таксидермии и бальзамирования, а также кое-что понимает в сварке. Вы не находите в этом ничего знакомого? Быть может, кто-то из ваших студентов занимался обработкой металлов?

— Нет, — уверенно заявила Кэти. — Я не знаю никого, кто бы мог сделать такое.

— У вас нет никаких мыслей насчет того, почему кто-то решил посвятить это творение лично вам?

— Нет. Никаких мыслей.

В наступившей неловкой тишине Кэти вдруг почувствовала, что вся бригада ФБР, а в ней было не меньше двух десятков человек, пристально смотрит на нее. У нее вспыхнули щеки, в груди защемило, на мгновение мелькнуло воспоминание, сон: урок в третьем классе, строгое лицо учительницы, насмешливые восклицания одноклассников, звучащие в ушах.

Тут к ней на помощь пришел Сэм Маркхэм, спросив:

— Доктор Хильдебрант, вы больше ничего не можете сказать про статую до того, как наши криминалисты ее заберут? Например, почему у Томми Кэмпбелла отсутствует… В общем, почему у него нет члена?

У Кэти возникло смутное ощущение, что Маркхэм уже знает ответ на этот вопрос, он просто пытается заставить ее говорить о Микеланджело так, как она делала это в машине, чтобы ее успокоить. На кратчайшее мгновение Хильди прониклась к нему признательностью и начала:

— Единого мнения на этот счет нет, но у оригинала пенис тоже отсутствует. Нам известно, что в какой-то момент правая рука Вакха, та, что сжимает кубок с вином, была отломана, чтобы придать статуе вид античной скульптуры, поскольку какое-то время она находилась в коллекции древнеримских произведений искусства, собранных неким Джакопо Галли. Однако рука была восстановлена где-то около тысяча пятьсот пятидесятого года, но пенис… В общем, некоторые исследователи полагают, что его вообще никогда не было. Или же эту деталь срубил сам Микеланджело вскоре после того, как статуя была завершена.

— Почему? — спросил Маркхэм.

— В римской и греческой мифологиях — греки называли своего бога Дионисом — Вакх был богом не только вина и невоздержанности, но и театра. Значит, он обладал всеми неотъемлемыми качествами, характерными для древнегреческих театральных ритуалов. Исследователи до сих пор спорят об истинной природе этих ранних обрядов, но надо учитывать, что секс является важной частью невоздержанности, епархии Вакха. Некоторые ученые полагают, что в этих обычаях, связанных с театром, присутствовала также и сексуальная составляющая. Поэтому в мифологиях обоих народов мы нередко видим Вакха представленным как с мужскими, так и с женскими гениталиями и тем самым имеющим возможность повелевать всеми половыми влечениями. Искусствоведы давно пришли к выводу, что Микеланджело сознательно изваял тело Вакха с пышными, почти гермафродитными формами — набухшие груди, вздувшийся живот. Многие исследователи полагают, что именно с этой целью Вакх был изображен без пениса. Однако я склонна не соглашаться с ними.

— Сэм, вам не приходилось видеть ничего подобного? — спросил Беррелл.

— Никогда. Иногда серийные убийцы располагают свои жертвы в определенной позе, если хотите, выставляют их напоказ, желая утолить собственные болезненные прихоти или ради тех, кто увидит творение их рук. Но нет, ничего подобного я не видел.

— Ну а отсутствующий пенис? Вам это ничего не говорит, Сэм? Убийца не может смириться со своим полом? Не знаю, вдруг он хочет быть женщиной?

— Возможно. Или же этот тип просто постарался как можно точнее воспроизвести оригинал из Флоренции.

— Кстати, это объясняет, почему убийца выставил скульптуру именно здесь, — вставила Кэти.

— Что вы хотите сказать? — встрепенулся Беррелл.

— Агент Маркхэм, вы ведь говорили, что владелец этого поместья является исполнительным директором инвестиционной компании?

— Совершенно верно. Его зовут Додд. Эрл Додд.

— «Вакх» был заказан Микеланджело кардиналом по фамилии Риарио, который собирался установить его в своем саду античных скульптур. В конце концов Риарио отверг работу, посчитав ее безвкусной. Нам известно, что где-то около тысяча пятьсот шестого года она наконец попала в сад к Джакопо Галли, богатому банкиру.

Беррелл и Маркхэм переглянулись, и Кэти вдруг снова смутилась.

— Извините, — сказала она. — Прошу прощения, если я играю в следователя. Наверное, всему виной то, что я насмотрелась криминальных передач по телевизору.

— А вы что думаете, Сэм? — спросил Беррелл.

— Доктор Хильдебрант, «Вакх» был у Микеланджело первой скульптурой? — поинтересовался Маркхэм.

— Ну что вы. Когда он ее закончил, ему было всего двадцать два года. До этого у него было еще несколько работ, но «Вакх» действительно стал первой большой скульптурой Микеланджело. Она привлекла к нему внимание и снискала славу искусного ваятеля из мрамора.

— Значит, Сэм, вы считаете, что это только введение? — спросил Беррелл. — Начало, за которым последует продолжение?

— Возможно.

— Но почему Кэмпбелл и этот мальчишка? — продолжал Беррелл.

— Не могу сказать, — отозвался Маркхэм, присаживаясь на корточки перед надписью на основании статуи. — Но подозреваю, убийца надеется, что доктор Хильдебрант нам это объяснит.

Глава 7

Девиз, начертанный на борту новых патрульных машин полиции округа Уэстерли, гласил: «Долг, честность и преданность делу», но начальник управления мысленно добавлял к этому умение держать язык за зубами. Обитатели Уотч-Хилла и в самом деле больше всего ценили в начальнике полиции округа то, что он умел заставить своих людей молчать. Поскольку уединенный городок на побережье давно превратился в место отдыха богатых и знаменитых особ, в управлении существовало неписаное правило включать мигалки и сирену только в случае крайней необходимости. С годами в полиции округа Уэстерли выработался особый код, позволяющий избежать внимания местных журналистов, которые постоянно прослушивали полицейские радиочастоты в надежде поймать сочную сенсацию.

Однако после исчезновения Томми Кэмпбелла, самой сочной сенсации в Уотч-Хилле на протяжении последних десятилетий, втайне от начальника полиции один из его сотрудников продался. Он польстился на пятьсот долларов наличными, которые без лишних вопросов будут выплачены по получении любой достоверной информации относительно местонахождения пропавшего нападающего. Поэтому, когда корреспонденту-стажеру девятого канала Меган О'Нейл сообщили по сотовому телефону о том, что труп Томми Кэмпбелла был обнаружен в Уотч-Хилле, честолюбивая молодая журналистка поняла, что потратила деньги не зря.

Вот почему в тот самый момент, когда Кэти Хильдебрант завершала осмотр «Вакха», сработанного Скульптором, за высокой живой изгородью, окружающей владения Эрла Додда, остановилась машина мобильной съемочной группы девятого канала во главе с О'Нейл. Участок шоссе перед особняком казался пустынным, и у журналистки мелькнула мысль, что ее обманули. Однако Меган заметила двух сотрудников полиции штата Род-Айленд у чугунных ворот, увидела вереницу машин ФБР без опознавательных знаков, извивающуюся на дорожке, ведущей к особняку, тотчас же позвонила в редакцию и подтвердила, что информация достоверная.

Начальник полиции округа Уэстерли ни за что не поверил бы в это. Ведь из его людей лишь считаные единицы знали, что же произошло на самом деле в декоративном саду состоятельного банкира до прибытия полиции штата. Но как только двое полицейских, стоявших у ворот, увидели симпатичную рыжеволосую девчонку, выскочившую из микроавтобуса, они сразу же поняли, что кто-то из местных ребят проболтался.

— Я сообщу нашим, а ты беги предупреди Беррелла, — сказал один из них.

Его напарник тотчас же поспешил через газон, а он сам вызвал по рации подкрепление.

— Я хочу выйти в эфир через тридцать секунд, — заявила О'Нейл, расправляя блузку и беря микрофон. — Мы встаем здесь, на тротуаре, затем вы следуете за мной к воротам.

Имея за спиной всего год работы на телевидении, Меган О'Нейл уже знала, что нужно как можно скорее включать камеру. Люди ведут себя лучше, зная, что их снимают.

Судя по лицу полицейского, торчавшего у ворот, съемочной группе надо было шевелиться быстро.

— В студии готовы выпускать нас в эфир, — крикнул из машины водитель, а оператор начал обратный отсчет:

— Экстренный выпуск через десять, девять, восемь…

Схватив микрофон, О'Нейл встала перед одним из каменных столбов, обрамлявших вход в поместье Доддов. В ее невозмутимой внешности не было ничего от возбуждения, бурлящего внутри.

— Пять, четыре, три…

Звук появился в наушниках в то самое мгновение, когда оператор беззвучно отсчитал «один». Эти слова О'Нейл жаждала услышать с тех самых пор, как сразу же после окончания колледжа пришла на девятый канал.

— У нас экстренная новость. Девятому каналу только что стало известно о том, что Томми Кэмпбелл, бесследно пропавший нападающий «Бостон ребелс», был обнаружен мертвым всего в миле от того места, где его в последний раз видели в январе этого года. Давайте послушаем нашего корреспондента Меган О'Нейл, которая первой прибыла на место, узнав о таком трагическом развитии событий в этой потрясающей истории. Меган, что там у вас происходит?

— Здравствуйте, Карен. Я нахожусь у ворот поместья состоятельного жителя Уотч-Хилла Эрла Додда. Мы до сих пор не получили официального подтверждения ни от властей, ни от представителя семейства Кэмпбеллов, но анонимный источник, связанный со следственными органами, сообщил нам, что сегодня рано утром вот здесь, на территории этого поместья, расположенного у меня за спиной, были обнаружены два трупа. В одном из них родственники опознали пропавшего нападающего «Бостон ребелс» Томми Кэмпбелла.

— Извините, Меган, но вы упомянули два трупа, да?

— Совершенно верно, Карен, — подтвердила О'Нейл, медленно продвигаясь к воротам. — В настоящий момент нам известно лишь то, что вместе с телом Кэмпбелла был обнаружен еще один труп. Однако наш источник не смог сообщить, кто этот человек, установлена ли его личность. Не знаю, Карен, видите ли вы у меня за спиной, что на месте уже довольно долго работают местные и федеральные следователи. Не надо забывать, что к настоящему моменту мы располагаем крайне скудной информацией и не можем подтвердить, идет ли речь о каком-то преступлении, поскольку официального заявления пока что сделано не было.

— Все же, Меган, это невероятная новость. Сообщили ли ваши источники какие-либо подробности, связанные с обнаружением тел? Где и как они были найдены? Каковы причины смерти? Имеют ли жертвы какое-нибудь отношение к этому… кажется, вы сказали, что его фамилия Додд?

— Совершенно верно, Карен. Эрл Додд, состоятельный банкир, чье семейство живет в этих местах уже на протяжении нескольких поколений. Пока что наши источники не смогли уточнить эти подробности, в частности то, имеет ли Додд какое-либо отношение к исчезновению Кэмпбелла или обнаружению его трупа. Но вот мы видим сотрудника полиции штата Род-Айленд, охраняющего ворота в поместье Додда. Господин полицейский, правда ли, что на территории поместья были обнаружены два тела и в одном из них опознан пропавший нападающий «Бостон ребелс» Томми Кэмпбелл?

Прежде чем смущенный полицейский успел что-либо пробормотать, за него ответил решительный голос.

— ФБР сделает официальное заявление сегодня вечером, — сказала специальный агент Рейчел Салливан. — Мы сообщим вам время начала пресс-конференции.

Двое сотрудников ФБР завесили чугунные ворота куском брезента.

— Итак, Карен, вы сами все видели, — невозмутимо продолжала О'Нейл. — Следователи до сих пор предпочитают молчать о том, что произошло. Не сомневаюсь, нашим зрителям известно, какое широкое внимание привлекло это дело, когда подающий надежды нападающий бесследно исчез в январе, перед самым матчем за суперкубок. Какое-то время назад нам стало известно, что, учитывая общественное положение Кэмпбелла и обстоятельства его пропажи, расследованием с самого начала занялось ФБР. Теперь, Карен, судя по сообщению нашего источника, а также по количеству федеральных агентов на месте, думаю, можно уже утверждать, что дело, потрясшее сонный курортный городок Уотч-Хилл, приняло дурной оборот.

— Пожалуй, Меган, приходится с вами согласиться. Конечно, если все то, что вы говорите, правда, мы молимся за родных Кэмпбелла, снимаем шляпу перед вами и съемочной группой, первыми осветившими эту невероятную сенсацию. Вы будете держать нас в курсе развития событий.

— Спасибо, Карен. Да, конечно, мобильная съемочная группа девятого канала останется здесь, на месте, чтобы первой донести до зрителей новые подробности. Передаю слово вам, Карен.

— Спасибо, Меган. Что ж, вы все слышали. Наш корреспондент Меган О'Нейл первой рассказала нам эту новость, которой, вероятно, предстоит стать крупнейшей сенсацией года. Оставайтесь на нашем канале и следите за всеми свежими подробностями этих трагических событий в одном из самых запутанных дел на нашей памяти. Теперь повторю еще раз для тех, кто только что переключился на девятый канал…

Голос в наушниках Меган О'Нейл оборвался. В этот момент из-за угла появилась полиция округа Уэстерли, кажется, в полном составе, с мигающими огнями и завывающими сиренами.

— Мэм, отойдите подальше от ворот, — приказал О'Нейл начальник полиции, выходя из машины. — Уберите к черту свой микроавтобус.

Полицейские быстро оцепили поместье Доддов, но их начальник даже не догадывался о том, что, пока Меган О'Нейл и ее группа собирали оборудование, продюсеры девятого канала, а также десятка других телевизионных станций Новой Англии уже готовили вертолеты со съемочными бригадами.

Теперь не могло уже быть речи о том, чтобы сохранить все в тайне.

Глава 8

В это время в саду Билл Беррелл закончил разговор по телефону с отцом Томми Кэмпбелла. Глава управления лично позвонил известному бизнесмену и предупредил его и жену о том, что средства массовой информации пронюхали о случившемся. Теперь им снова нужно ожидать у дверей своего дома толпы журналистов. Он пообещал прислать двоих сотрудников, чтобы отгонять стервятников, а также сказал, что чуть позже заедет к ним, чтобы лично принести свои соболезнования и узнать, чем сможет помочь.

Да, Беррелл был перед ними в долгу.

Томасу Кэмпбеллу-старшему и его очаровательной супруге Мэгги пришлось многое вытерпеть с тех пор, как в январе исчез их сын, и меньшим злом был тот первоначальный натиск журналистов, буквально всюду следовавших по пятам за убитыми горем родителями. На самом деле какое-то время старший Кэмпбелл даже подозревался в причастности к исчезновению сына, и сейчас Биллу Берреллу было стыдно за эту нелепую и глупую линию расследования. С тех пор он успел близко узнать Томаса и его жену, не раз сидел с ними на крыльце, потягивая горячий шоколад, устремив взгляд на Фостер-Коув, дно которой несчетное число раз прочесали водолазы в поисках тела Томми Кэмпбелла.

Но все это осталось позади. Да, теперь оно было наконец обнаружено. Беррелл ощутил накатившуюся волну стыда за то, что его не было на месте, когда родителей парня провели в поместье Доддов и они опознали то, что осталось от их единственного сына.

Что же все-таки произошло с Томми?

Беррелл проследил за тем, как его криминалисты приступили к мрачной работе по снятию останков Томми Кэмпбелла и его юного спутника с постамента в углу сада. Время от времени он поднимал взгляд к небу в поисках вертолетов телекомпаний, которые должны были появиться с минуты на минуту. Потребовались усилия трех человек, крепких здоровяков, и почти десять минут на то, чтобы вынести укутанную покрывалом скульптуру смерти из сада и поместить ее в грузовик, проехавший прямо через газон к самой живой изгороди.

«Проклятье! — подумал Беррелл. — Сукин сын, который это сделал, силен».

Тяжелые стальные двери захлопнулись, грузовик двинулся по лужайке в обратный путь. Бульдог вздохнул с облегчением. Ему удалось убрать тела с места преступления до того, как над головой закружились стервятники. Да, пока что это был его единственный успех во всем деле. Это означало, что патологоанатом сможет работать спокойно. Пресс-службе бостонского управления не придется комментировать домыслы журналистов, присутствовавших на месте события, до тех пор, пока не будет готово официальное заключение о причинах смерти.

Закурив очередную сигарету, Беррелл позвонил жене и сказал, что вернется домой только поздно вечером, а то и завтра утром.

Жена ответила так же, как и всегда, пустой фразой, приправленной корейским акцентом:

— Я оставлю свет включенным.

Она была закалена воспитанием двоих детей и двадцатью пятью годами супружеской жизни, сочетаемой с работой мужа. Когда Билл Беррелл присоединился к Маркхэму и Кэти, сидевшим в микроавтобусе ФБР, и увидел привлекательные азиатские черты лица профессора искусствоведения, освещенные сиянием компьютерных мониторов, чувство вины по поводу того, что он бросил Кэмпбеллов, тотчас же преобразовалось в тоску по жене.

Да, в свои пятьдесят Бульдог становился мягким.

— Расскажите, что у нас есть, — начал Беррелл, выпуская струйку дыма.

— Наши люди нашли собрание стихов Микеланджело в библиотеке Уэстерли, а также экземпляр «Спящих в камне» доктора Хильдебрант, — начал Маркхэм.

— И?..

— Пока что я еще не успел просмотреть книгу, но доктор Хильдебрант узнала сонет и цитаты.

— Те, о которых мне говорила Салливан? Почти шесть лет назад они были подсунуты под дверь кабинета доктора Хильдебрант?

— Да, сэр, — подтвердил Маркхэм, сверяясь с листком бумаги. — Мы нашли в Интернете три цитаты. На первый взгляд они выглядят именно тем, за что их приняла доктор Хильдебрант: словами мудрости и поддержки, пришедшими после смерти ее матери. Это говорит нам хотя бы о том, что тот, кто прислал эти записки, был в курсе личной жизни доктора Хильдебрант. Записки поступили в следующем порядке. «Раз мы радуемся жизни, то не должны печалиться из-за смерти, поскольку она вышла из рук того же самого творца». «Обещания этого мира являются по большей части пустыми призраками». Наконец: «Лучший и самый надежный способ — это уйти в себя и добиться в жизни чего-нибудь стоящего».

— Итак, Сэм, что вы по этому поводу думаете?

— Я сказал бы, что перед нами определенная попытка добиться доверительной близости. При этом также подразумевается, что автор понимал то горе, с которым столкнулась тогда доктор Хильдебрант. Однако в этом свете последняя цитата выглядит несколько странной, поскольку первые две говорят о смерти и загробной жизни и прямо противопоставляют этот мир тому, который ждет нас. Дальнейшие поиски позволили нам с доктором Хильдебрант установить, что третья цитата часто употребляется как продолжение второй. Не могу точно сказать, как к этому отнестись, однако если рассматривать эти слова в контексте сонета, последней полученной записки, возможно, их следует понимать и как попытку облегчить горечь утраты, и как совет найти себе новую цель в жизни. Причем говорится о том, куда нужно направить свою энергию не только доктору Хильдебрант, но и ее поклоннику.

— Я что-то не понимаю.

— Следующим пришел сонет, — продолжал Маркхэм, листая сборник стихов. — Тот, что первоначально был посвящен молодому Томмазо Кавальери. В нем гораздо больше интимного, чем в предыдущих записках. Да, как и в первых двух цитатах, речь идет о некой невысказанной близости. При этом автор обозначает свою точку зрения и говорит от лица доктора Хильдебрант.

— То есть?

— Вот первые четыре строчки сонета:

Нам обоим известно, мой господин, что ты знаешь:

Я близок к тому, чтобы вкусить радость с тобой.

И нам обоим известно, что ты знаешь мое имя;

Так почему же ты медлишь заявить о себе?

Как объяснила мне доктор Хильдебрант, Микеланджело был гомосексуалистом. Отношения с Кавальери, так и не получившие физического воплощения, тем не менее были взаимными и причиняли великому скульптору, как, предположительно, и Томмазо, большие страдания. Микеланджело говорит от лица обоих, утверждает, что они любят друг друга, тем самым призывая Кавальери также признать это чувство. И вот, если принять в расчет фон, на котором был написан сонет, мы получаем открытое заявление поклонника доктора Хильдебрант, по сути дела говорящего: «Я знаю не только твои мысли, но и то, что тебе известны мои».

— «Я близок к тому, чтобы вкусить радость с тобой», — задумчиво повторил Беррелл. — Значит, автор записки признаёт, что был физически близок с доктором Хильдебрант?

— Возможно, — согласился Маркхэм. — Но это также можно понимать и образно, как близость через ее работу, книгу, вышедшую из печати приблизительно за полгода до получения первой записки.

— Но строка «ты знаешь мое имя»?.. Разве ее также не следует рассматривать как открытое признание? Автор записки буквально говорит: «Ты знаешь, кто я такой».

— Возможно, — осторожно согласился Маркхэм. — Но, опять-таки, быть может, почитатель доктора Хильдебрант выражался образно. Учитывая контекст сонета, посвященного Кавальери, это мог быть какой-то условный язык гомосексуалистов, духовная любовь, о которой нельзя говорить вслух. Если воспринимать первые четыре строчки буквально, слова «Так почему же ты медлишь заявить о себе?» можно будет понимать только как заявление о том, что доктор Хильдебрант старательно кого-то избегает. По ее собственным словам, ничего подобного до появления записок не было. В первых четырех строках, по-моему, содержится какой-то скрытый смысл, как это было и во времена Микеланджело, но я точно не знаю, что автор хотел сказать адресату. Однако если учесть содержание остальной части сонета, то я сказал бы, что почитатель доктора Хильдебрант, подобно самому Микеланджело, хотел, чтобы эти стихи стали не столько любовным посланием, сколько увертюрой духовной близости, то есть воспевали бы не красоту его избранницы, а ее душу. — Маркхэм повернулся к Кэти. — Вы говорили, что ваш поклонник в своих записках не пытался изменить слова Микеланджело — употребить вместо «господин» «госпожа», так?

— Да, — подтвердила Кэти.

— Это было бы очень странно, если бы поклонник доктора Хильдебрант рассматривал свои записки как любовные послания. Вы не согласны, Билл?

— Разрешите, я прочитаю до конца, — попросил Беррелл. — На самом деле следующая часть, пожалуй, подкрепляет мысль о духовном, а не о физическом влечении. Она звучит так:

Если ты действительно даришь мне надежду,

Как я подарил тебе страсть,

Быть может, стена, разделяющая нас, рухнет.

Ибо нет ничего более болезненного, чем скрытая тоска.

Если я люблю в тебе, мой господин, только то,

Что ты любишь сам, не презирай

Дух любви, внушаемый другому.

Здесь, по словам доктора Хильдебрант, почитатель снова обратился к ней «мой господин». Мы опять видим откровенное заявление о любящих душах. Однако в этом контексте — если любовь не является физической, сексуальной страстью — последние три строчки звучат совсем не к месту. Вот они:

То, что я хочу узнать в твоем прекрасном лице,

Люди не могут понять рассудком:

Тот, кто хочет учиться, может только умереть.

В салоне микроавтобуса наступила гнетущая тишина.

— Можно мне посмотреть? — наконец попросил Беррелл, и Маркхэм протянул ему томик стихов, — «Тот, кто хочет учиться, может только умереть», — прочитал вслух глава бостонского управления.

— Да, — сказал Сэм. — Совпадение по меньшей мере очень странное, если принять в расчет нынешнее развитие событий.

— Но это же какая-то бессмыслица, — заявил Беррелл. — «То, что я хочу узнать в твоем прекрасном лице, люди не могут понять рассудком». Сэм, вы действительно полагаете, что поклонник доктора Хильдебрант хотел передать ей, что он собирается кого-то убить? Этот субъект ждал пять с половиной лет возможности осуществить свой замысел?

— Не знаю, Билл.

— А что хотел сам Микеланджело сказать словами о том, что люди не могут понять то, что он хочет узнать?

— Микеланджело имел в виду, что люди понимают превратно не только его самого, но и ту любовь, которую он испытывает к Кавальери, — объяснила Кэти. — Он говорил юноше, что, хотя современники видят в этой страсти лишь нечто греховное и порочное, на самом деле речь идет о чем-то божественном, о любви, которую по-настоящему можно понять только после смерти, узнав Бога.

— Вот тут я ничего не понимаю, — признался Маркхэм. — Почему меня так тревожат эти последние три строчки, если стихотворение воспевает только духовную близость? Фундамент любви Микеланджело к Кавальери представлял собой нечто более глубокое, чем простое физическое влечение, но с ваших слов, доктор Хильдебрант, я понял, что в ней присутствовала сексуальная, точнее гомосексуальная, составляющая. Это так?

— Да.

— А как же та строчка про прекрасное лицо? — вмешался Беррелл. — Вы хотите сказать, Сэм, что эта строчка не выпадает из контекста остального сонета только в том случае, если поклонник доктора Хильдебрант является гомосексуалистом? Значит, женщиной?

— Возможно. Почитатель доктора Хильдебрант должен был понимать истинный смысл сонета, фон, на котором он был написан. Как подсказывает мне опыт, разумно предположить, что это действительно так.

— Но в таком случае из этого следует, что почитатель доктора Хильдебрант и убийца Кэмпбелла — совершенно разные люди. Если судить по отпечаткам ног на песке, в убийце Кэмпбелла больше шести футов роста. Доктор Хильдебрант, у вас на факультете нет лесбиянок шести футов пяти дюймов роста?

— Боюсь, нет.

— Эта скульптура весила дай боже. Управиться с ней одному было очень трудно. А все указывает на то, что ее доставили на место целиком. Вы сами видели, Сэм. Трем моим людям потребовалось десять минут, чтобы загрузить скульптуру в машину. Это означает, что тот сукин сын, который перетащил ее из соседнего дома вверх, в гору, до сада, обладает недюжинной силой. Нам известно, что он был один, поскольку на песке остались следы, ведущие туда и обратно только по разу.

— Да.

— Итак, Сэм, что вы на это скажете? Вы по-прежнему полагаете, что автор записок, адресованных доктору Хильдебрант, и есть убийца Томми Кэмпбелла? Этот человек должен быть гомосексуалистом?

— Возможно, он гомосексуалист, — перебила Кэти. — Но не обязательно женщина.

— Что вы хотите сказать? — спросил Маркхэм.

— Агент Маркхэм, вы сами говорили, что строчку Микеланджело о физической близости не нужно понимать буквально, так? Может быть, мой почитатель имел в виду мою работу, точнее, книгу?

— Да.

— В таком случае, быть может, мой почитатель говорил не про мое лицо, а про чье-то другое.

— О чем это вы? — вмешался Беррелл.

Но Кэти увидела, что специальный агент Маркхэм уже все понял. Он тотчас же опустил взгляд на книгу, лежавшую у него на коленях. Этот экземпляр «Спящих в камне» по его просьбе взяли в библиотеке округа Уэстерли.

На обложке было лицо самой известной скульптуры Микеланджело.

Его Давида.

Глава 9

Выйдя из душа, Скульптор насухо вытерся посреди мастерской. От него пахло чистотой, добытой усердным трудом, как от операционной, где царит стерильная чистота, или как от хорошо выполненной работы. Да, теперь единственным напоминанием о былом беспорядке оставалась куча грязной одежды в раковине. Скульптор не собирался снова ее надевать, даже прикасаться к ней до тех пор, пока не настанет время возвращаться в дом. Тогда он бросит все вещи в стиральную машину, а потом накормит отца ужином. В чистое Скульптор тоже не стал облачаться, потому что ему нравилось быть голым. Он предвкушал, как останется в таком виде до самого вечера, когда будет сидеть в приятном полумраке гостиной, потягивая итальянское вино и смотря на догорающие в камине чертежи своего «Вакха».

Но сначала Скульптору требовалось проверить действенность своей методики, убедиться в том, что его первый экспонат попал в выпуски новостей. Проявив терпение, он ни разу не взглянул на мониторы до тех пор, пока не закончил наводить порядок на рабочем месте. Наконец человек, которого когда-то звали Кристианом, поднялся на прозекторском столе на второй этаж. Теперь смазанный механизм лебедки шумел совсем не так сильно. Отключив звук, поступавший из отцовской спальни — первая сторона пластинки Скарлатти прокручивалась уже по четвертому разу, — Скульптор голым уселся за письменный стол и включил звук телевизора с плоским экраном как раз в тот момент, когда канал «Фокс ньюс» передал эфир местной студии.

Скульптор не узнал миловидную молодую женщину с рыжими волосами и изумрудно-зелеными глазами, поскольку никогда не смотрел местные новости и вообще крайне редко сидел перед телевизором. Поэтому он не придал значения словам ведущей о том, что первой сообщила о сенсации корреспондент девятого канала Меган О'Нейл. Разумеется, подобно остальным телезрителям, Скульптор ничего не узнал про анонимный источник журналистки в полицейском управлении округа Уэстерли. Если бы он что-либо услышал, то, наверное, решил бы немного подождать, дав возможность источнику О'Нейл сообщить ей те сведения, которые она должна была получить. Но Скульптор пребывал в полном неведении, как и сама Меган. За свои пятьсот долларов она получила только половину истории. Новичок, такой же, как сама О'Нейл, находился на задворках расследования, всю информацию добыл из вторых рук, в управлении, так и не выведав специфических подробностей касательно останков Кэмпбелла.

Поэтому Скульптор испытал разочарование, узнав из экстренного выпуска новостей, что средствам массовой информации — если только, конечно, они не вели какую-то игру — пока что было известно лишь то, что тела Томми Кэмпбелла и еще одного неизвестного были обнаружены в Уотч-Хилле, откуда их перевезли в некое неизвестное место. По тому, как рыжеволосая красотка и ведущая «Фокс ньюс» обменивались догадками о возможной связи Кэмпбелла с Доддом, которая, насколько было известно Скульптору, ограничивалась очаровательным декоративным садом миллионера, он также понял, что журналистам не удалось хотя бы сфотографировать его экспонат! Это было очень плохо, не входило в его планы, ибо означало, что пройдет несколько дней, а то и целая неделя, прежде чем будут обнародованы подробности о «Вакхе». Скульптор обладал очень большим терпением, но мысль о том, что средства массовой информации упустят что-нибудь важное, ему совсем не понравилась.

Однако в конечном счете позвонить на телестудию его подтолкнуло не нетерпение, а знакомое лицо, мелькнувшее позади хорошенькой молодой журналистки, не более чем неясная тень на переднем сиденье машины, в которой Скульптор сразу же узнал служебный автомобиль ФБР. Лицо профессора искусствоведения оставалось на экране всего какую-то долю секунды, наверное, его не заметил даже ее бывший супруг, но от пристального взора Скульптора ничего не укрылось. Когда телекамера вслед за Меган О'Нейл развернулась к воротам поместья Доддов, из-за высокой живой изгороди как раз выехали три черных джипа «шевроле». Скульптору показалось, что он на кратчайшее мгновение разглядел за ветровым стеклом головной машины фигуру Кэти Хильдебрант. Он испытал восторг, радость, поняв, что доктор Хильди в конце концов увидела его творение, но тут к нему пришла одна мысль.

Он позвонит с сотового телефона, используя купленную в универмаге карточку, на которой еще осталось несколько минут. Номер в любом случае будет блокирован, но лишняя осторожность не помешает. Разумеется, можно не беспокоиться о сигнале с сетевого ретранслятора. Скульптор как раз на такой случай лично разработал шифратор, маскирующий все входящие и исходящие звонки из бывшей конюшни. С какой бы ненавистью ни относился он к новым технологиям, но ему уже давно пришлось смириться с тем, что для достижения успеха в своей работе ему придется в совершенстве овладеть ими. Поэтому после быстрого поиска в Интернете, естественно, с использованием фиктивного сетевого адреса, Скульптор отключил звук телевизора и набрал номер.

— Спасибо за то, что позвонили на горячую линию девятого канала, — пробубнил записанный голос. — Ваш звонок для нас очень важен, но вследствие большого количества разговоров в данный момент вам придется подождать ответа оператора приблизительно… восемь минут.

Скульптор обновил экран компьютера и, насвистывая сонату ре-минор Скарлатти, прочитал заголовки Си-эн-эн и «Драдж рипорт». Пока он наводил порядок в мастерской, представитель ФБР подтвердил информацию о том, что тела пропавшего нападающего «Бостон ребелс» Томми Кэмпбелла и еще одного неизвестного были найдены во владениях состоятельного бизнесмена, проживающего в родном городке Кэмпбелла в округе Уэстерли, штат Род-Айленд. Та-та-та, подробности будут сообщены на пресс-конференции, назначенной на пять часов вечера.

«Отлично, — подумал Скульптор. — Чуть больше двух часов на то, чтобы опустить в землю семена, помочь журналистам задать на пресс-конференции нужные вопросы».

Канал «Фокс ньюс» выдал на экран картинку, полученную с вертолета, кружащего над поместьем Доддов. Проводив взглядом вереницу машин ФБР, направляющихся в сторону шоссе, Скульптор отметил, что в поместье еще остаются агенты бюро и сотрудники полиции штата. Однако его «Вакх» уже исчез. Несомненно, он находился в пути на судебно-медицинскую экспертизу. Скульптор ощутил дрожь возбуждения, почувствовал, как у него затвердели соски при мысли о том, что специалисты ФБР будут исследовать его творение, пытаясь установить связь между «Вакхом» и «Спящими в камне» доктора Хильди. Да, пройдет какое-то время, все поймут то, что он хотел сказать своей работой, и наконец проснутся.

Разумеется, Скульптор сознавал, что вскоре средства массовой информации и ФБР заклеймят его серийным убийцей. Подобно тому, как это было с самим Микеланджело, у современников еще нет слова, чтобы назвать, кто он такой на самом деле. Они еще не могут постичь всю глубину его измученной души, того фонтана любви и страданий, красоты и божественного вдохновения, откуда вытекает его гениальность, рвется на свободу жажда творчества. Да, его будут считать чудовищем, ставить в один ряд с прочими монстрами, ошибочно воспринимая творчество как какое-то ущербное, эгоистичное продолжение дела рук Дамера, Гейси или Нилсена.[5] Скульптор сознавал это с самого начала. Он уже давно смирился с тем, что только после его смерти, быть может через несколько сот лет, все наконец поймут истинную природу его искусства.

Естественно, это не относилось к доктору Кэтрин Хильдебрант.

Да, здесь, в настоящем, только один человек обладал гением, сравнимым с его собственным. Этой женщине вскоре предстояло стать его рупором, посредником для передачи послания всему миру. С ее помощью Скульптор пробудит людей от сна.

— На связи горячая линия девятого канала, — послышался в трубке другой голос, низкий мужской, который Скульптор сразу же нашел соблазнительным.

— Приветствую вас, — сказал он. — Примите мои поздравления с тем, что девятый канал первым сообщил об обнаружении Томми Кэмпбелла. Судя по тому, сколько мне пришлось ждать вашего соединения, полагаю, вашу редакцию в Провиденсе затопили звонки об этом деле. Я прав?

— Сэр, чем я могу вам помочь? — В голосе прозвучала нетерпеливость, которую Скульптор счел очень милой.

— Наверное, вам следовало спросить, чем я могу помочь вам, — усмехнулся Скульптор. — Видите ли, друг мой, в награду за ваше профессиональное мастерство мне хотелось бы предложить девятому каналу кое-какую информацию, имеющую отношение к делу, наводку, как говорят в вашем ремесле.

— Могу я узнать, как вас зовут?

— Если вы ничего не имеете против, друг мой, я предпочел бы сохранить анонимность. Сегодня, когда вашему каналу приходится перелопачивать горы пустых домыслов, выискивая крупицы правды, это, конечно же, будет в духе текущих событий.

Скульптор буквально пропел эту фразу на манер сладкоголосого диктора радио, что почему-то подействовало на его собеседника раздражающе.

— Послушайте, приятель, у нас здесь много работы. У меня нет времени для пустой болтовни…

— Ну же, не заводитесь. Я ведь могу позвонить кому-нибудь из ваших конкурентов. Только представьте себе, что скажет ваше начальство, узнав, что вы не захотели слушать сообщение о величайшей сенсации в истории вашего канала.

— Ладно, — вздохнул журналист, хотя и чувствовалось, что слова Скульптора не произвели на него никакого впечатления. — Что у вас для меня есть?

— ФБР пригласило эксперта, чтобы тот помог расследовать обстоятельства кончины Томми Кэмпбелла. Это доктор Кэтрин Хильдебрант, читаю по буквам: Х-И-Л-Ь-Д-Е-Б-Р-А-Н-Т. Она профессор искусствоведения в Браунском университете.

— Простите, вы сказали, искусствоведения?

— Совершенно верно. Это можно легко проверить, заглянув на сайт университета. Если вы поторопитесь, я имею в виду, помчитесь во весь опор, как та рыжеволосая девчонка, то сможете убедиться в том, что доктора Хильдебрант привлекли к делу. Машина ФБР без опознавательных знаков, если не ошибаюсь, черный джип «шевроле» скоро высадит эту женщину перед ее домом. Если вы просмотрите еще раз последние кадры с места преступления, то увидите, как автомобиль выезжает из ворот поместья. Насколько я могу судить, добрая доктор Хильдебрант покинула Уотч-Хилл меньше десяти минут назад. Если у наших друзей из ФБР на сегодня для нее ничего больше не припасено, думаю, что тот же самый черный «шевроле» минут через сорок — пятьдесят высадит ее перед домом триста одиннадцать по Ист-Джордж-стрит, разумеется, если не застрянет где-нибудь в пробке.

— Вы сказали, дом триста одиннадцать по Ист-Джордж-стрит?

— Да, я сказал именно это.

— Почему ФБР понадобилось приглашать для консультации профессора искусствоведения?

— Тела Томми Кэмпбелла и его спутника были обнаружены в саду состоятельного банкира, выкрашенные в белый цвет под мрамор и установленные вертикально, в позах одной классической скульптуры. Если быть точным, «Вакха» Микеланджело.

— Извините, вы могли бы это повторить?

— Извините, не могу. Будем надеяться, у руководства девятого канала хватает ума записывать все звонки на горячую линию. Поэтому я предлагаю вам прослушать запись и как можно скорее направить корреспондента к доктору Хильдебрант. Появление черной машины ФБР станет подтверждением того, что я не несу полный бред.

Скульптор отключил телефон. У него участился пульс, не потому, что он опасался, что его схватят, или заранее предвкушал все те прямые вопросы, которые будут заданы на пресс-конференции. Нет, сердце Скульптора учащенно забилось в груди из-за этого разговора, заигрываний с мужчиной, голос которого его так возбудил.

Эрекция действительно была полной. Скульптор почувствовал, как его обнаженный затвердевший член упирается снизу в крышку, и поспешил к прозекторскому столу, напоминая стыдливо раскрасневшегося Приапа.[6] Он выдвинул из-под него телескопический рычаг с закрепленным на нем маленьким жидкокристаллическим экраном. Манипулируя рычагом, Скульптор установил экран в трех футах над столом, после чего распутал моток соединительных кабелей. Аккуратно разложив их на полу, он воткнул один конец в стену, а другой в компьютер. Экран над прозекторским столом тотчас же ожил, на нем появилось то же изображение, что и на компьютерном мониторе. Убрав звук канала Си-эн-эн, Скульптор дважды щелкнул «мышкой» по значку на экране — мраморной руке с кубком, озаглавленной «Вакх-2». На мгновение экран погас, затем начался обратный отсчет. Тридцать секунд, белые цифры на зернистом черном фоне, специально подобранные Скульптором, как подражание старой затертой кинопленке.

30… 29… 28… 27… 26…

Скульптор увеличил громкость старинной гитарной музыки, звучавшей в отцовской спальне, и выключил все мониторы, не считая того, что застыл над прозекторским столом.

Затем он погасил свет.

19… 18… 17… 16…

Пройдя по погрузившейся в темноту комнате, Скульптор лег на стол на спину и проскользнул под экран. От прикосновения холодной стали стола по ягодицам пробежали мурашки. Черно-белые цифры над головой стирали друг друга, как призраки.

11… 10… 9…

Улыбаясь, Скульптор зажимал член в руке и ждал.

После цифры «2» экран погас, комната погрузилась во мрак. Через секунду, точно так же, как это материализовалось перед взором Томми Кэмпбелла, Скульптор увидел то, что ждал: статую, грязно-белую на черном фоне, казалось парящую в воздухе у самого лица. Однако перед Томми Кэмпбеллом из темноты возник «Вакх» Микеланджело, а Скульптор сейчас видел свое творение, своего «Вакха». Когда мраморно-белый образ нападающего «Ребелс» и его спутника-сатира начал вращаться, Скульптор в отличие от предыдущего обитателя прозекторского стола не ощутил ни страха, ни недоумения.

Нет, за три месяца, прошедшие после того, как Скульптор отнял жизнь у Томми Кэмпбелла, он уже очень много раз находился на этом столе, особенно в последние несколько недель.

Скульптор принялся массировать член, сначала медленно, поскольку он уже научился идеально рассчитывать время. Как это было перед взором Томми Кэмпбелла, изображение на экране вдруг сменилось крупным планом головы статуи: виноградные гроздья, листья, вьющиеся волосы, обрамляющие пьяное лицо футбольного нападающего, блестящее, белое, с пустыми фарфоровыми глазами и полуоткрытым ртом. Затем камера скользнула по груди Кэмпбелла, по его вздутому животу и наконец остановилась над пахом, тем местом, откуда Скульптор аккуратно удалил пенис молодого парня.

Такое благоприятное совпадение, буквально божественное провидение, не укрывшееся от Скульптора! Как раз в этот момент обволакивающие звуки сонаты ре-минор Скарлатти перешли в сонату ми-мажор, а изображение на экране также сменилось. Теперь это было лицо Томми Кэмпбелла, привязанного к столу, заснятое второй, неподвижной камерой, установленной сбоку у прозекторского стола.

«Папа, ты здесь? Я свалился с крыльца и меня положили на растяжку?»

Лицо звезды «Бостон ребелс», пытающегося понять, что он видит перед собой в абсолютной темноте, снова исказилось в недоумении. Скульптор непроизвольно переключил внимание на шею Кэмпбелла. За последний месяц он привык следить за сонной артерией, подстраивая массаж своего члена под удары сердца молодого парня. Он поддерживал ритм, повторяя пульс Томми, пока нападающий взирал на вращающееся и трансформирующееся изображение «Вакха» Микеланджело над головой.

«Пора. Стряхни с себя сон, сын Юпитера!»

Скульптор буквально перестал дышать, увидев, как Томми Кэмпбелл пытается повернуть голову, почувствовал, как у него внутри все забурлило от восторга, когда у парня на шее забилась жилка в такт участившимся ударам сердца.

«Кто ты такой? Что я здесь делаю?»

Дыхание Скульптора стало чаще. Не в силах оторваться, он смотрел, как Кэмпбелла охватывает паника и тот начинает вырываться. Скульптор знал, что изображение на экране перед глазами связанного футболиста снова начинает меняться, смещается вниз по груди Вакха, через живот к лишенному волос паху, тому месту, где должен быть пенис.

«Черт побери, в чем дело?»

Скульптор увеличил частоту, интенсивность движений, не прерываясь на тот момент видео, когда изображение перед Кэмпбеллом изменилось и он наконец увидел себя самого, свое лицо, обрамленное виноградными гроздьями и листьями.

«Это еще что такое, твою мать?..»

На экране у него перед глазами Томми Кэмпбелл судорожно забился, и Скульптор заработал рукой еще быстрее, наконец нагоняя бешено колотящееся сердце своего Вакха.

«Этого не может быть. Все это мне снится!»

«Нет, мой Вакх. Ты наконец проснулся».

И вот, как уже много раз до этого, в то самое мгновение освобождения своего Вакха Скульптор выпустил исступление, вскипевшее в груди, достиг божественного единения со своим творением.

Глава 10

Они снова остались вдвоем. Когда специальный агент Сэм Маркхэм наконец заговорил с ней, Кэти Хильдебрант показалось, что ее оторвали от просмотра криминального сериала с примитивным сюжетом и истуканами-актерами, насыщенного трупами и идущего в лучшее эфирное время. С недавних пор она буквально заболела им, в чем ей было стыдно признаться своим коллегам по работе. Даже услышав голос Маркхэма, узнав светофор, перед которым они остановились и который подсознательно сообщил ей о завершении двадцатиминутной дороги от Уотч-Хилла вместе с сотрудником ФБР, в полном молчании, Кэти по-прежнему лишь смутно, отрешенно чувствовала, что кино, которое она мысленно видела у себя в голове, вовсе не снимается. Все происходит на самом деле, и она исполняет одну из главных ролей.

— Вы там когда-нибудь бывали? — спросил Маркхэм.

— Простите, что вы сказали?

— В Университете штата Род-Айленд?.. На указателе было написано, что на светофоре надо повернуть налево. Мне показалось, что вы поглядели в ту сторону.

— Извините, я даже не думала, куда смотрю.

— Где студенческий городок, там должны быть и кафе. Вас не интересует чашка кофе? Хотите, я проверю по навигатору?

— Нет, благодарю вас.

На светофоре зажегся зеленый, и Маркхэм поехал дальше.

— Да, — через какое-то время сказала Кэти.

— Передумали насчет кофе?

— Нет. Я хотела сказать, что бывала в Университете штата Род-Айленд. Всего один раз. Несколько лет назад, когда меня пригласили выступить с лекцией после выхода моей книги.

— Вам часто приходилось выступать с лекциями? Я имею в виду, после выхода книги?

Сотрудник ФБР даже не пытался проявить деликатность, не пробовал скрыть, что ищет еще одну связь между доктором Кэтрин Хильдебрант и убийцей из фильма, который прокручивался у нее в сознании. На Хильди тотчас же снова навалилась вся тяжесть реальности последних нескольких часов. На глаза женщины неожиданно навернулись слезы.

— Извините, — сказал Маркхэм.

Сглотнув подступивший к горлу клубок, Кэти опять уставилась в окно. Последовало долгое, неуютное молчание.

— В последний раз я бывал там почти пятнадцать лет назад, — наконец снова заговорил Маркхэм. — Я имею в виду, в университете. Если честно, почти ничего не помню. Как и вы, я приезжал туда всего один раз. С женой, осенью, на встречу выпускников. Она окончила факультет океанографии. Университет ей очень нравился, а я был от него не в восторге. Футбольный стадион показался мне убогим. Наверное, тогда он ценился высоко — я говорю о факультете океанографии. Не знаю, как обстоят дела сейчас. За пятнадцать лет многое может случиться.

До Кэти внезапно дошло, что сотрудник ФБР решил вернуться в Провиденс кружным путем, по магистрали номер 1 вместо шоссе 1–85. Слезы высохли, и дело было не в искренней попытке Маркхэма завязать непринужденную беседу, не в том, что он заговорил о чем-то личном. Все заключалось в его голосе, впервые за весь день ставшем нерешительным и смущенным, наполнившемся чем-то человеческим.

— Любопытная пара, — сказала Кэти, удивляясь интонациям собственного голоса, тому, насколько же она жаждала говорить о чем угодно, только не о событиях сегодняшнего дня. — Как сотрудник ФБР женился на даме, занимающейся океанографией?

— Тогда я еще не работал в бюро. Вообще-то я познакомился со своей будущей женой, когда преподавал английский язык в старших классах школы.

— Ага, значит, вот чем это объясняется.

— Объясняется что?

— Сонет.

— Сонет?

— Да. Ваш анализ поэзии Микеланджело показался мне слишком уж профессиональным, чересчур вдумчивым даже для психолога ФБР.

Маркхэм одобрительно, игриво, с преувеличенным восхищением кивнул.

— Я должна была догадаться обо всем еще по дороге в Уотч-Хилл, — продолжала Кэти. — Когда вы спросили, был ли сонет, который я получила, пронумерован, как это обстоит с сонетами Шекспира.

— Так или иначе, но вы провели прекрасный анализ улик, доктор Хильдебрант, — с улыбкой заметил Маркхэм, и Кэти ответила ему тем же. — Должен признать, мне неловко, что я ничего не помнил о поэзии Микеланджело. Быть может, когда-то давно, еще ведя занятия в школе, я что-то знал, но вот уже почти тринадцать лет работаю в бюро. Наверное, человек забывает все то, с чем не имеет дела постоянно.

— Не помнишь даже то, с чем сталкиваешься ежедневно. Со мной где-то после тридцати все обстоит именно так.

— После сорока лучше не станет.

— А вы не выглядите на сорок.

— У меня еще есть четыре месяца.

— А у меня год, шесть месяцев и двадцать три дня.

Маркхэм рассмеялся, и Кэти совершенно неожиданно присоединилась к нему.

— Ну да ладно, — вздохнул сотрудник ФБР. — Пожалуй, я куплю кабриолет. Или, быть может, мотоцикл. Кажется, именно так полагается поступать, когда тебе исполняется сорок?

— Лично я не собираюсь это выяснять. На тридцати девяти я прекращу счет.

— По-моему, отличный план. Но я не задумываясь купил бы у вас двадцать девять.

Кэти не знала, следует ли принимать последние слова Маркхэма как комплимент. То ли он подразумевал, что она выглядит как двадцатидевятилетняя, то ли образно изъявлял желание «приобрести» у нее для себя соответствующий образ. Вдруг Кэти вернулась в колледж, к тем редким и неуклюжим свиданиям с парнями, которые ошибочно принимали ее робость за отчужденность, а ум — за высокомерие. Несмотря на беспокойство, принесенное подобными воспоминаниями, Кэти поймала себя на том, что заливается краской.

Агент ФБР молча вел машину. Хильди хотелось надеяться на то, что он ничего не заметил.

— Так каким же образом преподаватель английского языка в средней школе женился на океанографе? — спросила Кэти на следующем светофоре, когда необходимость продолжать разговор, преодолеть дискомфорт переборола ее обычное стеснение.

— Мне очень хотелось бы предложить вам романтическую историю, доктор Хильдебрант.

— Пожалуйста, зовите меня Кэти.

— Хорошо. Мне очень хотелось бы предложить вам более романтическую историю, Кэти. Мы с женой познакомились на вечеринке в Коннектикуте, знаете, на одном из тех многолюдных сборищ, куда приглашают друзей своих друзей. Она тогда еще училась в выпускном классе школы, но уже работала в океанариуме при университете. Я как раз устроился учителем в школу в небольшом городке по соседству. Ну а дальше сами знаете, что получилось. «Эй, я хочу познакомить тебя со своим другом», одно за другим, рука судьбы и все такое. В общем, вы получили представление.

— Да, выглядит знакомо.

— У вас было то же самое?

— Да. Постаралась моя начальница, Джанет Поулк. Та женщина, с которой вы встречались сегодня утром, — рука, толкнувшая меня.

— Вот как.

— Двенадцать лет назад. Она была знакома с другом моего мужа. Нужно добавить, вскоре он станет бывшим.

— Прискорбно это слышать. Доктор Поулк не выложила прямо, что у вас случилось, но я сам до всего дошел, когда мы вычислили ваш адрес на Ист-Джордж-стрит. А вы не брали фамилию мужа? Сохранили девичью по профессиональным соображениям?

— Да, я не меняла фамилию — отчасти по профессиональным соображениям, отчасти потому, что моя мать поступила точно так же. Корейская традиция. Большинство корейских женщин в замужестве оставляют девичью фамилию. Мать ни о чем меня не просила, но я чувствовала, что так ей будет приятнее. Поэтому, как и она сама в свое время, я оставила фамилию отца. Так или иначе, вы провели прекрасный анализ улик, специальный агент Маркхэм.

Сотрудник ФБР с улыбкой поднял руки и заявил:

— Пожалуйста, зовите меня Сэмом.

— Хорошо, специальный агент Сэм. Пожалуйста, не переживайте за меня. Лучшим, что случилось за десять лет моего замужества, будет свидетельство о разводе, которое я получу в следующем месяце. На самом деле переживать вам следует за Джанет. Честное слово. Она страдает гораздо больше меня, как будто во всем виновата. Даже спросила, не хочу ли я переломать своему бывшему ноги. Знаете, по-моему, она действительно имела в виду именно это. У нее у самой было такое желание. — Маркхэм рассмеялся, а Хильди продолжила: — Пусть вас не вводят в заблуждение ее размеры. На самом деле Джанет Поулк умеет постоять за себя. За счет одного только ума она ни за что не достигла бы таких высот, это я вам точно говорю.

— Она о вас заботится, да?

— Это точно. Так было с самого начала, еще с тех пор, как я работала у нее ассистентом в Гарварде. Когда умерла моя мать… В общем, скажем просто, что тогда рядом со мной была одна только Джанет.

Кэти почувствовала, как у нее стиснуло грудь при воспоминании об ультиматуме Стива, о той речи насчет грани терпения, произнесенной со слезами на глазах и всхлипываниями меньше чем через два месяца после смерти ее матери, когда глубина горя жены стала для него невыносимой.

«Умоляю тебя, Кэт, ты должна выйти из ступора. Я дошел до грани терпения. Ничего хорошего для нас в этом нет. Ты должна постараться двинуться дальше, оставить все позади. Ради нас, Кэт. Ради нас».

Кэти до сих пор задевали не столько слезливые отговорки тряпки-мужа, сколько то, что она, выпускница Гарвардского университета, возможно лучший специалист по творчеству Микеланджело во всем мире, купилась на эгоизм Стива. Да, сейчас, сидя в «шевроле», она почувствовала, как у нее вскипает кровь при одной только мысли о том, что, когда ей больше всего была нужна поддержка мужа, она сама сняла траур, чтобы заботиться о нем, но не потому, что он в ней нуждался. Хильди боялась его потерять.

«Это стало началом конца. Надо было прямо тогда прогнать этого самовлюбленного ублюдка ко всем чертям».

— Могу я спросить, что у вас произошло?

— Стив мне изменял. С одной из своих учениц.

— Извините. Но я имел в виду кончину вашей матери.

— Ой, — смущенно пробормотала Кэти. — Прошу простить. Мысли разбежались в тысячу разных сторон. Рак груди. Она боролась с заболеванием несколько лет, но в конце концов оно ее быстро доконало. Наверное, можно сказать, что в этом матери повезло. Знаете, по статистике у женщин с корейскими корнями из всех жителей Соединенных Штатов самая маленькая вероятность заболеть раком груди. Наверное, моей матери об этом никто не говорил.

— Я очень сожалею, Кэти.

— Спасибо. — Хильди слабо улыбнулась, так как поняла, что Маркхэм говорил искренне. — Так или иначе, но именно Джанет помогла мне пережить горе, от того момента, когда матери поставили страшный диагноз, до самого конца и дальше, разумеется. Она содействовала мне в выпуске в свет книги, получении кафедры в университете и все такое. Еще до того, как все это произошло, я считала ее своей второй матерью.

— А что насчет вашего отца?

— Отставной военный. Служил в армии. Теперь живет где-то в Северной Каролине со своей второй женой, той самой женщиной, с которой изменял моей матери. Они развелись, когда я училась в третьем классе, — я имею в виду своих родителей. Сразу же после этого мы с матерью перебрались в Род-Айленд.

— Значит, вы выросли в этих краях.

— Да. У матери в Кранстоне жила какая-то дальняя родственница, она помогла нам устроиться на новом месте. Мать занялась компьютерами, получила диплом. Мы с ней зажили довольно неплохо. До того я скиталась по всему свету, как настоящая дочь военного. Отец служил в Италии, под Пизой, когда познакомился со своей второй женой. Та тоже служила в армии. После того как все пошло под откос, мы с матерью вернулись в Штаты.

— Италия. Так, дайте-ка, я сам догадаюсь. Именно там вы впервые заинтересовались творчеством Микеланджело?

— Да. Моя мать вышла замуж за отца, когда ей было всего восемнадцать, они познакомились во время его службы в Корее. С самого детства она хотела стать художником, но для корейской девочки в те времена это было очень непросто. Поскольку у нее были еще четыре сестры, родители с радостью выдали ее замуж за американского солдата. Так или иначе, но, сколько я себя помню, наверное, с самого моего рождения, где бы ни служил отец, мать таскала меня вместе с собой по местным музеям. Те два года, что мы прожили в Италии… В общем, сами можете себе представить, как мы там проводили время. Я почти не помню нашу первую поездку во Флоренцию. Мать рассказывала, что я в прямом смысле заплакала, когда впервые увидела «Давида» Микеланджело. Статуя показалась мне настоящим человеком, гигантом, застывшим во льду, и я разревелась, потому что мне стало его жалко. — Маркхэм рассмеялся, а Хильди продолжила: — Гораздо смешнее было слушать, как про это рассказывает мать. Она была замечательная женщина, умная, жизнерадостная. После отца она так больше и не вышла замуж, отдала всю себя дочери. Ей было всего пятьдесят два года, когда она умерла.

— Я вам искренне сочувствую, Кэти.

— Спасибо.

— Ну а ваш отец? — помолчав, спросил Маркхэм. — Вы с ним часто встречаетесь?

— Только разговариваем по телефону, да и то крайне редко. — Кэти пожала плечами. — Еще до того, как мои родители развелись, мы с отцом не были особенно близки. Последний раз я встречалась с ним на похоронах матери, если честно, была удивлена, что он там появился. Долгие годы отец выплачивал алименты, но, пожалуй, этим и ограничивались наши отношения. После развода он не хотел иметь никаких дел ни со мной, ни с моей матерью. По крайней мере, так она считала. Не сомневаюсь, отец скажет вам совсем другое, будет уверять, что это мать забрала меня у него, но… В общем, сами понимаете, поступки говорят за себя лучше любых слов. Наверное, я уже года два как не разговаривала с отцом. Он понятия не имеет, что произошло у нас со Стивом.

— Со Стивом?

— Моим бывшим мужем.

— Ах да. Конечно.

— Ну а вы? Вы сказали, что познакомились со своей будущей женой, когда работали в Коннектикуте. Вы там выросли?

— Да. В Уотерфорде. Мои родители до сих пор живут там. Вот уже почти пятьдесят лет как счастливы в браке.

— А ваша жена? Сколько вы вместе?

— В настоящее время мы с ней живем отдельно, — глухо произнес Маркхэм. — Наш настоящий брак продлился чуть больше двух лет.

— Эх, жаль, что я не подписалась на двухлетний план. Меньше затрат и потерянного времени. Когда все остается позади, ты еще достаточно молод. Можно смотреть на все в таком ключе. Конечно, надеюсь, у вас все получилось совсем не так, как у меня. Вы разошлись полюбовно?

Маркхэм усмехнулся и промолчал. Кэти внезапно почувствовала, что сказала не то, затронула нечто интимное, тем самым оскорбив сотрудника ФБР. Ей казалось, что молчание длилось целую вечность. Все это время она ломала голову, пытаясь придумать, как продолжить разговор.

Кэти уже почти остановилась на «извините», но тут Маркхэм наконец заговорил сам:

— Наверное, вы проголодались. Может быть, я возьму для вас что-нибудь, перед тем как отвезти домой?

— Нет, благодарю вас. У меня в холодильнике есть какие-то остатки, и я хочу расправиться с ними, пока они не испортились. Но спасибо за предложение.

Оставшуюся часть пути до Провиденса Маркхэм и Кэти обменивались редкими короткими фразами, по большей части приятными, но лишенными непосредственности, легкости предыдущего разговора. К тому времени как Сэм Маркхэм доехал до Верхнего Ист-Сайда, Кэти захлестнула необъяснимая грусть, напоминающая об одиноких вечерах в своей комнате в общежитии Гарвардского университета, том разочарованном разборе полетов, когда застенчивая девушка снова и снова анализирует свидание, пытаясь понять, когда же все пошло наперекосяк. Она до сих пор ни разу не думала о времени, проведенном в обществе сотрудника ФБР, как о чем-то романтическом. Но когда Маркхэм свернул на Ист-Джордж-стрит, Кэти, которой неприятно было сознаваться в этом самой себе, со страхом подумала, что больше они, возможно, никогда не встретятся.

— В самое ближайшее время я обязательно с вами свяжусь, Кэти, — сказал Маркхэм, словно прочитав ее мысли. — Из Квантико уже сообщили, что мне какое-то время придется поработать здесь. До тех пор пока бостонское управление не…

Если бы Кэти не смотрела на Маркхэма, не радовалась бы тому, что ей сказал сотрудник ФБР, то наверняка заметила бы передвижную телестудию девятого канала раньше его. Проследив за взглядом Сэма, Хильди тотчас же узнала белый микроавтобус, стоящий у обочины футах в ста от ее дома. А прямо перед ним красовалась вездесущая желтая цифра «9» с большим синим глазом посредине, тем самым, который уже столько раз смотрел на Кэти с экрана телевизора, а меньше часа назад провожал ее от поместья Доддов.

— Я этого опасался, — пробормотал Маркхэм, сворачивая к дому. — Черт бы побрал полицию маленького городка.

Кэти и без сотрудника ФБР поняла, что большой синий глаз заметил их появление, ибо не успели они с Сэмом Маркхэмом выйти из «шевроле», как телеоператор и корреспондент с микрофоном уже заняли позицию перед воротами.

У Маркхэма зазвонил сотовый.

— Да? Я их вижу. Нет, сам позабочусь об этом. Угу. Хорошо. — Он убрал телефон и сказал, выключая зажигание: — Я разберусь с этими клоунами. Но сначала вам нужно попасть в дом. Не говорите ни слова. — Обхватив Кэти за плечо, Маркхэм быстро повел ее к дому, защищая от протянутого к ней микрофона.

— Миссис Хильдебрант! — закричал корреспондент. — Вы можете нам сказать, почему ФБР попросило вас помочь в расследовании убийства Томми Кэмпбелла?

У Кэти внутри все оборвалось, сердце подскочило к горлу. Они с Сэмом Маркхэмом добрались до крыльца.

— Миссис Хильдебрант, — снова окликнул корреспондент.

Кэти его не видела, но, судя по тому, как близко прозвучал голос, этот тип проследовал за ней к крыльцу.

— Правда ли, что тело Томми Кэмпбелла было установлено в саду Эрла Додда в позе статуи? Скульптуры Микеланджело?

Кэти, возясь с замком входной двери, почувствовала, что Сэм Маркхэм ее покинул.

— Это частные владения, — послышался у нее за спиной спокойный голос сотрудника ФБР. — Будьте добры, выйдите за ворота.

Корреспондент пропустил его слова мимо ушей и продолжил:

— Миссис Хильдебрант, правда ли, что тело Томми Кэмпбелла было выкрашено в белый цвет, как скульптура Микеланджело под названием «Вакх»?

Кэти не видела, как Сэм Маркхэм толкнул телекамеру и схватил корреспондента за руку.

— Эй, приятель, не трогай оборудование!

Хильди обернулась только тогда, когда очутилась в безопасности прихожей. Она увидела, что съемочная группа девятого канала пятится к воротам под напором Маркхэма.

— Я сотрудник Федерального бюро расследований, а вы незаконно вторглись в частные владения, — заявил Сэм, показывая свое удостоверение. — Если вы не подчинитесь моему устному распоряжению, я имею законное право вывести вас отсюда силой. Итак, я вас предупредил. Пожалуйста, покиньте эту территорию.

Корреспондента нисколько не смутили его слова.

— Вы можете сказать, есть ли правда в утверждении о том, что тела Томми Кэмпбелла и второй жертвы были расставлены в позах скульптуры «Вакх»? Вам известно, как выглядит эта скульптура? Правда ли, что второе тело принадлежит ребенку?

— В настоящий момент я не вправе комментировать это дело. Была назначена пресс-конференция. Возможно, она уже началась. Если поторопитесь, может быть, вы на нее успеете.

Специальный агент Сэм Маркхэм направился к дому Кэти, а корреспондент остался стоять за воротами, выкрикивая ему вслед вопросы, так и не получившие ответа.

— Я сожалею, что так получилось, — сказал Маркхэм, войдя в дом. — Судя по всему, кто-то — скорее всего, местный полицейский — проговорился о вашей причастности к расследованию. Я не ожидал, что пресса узнает так быстро и нагрянет к вам.

Кэти была потрясена. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди, с бешено колотящимся сердцем.

— Как вы себя чувствуете?

— Все в порядке, — ответила Хильди, уставившись в пол. — Значит, я действительно впуталась во все это, да?

— Сожалею, но это так. — Маркхэм порылся во внутреннем кармане куртки. — Вот моя визитная карточка. Звоните мне на сотовый в любое время, по какому угодно поводу. Если вам станет страшно, вдруг придет в голову что-либо, на ваш взгляд способное помочь расследованию, или же просто захочется поговорить. С сегодняшнего дня за вашим домом наблюдают наши люди. Это один из них позвонил мне несколько минут назад и предупредил о том, что телевизионщики приехали буквально за считаные секунды до нас. Нам с вами не повезло, но тут уж ничего не поделаешь. Теперь слушайте внимательно, Кэти. Наши сотрудники будут какое-то время присматривать за вами ради вашей же безопасности, да и на тот случай, если убийца Томми Кэмпбелла попробует с вами связаться. Скорее всего, вы их вообще ни разу не увидите, так что, пожалуйста, постарайтесь не думать о том, что они рядом, хорошо?

— Не думать? Вы говорите, что, на ваш взгляд, убийца Томми Кэмпбелла теперь придет за мной, и хотите, чтобы я об этом не думала?

— Нет. На самом деле, Кэти, я полагаю, что убийца вообще к вам не придет. Напротив, по собственному опыту я сказал бы, что обстоятельства говорят как раз об обратном. Убийца Кэмпбелла предпринял столько усилий, чтобы привлечь к вам внимание. Сейчас ему меньше всего нужно, чтобы с вами что-либо случилось. Нет, по всей вероятности, теперь, когда убийца закончил свою работу и всем стало известно о его связи с вами, какое-то время он будет держаться от вас подальше. Так что все это лишь дополнительная предосторожность, Кэти, на тот случай, если убийца попытается с вами связаться, передать новую записку. Разумеется, при условии, что те, которые вы получали пять лет назад, имеют какое-то отношение к убийству Кэмпбелла.

— Имеют, Сэм. Вы сами это знаете.

— Полной уверенности быть не может. Вдруг это просто необъяснимое случайное совпадение? Однако, поскольку это все, чем мы располагаем на настоящий момент, необходимо проверить, как далеко заведет эта дорога. Теперь вот что, Кэти. Даже несмотря на то, что пресса каким-то образом пронюхала о Кэмпбелле и мальчишке и узнала про ваше участие в расследовании, я пока не могу сказать, известно ли ей о надписи на основании статуи. Будем надеяться, нам еще какое-то время удастся скрывать эту подробность. Я попрошу вас никому ничего не рассказывать про это дело даже после пресс-конференции, намеченной на сегодня, в первую очередь ради вашего же блага, а не в интересах следствия. Отвечайте, что вам порекомендовали не обсуждать это дело с прессой. Как правило, это на какое-то время остужает пыл журналистов. Поверьте, Кэти, меньше всего вам сейчас нужно, чтобы пресса узнала о степени вашего участия в деле. Больше того, я нутром чувствую, что именно этого и добивался убийца.

— Что вы имеете в виду?

— Очевидно, что убийца Томми Кэмпбелла и мальчишки планировал свое преступление долго, возможно, на протяжении нескольких лет. Я уверен, что существует какая-то более веская причина того, почему он выбрал для своего «Вакха» именно Кэмпбелла, но нельзя отрицать факт внешнего сходства между футболистом и оригиналом Микеланджело. В дополнение к моей теории о намеке на Томмазо Кавальери, которую я уже высказывал, это означает, что убийца, возможно, выбрал Кэмпбелла просто потому, что тот был похож на Вакха. Он решил использовать его, как и декоративный сад Додда, исключительно по эстетическим соображениям, и ради этого готов был пойти на большие труды, не довольствуясь — мне очень неприятно это говорить — более удобной жертвой. Теперь вам понятно? Даже несмотря на то, что нам еще не ясны истинные мотивы убийцы, уже можно заключить, что мы имеем дело с очень терпеливым и методичным человеком, находящимся на грани одержимости. Таких убийц ловить труднее всего, потому что они весьма тщательно все планируют, обращают внимание на мельчайшие детали и не оставляют после себя улик. Пока не появятся результаты вскрытия и мы не получим представление о том, каким образом преступник убил, сохранил свои жертвы и создал зловещую скульптуру, единственным окошком проникнуть в его мотивы являетесь вы и ваша книга.

— Вы хотите сказать, что этот маньяк меня использует?

— Возможно. Я получу более четкое представление об этом, когда прочитаю вашу книгу. Но давайте судить по тому, на какие труды пошел убийца, чтобы выставить свою скульптуру в саду Додда, посвятив ее вам. Он явно преследовал какую-то историческую аллюзию. В общем, я кое в чем уже не сомневаюсь, Кэти. Тот, кто совершил это жуткое преступление, убежден в том, что из всех людей вы единственная способны понять его мотивы. Следовательно, вам предстоит помочь нам — ФБР, средствам массовой информации, широкой общественности — также понять его мотивы.

Так что, Кэти, как видите, получается, что убийца хочет сделать вас своим рупором.

Кэти молчала, оглушенная. У нее в голове бушевал ураган вопросов, лишивший ее возможности соображать.

— Я свяжусь с вами в самое ближайшее время. Помните, Кэти, если вам что-либо понадобится, звоните мне, хорошо?

Хильди рассеянно кивнула и словно со стороны услышала свой голос, произнесший где-то далеко:

— Спасибо.

Еще через какое-то время на кухне зазвонил сотовый телефон, и до нее дошло, что она по-прежнему стоит в прихожей.

Сперва Кэти услышала в телефоне голос Джанет Поулк, спросившей:

— Хильди, это ты?

Только потом она поняла, что Сэм Маркхэм уже ушел.

Глава 11

Лори Винек застыла перед открытым холодильником, и ее охватила дрожь. Прошло уже семь месяцев с момента исчезновения ее сына, с тех пор, как он вечером не вернулся домой к ужину. В тот прохладный, очаровательный во всех остальных отношениях сентябрьский вечер, по словам его друзей, он остался играть один в лесу рядом с озером Блекмор-Понд. Теперь, уставившись на запотевшую банку арахисового масла в руке, Лори вдруг поняла, что впервые за семь месяцев бессознательно подошла к холодильнику, чтобы приготовить сыну завтрак на следующий день: бутерброды из домашнего хлеба с арахисовым маслом и джемом, которым, как говорил мальчик, завидовал весь четвертый класс начальной школы Иден-Парка. Тут мать-одиночка, воспитывающая единственного ребенка, почувствовала не горе, не полное одиночество, к чему она уже привыкла. Ее с головой захлестнул безотчетный ужас, предчувствие того, что случилось что-то очень-очень плохое.

Лори легла спать в восемь утра, как это обычно бывало по воскресеньям. На протяжении последних нескольких месяцев она дежурила в ночную смену в больнице. Именно ночь и погруженная во мрак квартира в Кранстоне стали для нее невыносимыми. В тех редких случаях, когда хорошенькая молодая медсестра брала выходной, она отправлялась на ночь в соседнюю квартиру, к отцу, сидела в одиночестве перед телевизором до самого рассвета, а затем возвращалась к себе, чтобы проспать напролет весь день. По словам отца, она превратилась в самого настоящего вампира — редкая и безуспешная попытка пошутить в угрюмом, безрадостном мире, в котором очутились они оба.

Несмотря на свое горе, Лори с самого начала действительно понимала, что исчезновение внука опустошило старика почти так же, как и ее саму. На протяжении последних семи месяцев они попеременно оказывали друг другу поддержку в минуты величайшей слабости. Первое время их страдания скрашивались надеждой на то, что Майкла Винека найдут, ибо это Род-Айленд. Здесь дети не пропадают просто так, не исчезают бесследно. Да, Лори ознакомилась со статистикой, несчетное число раз переговорила с представителями полиции штата о своем сыне. Насколько она поняла, во всем «Штате на берегу океана» было лишь одно нераскрытое дело о пропавшем ребенке, да и то относилось к далеким восьмидесятым.

Однако мучительно медленно проходили дни, а затем недели. Аквалангисты обследовали Блекмор-Понд во второй, а потом и в третий раз. Закончились поиски, организованные добровольцами, а фотография стала появляться в выпусках новостей все реже и реже. Статистику, утверждавшую, что юный Майкл Винек вернется к матери и деду живой и невредимый, затмила мрачная реальность, неумолимо говорившая обратное. Когда счет пошел уже на месяцы, наступило и прошло Рождество, а о пропавшем мальчике по-прежнему не было никаких известий, Лори и ее отец погрузились на самое дно отрешенного оцепенения. Казалось, они существуют где-то между жизнью и смертью — двое зомби, обладающих уникальной способностью наблюдать за тем, как они механически выполняют привычные движения повседневной жизни.

С самого рождения Майкла они втроем жили в двухквартирном таунхаусе на Лексингтон-авеню, симпатичном двухэтажном доме у подножия холма, меньше чем в пятидесяти ярдах от берега Блекмор-Понда. Родители Лори развелись, когда она ходила в детский сад, но с отцом она жила только с выпускного класса школы — переехала к нему, потому как мать выставила ее из дома по причине беременности. Дружок Лори, отец Майкла, сбежал к своим родителям во Флориду, и больше о нем не было слышно, чему всегда втайне радовался Джон Винек. Коренастому боксеру-любителю никогда не нравился приятель дочери, любящий музыку в стиле рэп и носящий мешковатые штаны юнец, выбравший для своей машины номерной знак «ГНГСТР-1». Более того, Джон Винек отправился с бейсбольной битой в руках выяснять отношения с этим мерзавцем, после того как Лори пришла к нему вся в слезах и сказала, что ее приятель заявил, будто ребенок не от него. Да, Джон Винек размозжил бы своей битой башку тощему поклоннику Эминема,[7] если бы нашел его, и, скорее всего, попал бы за решетку за убийство. Позже, когда он несколько успокоился, а маленький ублюдок удрал во Флориду, Джон Винек пришел к справедливому выводу. Пожалуй, ему очень повезло в том, что когда он по всему городу разыскивал «Гнгстра номер один», тот лежал в полной отключке после попойки с друзьями.

Джон Винек был государственным служащим. Вот уже больше двадцати лет он работал директором свалки. После рождения внука дед залез в свои сбережения и полностью выкупил таунхаус у подножия холма, тот самый дом, в котором он жил после развода с матерью Лори. Джон Винек никогда не сомневался в том, что дочка больше любила его. У них всегда были доверительные отношения, о чем даже не могла мечтать его бывшая супруга, любительница заложить за воротник. После развода девочку оставили у матери, но их отношения всегда оказывались напряженными. Поэтому не было ничего удивительного в том, что большую часть времени Лори проводила с отцом. Так продолжалось до тех пор, пока она не сошлась с «Гнгстром номер один». Поэтому не было ничего странного и в том, что Джон Винек почувствовал себя ответственным за то затруднительное положение, в которое попала его дочь. Если бы он присматривал за ней и в самом начале надрал бы уши «Гнгстру номер один», ничего этого не случилось бы. Вот почему Джон Винек решил пустить Лори к себе. Он был рад тому, что дочь и маленький Майкл живут по соседству, даже считал своим долгом присматривать за мальчиком, когда Лори поступила в медицинское училище.

Но дело было не только в чувстве долга и ответственности. Джон Винек занимался с внуком, потому что любил его, как собственного ребенка. С тех самых пор, как маленькому Майклу исполнилось пять, летом по субботам деда и внука можно было найти по утрам в конце короткой дорожки, отходящей от Лексингтон-авеню к заросшим деревьями берегам Блекмор-Понда. Вне всякого сомнения, Майкл Винек любил ловить рыбу больше всего на свете. Это занятие нельзя было сравнить даже с игровой приставкой, которую дед подарил ему на предыдущее Рождество. А в каком восторге был Майкл, когда в последнее лето перед исчезновением дедушка взял его с собой ловить рыбу на лодке у берегов острова Блок-Айленд! Для маленького Майкла Винека это стало самым ярким приключением в его короткой жизни. Для деда это была одна из многих счастливых глав, написанных судьбой с тех пор, как дочь девять лет назад переехала к нему жить.

Поэтому для Винеков, всего городка и штата стало непостижимым ударом то, что в один прохладный сентябрьский вечер, где-то между половиной пятого и шестью, юный Майкл бесследно пропал в лесу рядом с Блекмор-Пондом. Винеки и жители Лексингтон-авеню даже подумать не могли, что подобное произойдет здесь, в том самом лесу, где играли их дети, а прежде — они сами. Винеки, полиция, жители Кранстона не догадывались о том, что в их ряды проник чужак, который следил за маленьким Майклом в течение нескольких недель, с тех самых пор, как случайно увидел его возвращающимся с пруда домой в компании своих друзей. Скульптор сразу же понял, что щуплый, слишком худой для своего возраста торс мальчика просто идеально подойдет для верхней половины сатира. Лори и Джон Винеки даже представить себе не могли, что судьба вскоре вырвет маленького Майкла из их жизни, но Скульптор с первого же взгляда понял, что им было просто суждено встретиться в тот день.

Он начал изучать образ жизни своего сатира: провожал его домой, неизменно оставаясь на удалении, сначала, летом, от озера, затем, с наступлением осени, от школы, следил с противоположного берега, как тот ловит рыбу в компании старика со здоровенными ручищами, высматривал в бинокль, как мальчишка с двумя приятелями играет у большой сточной трубы в лесу у северной оконечности Блекмор-Понда. Сатир был самым маленьким из них, однако недостаток роста с лихвой компенсировал смелостью. Мальчишки постарше привязали к ветке склонившегося над водой дерева веревку, и Скульптор не раз наблюдал за тем, как два приятеля сатира, затаив дыхание, следят за этим Тарзаном, раскачивающимся над гладью Блекмор-Понда. Как-то раз кто-то из мальчишек принес бенгальские огни, и Скульптор не удержался от смеха, увидев, как его сатир бросил зажженную палочку в пустую бутылку из-под пива, а сам спрятался за дерево.

«Да, мой герой, конечно же, тот еще проказник», — подумал тогда Скульптор.

Наверное, в конечном счете именно озорство Майкла Винека свело его со Скульптором в тот прохладный сентябрьский вечер. К тому времени наблюдатель уже обнаружил, что его сатир частенько задерживается в лесу один, после того как его приятели отправляются домой ужинать. Оставшись один, мальчишка принимался бросать в воду всевозможные предметы, как правило, просто большие камни, а также бутылки и консервные банки. Однажды он даже скатил с берега старую автомобильную покрышку. Но сатир всегда оставался рядом со сточной трубой или на крошечном открытом участке берега под высокой железобетонной стеной, возвышающейся над озером. Поэтому Скульптор рассудил, что самым безопасным из этих мест будет большая сточная труба. Нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь увидел, как он ловит сатира. Да, для того чтобы раздобыть первую фигуру для своего «Вакха», ему следовало быть предельно осторожным.

Скульптор неоднократно изучал в Интернете снимок окрестностей Блекмор-Понда, полученный со спутника, но впервые вошел в лес ночью, после того как старшие подростки, курившие и распивавшие пиво под бетонной стеной, разошлись по домам. Свою голубую «тойоту-камри», вторую машину помимо белого микроавтобуса, Скульптор оставил на соседней улице, а сам, нацепив очки ночного видения, двинулся через густые заросли.

Отверстие сточной трубы было такое большое, что даже он смог забраться туда, пусть и скорчившись в три погибели. В очки ночного видения Скульптор без труда рассмотрел трубу почти до середины. Натянув полиэтиленовые пакеты на кроссовки и надев латексные перчатки, он залез в трубу. Запах плесени и болота был не таким уж и отвратительным, но легким Скульптора воздух показался неуютно плотным и сырым. Преодолев меньше сорока ярдов, он нашел то, что искал: выход на соседнюю улицу, закрытый решеткой для стока дождевой воды. Под ней Скульптор смог выпрямиться во весь рост и разглядеть в узкие щели между прутьями колеса своей машины, стоящей там, где он и оставил ее меньше пятнадцати минут назад. Поднатужившись, Скульптор поднял решетку, высунул голову и огляделся вокруг.

Место было идеальное.

Как Скульптор выяснил по картам в Интернете, сливная решетка была расположена в самом конце бульвара Ширли, тихой, спокойной улочки, расположенной всего в двух кварталах от Лексингтон-авеню, на которой жили сатир, рыбак со здоровенными кулачищами и хорошенькая светловолосая медсестра, ездившая на работу на маленьком «хундае». Скульптор уже изучил эту часть бульвара Ширли при свете дня и выяснил, что его обитатели не возвращаются домой раньше четверти шестого, убедился в том, что густые заросли скроют его, когда он будет выбираться из люка, достаточно просторного, чтобы протиснуть мускулистое тело. Тротуаров здесь не было, лишь бетонная шапка, закрывающая сточную трубу. Скульптор также понял, что увидеть его смогут только с противоположной стороны улицы, поэтому безопаснее покидать машину и возвращаться в нее через правую дверь, откуда можно будет попасть прямо в люк.

Он не мог поверить в свое везение.

Скульптор четырежды сидел в ожидании в сточной трубе, прежде чем ему наконец удалось похитить Майкла Винека. Да, всегда существовала опасность того, что сатир и его приятели заберутся в трубу и обнаружат прячущегося в ней Скульптора. Он наблюдал за детьми несколько недель и ни разу не видел, чтобы они забирались в мрачное, сырое чрево.

«Наверное, этот страх мальчишки перебороли еще несколько лет назад», — рассудил Скульптор, но все равно приготовился, захватил очки ночного видения и здоровенный «ЗИГ-Зауэр» сорок пятого калибра с глушителем. Так, на всякий случай. Скульптор не хотел убивать спутников сатира, расходовать впустую хороший материал, которым, возможно, впоследствии воспользуются другие. Все же он с самого начала смирился с тем, что пойдет на любые шаги, которые потребуются для захвата мальчишки. В крайнем случае, если ему придется убить самого сатира до того, как он доставит его в бывшую конюшню, надо будет стрелять в затылок. Да, на первом месте стояло стремление Скульптора не испортить материал.

«К тому же только через пробуждение „Вакха“ на землю снизойдет свет».

Однако в конце концов выяснилось, что предусмотрительный Скульптор даже перестраховался. В последний из четырех вечеров, проведенных в сточной трубе, Скульптор, определив по часам, что сейчас тридцать пять минут пятого, подполз к самому отверстию, оставаясь в тени трубы, и отчетливо увидел своего сатира всего в каких-нибудь нескольких шагах. Наконец-то мальчишка был один. Он бросил в воду бутылку из-под пива, до половины наполненную землей, и теперь пытался разбить ее камнями, отправить в мутные, отравленные глубины Блекмор-Понда. Прежде чем бедняга Майкл Винек успел обернуться, услышав за спиной звуки шагов, Скульптор подобно змее вырвал его с берега и затащил в сточную трубу.

Мальчишка пытался кричать, вырываться в сомкнувшемся вокруг мраке, но здоровенная ладонь похитителя закрыла ему рот, сильные руки тисками сжали шею и торс. Это оказалось даже чересчур, настолько, что из сливной решетки в противоположном конце трубы Скульптор вытащил уже мертвого Майкла Винека.

Безжизненное тело упало на землю, когда Скульптор разжал руки. Только теперь он запоздало осознал, что, борясь с сатиром в темноте сточной трубы, непроизвольно сломал ему шею, лишь в этот момент впервые по-настоящему понял собственную силу. Точно так же, как пистолет сорок пятого калибра оказался не нужен для устранения приятелей сатира, так и нейлоновая бечевка и пузырек с хлороформом, которые захватил с собой убийца, тоже были лишними. Скульптор запихнул труп мальчишки в брезентовый мешок и сдвинул сливную решетку. Убедившись в том, что вокруг все чисто, он поставил мешок на мостовую, подтянулся и выбрался из сточной трубы.

Меньше чем за минуту Скульптор собрал все свои вещи и выехал с бульвара Ширли, уложив мешок на заднее сиденье. Он был расстроен тем, что маленькому сатиру не суждено увидеть то, что его ждет. Мальчишка не проснется, не увидит перед собой тот образ, каким ему предстоит стать. Но Скульптор, возвращаясь к себе домой в Ист-Гринвич, тем не менее радовался тому, что первая часть его плана прошла так успешно.

Да, все получилось чересчур просто.

Допустим, Лори Винек в тот самый момент узнала бы, что именно произошло с ее сыном. Если бы тем прохладным сентябрьским вечером матери стало известно, что маленький Майкл избежал ужаса, жестокости, приготовленных для него Скульптором в бывшей конюшне, то она все равно вряд ли испытала бы облегчение. Но вот сейчас миловидная молодая медсестра посмотрела на банку арахисового масла, сжатую в руках, и вдруг сразу же почувствовала, как на нее обрушилось мучительное горе последних семи месяцев. Ее охватила дрожь, она начала задыхаться и едва не выронила банку, в самый последний момент успев поставить ее на стол.

Что-то случилось. Причем очень плохое.

Лори это почувствовала.

Вернувшись утром домой, она не включала телевизор и потому, как вампир, проспала сенсационное сообщение о Томми Кэмпбелле. Так получилось, что Лори Винек, стоявшая на кухне, дрожа в панике, понятия не имела о том, что труп звезды «Бостон ребелс» был обнаружен в Уотч-Хилле. Впрочем, даже если бы она смотрела телевизор и видела экстренный выпуск новостей, узнала бы про то, что вместе с телом Кэмпбелла был найден еще один труп, ей не пришло бы в голову связать это со своим сыном. Ведь ФБР уже давно отвергло предположение о какой-либо связи между исчезновениями Томми Кэмпбелла и маленького Майкла Винека. Более того, следователи настаивали как раз на обратном. Лори была готова им верить, но за месяцы, прошедшие с момента исчезновения нападающего «Ребелс», молодая медсестра прониклась ненавистью к тому неослабному вниманию, которое средства массовой информации уделяли этому делу, полностью затмившему ее собственную трагедию. Из-за шумихи с исчезновением Кэмпбелла Лори чувствовала, будто ее сына снова похитили, на этот раз из сознания жителей Род-Айленда.

В любой другой день Лори Винек не стала бы хватать банку с арахисовым маслом. Она просто приготовила бы себе кофе и уселась бы у телевизора, как обычно поступала перед уходом на работу. Пресс-конференция, начавшаяся перед зданием управления полиции округа Уэстерли, явилась бы для нее облегчением, поскольку теперь, после обнаружения Томми Кэмпбелла, копы и журналисты могли снова сосредоточиться на поисках ее сына. Однако сегодня женщину захлестывали волны паники и предчувствия. Если бы она успела взять пульт дистанционного управления до звонка в дверь, то — несмотря на все слова следователей, на заверения в том, что исчезновения Томми Кэмпбелла и ее сына никак не связаны, — сразу же поняла бы, что неопознанный труп, о котором говорил представитель ФБР, принадлежит ее сыну Майклу.

Но Лори неподвижно стояла перед холодильником, а звонок сработал во второй раз. Трель, донесшаяся из прихожей, прозвучала у нее в ушах перезвоном церковных колоколов. Сознание Лори раскололось, как яйцо, при мысли о том, что это не может быть ее отец, уехавший вместе со своим братом на охоту в Коннектикут.

Она снова стала зомби. Собственные движения казались ей чужими. Женщина словно со стороны наблюдала за тем, как идет к входной двери. В глазок Лори увидела двоих мужчин, серьезных, с коротко остриженными волосами, в синих куртках. Лори никогда раньше не видела их, но сразу же поняла, кто это, поскольку за последние семь месяцев уже говорила со многими другими, такими же. Голос где-то в подсознании заверил ее в том, что решетка перед входной дверью на всякий случай заперта. Отец приучил дочь всегда поступать так. Лори со стороны увидела, как она, женщина в халате, такая уставшая и опустошенная, отодвигает засов.

— Да?

Мужчина на крыльце показал свое удостоверение. Его губы зашевелились, но Лори ничего не услышала, ибо при виде трех маленьких букв «ФБР» ее захлестнула волна безотчетного ужаса, лишившая возможности слышать.

Нет, матери маленького Майкла Винека не нужно было ФБР, пресс-конференции полиции Уэстерли, чтобы разъяснить, почему она потянулась за банкой арахисового масла. Лори все равно ничего бы не услышала, ибо в это самое мгновение хрупкая скорлупа ее сознания снова треснула, и хорошенькая молодая медсестра без чувств рухнула на пол.

Да, Лори Винек упала в обморок, так как сразу поняла, что ее сына нет в живых.

Глава 12

Билл Беррелл сидел вместе с Томасом Кэмпбеллом-старшим в его кабинете. Кофе давно остыл. Оба даже не притронулись к нему, а чашки служили лишь декорациями к спектаклю, который уже много раз разыгрывался здесь на протяжении последних трех месяцев. Сцена выглядела по-прежнему: уютные кожаные кресла, книжные шкафы, обитые деревом стены, увешанные семейными фотографиями. Однако сегодня настроение, окраска происходящего стали другими, поскольку состоятельный бизнесмен наконец узнал, что произошло с его единственным сыном. В тот момент, когда по телевизору закончилась пресс-конференция специального агента Рейчел Салливан, у Беррелла над головой раздался глухой стук.

— С Мэгги все будет в порядке, — сказал Кэмпбелл, выключая телевизор. — Рядом с ней ее сестра. Наверное, просто что-то уронила, только и всего.

В наступившей неловкой тишине Беррелл хлебнул холодный кофе. Растворимый. Горький. Сегодня Мэгги Кэмпбелл не сварила для сотрудника ФБР тот особый сорт с Суматры, каким неизменно потчевала Беррелла во время его визитов. Нет, от Салливан Беррелл узнал, что, опознав сына, увидев его в застывшем белом образе Вакха, Мэгги Кэмпбелл сначала впала в ступор, затем у нее случился приступ истерики. Ближе к вечеру Беррелл приехал в дом на берегу Фостер-Коув, а мать Томми Кэмпбелла все еще лежала у себя в спальне наверху, находясь на грани безумия от душевного изнеможения. В доме, где вырос любимый сын Род-Айленда, царила атмосфера склепа. За его воротами постоянно маячила горстка журналистов.

— Здесь однажды тоже нашли труп, — нарушил молчание Кэмпбелл. — Вы об этом слышали, Билл?

Беррелл оторвал взгляд от кофе. Томас Кэмпбелл смотрел на него невидящим взором. Глаза отца, красные от слез, превратились в щелки. От мужчины, стоящего рядом со своим сыном на фотографии, видневшейся на книжной полке, осталась только выжатая оболочка.

— Летом тысяча девятьсот сорокового года на лужайке перед домом оказался труп привратника, — начал Кэмпбелл. — Это было еще при предыдущих владельцах. Говорят, он напал на сына хозяев, а мимо как раз проходили двое незнакомцев. Они зарезали его и скрылись. Мальчишка присутствовал при этом и все видел. Потом он стал известным режиссером, снимал в шестидесятых — семидесятых фильмы ужасов. Умер в прошлом году. Помните его? — Беррелл рассеянно кивнул, а Томас продолжил: — В детстве видел несколько его фильмов. Они меня жутко напугали. Мы купили дом у его дяди. Господи, с тех пор прошло уже больше тридцати лет. Хороший был старик — я имею в виду дядю. Многие здешние старожилы все еще помнят тот случай, убийство и все такое. Томми тоже слышал эту историю, когда еще был маленьким. Потом он в течение многих лет клялся, что встречал в доме призрака. Так часто бывает у детей. Но знаете что, Билл? Я помню, как он, совсем малыш, говорил мне, что ничуть не боится и надеется когда-нибудь подружиться с призраком. Как вам это нравится? Маленький мальчишка не боится привидений! — Кивнув, Беррелл снова уставился в чашку, а Кэмпбелл произнес дрожащим голосом: — Вот каким был мой Томми. Дружил со всеми. Не боялся любить даже привидение.

— Знаю, Том. Ваш сын был отличным парнем. Лучшим из лучших.

— Вот почему в том мире, где он жил, с ним так обращались все эти люди, та шлюха, которой он предложил выйти за него замуж. Томми был таким доверчивым. Он просто думал, что те, кто ему улыбается, делают это так же искренне, как он сам. Вот почему эта стерва разбила моему мальчику сердце.

Беррелл молчал. Они уже прошли через все это, давно отмели предположение о том, что Виктория Маньоне, итальянская супермодель, бывшая невеста футболиста, имеет какое-то отношение к исчезновению звезды «Ребелс». Еще до того, как Беррелл познакомился с отцом Томми Кэмпбелла, даже еще до исчезновения блистательного нападающего, глава бостонского управления ФБР следил за романтическими отношениями молодой пары и последующим разрывом, подробно освещавшимися в средствах массовой информации. Он не мог не делать этого, ибо натыкался на новости подобного рода каждый раз, когда включал телевизор или выходил в чертов Интернет, чтобы проверить курс акций. Но вот о чем пресса молчала, а Беррелл узнал только от отца Томми Кэмпбелла, так это о том, что разрыв отношений разбил молодому футболисту сердце. Лишь когда Билли Беррелл провел несколько вечеров с четой Кэмпбеллов в доме на берегу Фостер-Коув, услышал рассказ о том, какой замечательный парень скрывался за образом, созданным в средствах массовой информации, ему стало стыдно. Сколько он ни смотрел игру «Ребелс» по телевизору, ни натыкался на лицо молодого нападающего, щедро разбросанное по всему Интернету и обложкам глянцевых журналов, но только после знакомства с его сраженными горем родителями начал думать об этом парне как о живом человеке.

— Билл, успокойте меня, скажите, что вы знаете, почему кто-то захотел сделать больно моему мальчику.

Билл Беррелл ничего не мог ответить. Он только снова уставился в чашку. Томми Кэмпбелла наконец нашли, то, чего они ждали три долгих месяца, наступило, но глава Бостонского управления ФБР не мог выдавить из себя ни слова. Поэтому Томас Кэмпбелл-старший опять отвернулся к телевизору, уставившись потухшим взглядом в мертвый экран, с которого несколько минут назад Рейчел Салливан сообщила всей Америке то, что он уже знал.

Старший агент Билл Беррелл остался доволен тем, как его девчонка ответила на вопросы прессы, но в то же время его охватило беспокойство, даже злость, поскольку, во-первых, бюро пришлось устроить этот спектакль, во-вторых, новость об убийстве Томми Кэмпбелла просочилась в прессу до того, как он сам дал ей ход. Да, Бульдог был полон решимости найти того, кто раскрыл свой рот. Тогда он получит огромное удовольствие, лично захлопнув эту пасть.

Однако больше всего главу Бостонского управления ФБР встревожил поток вопросов, посыпавшихся в самом конце пресс-конференции и, похоже, испугавших даже журналистку, задавшую их. Беррелл, конечно, не мог знать, что О'Нейл сама только что услышала новость через наушник. Ему было неизвестно, что молодая журналистка разозлилась. Ведь за свои пятьсот долларов она не получила одну важную подробность. Труп Томми Кэмпбелла и неопознанное тело, вместе с которым его обнаружили, были установлены в виде скульптуры работы Микеланджело под названием «Вакх».

Несколько полицейских округа Уэстерли видели статую, с десяток сотрудников полиции штата срочно прибыли на место, чтобы оцепить поместье Доддов, но именно следователи ФБР, проводя первичный осмотр экспоната, обнаружили на основании статуи под тонким слоем морского песка посвящение доктору Хильдебрант. Получилось, что еще до прибытия Беррелла на место специальный агент Сэм Маркхэм отдал строжайший приказ не говорить ни слова о причастности профессора искусствоведения никому, кроме сотрудников ФБР. Поэтому Беррелл, наблюдая за тем, как Рейчел Салливан отказывается комментировать вопросы корреспондентки девятого канала, с щемящим сердцем понял важную вещь. Даже если какой-то коп, местный или из полиции штата, и узнал в скульптуре копию «Вакха» Микеланджело, то проболтаться насчет Хильдебрант мог только кто-то из его людей. Разумеется, если убийца не позвонил на телевидение сам.

То и другое объяснения Беррелла нисколько не радовали.

Единственным положительным моментом во всем этом было то, что корреспондентка девятого канала не спросила про саму надпись. Похоже, она сама не знала, почему доктора Кэтрин Хильдебрант пригласили на место преступления, если не считать того, что к ней просто обратились как к консультанту-искусствоведу. Это было хорошо, поскольку означало, что ФБР по-прежнему сможет заниматься своим делом, не привлекая внимания стервятников-журналистов к Хильдебрант и ее книге. Если повезет, пресса оставит ее в покое, когда утихнет первая шумиха. Берреллу пришлась по душе привлекательная ученая дама, но не потому, что внешне напомнила ему жену. Нет, когда Кэтрин Хильдебрант осматривала тела Томми Кэмпбелла и мальчишки, он почувствовал, что в ней есть сила. Берреллу это понравилось. Даже очень. Можно сказать, эта женщина вызвала у Билла восхищение.

С другой стороны, Томас Кэмпбелл понятия не имел о докторе Кэтрин Хильдебрант, даже не спросил у Беррелла, кто она такая, когда Меган О'Нейл назвала ее фамилию. Более того, судя по всему, отец погибшего футболиста воспринял оживленную суету журналистов перед зданием управления полиции округа Уэстерли просто как следующий обязательный этап скорби по своему сыну. Он даже не поинтересовался у Билла, каким образом информация о скульптуре просочилась в прессу. Ему самому все это было уже известно с раннего утра. Нет, все его мысли были только о сыновьях — собственном и чьем-то чужом.

— Как только в Интернете найдут настоящую скульптуру и увидят ребенка позади моего сына, все, по крайней мере жители Род-Айленда, сразу же поймут, что этот мальчишка — Винек, — задумчиво произнес Кэмпбелл, уставившись на погасший телевизионный экран.

— Знаю. Мы уже направили людей домой к его матери. Остается только радоваться, что они прибыли на место до того, как пошли разговоры о статуе.

Скульптор, создавая своего сатира, существенно изменил лицо Майкла Винека — рожки на лбу, остроконечные уши, озорная гримаса, искажающая черты, — но один из сотрудников полиции штата, взглянув на скульптуру, сразу же поделился с ФБР своими предположениями о возможной личности мальчика. После обязательного в таких случаях поиска по базам данных пропавших людей, сопоставления, анализа фотографий и описаний все действительно указало на маленького Майкла Винека. Однако Беррелл понимал, что мать можно будет поставить в известность только тогда, когда появится полная уверенность. Сперва она должна опознать своего сына, и лишь потом можно будет обратиться с просьбой о содействии к широкой общественности.

Но как сказать матери, что ее сына распилили пополам, приделали ему козлиные ноги и прочие атрибуты, превратившие его в чертика? Что еще хуже, как ей это показать? Биллу Берреллу сначала было стыдно за то, что он прибыл в поместье Доддов уже после того, как Томас и Мэгги Кэмпбеллы покинули это место, когда муж и его свояченица при помощи двух полицейских увели объятую истерикой мать домой. Но сейчас, сидя в гостиной вместе с человеком, с которым у них за три месяца сложилась крепкая дружба, глава бостонского управления бюро корил себя еще больше за чувство облегчения, возникшее по поводу того, что ему не пришлось сообщать Кэмпбеллам страшную новость лично.

Да, даже после двадцати лет службы в бюро легче все равно не становится.

— Она наконец заснула, — послышался шепот из коридора.

В дверях стояла сестра-близнец Мэгги Кэмпбелл, точнее, призрак. Беррелл подумал, что такой была мать до исчезновения сына, до того как она похудела и осунулась. Он уже встречался с этой женщиной, однажды даже принял ее за Мэгги, но, хоть убей, не мог вспомнить, как ее зовут.

— Том, я могу еще чем-нибудь помочь? — спросила она. — Я тоже хочу немного прилечь.

— Нет. Спасибо, дорогая. Отдохни.

Измученно улыбнувшись, призрак кивнул Берреллу и скрылся в темноте коридора.

— Она отличная девчонка, — заметил Кэмпбелл. — Помогала нам с самого начала.

Отец погибшего парня больше ничего не сказал про свояченицу, не назвал ее по имени, спасая Беррелла из затруднительного положения.

Нет, убитый горем мужчина с белоснежными прядями сидел молча, уставившись печальным взглядом на погасший экран телевизора, словно дожидаясь окончания рекламы, а реквизит, чашка с остывшим кофе, уже почти целый час неподвижно стоял у него на коленях.

«Да, даже после двадцати лет службы в бюро легче не становится, твою мать!» — подумал Беррелл.

Глава 13

— Хильди, вот то, о чем я тебе говорила, — сказала Джанет Поулк. — Это средство дала мне знакомая с кафедры антропологии. Запах своеобразный, но обещаю, оно поможет тебе расслабиться.

Кэти поднесла чашку настоя к носу, и сильный аромат, чем-то напоминающий соус кэрри, заставил ее поморщиться.

— Ты просто выпей, девочка моя.

Кэти осторожно отпила глоток. Вкус у настоя оказался восхитительный.

— Спасибо, — сказала она.

— Первая доза бесплатная, — пошутил Дэн Поулк. — Вот как она работает. Сначала посадит тебя на крючок, а потом будет драть втридорога за каждый стакан.

Кэти улыбнулась впервые с тех пор, как рассталась с Сэмом Маркхэмом. Она уже была готова позвонить ему, когда перед домом начали собираться журналисты, но, как обычно, на выручку ей пришла Джанет, которая собрала вещи подруги и отвезла ее к себе домой, в противоположный конец города. Кэти всегда нравилось бывать в гостях у Поулков в Кранстоне, особенно по вечерам. Ей нравилось то, как неяркий свет люстр играл на антикварной мебели, отражался от листьев бесчисленных растений и пестрых обоев. Но больше самого дома, этого района, в котором она выросла, Хильди любила просто проводить время вместе с Поулками. В обществе Джан и Дэна, своих лучших друзей и, если так можно выразиться, приемных родителей, она сразу же успокаивалась, приходила в себя. Дэн был отошедшим от дел агентом по недвижимости — странный выбор для блистательной умницы доктора Поулк, но каким-то образом у них получалось. Прожившие вместе уже почти сорок лет, не имеющие детей, они были одной из самых счастливых семейных пар, какие только знала Кэти. Еще до смерти своей матери она радовалась каждой возможности побыть с ними.

— Рано или поздно тебе все равно придется пообщаться с журналистами, — заметила Джанет, подсаживаясь на диван к мужу. — Ты ведь это понимаешь?

— Да, — подтвердила Кэти.

Джанет забрала Хильди после того, как увидела в новостях сюжет с ней и с Сэмом Маркхэмом. Ей самой довелось вкусить внимание средств массовой информации, когда она отъезжала от дома Кэти. Какой-то стойкий журналист, единственный, оставшийся нести дежурство, после того как в доме погас свет, спросил, кто она такая. «Не ваше дело, черт побери!» — огрызнулась Джанет. Несмотря на всю серьезность ситуации, Дэн Поулк не сдержал смеха, когда вечером по Си-эн-эн показали этот сюжет.

Подобно большинству американцев, в тот вечер Кэти и Поулки не отрывались от экрана телевизора, наблюдая за тем, как журналисты снова и снова пережевывают немногие крохи, освещающие дело Томми Кэмпбелла. Личность второй жертвы была обнародована около восьми часов вечера. Майкл Винек. Мальчишка, пропавший еще в сентябре, который жил в семи кварталах от Поулков и всего в двух от улицы, где выросла Кэти!

В отличие от остальных жителей Род-Айленда Хильди следила за этой историей лишь поверхностно. Прошлой осенью она почти не смотрела телевизор и не читала газет, полностью поглощенная работой над статьей для научного журнала. Затем, после разрыва со Стивом и исчезновения Томми Кэмпбелла, Кэти просто начисто забыла про маленького мальчика, пропавшего в лесу рядом с озером Блекмор-Понд. Именно там ей когда-то запрещала играть мать.

Кэти стало стыдно за то, что она забыла.

Еще больше ее огорчило то, что она не угадала сути сразу же, когда увидела зловещую скульптуру. Неужели фигура на заднем плане показалась ей второстепенной, ее внимание настолько захватил Томми Кэмпбелл, Вакх, звезда выставленного экспоната?

Пока Поулки в оглушенном молчании смотрели выпуск новостей, Кэти сидела в противоположном конце комнаты, уставившись сквозь телевизор. Ее мысли вращались вокруг «Спящих в камне». Она не рассказала Джанет о надписи на основании статуи и о возможной связи этого кошмара с ее книгой, в которой она не только воздавала должное гению Микеланджело, но и критиковала современную культуру, одержимую кумирами, заснувшую на перине посредственности. Не стала ли ее встреча со скульптурой в Уотч-Хилле отражением этой самой тенденции? Неужели ее настолько захватил, очаровал Томми Кэмпбелл, прославленный футболист, знаменитость, которой она восторгалась по воскресеньям? Ведь Хильди даже не подумала о маленьком Майкле Винеке, мальчике, исчезновение которого не получило и десятой доли внимания, уделенного Кэмпбеллу. Ребенок в конечном счете стал лишь фоном для звезды, как в сознании жителей Род-Айленда, так и на картине смерти, где ему была отведена вспомогательная роль.

«Неужели этот психопат, скульптор, создавший своего извращенного „Вакха“, пытается заявить то же самое, что хотела сказать своей книгой я? — размышляла Кэти. — Он считает гений Микеланджело стандартом, по которому следует мерить все остальное, тоже говорит: „Стыдись, мир! Ты принимаешь нечто меньшее, поклоняешься ему!“ Поклонение, — мысленно продолжала Кэти, снова и снова прокручивая в голове это слово. — Когда-то люди поклонялись Вакху, богу вина, праздников и театра, сексуальных излишеств, а сейчас — Томми Кэмпбеллу, божеству бессмысленной игры, пустой славы, теперь к тому же и шумихи в средствах массовой информации».

«Возможно, — прозвучал у нее в голове другой голос, очень похожий на тот, который звучал из уст Сэма Маркхэма. — Но вдруг вы слишком усердно движетесь не в том направлении? Допустим, убийца выбрал свои жертвы не только потому, что они были похожи на фигуры оригинала Микеланджело. Причина еще и в том, что только смерть такой известной личности, как Кэмпбелл, или необъяснимая гибель ребенка могли привлечь то внимание средств массовой информации, какое мы наблюдаем сейчас. Наверное, в наши дни достучаться до общественного сознания можно только таким способом. Вдруг убийца своими эффективными действиями пытается показать нам не только суть наших ценностей, но и те усилия, которые требуются, чтобы нас разбудить».

«Да. Разбудить таким жутким способом, чтобы напомнить о скрытом в нас потенциале».

«Что вы имеете в виду?» — спросил в сознании у Кэти Сэм Маркхэм.

«Смысл фразы „Спящие в камне“, цитаты из Микеланджело, послужившей названием книги».

«Конечно».

— Цитаты, — произнесла Кэти вслух.

— Что ты сказала, Хильди?

— Извини, Джан. Можно я схожу на кухню и позвоню по сотовому?

— Дорогая, у тебя все в порядке? Может быть, выключить телевизор?

— Нет-нет, ничего не надо, — поспешно заверила ее Кэти.

Если бы она знала, что сотрудник ФБР уже прочитал ее книгу и составил свои собственные заключения о мотивах убийцы, то, может быть, и не стала бы ему звонить.

— Я просто вспомнила одну вещь, о которой не рассказала ФБР. Но мне хотелось бы поговорить без посторонних. Ребята, вы ничего не имеете против?

— Конечно, — успокоил ее Дэн Поулк. — Да, кстати, заодно позвони в эскортную службу. Пусть пришлют Хельгу. Высокая, светловолосая, что-то от Халка Хогана[8] — вот о ком я мечтаю сейчас.

Джанет толкнула его локтем в бок, а Кэти направилась на кухню. Порывшись в сумочке, она нашла визитную карточку сотрудника ФБР. Под эмблемой написано: «Самюэль Ч. Маркхэм. Старший специальный агент, отдел психологического анализа».

— Маркхэм, — произнесла вслух Хильди на манер «Бонд, Джеймс Бонд». — Самюэль Ч. Маркхэм. «Ч» означает «Чертовски спокойный».

Кэти улыбнулась, почувствовала, как к щекам прихлынула теплая кровь, и набрала номер.

— Алло, — ответил мужской голос.

— Это вы, Сэм?

— Да.

— Это Кэти Хильдебрант.

— Привет, Кэти. Я собирался сам вам позвонить, узнать, как дела, но потом решил не беспокоить. Денек выдался тот еще. Я так понимаю, журналисты наконец оставили вас в покое?

Кэти показалось, что голос сотрудника ФБР звучит по-другому, натянуто и устало.

— Да, — подтвердила она. — Я переночую в Кранстоне у Джанет Поулк и ее мужа. — Маркхэм ничего не сказал, и у нее возникло подозрение, что это ему уже известно. — В общем, мы смотрели телевизор, и я услышала, что установили личность мальчика, того, который был убит вместе с Томми Кэмпбеллом. Это Майкл Винек.

— Да. Мы с самого начала подозревали это, но сделать официальное заявление стало возможно только после осмотра тела медицинским экспертом и опознанием его матерью мальчика. Все это произошло вскоре после того, как я отвез вас домой.

— Он жил в нашем районе, Сэм, вырос там же, где и я. Я не узнала его, когда была в Уотч-Хилле, поэтому чувствую себя ужасно и звоню вам.

— Что случилось?

— Просто вспомнила, что, когда мы говорили про анонимные записки с цитатами, я забыла упомянуть о том, что само название книги также взято из цитаты Микеланджело.

— «У лучшего художника одна только эта мысль, заключенная в мраморной оболочке, — прочитал вслух Маркхэм. — Лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне».

— Да, оно самое, — взволнованно подтвердила Кэти.

— Ваша книга сейчас раскрыта передо мной. Полчаса назад я как раз закончил беглое знакомство с ней. Любопытная вещь.

— Спасибо. — Кэти внезапно смутилась. — В общем, понимаете, Сэм, в академических кругах «Спящих в камне» восприняли неоднозначно, начиная с моей интерпретации этой цитаты. Я хочу сказать, что в традиционном переводе высказывания Микеланджело с итальянского слово «лишь» во второй половине цитаты стояло после «способна». На протяжении многих лет цитата звучала так: «Рука скульптора способна лишь разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне». Не буду утомлять вас подробностями, но я в своих исследованиях установила, что слово «лишь» на самом деле должно стоять в начале предложения. Следовательно, в действительности фраза была такова: «Лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне». Видите, как это меняет ее смысл?

— Да, — согласился Маркхэм, но не сразу, вероятно снова обдумав эту фразу. — Ударение полностью меняется. Высшее значение приобретает сам скульптор, становясь чем-то особенным. Лишь он один обладает властью высвобождать, пробуждать фигуры, спящие в мраморе.

— Совершенно верно. Разумеется, Микеланджело метафорически говорит о глыбе мрамора, которой предстоит стать чем-то прекрасным, а также о том, что лишь через глаза настоящего гения можно разглядеть ее потенциал. Но художник также заявляет о чудодейственной, если не божественной связи между собой и своими творениями, ибо именно от Бога он получил не только талант и вдохновение, но и невыносимые муки.

— Продолжайте.

— Классические традиции гуманизма, которыми пропитано творчество Микеланджело, восходящие еще к древним грекам, утверждают, что эстетически мужское тело бесконечно превосходит женское. Общеизвестно, что гомосексуализм являлся неотъемлемой частью древнегреческой культуры, но не тот, каким мы понимаем его сегодня. Даже во времена Микеланджело это явление воспринималось иначе. Разумеется, нельзя забывать, что мы говорим только о мужчинах, поскольку женщины в Древней Греции считались чем-то вроде домашней скотины. Понимаете, мужчинам были открыты практически любые сексуальные наслаждения, но на чистый гомосексуализм древние греки смотрели косо. Не вызывает сомнений тот факт, что они не определяли человека по его половой ориентации, как это делаем сегодня мы. На самом деле половые отношения между двумя мужчинами, из которых один, как правило, был уже зрелого возраста, а другой юношей от тринадцати до девятнадцати лет, не обязательно воспринимались вообще как секс. Это скорее был ритуал посвящения в мужчины. Именно исследуя мужское тело, греки достигали высшей формы красоты, вдохновленной свыше, если хотите, царства, где на них падал свет богов. Изредка отношения между двумя мужчинами перерастали в более глубокое чувство духовной любви. По этой причине в древнегреческой мифологии страсть между двумя мужчинами ценится гораздо выше, чем между мужчиной и женщиной. Подобная тенденция просматривается также и в творчестве Микеланджело. Большая часть его скульптур — мужчины. Женские фигуры встречаются у него крайне редко. На протяжении всей его жизни очевидно проявляется полное незнание анатомии женского тела, в частности неестественная форма груди и крупное, мужское телосложение. Так, например, в одной из самых известных скульптур Микеланджело, «Римской пьете», мы не только видим Мадонну с грудью неестественной формы и непропорционально большим телом по сравнению с фигурой Христа. Все ее тело скрыто складками одежды, как будто скульптор ее спрятал.

— Да, — согласился Маркхэм. — У вас в книге приведены замечательные фотографии.

— Прошу простить, если отклоняюсь в сторону, Сэм, но я хочу сказать, что мужские фигуры в творчестве Микеланджело, в отличие от женских, неизменно выполнены с мельчайшими подробностями, абсолютно достоверно. Это неопровержимо доказывает одержимость скульптора анатомией мужского тела. Через такое безукоризненное исполнение мы видим, что классические традиции Древней Греции проявились не только в окончательном произведении, но и в процессе творчества, ибо только посредством своей работы Микеланджело мог приблизиться к тому, что считал вдохновленной свыше красотой. Для него она была доступна лишь через резец скульптора.

— То есть, если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что для Микеланджело имел значение не только законченный продукт, но и процесс резьбы по камню?

— Да. Только представьте себе, какие муки пришлось перенести художнику, рожденному со способностью чувствовать, любить мужское тело, как духовно, так и сексуально. Микеланджело считал эту любовь ниспосланной Богом, волшебным даром, которым награждаются одни лишь скульпторы, способные высвобождать фигуры, спящие в камне. Таким образом, по самой своей природе этот дар предоставлял Микеланджело убежище и служил ему тюрьмой. Это был дар Господа. В то же время Бог запретил ему общаться с этими же телами из плоти и крови, осудил глубокую, духовную любовь, которой Микеланджело так отчаянно добивался от Томмазо Кавальери, наградил его властью творить красоту, но при этом лишил возможности к ней прикасаться.

— Значит, Микеланджело говорит также и о самом себе. Он сам — фигура, плененная в камне, заточенная в мраморной оболочке гомосексуализма. Только через процесс творчества, за неимением лучшего, художник мог воплощать свою любовь к мужчине.

— Да, можно сказать и так.

Маркхэм надолго умолк, и Кэти показалось, что в тишине слышно, как работает его мозг. Ей стало так неуютно, что она рассказала ему про свой сократовский диалог на диване, разумеется опустив то, что именно он играл роль Сократа для ее Горгия.[9]

— Да, — согласился Маркхэм, когда Кэти закончила. — В своей книге вы часто противопоставляете творчество Микеланджело и все итальянское Возрождение современной культуре, в особенности средствам массовой информации. Они подавляют, указывают, что именно является важным, но, самое главное, физически формируют интеллект человека, в буквальном смысле определяют его психологическую способность не только обрабатывать информацию, но и ценить прекрасное. Вы говорите о разрушительном влиянии Интернета, телевидения и кино, о том, как они изменяют мозг человека, фактически настраивая его фокусировать внимание на протяжении все меньших отрезков времени и с пониженной эффективностью, а также принимать стандарты красоты, которые становятся все ниже и ниже. По сути дела, вы говорите, что сегодня качество мрамора, из которого формируемся мы как человеческие существа, стало совершенно убогим по сравнению с метафорическим камнем времен Микеланджело.

— Да, благодарю. Вы очень красиво все изложили.

— Лишь рука скульптора, будь то Микеланджело или тот извращенец-психопат, убивший Кэмпбелла и Винека, может освободить человечество от мраморной тюрьмы, каковой стали средства массовой информации. В нашем сегодняшнем обществе мы все — дети культуры, помешанной на знаменитостях, фигуры, спящие в камне.

— Да, Сэм. Именно это я и хотела сказать.

— Тогда понятно, почему убийца выбрал Кэмпбелла, да и этого мальчика. Или то, почему он изобразил их в виде фигур «Вакха» Микеланджело. Вероятно, вы и сами испытали это чувство, осматривая скульптуру. Вот бог, знаменитость, благодаря не только своим размерам, но и той мифологии, что связана с ним. Он безраздельно подчиняет себе наши мысли.

— Это также объясняет, почему убийца общался со мной посредством цитат, вы не находите? Подобно скульптуре, само средство является частью послания. Да, точно так же, как цитата в начале моей книги была частью моего сообщения. По сути дела, убийца говорил мне: «Я все понимаю».

— Ну а надпись на основании скульптуры можно просто считать благодарностью убийцы.

— Да, пожалуй.

Сэм Маркхэм снова умолк. Хильди только слышала в трубке, как он листает страницы.

— Спасибо за звонок, Кэти, — наконец сказал сотрудник ФБР. — Вы даже представить себе не можете, как помогли нам. В течение ближайших нескольких дней, пока будет производиться вскрытие тел, я буду постоянно разъезжать между Провиденсом и Бостоном. Нам нужно собрать как можно больше вещественных улик, а затем передать все в лабораторию Квантико для последующего анализа. В подобных случаях всегда лучше, чтобы родные как можно быстрее похоронили своих любимых. Я буду на связи, а вы постарайтесь немного отдохнуть, хорошо? Спокойной ночи, Кэти.

— Спокойной ночи, Сэм.

Щелк.

Хильди стояла на кухне, чувствуя себя лучше, чем за весь этот день. Несмотря на тему разговора, она вынуждена была признать, что получила удовольствие, беседуя с сотрудником ФБР.

«Наверное, всему виной настой», — раздался у нее в голове язвительный голос, и Кэти тотчас же приказала ему заткнуться.

Зазвонил домашний телефон, и Хильди услышала, как в гостиной Джанет отвечает Стиву Роджерсу, что Кэти здесь, но не будет с ним говорить.

«Должно быть, подонок увидел меня по телевизору», — подумала она и улыбнулась, потому что в течение последних нескольких месяцев ей много раз приходилось быть свидетелем того, что сейчас происходило в гостиной.

Да, Джанет прекрасно понимала, что какими бы ни были обстоятельства, по которым Кэти искала убежища у нее дома, из всех людей на земле Стив Роджерс был последним, с кем она согласилась бы говорить.

— Повторяю в последний раз, Стивен, — отчетливо произнесла Джанет. — Я не дам вам номер ее телефона. А теперь, до свидания!

Вернувшись в гостиную, Кэти узнала, что агентство «Ассошиэйтед пресс» подтвердило тот факт, что тела Томми Кэмпбелла и Майкла Винека были выкрашены в белый цвет и установлены в позах «Вакха» Микеланджело. Джанет и Дэа это известие потрясло и шокировало, а Хильди втайне испытала облегчение, поскольку не было сказано ни слова про короткое посвящение на основании статуи. Однако позже, когда в выпуске новостей Си-эн-эн показали фотографию Майкла Винека рядом с крупным планом сатира Микеланджело, на нее снова нахлынули жуткие воспоминания прошедшего дня.

Кэти поняла, что, несмотря на настой, увидит в темноте перед собой мраморное лицо Майкла Винека, когда в гостевой спальне Поулков погаснет свет.

Глава 14

Сэм Маркхэм, закрыв в ту ночь глаза, увидел не Майкла Винека и даже не превращенное в Вакха лицо Томми Кэмпбелла. Нет, в темноте номера гостиницы в Провиденсе вместе с ним была только его жена Мишель. Как обычно, она пришла в минуты одиночества. Часть мозаики воспоминаний рассыпалась на отдельные бессвязные элементы, в то время как прочие оставались сегментами общей картины, границ которой Сэму так никогда и не удавалось достичь. Однако сегодня воспоминания о Мишель принесли с собой тупую, но невыносимую тоску, с которой Сэм Маркхэм не расставался ни на минуту, хотя по большей части она скрывалась в самых глубоких катакомбах его отвердевшего сердца.

Минуло уже четырнадцать лет с того дня, как его жена погибла от рук серийного насильника по имени Элмер Стоукс. Этот певец, чарующий публику своей показной грубостью, в то лето выступал с гастролями в концертном зале в Мистике, штат Коннектикут, и увидел на берегу хорошенькую двадцатишестилетнюю ученую дамочку, которая вместе с коллегами брала образцы воды. Впоследствии Стоукс рассказал полиции, что проследил за этой сучкой и ее друзьями до университета и остался ждать в своей машине. Когда она наконец появилась, было уже темно. По словам Стоукса, первоначально он намеревался лишь посмотреть на нее, получить впечатление. Но когда он увидел, как очаровательная Мишель Маркхэм вышла из здания университета одна, его охватило неукротимое желание овладеть ею.

В своем признании Стоукс заявил, что натянул на лицо лыжную шапку и направил на сучку пистолет. Когда он приказал Мишель сесть на заднее сиденье ее машины, та закричала, и он попытался заставить ее замолчать. Мишель Маркхэм отчаянно сопротивлялась, лягнула Элмера в пах и яростно укусила за руку. Ей удалось сорвать с него шапочку, и Стоукс сказал, что тут его охватила паника. Он дважды выстрелил Мишель в голову и бежал с места преступления на своей старенькой «тойоте» 1985 года выпуска. Через пару дней коллега-музыкант увидел у него на руке следы от укуса и заявил в полицию. Вначале Элмер решительно отрицал свою причастность к убийству, которое до основания потрясло маленький сонный Мистик. Однако, когда полиция обнаружила в багажнике машины Стоукса пистолет, любвеобильный певец, кумир подростков, во всем сознался. Впоследствии правоохранительным органам удалось привязать Элмера еще к девяти изнасилованиям, произошедшим на протяжении десяти лет в четырех штатах.

Но убийство Мишель Маркхэм стало для него первым и единственным.

Тело своей жены, лежащее рядом с машиной на стоянке перед университетом, обнаружил сам Сэм Маркхэм, отправившийся искать ее, когда она в тот вечер не вернулась домой. Супружеской паре оставалось меньше недели до второй годовщины свадьбы, и Сэм по такому случаю отложил из своей скудной зарплаты учителя английского языка деньги, чтобы подарить Мишель выходные в Белых горах в штате Нью-Гемпшир. Их знакомство до свадьбы было недолгим. За шестимесячным вихрем страсти последовали два самых счастливых года в жизни Сэма. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Маркхэм, сидя на асфальте в луже крови, положил на колени голову жены и почувствовал, как весь его мир провалился в бездну скорби.

По законам штата Коннектикут Элмер Стоукс за убийство и попытку изнасилования был приговорен к смертной казни. Однако для Сэма Маркхэма это явилось слабым утешением. Он сидел, бесчувственный к происходящему вокруг, а его родители и родные Мишель плакали от радости, слушая, как судья зачитывает приговор. Много лет спустя, когда горечь утраты несколько утихла, Маркхэм, оглядываясь назад, на процесс над Элмером Стоуксом, неизменно вспоминал пустой мультфильм под названием «Черная дыра», который смотрел в детстве. Главные герои, находящиеся на особом космическом корабле, способном противостоять гравитационным силам объекта, давшего мультфильму название, попадают в искривленное пространство и после многих приключений вырываются из черной дыры уже с противоположной стороны, как потом выясняется, в другом измерении.

То же самое было и с Маркхэмом, ибо черная дыра, которой стал первый год после убийства его жены, сжала время в нечеткое, расплывчатое пятно. Он чувствовал себя небритым космическим кораблем, бесцельно слоняющимся по той самой комнате, которая когда-то была его в доме родителей. В отличие от героев мультфильма Маркхэм мало что помнил о черной дыре своего траура, но вырвался он из нее с противоположной стороны с твердым решением пойти работать в Федеральное бюро расследований.

Да, в жизни Сэма началось новое измерение.

С вновь обретенной целью в жизни, физически здоровый, умный, Маркхэм быстро стал в академии ФБР в Квантико лучшим на курсе. После окончания учебы он несколько лет работал в различных региональных управлениях бюро, затем, будучи специальным агентом в Тампе, в одиночку поймал Джексона Бриггса, преступника, которого пресса окрестила Сарасотским душегубом. Этот жестокий серийный убийца на протяжении почти двух лет терроризировал Сарасоту, городок во Флориде, куда переезжают жить вышедшие на пенсию старики. Когда Маркхэм вышел на след Бриггса, у того на счету уже было семь жертв. Своей блестящей работой он не только заслужил личную благодарность от самого директора ФБР. Его перевели старшим специальным агентом в отдел психологического анализа в расположенный в Квантико Национальный центр изучения преступлений, связанных с насилием.

Однако весь этот путь Сэм проделал в полном одиночестве. Одни считали его просто человеком замкнутым, другие — нелюдимым и заносчивым, но на самом деле вся его жизнь заключалась в работе. В отличие от окружающих Маркхэм остро чувствовал собственную душу, понимал, что через работу сближается с женой, подобно герою фильма, выполняет миссию, мстя за ее смерть тем, что избавлял других от сердечной боли, которой терзался сам. Именно по этой причине Сэм, словно со стороны, наблюдал за своей работой в ФБР, испытывал те же отрешенность и скуку, с какими в детстве смотрел «Черную дыру». Под всем этим оставалось гложущее ощущение бесполезности, цинизм и сознание того, что в конечном счете фильм все равно не оправдает ожиданий. Да, в глубине души Сэм Маркхэм как никто другой сознавал, что, скольких бы серийных убийц он ни поймал, ему все равно никогда не удастся обрести душевный покой до тех пор, пока он не воссоединится со своей женой в другой жизни.

Теперь, несмотря на то что с момента убийства жены прошло уже почти пятнадцать лет, Маркхэм лежал в темноте гостиничного номера и удивлялся тому, что сегодня к элементам мозаики, представлявшим воспоминания о жене, наполненные виной, примешивались другие образы, которые застали его врасплох.

Конечно, в последние годы у него были другие женщины, но Маркхэм никогда не допускал особой близости, не предавал память о Мишель, живущую в сердце. Однако сейчас он чувствовал, что его отношения с профессором искусствоведения Браунского университета были какими-то другими, в потаенных глубинах души помимо скорби зашевелилось такое, что Маркхэм не до конца понимал, но в то же время как беспристрастный кинозритель знал слишком хорошо. Глядя на фотографию Кэти Хильдебрант, помещенную на обложке «Спящих в камне», Сэм ловил себя на том, что тоскует сердцем не только по своей жене, но и по другой женщине. Поэтому сотрудник ФБР сглотнул слезы вины, когда профессор искусствоведения ему позвонила. Еще одна деталь, которая добавилась к тому банальному фильму, каким стала его жизнь.

Однако, когда Маркхэм закончил разговор с Кэти, его рассудок уже напряженно работал. Беседа с этой женщиной не только успокоила Сэма, но и доставила ему истинное наслаждение. Она подтвердила предположение, сделанное после прочтения «Спящих в камне», относительно того, что убийца Томми Кэмпбелла и Майкла Винека посылал какое-то сообщение, бывшее частью общего замысла, подразумевающего обращение к широкой общественности. Но вместо того чтобы снова рыться в книге доктора Хильдебрант, оценивать достоинства ее теорий и гадать, что это может быть за идея, Маркхэм, закрыв сотовый телефон, не мог оторвать взгляд от обложки, точнее, от крупного плана головы Давида Микеланджело, его проницательных, аккуратно высеченных глаз. Больше того, почти десять минут Сэм был настолько зачарован этим образом, что, когда телефон новым звонком вывел его из оцепенения, ему потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, где он находится.

— Да.

— Видели новости?

Это был Билл Беррелл.

— Нет, последние два часа телевизор не смотрел. Я читал книгу доктора Хильдебрант.

— Проклятые журналисты, — проворчал Беррелл. — Уже прозвали этого сукина сына Микеланджело-убийцей. Хуже фотографий этой скульптуры, которые теперь показывают по всем каналам, только то, что каким-то образом стало известно о Хильдебрант и ее причастности к расследованию. Как вы думаете, проболтался кто-то из наших людей?

— Такое возможно. Но я нисколько не удивлюсь, если окажется, что убийца сам предупредил прессу.

— Почему вы так думаете?

— Очевидно, что он жаждет внимания, посылает сообщение и хочет, чтобы широкая общественность поняла его с помощью увеличительного стекла, то бишь книги Хильдебрант. Можно сказать, преступник буквально собирается представить «Спящих в камне» как некое руководство пользователя по осмыслению своего творения. Он предпринял огромные усилия, добиваясь своей цели, Билл: убийство такой звезды, как Кэмпбелл, создание копии «Вакха» с точностью до мельчайших подробностей, риск быть обнаруженным при установке скульптуры в саду Доддов. Следовательно, на мой взгляд, убийца постарается сделать все для того, чтобы общественность правильно истолковала его труды.

— Хорошо, но что это дает мне?

— Половина — прописные истины из учебника, но вторая не похожа ни на что из всего того, с чем мы встречались до сих пор. Начнем с того, что лежит на поверхности. Убийца — человек в высшей степени организованный, умный и образованный. Помимо того, что будет установлено при вскрытии, единственной уликой, которую к настоящему моменту оставил убийца, являются отпечатки ног. Однако он предусмотрел возможность анализа микрочастиц подошв и надел на обувь пакеты. Все же, если только убийца умышленно не надел ботинки большего размера, по следам можно судить, что его рост превышает шесть футов на три — шесть дюймов. Скорее всего, мы имеем дело с белым мужчиной, вероятно, лет тридцати с небольшим, конечно же, одиноким. Для того чтобы выполнить такую работу, ему потребовалось много времени, а также просторное помещение, где он мог бы заниматься всем этим, вероятно, подвал или гараж. Еще ему нужен был грузовик или микроавтобус, чтобы перевезти свое творение. Однако на этом стереотипы заканчиваются.

— Продолжайте.

— Тот факт, что убийца перенес скульптуру в одиночку, говорит о том, что он обладает невероятной физической силой. Можно предположить, что его работа связана с ручным трудом или же он усиленно занимается в тренажерном зале. Я склонен ко второму, не только потому, что убийца очень умен и, по-видимому, образован, но и вследствие его сопоставления себя с Микеланджело в смысле как гомосексуализма, так и гениальности скульптора, что, возможно, указывает на его стремление к эстетическому совершенству собственного тела.

— Значит, теперь вы уже считаете этого типа гомосексуалистом?

— Стопроцентной уверенности у меня нет, Билл. Но после моих бесед с доктором Хильдебрант и беглого ознакомления с ее книгой нутро подсказывает мне, что это так.

— Для меня этого уже достаточно. Что насчет мотива?

— Если не брать в расчет какую-то связь между Кэмпбеллом и Винеком, которая пока что нам неизвестна, мы снова имеем дело с ситуацией, когда преступник не попадает ни в одну из обычных категорий. Помимо того, что обе жертвы мужского пола — хотя тут, наверное, можно заявить, будто этого требовал от него «Вакх» Микеланджело, — убийца выбрал Кэмпбелла и Винека просто потому, что они обладали внешним сходством с оригиналом.

— Но это не все, да?

— В первую очередь нужно понять смысл сообщения, оставленного убийцей. Начнем с того, зачем он предпринял столько трудов, чтобы убить именно Томми Кэмпбелла и Майкла Винека? Почему объединил тела футболиста и мальчика, после чего выставил своего «Вакха» в саду состоятельного банкира из Уотч-Хилла — очевидная историческая аллюзия на то, где был размещен оригинал?

— Каков же смысл этого сообщения?

Маркхэм вкратце пересказал Берреллу свой разговор с Кэти, после чего изложил их версии относительно мотивов убийцы, то послание, которое Микеланджело-убийца почерпнул в книге Кэти: «Лишь рука скульптора способна… освобождать фигуры, спящие в камне».

— Значит, вы полагаете, что мы имеем дело с убийцей-мечтателем? — спросил Беррелл. — Он тешит себя иллюзиями? Нашел в книге Хильдебрант глубокий смысл, толкнувший его делать скульптуры из людей?

— Нет, Билл, так далеко я не пошел бы. Иллюзиями наш скульптор не страдает. Слишком большая целеустремленность, чересчур сильная выдержка. Нет, я поместил бы его где-нибудь между мечтателем и мессией. На мой взгляд, «Спящие в камне» помогли четко оформиться потребности убивать, существовавшей еще до того. Книга дала ему цель в жизни, не только в смысле того, чтобы разбудить нас, как я вам уже объяснял, но и в свете попытки воспроизвести исторический контекст размещения оригинала, стать проводником идей нового Возрождения. Быть может, убийца пытается шокирующим ударом перевести нашу культуру на следующую ступень эволюции, вернувшись к тому, что он считает высшей точкой развития человечества. Вероятно, он хочет напомнить нам о тех стандартах прекрасного, которые были утрачены или, на его взгляд, затуманены поклонением дутым знаменитостям, навязанным средствами массовой информации.

— Вы не считаете воплощение сексуальных устремлений существенным фактором? — Беррелл явно расстроился. — Даже несмотря на то, что обе жертвы мужского пола, а убийца, по вашим же собственным словам, гомосексуалист?

По голосу Беррелла Маркхэм понял, что тот не хотел задерживаться на его гипотезе. Похоже, глава бостонского управления просто не понял всю эту интеллектуальную чушь, теории Маркхэма относительно мотивов Микеланджело-убийцы остались для него темным лесом.

— Должен сказать, Билл, что я в каком-то смысле надеюсь на присутствие в этих убийствах некой сексуальной составляющей. На самом деле раскрыть преступление было бы гораздо проще, если бы мы имели дело с почти интуитивным мотивом, а не с этими возвышенными интеллектуальными бреднями. Да, на мой взгляд, убийца получает определенное психологическое удовлетворение от своей работы, однако пока что характер его поведения указывает на что-то еще, куда более высокое, чем личные, собственные интересы. Нам пока что еще не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Допустим, как я уже говорил, убийца действительно пытался таким извращенным способом подражать Микеланджело. В этом случае он мог испытывать сексуальное влечение к своим жертвам, но для него было бы неприемлемым воплощать его в половой акт. Конечно, я могу ошибаться. Пока не будут готовы результаты вскрытия, нельзя утверждать наверняка, что жертвы не подвергались сексуальному насилию. Да мы вообще еще не знаем, как именно были убиты Кэмпбелл и Винек. Кстати, надо учесть, какое количество химических реактивов и консервантов использовал убийца для достижения своих целей. Возможно, мы так никогда и не узнаем, что этот тип делал со своими жертвами, если Кэмпбелл и Винек действительно были первыми.

— Вы полагаете, он уже убивал до этого?

— Быть может, не человека. Я готов поспорить на что угодно, что первым был козел, тот, от которого взяты ноги. Мне также очень хочется поверить в то, что на счету убийцы еще парочка кошек и собак. Билл, он знал, что делает, выбрал Кэмпбелла и Винека не только потому, что они идеально соответствовали его представлению о «Вакхе». Преступник был готов к охоте на них. Не думаю, что убийца потратил бы столько времени и сил, добывая материал, если бы не был абсолютно убежден, хотя бы в теории, в том, что его замысел удастся. Вспомните, Микеланджело сначала несколько лет вырезал барельефы и небольшие скульптуры, прежде чем перешел к статуям в человеческий рост.

— Так что же вы хотите сказать, Сэм? Вы полагаете, что этот псих снова собирается убивать? Считаете, для послания, как вы это назвали, ему недостаточно Кэмпбелла и мальчишки?

— Очень надеюсь, Билл, что этого не будет, — ответил Маркхэм, листая книгу. — Я считаю, что извращенное представление о смысле жизни, толкнувшее его убить Кэмпбелла и Винека, также многократно увеличит у него в сознании культурную значимость собственного творения, убедит в том, что он добился своей цели. Тогда убийца решит, что сделал уже достаточно. Но я скажу вам вот что. Если этот человек действительно настроен убивать и дальше, то свои жертвы он будет подбирать по канонам скульптур Микеланджело. Я могу и ошибаться, но высока вероятность того, что эти бедняги окажутся мужчинами. Мне просто очень хочется надеяться, что мы схватим его до того, как он начнет свою новую скульптуру.

Беррелл долго молчал, потом заговорил:

— Я как раз сейчас возвращаюсь в Бостон, но завтра буду в Провиденсе. Наша команда проводит вскрытие вместе с судмедэкспертами полиции штата, так что в ближайшие пару дней мы получим новые доказательства.

— Отлично.

— Я так полагаю, в Вашингтоне уже пересмотрели ваше задание. Вы на какое-то время присоединитесь к бостонскому управлению?

— Вам же известно, как ведутся подобные дела. Если Алан Гейтс решит, что я смогу эффективнее помогать расследованию, находясь в Квантико, то мне придется вернуться туда. Так что все будет зависеть от конкретных обстоятельств.

— Тогда, между нами, вы ничего не будете иметь против, если я лично попрошу Гейтса направить вас в бостонское управление, прикомандировать к нашему резиденту в Провиденсе, временно, разумеется?

— Да, я предпочел бы находиться на месте. У меня так лучше получается.

— Вот и хорошо. Вы нам сейчас очень нужны.

— Договорились.

— Спасибо, Сэм.

— Все в порядке.

Беррелл окончил разговор, но Маркхэм не стал закрывать сотовый. Его взгляд снова оказался прикован к «Спящим в камне» Кэтрин Хильдебрант, но только теперь Сэм смотрел не в целеустремленные глаза Давида. Разговаривая с главой Бостонского управления ФБР, Маркхэм целенаправленно раскрыл книгу на фотографии второй значительной скульптуры Микеланджело.

На коленях у Маркхэма лежала «Римская пьета».

Глава 15

Вытянувшись на диване, обнаженный Скульптор посмаковал на языке последние капельки «Брунелло». Мягкое, насыщенное солнцем тепло винограда санджовезо прекрасно гармонировало с догорающими в камине углями. Было уже поздно, и Скульптора клонило в сон. Он находился в таком расслабленном состоянии, что ему казалось, будто он плавает. Негромкая классическая музыка обволакивала его подобно насыщенной благоухающими солями ванне. В этот вечер Скульптор позволил себе праздничный ужин из ягнятины с рисом — приятная перемена после белковых коктейлей и пищевых добавок, составляющих основную часть его рациона. Да, он заслужил этот пир: жирная ягнятина, сладкое вино, богатый углеводородами рис. Но это означало, что завтра ему придется заниматься в подвале вдвойне усердно, навесив два дополнительных блина по десять фунтов на штангу, которой он качал пресс, ибо по понедельникам Скульптор разрабатывал грудь, спину и плечи.

Когда в камине погасли последние огоньки, а чертежи «Вакха» давно уже превратились в пепел, Скульптор тяжело вздохнул при мысли, что ему нужно вставать. Старинные часы с маятником в углу прозвонили очередное предупреждение — половина двенадцатого, но Скульптору хотелось остаться на диване навсегда или хотя бы еще немного насладиться мгновениями торжества.

Да, это был восхитительный вечер. Покормив отца ужином и уложив его в постель, Скульптор целый час провел в библиотеке, пока жарилась ягнятина, а на плите бурлил рис. Он сидел обнаженный в большом кожаном кресле, положив ноги на письменный стол, потягивая вино и закусывая итальянским сыром. Через его руки прошли разные книги, в основном старинные тома на итальянском языке, в которых любимые страницы давно уже обтрепались по краям: Бокаччо, Данте, Макиавелли. Скульптор читал медленно, иногда по два раза, наслаждаясь языком, время от времени отпивая глоток вина или кусая кусочек сыра, затем переходил к следующей книге под классическую серенаду Томазо Альбиони. Он очень любил этот старый ритуал, однако в последнее время ему пришлось отказаться от него из-за напряженной работы в бывшей конюшне, и в некоторых местах на полу выстроились стопки книг высотой в рост Скульптора.

Только после восьми часов вечера он наконец устроился в гостиной с ягнятиной и «Брунелло». В камине заревел огонь, буквально умоляя преподнести ему «Вакха». Скульптор швырнул в пламя скрученные в трубку чертежи без особой церемонии, ибо его мысли уже были заняты следующей скульптурой. Затем он три часа просидел в одиночестве, расправляясь с ягнятиной, потягивая вино, а приятные мелодии звучали аккомпанементом его мыслям. Скульптор пытался представить себе, что происходит сейчас, когда мир увидел его «Вакха», и случится в будущем, когда будет готово следующее творение.

«Скоро, — думал он. — Даже очень».

Покончив с ужином, вымыв посуду и убрав в гостиной, Скульптор вышел на улицу. Не обращая внимания на мурашки, высыпавшие по всему телу на прохладном ночном апрельском воздухе, он зашлепал босиком по вымощенной плитами дорожке к конюшне. Скульптор не был там с тех пор, как позвонил на телевидение, после чего пообщался со своим «Вакхом», лежа на прозекторском столе. Ему хотелось как можно дольше оттянуть знакомство с результатами своего творчества. Он выжидал тот момент, когда известие о его экспонате заполнит все выпуски новостей. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Скульптор чувствовал, как с каждым шагом в восторженном возбуждении все чаще и чаще бьется его сердце.

Войдя в конюшню, он сразу же направился к компьютерам. Пока те загружались, Скульптор включил телевизор. На «Фокс ньюс» какая-то блондинка, стоя перед поместьем Доддов, распространялась в прямом эфире о возможных мотивах убийств и причастности к ним Эрла Додда. Да, Скульптор ожидал чего-то подобного.

«Пройдет какое-то время, прежде чем эта теория отправится на покой», — подумал он.

Но когда на экране появилась фотография «Вакха» Микеланджело, сердце Скульптора едва не выскочило из груди от радости. Поэтому, вместо того чтобы залезать в Интернет, он стал ждать, ловя в пустых разглагольствованиях то единственное слово, которое могло подтвердить его триумф и дать ему разрешение завтра утром приниматься за следующую работу. Наконец, минут через десять, это слово, точнее фамилия, сорвалось с уст блондинки подобно небесному ангелу.

Хильдебрант.

Да, блондинка говорила, что ФБР пригласило в качестве консультанта доктора искусствоведения Браунского университета по имени Кэтрин Хильдебрант, эксперта в области творчества Микеланджело. Каналу пока что не удалось связаться с доктором Хильдебрант и услышать ее комментарии, но блондинка объяснила, что профессор написала монографию о Микеланджело, самую известную после книги «Муки и радости» Ирвинга Стоуна. Она также сказала, что в определенных академических кругах «Спящие в камне» были встречены неоднозначно, но книгу можно порекомендовать всем, кто интересуется творчеством великого художника и значением его работ в наше время.

«Это слишком хорошо, чтобы быть правдой», — подумал Скульптор.

Он с самого начала понимал, что карту Хильдебрант нужно будет разыграть осторожно. Средства массовой информации должны были узнать о ее причастности к расследованию, что, в свою очередь, привлекло бы внимание к книге. Но Скульптор также отдавал себе отчет в том, что его план может возыметь обратный эффект, если станет известно о том, что именно «Спящие в камне» вдохновили его на создание «Вакха». Да, он хотел поблагодарить доктора Хильди за помощь, публично заявить о ее книге, но знал, что к «Спящим в камне» нельзя привлекать слишком большое внимание. Если в общественном сознании книга окажется неразрывно связана с убийствами, как на протяжении многих лет «Белый альбом» группы «Beatles» ассоциировался с извращенными устремлениями Чарльза Мэнсона,[10] то прямота, прозрачность его послания будут утрачены.

Кроме того, подвергнувшись яростной бомбардировке со стороны средств массовой информации, робкая доктор Хильди, смущенная таким вниманием к себе, скорее всего, предпочтет уйти в тень. А было бы лучше, если бы она оставалась в центре внимания? Какой эффект вызвал бы рассказ с экрана телевизора привлекательной женщины, профессора искусствоведения, о Микеланджело и, может быть, о своей книге? Вот чем объяснялся песок, скрывший надпись на основании «Вакха». Скульптор рассчитывал на то, что эта маленькая деталь будет обнаружена не местной полицией, а криминалистами бюро, и ее удастся скрыть от широкой публики на какое-то время, по крайней мере до того, как окрепнет интерес к «Спящим в камне» и, как следствие, к самому Микеланджело.

Кроме того, по большому счету не имело значения, почувствует ли общество, не говоря о том, чтобы понять во всей глубине, связь его гениального творения с книгой доктора Хильди. Нет, первостепенную важность имел интерес обывателей к убийствам. Только через него можно будет привлечь широкую публику к творчеству Микеланджело. Лишь тогда Скульптор сможет начать — так, что никто не будет даже подозревать об этом, — отсекать мрамор неведения и фальшивых ценностей, ставших тюрьмой для человечества.

Да, лишь рука Скульптора сможет освободить людей от сна в камне.

Он дважды щелкнул «мышкой» по значку поисковой системы Интернета. Как и ожидалось, главной новостью стало убийство Томми Кэмпбелла и Майкла Винека. Просто замечательно, но Скульптор решил отложить это на потом. Быть может, он прочитает сообщения завтра, после того как в шесть утра позанимается в тренажерном зале, прежде чем приступить к подготовке следующего проекта. Нет, то, что интересовало Скульптора в данный момент, находилось в правом нижнем углу экрана, в рамке, озаглавленной: «Сегодня чаще всего ищут».

Под номером 2 значился Томми Кэмпбелл.

Под номером 1 был Микеланджело.

Скульптор улыбнулся.

Вот оно, началось!

ЭКСПОНАТ ВТОРОЙ

«РИМСКАЯ ПЬЕТА»

Глава 16

За полторы недели, прошедшие после обнаружения тел Томми Кэмпбелла и Майкла Винека, Сэм Маркхэм разговаривал с Кэти Хильдебрант всего два раза. В четверг он спросил, появились ли у нее какие-нибудь мысли после ознакомления с предварительным заключением коронера, в следующую среду сообщил, что его на время прикрепили к Бостонскому управлению ФБР, и попросил заглянуть к нему на следующий день.

В разговоре по телефону в четверг Маркхэм рассказал Кэти, что убийца удалил все внутренние органы своих жертв. У Винека через нижнюю часть рассеченного надвое торса, у Кэмпбелла через не замеченный при первичном осмотре надрез, проходящий от мошонки через брюшную полость. Образовавшиеся пустоты были заполнены спрессованными опилками и сеном. Головы обоих были обриты наголо, после чего на них надели специальные «парики», вылепленные из состава на основе эпоксидной смолы. Убийца также удалил жертвам головной мозг через отверстия, просверленные в основании черепа. Маркхэм сообщил, что Винек, по всей вероятности, умер от перелома шеи. Оба трупа были насажены на изогнутый железный стержень, проходящий через деревянный чурбан, ягодицы и торс Кэмпбелла, но только шейные позвонки Винека несли следы травмы, произошедшей до смерти.

Далее Маркхэм заметил, что пенис Кэмпбелла, судя по всему, был удален еще при жизни. Из обоих тел была полностью откачана жидкость, сосуды и ткани заполнены каким-то бальзамирующим раствором, состав которого еще предстоит выяснить. Поэтому причина смерти футболиста пока что не установлена. Маркхэм особо подчеркнул, что окончательные результаты вскрытия будут готовы не раньше чем через неделю, поскольку все — белая лаковая краска, изготовленные из эпоксидной смеси парики, искусственные гроздья винограда и прочие атрибуты, которыми были украшены тела, — требует дополнительного анализа. Он рассказал Кэти, что все вещественные доказательства, в том числе основание скульптуры, были переправлены самолетом в лабораторию ФБР в Квантико для дальнейших исследований. По его словам, это было очень хорошо, поскольку информацию о посвящении доктору Хильдебрант можно скрыть еще на какое-то время.

Значит, и от самой Кэти журналисты вскоре должны были отстать. Сразу же вслед за судьбоносным воскресеньем электронный почтовый ящик доктора Кэтрин Хильдебрант в университете оказался буквально завален просьбами дать интервью. Их было настолько много, что Кэти пришлось попросить своих студентов связываться с ней только через секретаршу факультета. Семестр подходил к концу, дел у Хильди было по горло, и ей пришлось заниматься работой дома у Джанет. Однако уже к пятнице, когда другие искусствоведы и так называемые эксперты вовсю раздавали интервью, средства массовой информации начисто забыли о докторе искусствоведения, привлекательной женщине, которую первой пригласили консультантом, но она с самого начала упорно отказывалась от всех предложений пообщаться с прессой.

К пятнице интерес к самой Кэти угас, но спрос на ее книгу только-только разгорался. Интернет-магазин «Амазонка» и сеть «Барнс энд Нобль» быстро распродали немногие остававшиеся в наличии экземпляры «Спящих в камне», после чего последовал заказ на солидный дополнительный тираж. Небольшое академическое издательство, выпустившее книгу Кэти, известило своего звездного автора, что в ближайшие месяцы ей можно рассчитывать на новый щедрый гонорар. Резко увеличился спрос и на другие книги, посвященные Микеланджело, и к той же самой пятнице «Муки и радости» попали в список десяти лучших бестселлеров «Амазонки».

Профессионалы и любители в едином порыве философствовали о глубинном смысле, культурном значении убийства Томми Кэмпбелла и Майкла Винека с последующим превращением их в скульптуру. Кое-кто, рассуждая о мотивах Микеланджело-убийцы, даже ссылался на «Спящих в камне». Но никому не пришло в голову, что именно книга Кэти могла вдохновить убийцу, в чем, как признался Сэм Маркхэм во время второго разговора с Хильди, для него не было ничего удивительного. Он объяснил, что широкой публике неизвестно о надписи на основании скульптуры, о записках с цитатами Микеланджело и прямой связи между убийцей и Кэти, поэтому «Спящих в камне» любопытствующая публика считает не более чем одной из книг, прочитанных убийцей, в том числе и тех, которые не имеют никакого отношения к творчеству великого скульптора.

Сыграли свою роль и тщательно подобранные комментарии, которые сделала на пресс-конференции специальный агент Рейчел Салливан. В них содержался намек на то, что ФБР обратилось к Кэти исключительно потому, что она проживает неподалеку от места преступления. Поэтому к пятнице средства массовой информации оставили доктора Кэтрин Хильдебрант в покое.

Однако Маркхэм о ней не забыл. Если бы сотрудник ФБР знал, сколько раз Кэти хотела позвонить ему, просто чтобы поболтать ни о чем, как часто она набирала в поисковой системе в Интернете его фамилию, он, возможно, лучше бы понял то смятение, которое судьбе угодно было поднять у них в сердцах. Во время первого разговора по телефону Маркхэм заверил Хильди в том, что для нее будет лучше, если он станет держаться подальше до тех пор, пока не утихнет внимание прессы. Он попросил ее ни о чем не беспокоиться, ибо, даже несмотря на то, что она гостила у Поулков, ФБР постоянно за ней присматривало. Поэтому Маркхэм испытал определенное облегчение, когда у него появился предлог не встречаться с Кэти Хильдебрант. Интересы следствия действительно требовали, чтобы он держался от Хильди подальше, но к облегчению примешалась смесь вины и стыда. Сэм чувствовал себя виноватым, потому что назойливые мысли о привлекательной Кэти, профессоре искусствоведения, нередко мешали ему сосредоточиться на работе. Маркхэму было стыдно за то, что даже себе самому он не хотел признаваться в том, как часто улыбался, вспоминая о ней.

Эти полторы недели Сэм провел, разъезжая между бостонским управлением и местным отделением в Провиденсе. По большей части он оставался один, но изредка его сопровождала Рейчел Салливан, в частности, в те два раза, когда они пытались побеседовать с Лори Винек. Оба раза им пришлось довольствоваться разговором с ее отцом, поскольку Лори, узнав о том, что произошло с ее сыном, пыталась проткнуть себе горло кухонным ножом. Теперь она находилась в Институте психиатрии штата Род-Айленд под постоянным присмотром врачей. Таким образом, именно Джону Винеку выпала страшная задача официально опознать верхнюю половину тела своего внука, после того как маленького Майкла сняли с каменного основания и отделили от козлиных ног. Джон ничем не смог помочь Маркхэму и Салливан, если не считать проникнутой слезами клятвы когда-нибудь обязательно увидеть «того, кто сделал это с внуком, мертвым у своих ног».

Теперь, пока остальные части «Вакха» изучались и анализировались в лаборатории ФБР в Квантико, а Рейчел Салливан вместе со своей командой проверяла списки студентов, полученные из архива Браунского университета, специальный агент Сэм Маркхэм занялся обилием улик, оставленных Микеланджело-убийцей. Самой многообещающей из них пока что была задняя часть козлиной туши.

Анализ ДНК сразу же определил, что Микеланджело-убийца выбрал в качестве нижней половины своего сатира взрослого самца нубийской породы. Ее представители отличались короткой шерстью, довольно крепким телосложением, большими отвислыми ушами и, как отмечали селекционеры, характерным «римским» носом. На взгляд Маркхэма, с учетом всего того, что было уже известно об убийце, это не следовало рассматривать как случайное совпадение. Сэм также выяснил, что из всех пород нубийские козы считаются одними из самых дружелюбных и общительных.

«Общительный, — снова и снова мысленно повторял Маркхэм. — Именно это слово употребил Джон Винек, описывая своего внука».

Еще одно случайное совпадение? Возможно, но Сэм почему-то был склонен думать иначе.

Сотрудник ФБР начал расследование, полазав по Интернету и обзвонив несколько ферм Новой Англии, разводивших коз нубийской породы. Он обратился в те из них, которые находились неподалеку от того места, где был похищен Майкл Винек, и уже вторым звонком попал в цель. Это была ферма братьев Хилл в Беррилвилле, маленьком городке, расположенном среди густых лесов на северо-западе Род-Айленда. Для очистки совести Маркхэм обзвонил и другие фермы, но только Луис Хилл подтвердил, что предыдущей осенью у него действительно пропал один из нубийцев.

— Мистер Хилл? — спросил Маркхэм, выходя из машины.

— Да, один из них, — подтвердил старик в потрепанной бейсболке, который стоял на пороге небольшого сельского дома, засунув руки в карманы мешковатого комбинезона. — Если вы ищете моего брата, то он вон там, дальше по дороге. Но вам придется кричать громко, ибо он уже ничего не слышит, поскольку лежит в земле.

— Я разговаривал с вами по телефону, мистер Хилл, — продолжал Маркхэм, показывая свое удостоверение. — Специальный агент Сэм Маркхэм, Федеральное бюро расследований.

— Я так и понял, сынок. Просто решил немного пошутить. Луис Хилл. Рад с вами познакомиться.

— Взаимно.

— Давно уже пора заняться моим Шулером.

— Кем?..

— Тем козлом, о котором я говорил вам по телефону. Я заявил в полицию еще в ноябре, но с тех пор никто ни хрена не делал. Однако я даже представить себе не мог, что этим займутся федералы. У вас что, появился отдел по розыску пропавших животных, да?

— Мистер Хилл, по телефону вы сказали, что в прошлом году у вас пропал всего один козел.

— Точно. Вот уже лет десять не происходило ничего подобного. Насколько я знаю, никто их и не крал. У меня были большие планы относительно этого мальчика. Вы бы его видели — просто красавец!

— Вы сказали, что Шулера похитили ночью, когда было темно, где-то между восемью вечера и пятью утра, да?

— Только так это и могло произойти. Как обычно, внук перед сном проверил коз и запер сарай на замок. Все были на месте. Когда на следующее утро я отправился их кормить, замок был взломан, а дверь в стойло Шулера сорвана с петель.

— Можно мне посмотреть сарай?

— Да, без вопросов.

Хилл повел Маркхэма вокруг дома. Там сотрудник ФБР увидел большой сарай, две небольшие постройки и загон с парой десятков нубийских коз, многие из которых при появлении людей подняли головы и приблизились к ограде.

«Вот уж действительно общительные», — подумал Маркхэм.

— Успокойтесь, ребята, — сказал Хилл. — Сегодня можете не клянчить у правительства подачки.

Большие ворота были нараспашку, сарай оказался пуст, но ударивший Маркхэму в нос запах домашней скотины, сена, навоза и опилок вызвал у него воспоминания о зоопарке, куда отец водил его в детстве. Это убогое заведение примыкало к торговому центру. Однажды лама легонько пожевала маленькому Сэму воротник рубашки, после чего он расплакался. Внутреннее устройство сарая было типичным: центральный проход, по бокам стойла для животных. Сначала шли четыре стойла для лошадей, а затем шесть по обе стороны, по словам Хилла, отведенных для коз. В отличие от стойл для лошадей, с высокими деревянными дверями с зарешеченными окошками, эти закрывались дверцами, затянутыми металлической сеткой, и отделялись друг от друга перегородками, которые можно было убрать, чтобы их объединить.

— Обычно в каждое стойло заходит по три-четыре козы, — объяснил Хилл. — Иногда больше, если у матери отнимают козленка. Зимой перегородки убираются, и тогда можно разместить больше коз, при необходимости разделив их по размеру, возрасту и полу. Но у Шулера в конце года всегда имелось собственное стойло. Он был с гонором, очень умен. Случалось, что ему удавалось открыть задвижку. Вот почему только его стойло запиралось на замок. Но когда дело доходило до того, чтобы ублажить своих подружек, ему не было равных. Вот каким он был необыкновенным. Если хотите знать, мне его до сих пор чертовски жалко.

Хилл и Маркхэм дошли до противоположного конца сарая.

— Видите, вот здесь? — спросил Хилл, указывая на бывшее стойло своего любимого племенного козла. — Мы с внуком починили дверь, но до сих пор можно рассмотреть, где эти сволочи вырвали петли. На остальных коз они даже не взглянули, хотя могли бы получить их без труда. Нет, тут никаких замков не было. Так что, похоже, эти подонки с самого начала положили глаз именно на Шулера и просто сорвали чертову дверь с петель.

Присев на корточки, Маркхэм провел пальцем по деревянной стойке, по тем местам, где раньше были эти железки.

— Полицейские сняли отпечатки пальцев и все такое, — сплюнув, продолжал Хилл. — Но так ничего и не нашли, даже следов от ломика. По их словам, нужно было усилие трех-четырех человек, чтобы вырвать петли. Сперва я подумал, что это дело рук местных ребят — они таким образом развлекались. Затем решил, что кто-то захотел получить Шулера для разведения породы. Я хочу сказать, мерзавцы потратили столько сил, чтобы его получить. Говорю вам, этот мальчик был настоящим красавцем…

— Мистер Хилл, вы сказали, что Шулер пропал в ноябре?

— Точно. За две недели до Дня благодарения. Я очень хорошо помню, потому что у внука как раз был футбольный матч. Он учится только на втором курсе, а его уже взяли в команду. Полузащитником. Когда Шулер пропал, внук очень расстроился, винил во всем себя. Он отличный парень, мой внук. Всегда любил коз…

— Вы не замечали рядом с фермой никого подозрительного?

— Я повторяю вам то, что уже говорил полиции. Понятия не имею, кому мог понадобиться Шулер, за исключением того, что я уже сказал.

— Мистер Хилл, у ФБР есть основания полагать, что Шулера нашли.

— Он мертв, да? — Хилл снова в сердцах сплюнул. — Где его обнаружили?

— Мистер Хилл, вы в последнее время следили за новостями? Слышали об убийстве Томми Кэмпбелла и мальчика в Уотч-Хилле? Вы знаете, что с ними произошло?

До старика вдруг дошла зловещая правда, он помрачнел и сказал:

— Я видел по телевизору фотографию статуи, которую убийца сделал из трупов. Вы хотите сказать, что нижняя половина мальчика — настоящий козел? Думаете, что это мой Шулер?

— Да, вероятность большая.

— Значит, вы хотите сказать, что подонок, который сделал такую мерзость с этими ребятами, был здесь? У меня на ферме?

— Точно мы узнаем это только после того, как я пришлю сюда наших людей. Они возьмут пробу ДНК у потомства Шулера. Кроме того, нам будет нужно еще раз поговорить с вашим внуком.

— А он-то какое может иметь к этому отношение? — дрогнувшим голосом спросил старик.

— Ваш внук последний видел Шулера живым, а затем обнаружил его исчезновение. Быть может, он вспомнит что-то такое, что упустила полиция.

Маркхэм не собирался говорить Луису Хиллу о том, что его внук может стать подозреваемым в деле. Нет, пусть этим займутся Рейчел Салливан и ее люди. Если старик заартачится, можно будет получить ордер на обыск.

— Я помогу вам всем, что в моих силах, — заверил Луис Хилл.

Маркхэм ушел, а старик фермер так и стоял, уставившись невидящим взглядом на пустое стойло Шулера. Сэм думал о том невероятном усилии, которое потребовалось Микеланджело-убийце, чтобы сорвать дверь с петель, если это действительно сделал он. Но еще больше Маркхэма, ехавшего по пустынной проселочной дороге, беспокоили мысли о дате совершения этого преступления.

«В ноябре, — снова и снова мысленно повторял сотрудник ФБР. — Убийца получил нижнюю половину своего сатира после того, как у него уже появился мальчик. Это означает, что он был достаточно уверен в своем умении сохранять человеческое тело еще до убийства Майкла Винека. Стало быть, мальчишка, скорее всего, не был его первой жертвой. Выходит, что я ошибался относительно временной последовательности.

Да, я был не прав».

Глава 17

Сразу же после того, как в среду, шестого мая, Кэти закончила разговаривать по телефону с Сэмом Маркхэмом и узнала, что на следующий день ей предстоит отправиться вместе с ним в Бостонское управление ФБР, она также получила известие о том, что ее разрыв со Стивеном Роджерсом теперь оформлен официально. Кэти отнеслась к этому так же, как к прогнозу погоды назавтра, обещавшему облачность, но с вероятностью дождя всего двадцать процентов. То ли вследствие событий предыдущей недели, то ли потому, что в ней уже давно высохли все остатки любви к бывшему супругу, Кэти закрыла книгу о десятилетнем замужестве со Стивеном Роджерсом с чувством отрешенного безразличия.

Зато ее бывший муж, похоже, в самый последний момент передумал. В пятницу, перед тем как в деле о разводе должна была быть поставлена точка, Роджерс заявился к Поулкам буквально весь в слезах, требуя дать ему повидаться с его женой. После короткого спора Джанет с мужчиной, с которым она познакомила свою лучшую подругу, в чем ей предстояло вечно раскаиваться, Хильди вышла на порог.

— Кэт, мы можем поговорить? — крикнул Стив через плечо Джанет. — Пожалуйста!

— Все в порядке, Джан, — сказала Кэти, и та, нахмурившись, скрылась в доме.

— Всю неделю я следил по телевизору за этой историей, — начал Стив. — Очень переживал за тебя. Я умолял Джанет дать мне номер твоего сотового, но она ни в какую.

— В этом весь смысл телефона, не зарегистрированного в базе данных. Мы же с тобой договорились, что вся связь будет осуществляться только через наших адвокатов.

— На этом настаивала ты, а не я. Я рассчитывал попробовать все уладить, но ты не желала даже слышать об этом. Это ты хотела развода, Кэт. Не забывай.

— Стивен, что ты здесь делаешь?

— Просто я… Понимаешь, со мной тоже разговаривали. Агенты ФБР. На следующий день после того, как это произошло. У меня спрашивали, нет ли среди моих учеников того, кто соответствовал бы предполагаемому образу преступника. Господи, я ничего не мог сказать. Даже не представляю себе, какого хрена федералы решили обратиться ко мне, если не считать наши с тобой отношения. Кэт, может быть, я что-то не знаю? Есть еще какая-то причина, по которой тебя втянули в этот кошмар?

— Вероятно, ФБР просто хочет раскинуть невод как можно шире, — солгала Кэти, которой и в голову не приходило, что сотрудники бюро будут допрашивать ее бывшего мужа.

«Но Стив по-прежнему пребывает в неведении. О записках ему не сказали ни слова».

Это было очень хорошо.

— Господи, Кэт, вся эта неделя выдалась какой-то долбаной. Я смотрел по телевизору эти ужасы о том, что произошло с Кэмпбеллом и мальчишкой. Поскольку я сам оказался каким-то образом замешан, постоянно слыша твою фамилию в таком контексте… В общем, Кэт, это заставило меня призадуматься. Только теперь я сообразил, каким же был дураком, что отпустил самого дорогого в мире человека. Не знаю. Бесповоротность всего происходящего, развод прямо перед носом, и я просто подумал, что, быть может…

— Стивен, эта молоденькая студенточка тебя бросила, да?

— Кэтрин, пожалуйста! — взмолился Стив, проводя рукой по густым кудрям. — С ней это никак не связано. Ты же знаешь, что я никогда не испытывал к этой девчонке и к кому бы то ни было тех чувств, которые до сих пор наполняют меня по отношению к тебе.

— Тебе следовало подумать об этом, прежде чем совать свой член в ее диссертацию. Нам с тобой больше не о чем говорить. До свидания, Стивен.

Только когда она вернулась в дом и услышала рев умчавшегося прочь спортивного «БМВ» Роджерса, Кэти осознала, как же сильно ее изменили события минувшей недели. Впервые за двенадцать лет их отношений у нее не возникло ни малейшего желания уступить Стиву Роджерсу. Это означало, что все действительно кончено. Она стала настолько сильнее, что, закончив в следующую среду разговор по телефону с Сэмом Маркхэмом, посчитала достаточно безопасным отдаться чувству, которое уже начинало распускаться у нее в груди.

Разумеется, Кэти прекрасно сознавала, что интерес к Маркхэму возник у нее при первой же встрече. У Хильди также хватало ума понять, что чувства к нему появились не только в результате страшных событий предыдущей недели. Сказалась и ранимость беззащитного, разбитого сердца. Маркхэм искал следы убийцы по всей Новой Англии. Кэти тихо завершила весенний семестр в университете, разобралась со своим бывшим мужем и съездила на выходные вместе с Поулками в Боннет-Шорс, чтобы помочь им подготовить к лету коттедж на берегу моря. Кэти угнетало осознание того, что на всех ее действиях лежит тень убийств Томми Кэмпбелла и Майкла Винека. Они были посвящены ей, хотя это обстоятельство еще не получило огласки. В то же время Хильди испытывала гложущее предчувствие того, что перед ней открылась дверь в новую жизнь и через порог ее перенесет именно Сэм.

Помимо всего двух разговоров по телефону с Маркхэмом, состоявшихся после того, как она сама позвонила ему, чтобы поделиться своими мыслями о возможном значении фразы «спящие в камне», Кэти беседовала со специальным агентом Рейчел Салливан. Это произошло утром, на следующий день после того, как она перебралась к Джанет. Салливан предложила ей сделать официальное заявление для «Ассошиэйтед пресс», сказав, что не может ничего добавить к тому, что тела Томми Кэмпбелла и Майкла Винека действительно были установлены в позах «Вакха» Микеланджело. Сотрудница бюро также посоветовала избегать любых интервью. Во-первых, это могло помешать ходу расследования, во-вторых, информация о посвящении на основании скульптуры вообще не должна была стать достоянием гласности. Кэти послушалась ее совета, и уже к пятнице первой недели количество сообщений в ящике электронной почты сократилось до нуля.

Теперь, когда худшее, похоже, осталось позади, на следующий день после развода со Стивом Роджерсом, ясным майским утром, нашептывающим о приближении лета, первого за последние двенадцать лет, которое ей предстояло встретить свободной женщиной, Кэти ждала на крыльце дома Поулков, окутанная туманом страха и возбуждения. Да, сейчас, когда семестр закончился, а Роджерс навсегда покинул ее жизнь, пустоту, которая должна была бы образоваться с началом новой жизни, заполнили до отказа постоянные мысли о двух людях: Микеланджело-убийце и Сэме Маркхэме. То, что оба так неразрывно переплелись между собой, для Кэти Хильдебрант было одновременно благословением и проклятием. Она не могла выбросить из головы образы «Вакха», наполненные ужасом сознания того, что именно ее книга вдохновила убийцу на это ужасное преступление. Но в качестве подарка эти же самые мысли приносили с собой присутствие Сэма, далекое, но в то же время близкое, помогавшее Кэти пережить долгие одинокие ночи в темноте гостевой спальни Поулков.

— Рад снова видеть вас, — сказал сотрудник ФБР, когда Хильди забралась к нему в джип.

Она улыбнулась, а остатки грез, пережитых на крыльце, заставили ее покраснеть.

— Я так понимаю, вы пока что держитесь? — продолжал Маркхэм.

— Да, пожалуй. А как дела у вас?

— Сейчас вкратце расскажу. — Сэм тронулся.

Кэти он показался бодрым, куда более расслабленным, чем во время возвращения из Уотч-Хилла, когда ее застало врасплох смущение, внезапно охватившее его. Но сегодня Кэти сразу же почувствовала, что Сэм Маркхэм искренне рад ее видеть. Снова оказавшись в его присутствии, она сама вдруг прониклась бурлящим чувством признательности и вины при мысли о том, какие обстоятельства и человек свели их вместе.

— Да, кстати, прошу прощения за опоздание, — добавил Маркхэм. — Но мне нужно было захватить в отделении Провиденса кое-какие документы, и я там застрял.

— Возможно, это и к лучшему. Сейчас час пик остался позади.

— Да, за эти недели я уже успел познакомиться с вашими дорогами.

— Так где же вы сейчас работаете, Сэм? Я думала, вас перевели в Бостон.

— Совершенно верно. Бостонское управление регулирует деятельность ФБР в Массачусетсе, Род-Айленде, Мэне и Нью-Гемпшире, но в каждом штате у нас также есть маленькие дочерние структуры. Они называются местными отделениями. Одно такое находится в Провиденсе, и там мне выделили отдельный кабинет с компьютером, чтобы я находился ближе к месту событий. В случае чего это позволит быстрее добраться в нужную точку. Однако я по-прежнему отчитываюсь перед Биллом Берреллом, главой бостонского управления, вот мне всю неделю и пришлось разъезжать туда и обратно, чтобы присутствовать на совещаниях, изучать улики.

— Понятно.

— Бостонское управление находится в самом центре города, там гораздо больше технических средств, чем здесь, в Провиденсе. Этого требует характер нашей деятельности — от коррупции и организованной преступности до мошенничества и контрразведки. Беррелла назначили руководителем прошлой осенью, кроме того, ему поручено перестроить работу отдела преступлений, связанных с насилием. Меня прислали сюда из Квантико, чтобы я провел семинар о новейших криминалистических методиках и технологиях, разработанных в Национальном центре анализа насильственных преступлений.

— Так, значит, вот где обитают все эти мозговеды, составляющие психологический портрет преступника?

— На самом деле ничего этого нет. В ФБР отсутствует должность составителя психологического портрета преступников. Это лишь термин, сложившийся в массовом сознании.

— Прошу меня простить. Боюсь, всему виной телевизор.

— Нет-нет, ничего страшного, — улыбнулся Маркхэм. — Это лишь одно из многих заблуждений относительно бюро. Как правило, процедурой, получившей название «составление психологического портрета преступника», занимаются такие старшие агенты, как я в НЦАПН в Квантико. Так что я по чистой случайности оказался поблизости, когда наш Микеланджело-убийца так эффектно явил себя широкой публике.

— Вот уж точно. Он нанес нам удар прямо в солнечное сплетение. Всей стране. Теперь нельзя включить телевизор или войти в Интернет без того, чтобы не увидеть фотографию «Вакха». Я не могу уже смотреть на нее, не представляя себе Томми Кэмпбелла и этого бедного мальчика. Означает ли это, Сэм, что Микеланджело-убийца добился желаемого результата? Неужели он в определенном смысле одержал победу?

— В том, чтобы обратить внимание людей на творчество Микеланджело? Я бы сказал, да, одержал.

Кэти молчала, погруженная в раздумья. Тем временем Сэм Маркхэм выехал на магистраль.

— Я знаю, что вам пришлось пережить, — снова заговорил он, оглянувшись на оставшиеся позади силуэты Провиденса. — Не могу передать, как благодарен вам за то, что вы согласились участвовать сегодня вместе со мной в телеконференции.

— Я просто надеюсь, что от меня будет какая-то польза. — Кэти вздохнула. — Я уже сказала вам по телефону, что всю эту неделю ломала голову, пытаясь обнаружить в «Спящих в камне» еще какие-нибудь зацепки, но, похоже, зашла в тупик.

— Ваши мысли, Кэти, здорово помогли мне хотя бы в общих чертах навести прицел на преступника. Достойно восхищения и то, как вы держали себя с прессой. Вот почему мы сегодня едем в Бостон, а я попросил Билла Беррелла пригласить вас в качестве официального консультанта.

— Что? — воскликнула Кэти, чувствуя, как сердце провалилось в желудок. — Вы имеете в виду, что я буду работать в ФБР?

— Да, именно это, Кэти. Разумеется, не бесплатно. Бюро готово обсудить ваш гонорар за консультации.

— Но, Сэм, я…

— Кэти, многое произошло за те одиннадцать дней, что истекли с тех пор, как мы впервые ехали вместе из Уотч-Хилла, особенно в части составления психологического портрета нашего убийцы. По телефону я уже рассказал вам про козла, про то, как Микеланджело-убийца получил нижнюю половину своего сатира.

— Да.

— В общем, после нашего разговора о «Спящих в камне», когда мы пришли к заключению, что этот Микеланджело-убийца, по всей вероятности, использовал вашу книгу как трамплин для своих преступлений, Рейчел Салливан вместе со своей командой занимается изучением списков студентов. Пусть вы и не можете вспомнить никого из своих бывших учеников, кто соответствовал бы тому физическому и психологическому портрету убийцы, который у нас имеется к настоящему времени, но Салливан с самого начала работала, исходя из предположения, что убийца, возможно, был связан с вами лишь косвенно, вероятно, через одного из ваших учеников. Поэтому она сосредоточила внимание в первую очередь на всех студентах-мужчинах, учившихся у вас в три года, предшествующих выходу вашей книги, а вскоре начали поступать анонимные записки, что — прошу меня простить, — по вашим словам, произошло сразу же после кончины вашей матери, правильно?

— Да.

— Вы сказали Салливан, что стали требовать от учеников ознакомления с вашей книгой только через год после ее публикации, значит, со следующей осени, так? Почти через год, после того как получили записки с цитатами и сонетом?

— Да, совершенно верно.

— Убийца мог прочитать вашу книгу без всякой связи с занятиями, но он должен быть местным, учиться или просто жить здесь, поскольку хорошо знаком со студенческим городком и смог незаметно подбросить свои записки. На всякий случай Салливан также изучила списки за два последующих года, что теоретически должно было дать нам полный перечень студентов-мужчин, из которых можно было начать отбирать потенциального преступника. Поскольку в указанный временной интервал вы вели только два курса в семестр, число потенциальных подозреваемых, имевших с вами прямой контакт, является относительно небольшим. То обстоятельство, что подавляющее большинство студентов были женщинами, сжимает этот круг еще теснее.

— Сэм, только не говорите, что этот психопат сидел передо мной на лекциях.

— Нет-нет. — Маркхэм поспешил поднять руку. — Но по всей видимости, он был знаком с вашим учеником.

— Что вы хотите сказать?

— Кэти, вам что-нибудь говорит имя Габриэль Бэнфорд?

— Да, конечно. Гейб! Я его помню. Он учился у меня. Господи, это было лет семь или восемь назад. На самом деле я помню только его черные как смоль волосы и одежду, слишком экстравагантную даже на фоне той готики, что время от времени встречается среди студентов. Потерянная душа. Насколько мне известно, толковый парень, но без внутреннего стержня. Гейб немного проучился у меня на первом курсе, но уже осенью бросил университет и перешел в Школу искусств Род-Айленда. Его родители были очень расстроены, это я хорошо помню. Джанет потом рассказала мне, что они пытались обвинить наш факультет. Кажется, затем у Гейба начались проблемы с психиатром, а еще он связался с наркотиками. Разумеется, все это мне известно из вторых рук, от Джанет. Стыдно сказать, но я помню Гейба только потому, что она впоследствии много рассказывала о том, как его выгнали из Школы искусств, что привело к знакомству с дурной компанией.

— Значит, вам известно о том, как он умер?

— Вы должны меня простить, Сэм, но все это произошло примерно тогда же, когда умерла моя мать. Джанет мне рассказывала, а я была как в тумане. Но, если правильно помню, там случилось самоубийство, так? Чрезмерная доза наркотиков?

— Да, таково было официальное заключение. Но прежде чем мы поговорим об этом подробно, позвольте сделать маленькое отступление. Понимаете, учитывая небольшое количество студентов-мужчин в исходном числе потенциальных подозреваемых, в которое Салливан с самого начала поместила всех тех, кто имел к вам прямое или косвенное отношение, не составило особого труда установить местонахождение всех ваших бывших учеников, большая часть которых в настоящее время проживает за пределами штата. Серийные убийцы, особенно те, кто подолгу следит за своими жертвами, практически всегда охотятся на относительно небольшой территории рядом со своим домом. Если принять в расчет расстояние между теми местами, где были похищены Томми Кэмпбелл и Майкл Винек, вероятность того, что преступник живет за пределами штата, быстро убывает по мере удаления в Массачусетс или Коннектикут. Это понятно?

— Да. Потому что убийства Кэмпбелла и Винека произошли в Уэстерли и Кранстоне, городах, расположенных в противоположных концах Род-Айленда.

— К этому надо добавить и козла.

— Конечно. Вы сказали, он был похищен с фермы в Беррилвилле, а это еще дальше от Уотч-Хилла, по сути дела, в самом северо-западном уголке штата.

— Совершенно верно. Итак, у нас три преступления, по которым можно прикинуть предположительное место жительства Микеланджело-убийцы. Если прибавить анонимные записки, которые вы получили пять с половиной лет назад, это добавит четвертую точку, к которой можно привязать данного типа. Определим середину между этими четырьмя точками. Получится, что искомая личность живет где-то к югу от Провиденса, в непосредственной близости от Браунского университета, если исходить из предположения, что серийный убийца — домосед, а именно к этому типу, несомненно, принадлежит наш герой. Он начинает свою деятельность — в данном случае я имею в виду анонимные записки — рядом со своим домом.

— Вы хотите сказать, что с течением времени он становился все храбрее и храбрее? Что-то вроде животного, которое в поисках пропитания отходит все дальше и дальше от своего логова?

— Да, именно так. Необходимость доставать пропитание, если воспользоваться вашим сравнением, начинает перевешивать риск, с которым это сопряжено. У серийного убийцы, как и у любого человека, есть некоторый район, где он чувствует себя уютно. Здесь ему лучше всего работается. Вот почему, как это нередко бывает, чем дальше преступник отходит от своего района, тем проще становится его поймать. Вот почему так часто на убийцу выводят в первую очередь его недавние грехи. Он начинает спотыкаться, становится неряшливым, потому что жажда заполучить очередную жертву затуманивает страх перед сопряженным с этим риском. В конечном счете, именно данное обстоятельство обусловливает их падение.

— Но какое отношение все это имеет к Гейбу Бэнфорду?

— Хоть вы и утверждали, что никто из ваших бывших учеников не подходит под составленный нами психологический и, что важнее, физический портрет Микеланджело-убийцы, но Салливан, изучая списки студентов, сразу же обратила внимание на Габриэля Бэнфорда. Из всех ваших студентов-мужчин только он один умер в интересующий нас временной интервал. Это автоматически исключает его из списка подозреваемых. Однако при внимательном рассмотрении дела Бэнфорда открылась возможность того, что он стал жертвой убийства, вероятно, первого, совершенного нашим Микеланджело.

— Но как вы пришли к такому выводу? Ведь смерть Бэнфорда не имеет ничего общего с гибелью Кэмпбелла и Винека.

— В материалах дела нарисован довольно грустный портрет этого парня, умного, из нью-йоркской семьи среднего достатка, но психологически неуравновешенного, с одиннадцатилетнего возраста потерявшего контакт с родителями, имевшего неоднократные нелады с законом. Классический пример того, что у нас в бюро называют проблемным ребенком.

— Вот как?

— Да, ребенком поколения аддерала и риталина. Если добавить еще немного паксила,[11] получится хорошее представление о том вареве, которое бурлило в голове парня. Вкратце скажу, что перед тем, как его выгнали из Школы искусств, Бэнфорд связался с группой сомнительных типов, не только завсегдатаев гей-клуба в центре Провиденса под названием «Серия икс», но и любителей наркотиков, в основном марихуаны и кокаина. Время от времени они еще кололи себе героин и глотали галлюциногены. В материалах дела собраны многочисленные показания приятелей Бэнфорда, утверждавших, что незадолго до смерти периодическое баловство героином у него переросло в пристрастие, в самую настоящую манию. Приятели Бэнфорда сообщили полиции, что он в дополнение к небольшому ежемесячному содержанию, получаемому от родителей, и случайным заработкам, похоже, начал подпитывать свою крепнущую привычку к игле и другими способами. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

— Гейб Бэнфорд?! — воскликнула Кэти, не в силах поверить своим ушам.

— Да. Согласно показаниям его друзей, он нередко знакомился в «Серии икс» с мужчинами в возрасте, подразумевая, что за услуги ему заплатят. Изучая компьютер Бэнфорда, следователи обнаружили завуалированное объявление «парень ищет парня», отправленное им.

— Но почему вы думаете, что Гейб был как-то связан с Микеланджело-убийцей?

— В ту ночь, когда Бэнфорд умер, в его организме были обнаружены следы героина, но в заключении, составленном после вскрытия, говорится, что смерть наступила не от него, а от чрезмерной дозы эпинефрина, более известного как адреналин.

— Адреналин? Ничего не понимаю.

— Выслушайте меня до конца. Бэнфорд жил в Провиденсе, в Ист-Сайде, с двумя приятелями, которые сами принимали наркотики вместе с ним или, как минимум, закрывали глаза на его привычку. Чаще всего Бэнфорд вкалывал дозу у себя в спальне, после чего — цитирую полицейский отчет — «по словам соседей, просто сидел, слушал музыку и смотрел видео по искусству». Именно в спальне его и нашел на следующий день один из приятелей, после того как Бэнфорд не ответил на звонки на сотовый телефон. Полиция обнаружила несколько шприцев и наркотики, героин, кокаин, низкосортный экстази, немного травки, но никаких отпечатков и следов, кроме самого Бэнфорда и двух его соседей. Кстати, у обоих было алиби на время смерти Бэнфорда. Так что в конечном счете полиция списала чрезмерное количество эпинефрина на самоубийство или просто на неудачный эксперимент с наркотиками. В медицинском заключении говорилось, что эпинефрин имел чрезвычайно высокую концентрацию, однако его легальный источник так и не удалось проследить. Вероятно, препарат был изготовлен в домашней лаборатории. Такое возможно, если знать, что к чему.

— Но какое отношение все это имеет к убийству Томми Кэмпбелла?

— Вчера было готово окончательное заключение о результатах вскрытия трупов Кэмпбелла и Винека. Внутренние органы футболиста были удалены, но эксперты ФБР при содействии патологоанатомов штата смогли обнаружить в некоторых образцах тканей следы смеси очень высококонцентрированных эпинефрина и диазепама-кетамина. Последний препарат используется в качестве транквилизатора. Таким образом, официальное заключение гласит, что смерть Томми Кэмпбелла стала следствием инфаркта миокарда, вызванного очень высокой концентрацией эпинефрина.

— Господи!

— Да. Странное совпадение, вы не находите?

— Но, Сэм, а вдруг это все-таки лишь совпадение? Допустим, я правильно вас поняла, но хочу кое о чем спросить. Разве вам, для того чтобы привязать Микеланджело-убийцу к Бэнфорду, не нужны более прочные доказательства, чем наличие эпинефрина и то, что Бэнфорд был голубым? Почему полиция с самого начала не рассматривала версию о том, что смерть Бэнфорда явилась следствием убийства?

— Следователи могли отталкиваться лишь от того, что имели в своем распоряжении, то есть обнаружили в спальне парня. Ни отпечатков пальцев, ни следов борьбы, ничего подозрительного в компьютере и электронной почте. Все стыковалось с жизнью Бэнфорда в последнее время, какой она предстала из показаний тех, кто его знал. Приятели Бэнфорда рассказали полиции, что он частенько поговаривал о том, чтобы покончить с собой. У него в спальне все указывало именно на это или, быть может, на случайный прием чрезмерной дозы. Он сидел в кровати, под одеялом, перед включенным проигрывателем видеодисков, с раскрытой книгой на ночном столике. Теперь о том, что тут мог быть замешан кто-то еще. Соседи Бэнфорда показали, что вернулись домой вечером, когда тот был уже мертв, но понятия не имели о случившемся, так как нашли дверь в его комнату запертой, что было вполне обычным, и ничего подозрительного не заметили.

— Значит, возможно, что это действительно было самоубийство или несчастный случай.

— Да, — согласился Сэм Маркхэм. — Вот только в протоколе осмотра места происшествия указаны две подробности, на которые до настоящего времени, скорее всего, никто не обращал внимания. По крайней мере, их посчитали несущественными. Во-первых, в проигрыватель, обнаруженный в комнате Бэнфорда, был вставлен видеодиск, который он, конечно же, смотрел непосредственно перед смертью. Как рассказали полиции соседи парня, он похитил этот диск из книжного магазина, где работал какое-то время. Его выгнали оттуда за неделю до смерти. Полиция не нашла ничего странного в том, что у Бэнфорда оказался этот диск вместе с другими предметами, украденными из магазина. В конце концов, речь шла о комнате бывшего студента факультета искусствоведения, который, по словам его друзей, все еще считал себя частью интеллигенции, ищущей просветления в наркотиках.

— Что это был за диск?

— Документальный фильм под названием «Микеланджело: автопортрет».

— Господи, — прошептала Кэти, и вдруг до нее дошло. — Сэм, вы сказали, что была еще одна подробность. Пожалуйста, только не говорите, будто вы имели в виду раскрытую книгу на ночном столике.

— Увы, Кэти, именно ее. Книга вышла той весной. Первое издание «Спящих в камне».

У Кэти закружилась голова, все же сквозь смятение она разглядела очевидный просчет в рассуждениях сотрудника ФБР и заявила:

— Минуточку. Это же полная бессмыслица. Если, как вы говорите, Бэнфорд действительно познакомился с Микеланджело-убийцей в «Серии икс» или через Интернет, то каким образом, во имя всего святого, этот психопат смог привязать Бэнфорда ко мне, определить, что он у меня учился? Я хочу сказать, что Гейб не выдержал и семестра, его выставили из университета больше чем за два года до смерти.

— Да, я это помню.

— Зачем Микеланджело-убийца украл книгу из магазина, в котором работал Бэнфорд, и оставил ее у него в комнате?

— А я и не говорил, что он похищал вашу монографию.

— Значит, вы хотите сказать, что томик унес сам Бэнфорд, так?

— Именно это я и имел в виду.

— Сэм, вы окончательно сбили меня с толку. Вы хотите сказать, что Гейб Бэнфорд украл книгу и видеодиск для Микеланджело-убийцы?

— Нет, Кэти, — сказал Маркхэм, впервые за всю поездку отрывая взгляд от дороги и поворачиваясь к ней. — На мой взгляд, с высокой долей вероятности можно утверждать, что Микеланджело-убийца связал Бэнфорда с вами уже после знакомства с ним. Скорее всего, он заприметил парня в «Серии икс», нашел в Интернете или просто впервые увидел в книжном магазине и обратил на него внимание, по нескольким причинам. Быть может, этот тип испытывал к нему сексуальное влечение или же Бэнфорд стал для него олицетворением всех тех пороков современной культуры, которые убийца искренне презирал. Скорее всего, мы этого так никогда и не узнаем, поскольку клуб закрыли три года назад, а компьютер Бэнфорда уже давно уничтожен. Но если я прав, то получается, что Микеланджело-убийца в любом случае собирался прикончить Габриэля Бэнфорда. Думаю, он почему-то решил, что парень утолит его извращенную похоть, быть может, первоначально даже сексуальную, но в конечном счете именно вы и ваша монография придали новый смысл страсти, корни которой нужно искать в гомосексуализме. Быть может, через книгу убийца нашел параллель между своими отношениями с Бэнфордом и теми, что сложились между Микеланджело и Томмазо Кавальери. Так что именно вы, Кэти, направили его на достижение высшей цели.

— Не понимаю.

— На прошлой неделе я не только изучил местность вокруг фермы в Беррилвилле, но и побывал в поместье Кэмпбеллов в Уотч-Хилле, а также в лесу вокруг Блекмор-Понда в Кранстоне. Сперва я подумал было, что похищения Кэмпбелла и Винека как-то связаны между собой тем, что оба произошли на берегу водоемов, затем до меня дошло, что за всеми тремя местами, в том числе за фермой в Беррилвилле, можно беспрепятственно наблюдать с какой-то выгодной точки, расположенной на достаточном удалении. Крыльцо дома Кэмпбеллов видно с берега бухты Фостер-Коув, опушку леса, где был похищен Винек, — с противоположного берега озера, а сарай, в котором содержались козы, — с вершины соседнего холма. Это означает, что Микеланджело-убийца имел возможность продолжительное время следить за своими жертвами, не привлекая к себе внимания. Он мог их изучать и планировать свои действия соответствующим образом. Так вот, как только мы узнали о Бэнфорде, я проверил его бывшую квартиру в Ист-Сайде и что, как вы думаете, нашел? Да, то же самое — выгодную точку в нескольких кварталах от дома, откуда ничто не мешало наблюдать за угловой комнатой Бэнфорда в квартире на третьем этаже. Микеланджело-убийца мог знать, находится ли парень у себя в комнате или же его там нет, что, возможно, гораздо важнее.

— Вы хотите сказать, что убийца проник в помещение, пока Гейба не было дома, и дождался его возвращения?

— Я не знаю, что тогда произошло, Кэти, но эпинефрин и материалы о Микеланджело — это уже очень много. Такое нельзя игнорировать. Если задуматься, на самом деле становится разумным предположение о том, что Микеланджело-убийца узнал о вас и вашей книге, уже решив убить Бэнфорда. С учетом всего, что нам о нем известно, не может быть никаких вопросов относительно того, что он крайне избирательно подходит к выбору своих жертв, причем ориентируется не только на вашу книгу, но и на то, что считает своей высшей целью. Обстоятельства убийства Бэнфорда — тот факт, что он просто оставил тело, не размещая его каким-то особым образом, — свидетельствуют о том, что в тот момент убийца еще не до конца представлял себе эту цель.

Так что, как видите, если рассматривать Бэнфорда как звено между вами и Микеланджело-убийцей, мы имеем дело с одним из двух вероятных сценариев. Во-первых, возможно, Бэнфорд знал своего убийцу, между ними были какие-то взаимоотношения, и рассказал про книгу, а может быть, и про то, что когда-то учился у вас. Второй сценарий заключается в том, что Микеланджело-убийца находился в комнате Бэнфорда какое-то время до того, как убил его, и вдруг ему явилось божественное прозрение. Случайно увидев видеодиск и вашу книгу, проникнув в мир своей жертвы, он внезапно осознал, почему рука судьбы свела их вместе. В каком-то смысле ему повезло, что он наткнулся на парня, преследуя совершенно другие цели, точно так же, как нам, когда мы изучали списки ваших студентов. Скорее всего, убийца даже не подозревал, что Бэнфорд учился у вас и имел у себя экземпляр «Спящих в камне».

Теперь перейдем к той ночи, когда Бэнфорд умер. Поскольку парень был накачан героином и чем-то там еще, Микеланджело-убийца мог легко подняться по пожарной лестнице и справиться с ним. Как знать, быть может, в своем наркотическом опьянении Бэнфорд сам открыл ему окно, с радостью впустил к себе, приняв за фею или Санта-Клауса. Я имею в виду другое. Я убежден в том, что именно Бэнфорд каким-то образом вывел убийцу на вас. Микеланджело-убийца не только был у него в комнате в ту ночь, но и накачал парня адреналином, заставив смотреть фильм о жизни Микеланджело.

— Но зачем ему это понадобилось?

— Разумеется, для того, чтобы разбудить его. Именно по этой причине преступник использует эпинефрин, убивая свои жертвы. — Тут Кэти недоуменно уставилась на Маркхэма, а тот спросил: — Когда в человеческом организме вырабатывается больше всего адреналина?

— Когда человек возбужден. Нет, конечно же, когда ему страшно.

— А чего люди боятся больше всего на свете?

— Наверное, смерти.

— Да. Но можно утверждать и обратное. Самым жутким из всего того, что когда-либо испытывает человек, является страх жизни, следовательно, именно он вырабатывает больше всего адреналина. Мы стремимся как можно скорее прогнать его, но это чувство зачастую является настолько сильным, что единственный способ с ним справиться заключается в том, чтобы забыть. Таков страх покидания материнского чрева, который испытывает ребенок, появляясь на свет.

— «То, что я хочу узнать в твоем прекрасном лице, люди не могут понять рассудком», — рассеянно произнесла Кэти.

— «Тот, кто хочет учиться, может только умереть», — закончил за нее цитату Маркхэм.

— Это означает, что убийца, расправляясь со своими жертвами, хочет, чтобы им явилось то же самое откровение, то же понимание, что и ему. Через свой страх они рождаются вновь. Рука скульптора пробуждает их, освобождая от сна в чреве — в камне.

— Да. Томми Кэмпбелл был еще жив, когда ему удалили пенис и зашивали его плоть. Это означает, что Микеланджело-убийца хотел, чтобы парень видел, что с ним сталось, понял истинную природу своего перерождения.

— Сэм, к тому времени ему уже приходилось убивать, — вдруг задумчиво произнесла Кэти. — Преступник прикончил Гейба Бэнфорда за несколько месяцев до того, как послал мне сонет.

— Да, Кэти. Так что, быть может, цитаты и сонет представляли собой нечто большее, чем просто попытку связаться с вами. Микеланджело-убийца не только говорил вам, что все понял, но и пытался выразить свою благодарность за то, что вы в каком-то смысле объяснили ему, почему он захотел убить Бэнфорда, открыли истинное предназначение в жизни, на которое он буквально наткнулся случайно, посчитав божественным провидением.

Кэти почувствовала, как у нее по спине пробежали мурашки, но то, что Сэм Маркхэм сказал дальше, ужаснуло ее еще больше, чем мысли о безликом убийце.

— Я ошибался насчет этого типа, Кэти, был не прав, думая о временной последовательности, о том, когда был убит козел, до или после гибели Майкла Винека, считая, что убийца перешел от животных к людям. Я должен был понять это с самого начала, просто потому, что для убийцы в практическом плане было легче — простите за то, что выражаюсь такими словами, — сначала получить верхнюю половину сатира и лишь затем приделать к ней нижнюю часть, козлиные ноги. Я веду к тому, что Микеланджело-убийца был уверен в своем умении превращать тела жертв в «скульптуры» еще до похищения Винека и Кэмпбелла, которых он собирался выставить на всеобщее обозрение. С моей стороны было непростительной ошибкой не увидеть бросающуюся в глаза необходимость сначала получить тело Винека. Единственным объяснением может быть только то, что образ действия убийцы не похож ни на что из того, с чем я сталкивался прежде. Вот почему мне нужно, Кэти, чтобы в этом деле вы были рядом со мной. Ваша способность проникнуть в мысли Микеланджело поможет мне угадать планы убийцы.

— Сэм, я сделаю все, что в моих силах. — Эти слова сорвались с уст Хильди, прежде чем она успела подумать.

— Спасибо.

Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь глухим шелестом покрышек «шевроле» по асфальту.

— Вы только что упомянули еще один момент, — наконец снова заговорила Кэти. — Вы сказали, что убийца уже был уверен в своем умении делать скульптуры. Сэм, вы полагаете, что у него на счету есть и другие жертвы? За пять с половиной лет, прошедших между историями с Габриэлем Бэнфордом и Майклом Винеком, он убивал и других, просто экспериментируя, оттачивая технику? Как это делает художник?

— Мне очень хотелось бы верить в собственную ошибку, Кэти, но я не могу выбросить из головы фотографии из вашей книги — снимки ранних работ Микеланджело, барельефов и небольших статуй, которые он делал до того, как взялся за «Вакха», свою первую скульптуру в человеческий рост. У серийных убийц бывает так называемый период отдыха, наш злодей является человеком в высшей степени расчетливым и терпеливым, но пять с половиной лет кажутся мне слишком большим сроком для того, чтобы он просто перескочил от убийства Бэнфорда к тому, что сделал с Кэмпбеллом и Винеком. Да, очень важно, чтобы его жертвы были внешне похожи на фигуры «Вакха» Микеланджело, однако, если принять во внимание то, что произошло с Бэнфордом и, как я подозреваю, с Кэмпбеллом, возможно, еще большее значение имеет пробуждение самих фигур, а не только донесение до широкой общественности их глубинного смысла. Убийца обладает незаурядным терпением, так одержим мелочами, что с готовностью пошел на риск, убивая для своего «Вакха» такую публичную персону, как Кэмпбелл. Надеюсь, он вряд ли хотел рисковать, не мог допустить, чтобы его поймали за тренировками, проводимыми с другими жертвами.

— Значит, Габриэль Бэнфорд также был экспериментом?

— Да, так. Или, как мне кажется, он являлся частью какого-то большого плана, так и не оформившегося. Возможно, мы никогда и не узнаем, стал ли Бэнфорд первой жертвой Микеланджело-убийцы, но, судя по тому, что раскопала в криминальных архивах Рейчел Салливан, скорее всего, до него убийца ни с кем не расправлялся с помощью эпинефрина. До того случая в течение десяти лет не было ни одной подозрительной смерти вследствие чрезмерной дозы этого препарата.

— Но если Микеланджело-убийца действительно оттачивал свою технику как настоящий художник, если он на протяжении нескольких лет тайно экспериментировал с использованием адреналина и сохранением тел, то невозможно определить, скольких людей он убил до Кэмпбелла и Винека, до создания своего «Вакха».

— Вот именно этого-то я и боюсь, Кэти.

Глава 18

Управление ФБР. Бостон. Десять минут одиннадцатого.

Билл Беррелл сидел за столом совещаний, хмуро уставившись в стаканчик с кофе. Ему очень хотелось курить, но он не мог выйти из кабинета, опасаясь пропустить установление связи с Квантико. Маркхэм и профессор искусствоведения задерживались. По словам Салливан, авария на шоссе.

«Вот уж повезло», — размышлял Беррелл.

У бостонского управления возникли проблемы с установлением видеоканала с Квантико. Главный техник считал, что всему виной были пятна на солнце или неисправный коаксиальный кабель. Так или иначе, Беррелл был не в том настроении, чтобы вдаваться в подробности. Его вывел из себя разговор с Рейчел Салливан сегодня утром, известие о Габриэле Бэнфорде и адреналине. Глава управления интуитивно чувствовал, что предстоящая телеконференция также не сулит ничего хорошего. Сэм Маркхэм все еще упрямо цеплялся за надежду на то, что на руках у ФБР только три жертвы, но у Бульдога Беррелла не исчезало нехорошее предчувствие, что у этого сукина сына Микеланджело-убийцы руки по локоть в крови.

— Прошу прощения, Билл, — сказал Маркхэм, заходя в кабинет. — Пришлось задержаться, начал готовить бумаги на доктора Хильдебрант. Кэти, вы уже встречались со старшим специальным агентом Биллом Берреллом, помните?

За большим столом совещаний сидели несколько человек, но только Беррелл и Рейчел Салливан поднялись с места, здороваясь с Хильди.

— Да, конечно, — сказала та. — Рада снова вас видеть. И вас тоже, специальный агент Салливан.

— Зовите меня Рейчел.

— Ну а меня можно звать Биллом, — добавил Беррелл. — Пожалуйста, садитесь.

Один из сотрудников ФБР, которого Кэти представили, а она тотчас же забыла его имя, освободил место в дальнем конце стола. Хильди и Маркхэм уселись напротив Беррелла и Салливан. На стене перед ними висел большой видеоэкран. Кэти вдруг заметила еще одного человека, стоявшего на полу на четвереньках. Его зад торчал из шкафчика, скрытого за деревянной обшивкой стен.

— Вы должны нас простить, — начал Беррелл. — Тут возникли кое-какие проблемы. Может быть, угостить вас чем-нибудь? Кофе, чай?

— Нет, спасибо. Сэм — я хотела сказать, специальный агент Маркхэм — уже меня угощал.

— Тогда он, вероятно, вкратце рассказал вам и о том, что будет сегодня?

— Да, конечно.

— Вот и отлично, — продолжал Беррелл. — В таком случае первым делом я хотел бы от лица Федерального бюро расследований официально приветствовать вас в нашей команде, а также лично поблагодарить за ту помощь, которую вы нам уже оказали, и за то, что согласились и дальше работать с нами в этом деле. Кэти, вы очень помогли нам составить психологический портрет преступника. Я полагаю, по пути из Провиденса Сэм ввел вас в курс того, как обстоят дела на настоящий момент, рассказал вам о том, что нам удалось выяснить о вашем бывшем ученике Габриэле Бэнфорде, и о том, что он мог быть связан с этим психопатом, которого пресса окрестила Микеланджело-убийцей.

— Да.

— Этим направлением занимается Рейчел. Она будет продолжать разбирать дело Бэнфорда в надежде найти более прочную связь между вашим учеником и убийцей: общие знакомые, архивы Интернета и тому подобное. Ее команда также займется всеми пропавшими без вести в Род-Айленде и ближайших окрестностях начиная с момента убийства Бэнфорда и до настоящего времени, в первую очередь обращая внимание на молодых мужчин, с которыми Микеланджело-убийца мог экспериментировать перед тем, как взяться за Кэмпбелла и Винека.

— Понимаете, Кэти, серийные убийцы подсознательно выбирают свои жертвы из какой-то определенной демографической прослойки, — заговорил Маркхэм. — Так, чтобы они удовлетворяли неким критериям, которые по каким бы то ни было причинам соответствуют глубинным психологическим мотивам, движущим убийцей. Причем он сам может как даже не подозревать об этих мотивах, так и прекрасно все сознавать.

— Совершенно верно, — подтвердил Беррелл. — Принимая во внимание тот портрет Микеланджело-убийцы, который вы составили вместе с Маркхэмом, круг жертв этого преступника, скорее всего, составляют молодые мужчины. Следовательно, Салливан со своей командой обратит особое внимание на случаи исчезновения молодых мужчин, торгующих собой, и бродяг, которые произошли в Род-Айленде и ближайших окрестностях за последние шесть лет. Это не только полностью соответствует личности Габриэля Бэнфорда, который, как нам известно, начал воровать и заниматься проституцией, чтобы доставать деньги на наркотики. Серийному убийце гораздо безопаснее иметь дело с таким типом жертв, потому что подобные люди постоянно перемещаются с места на место, и об их исчезновении, как правило, никуда не заявляется. В данном случае Микеланджело-убийца мог оттачивать свое мастерство, не привлекая к себе внимания.

— Да, — вставила Салливан. — Как вам, вероятно, уже рассказал агент Маркхэм, мы будем работать, исходя из предположения, что после убийства Бэнфорда наш преступник решил научиться сохранять и раскрашивать тела. На это у него было почти шесть лет, потом он открыл миру своего «Вакха». Однако нельзя сбрасывать со счетов вероятность того, что убийца уже был знаком с основами бальзамирования, поэтому другая группа будет работать с похоронными бюро, моргами, таксидермистами, всеми теми, кто не только обладает необходимым практическим опытом, но и имеет доступ к химическим реактивам, которые нужны для сохранения тела. Как раз сегодня нам сообщат о предварительных результатах, полученных в лаборатории ФБР в Квантико. Как только мы получим представление, каким именно образом убийца сохранил тела Кэмпбелла и Винека, у нас появится отправная точка для работы.

— Все готово, сэр, — доложил человек, зад которого торчал из стены.

Кэти его узнала. Это был тот техник, который в Уотч-Хилле снабдил их с Маркхэмом переносным компьютером.

Беррелл кивнул. Большой экран на стене ожил. На нем появилось изображение двух мужчин, сидящих за столом, один из них был в костюме, другой — в белом халате.

— Джентльмены, у нас есть картинка, — сказал Беррелл. — А как у вас?

— Да, Билл, — ответил мужчина в костюме. — Мы вас прекрасно видим.

— Отлично. Алан, вы знакомы почти со всеми присутствующими, но мне хотелось бы представить вам доктора Кэтрин Хильдебрант. Она согласилась взять на себя обязанности консультанта и будет помогать Сэму Маркхэму в Провиденсе. Кэти, познакомьтесь с Аланом Гейтсом, руководителем отдела психологического анализа. Рядом с ним доктор Джильберт Моррис. Он возглавляет химическую лабораторию отдела криминалистической экспертизы.

Мужчины на экране кивнули.

— Итак, джентльмены, что мы имеем?

— Билл, сегодня утром я уже разговаривал со специальным агентом Маркхэмом, — начал Алан Гейтс, тот, который был в костюме. — Он ввел меня в курс последних событий, поэтому в ходе конференции я буду обращаться в первую очередь к нему. Сэм официально представляет наш отдел. Он очень высоко оценил ваше управление, и в первую очередь агента Салливан, проделавшую потрясающую работу по координации действий с Национальным центром анализа преступлений, связанных с насилием.

— Хорошо, — сказал Беррелл. — Доктор Моррис, вам слово.

— Спасибо, Билл. Первым делом должен сказать, что специалисты из отдела анализа вещественных доказательств представят отчет о деревянном основании и обрубке древесного ствола сегодня вечером.

— Замечательно.

— Что же касается отдела криминалистической экспертизы, в настоящий момент один из моих заместителей готовит сводный отчет по различным ведомствам. Сейчас я вкратце изложу вам, что нам удалось обнаружить. — Мужчина в белом халате положил перед собой пухлую кипу бумаг. — Начнем с того, что химический состав эпоксидной смолы, из которой были изготовлены львиная шкура, кубок и волосы, показал, что в ней присутствует только одна добавка. Это специальная глина для лепки, которую можно купить в любом магазине товаров для художественного творчества или через Интернет.

— Хорошо, — сказал Беррелл. — Мои люди уже разрабатывают эту ниточку.

— Далее, отдел токсикологии вместе со специалистами судебной медицины штата Род-Айленд подтвердили, что смерть Томми Кэмпбелла действительно стала следствием высокой концентрации синтетического эпинефрина в тканях его тела. Пять лет назад, Билл, мы, возможно, не смогли бы ничего обнаружить, поскольку химические реактивы, которые убийца использовал для сохранения тел, существенно изменили структуру самих клеток. Однако нам до сих пор так и не удалось выделить достаточно чистый образец эпинефрина, чтобы можно было проследить происхождение этого препарата. То же самое приходится признать и в отношении концентрированного диазепама и кетамина. Если у нас появится какая-либо новая информация, мы сразу же дадим вам знать.

— Договорились.

— В нашей лаборатории мы смогли определить, что убийца сохранил тела жертв, воспользовавшись технологией под названием «пластинация». При этом процессе вода и другие жидкости заменяются затвердевающими полимерами.

— Пластинация? — спросил Беррелл.

— Да. Этот процесс анатомического сохранения используется во всем мире все шире и шире. Впервые его предложил в конце семидесятых немецкий ученый по имени Гюнтер фон Хагенс. На протяжении последних десяти лет он неоднократно устраивал выставки «Мир тела», но особое внимание привлекло похожее мероприятие, организованное недавно одной китайской компанией. Я привел детали в своем отчете, но в целом суть китайской и немецкой экспозиций одинакова: освежеванные, частично вскрытые трупы, застывшие в разнообразных позах, выставленные на всеобщее обозрение. Отдельные пластинированные части тела продаются по всему миру для медицинских и ветеринарных училищ, однако удовольствие это весьма дорогое.

— Итак, что вы думаете по этому поводу, Алан? Преступник когда-то учился на медика? Может быть, даже работает в одной из этих компаний?

— Возможно, — сказал Гейтс. — Но к сожалению, Билл, вся информация о процессе пластинации доступна в Интернете. Любой человек, знающий основы химии, при желании, а также располагая временем и средствами воплотить его в жизнь, может методом проб и ошибок самостоятельно воспроизвести этот процесс.

— Совершенно верно, — подтвердил доктор Моррис. — Судя по всему, для того чтобы сохранить тела жертв, убийца первым делом удалил внутренние органы и забальзамировал трупы раствором формальдегида. Затем тело помещалось в емкость с ацетоном, который при температуре, близкой к точке замерзания, вытеснил из клеток воду и занял ее место. Далее наступил черед ванны с жидким полимером, в данном случае с силиконовой резиной. Если создать вакуум, ацетон начнет кипеть и испаряться при очень низкой температуре, увлекая за собой в клетки жидкий полимер. Пока ткани оставались еще гибкими, убийца заполнил внутренние полости сеном и опилками, закрепил тела в нужной позе на металлическом каркасе, вероятно, с помощью проволоки, после чего оставил их сушиться. Билл, помните о том, что пластик должен был затвердеть. Скорее всего, убийца ускорил этот процесс с помощью нагревания или ультрафиолетового облучения.

— Господи Иисусе, — пробормотал Беррелл.

— Вы совершенно правы, — согласился Гейтс. — Преступник организовал самый настоящий производственный процесс. Он располагает просторным помещением, если хотите, мастерской, где и работает. Видимо, у него отложено про запас много денег. Конечно, часть оборудования, в том числе ультрафиолетовые лампы и герметический резервуар для ацетона и полимеров, могла быть собрана из подручных средств, но на эксперименты, а также на сохранение каждого тела даже при идеальных условиях требуется огромное время, от восьмисот до тысячи двухсот человеко-часов.

— Значит, мы имеем дело с человеком, у которого уйма свободного времени, вероятно, независимым в финансовом плане?

— Скорее всего, — сказал Гейтс. — Между исчезновением Кэмпбелла и появлением тел в Уотч-Хилле прошло всего чуть больше трех месяцев. Так что даже если этот тип нигде не работает, получается, что спать в последнее время ему приходилось мало.

Наступило молчание.

— Нашим людям неплохо будет начать с изучения случаев продажи или хищения ацетона в больших количествах, а также силиконовой резины, необходимой для процесса пластинации, — снова заговорил Гейтс. — Мы об этом позаботимся.

Беррелл кивнул, а доктор Моррис добавил:

— Далее отдел красок и полимеров определил по нашей базе данных компоненты состава, которым были покрыты тела Кэмпбелла и Винека. Это акриловая автомобильная эмаль «Старфайр», грунт и собственно краска. Как и эпоксидная смола, эмаль продается во многих автомобильных магазинах, а также через Интернет. Краска накладывалась на тела в несколько слоев с помощью распылителя. Однако к ней был подмешан белый порошок, который химический отдел идентифицировал как измельченный мрамор.

— Мрамор? — переспросил Беррелл. — Вы хотите сказать, тот самый камень, из которого делают скульптуры?

— Да, Билл, я имел в виду именно это. Не содержащая органических частиц метаморфная порода, обладающая молекулярным составом, цветом и плотностью, идентичным образцам, которые, согласно нашей базе данных, можно добыть только в одной конкретной каменоломне в Италии.

— В Карраре, — непроизвольно вырвалось у Кэти.

— Совершенно верно, доктор Хильдебрант, — подтвердил Джильберт Моррис. — Истолченный в порошок мрамор, обнаруженный в краске, несомненно, был добыт в Карраре.

— Кэти, как вы догадались об этом? — спросил Беррелл.

— Каррара — это маленький городок в Италии, милях в шестидесяти к северу от Флоренции, — начала она. — Мрамор, который там добывается, оценили еще скульпторы Древнего Рима. Из него были высечены многие величайшие памятники древности, а также бесчисленное количество скульптур эпохи Возрождения. Микеланджело ценил каррарский мрамор за его красоту и однородность, отдавая ему предпочтение перед всеми остальными сортами, в том числе и тем, что добывался в каменоломнях Пьетрасанты рядом с Флоренцией. Свои самые знаменитые шедевры Микеланджело действительно изваял именно из глыб каррарского мрамора.

— Там до сих пор его добывают? — спросила Рейчел Салливан.

— Да. Насколько мне известно, каррарский мрамор по-прежнему считается лучшим, скульптуры, высеченные из него, продаются по всему миру. Однако сам по себе камень стоит очень дорого.

— Итак, получается, что этот Микеланджело-убийца потратил много трудов и средств не только на то, чтобы получить для своего «Вакха» Томми Кэмпбелла, — сказал Беррелл. — Он сумел также достать порошок каррарского мрамора. Похоже, на настоящий момент это наша лучшая зацепка. Салливан, поручи кому-нибудь из своих людей изучить импортные поставки этого камня в Род-Айленд, хорошо? Посмотри, сможешь ли ты получить архивы продавцов, которые специализируются именно на статуях из каррарского мрамора.

— Будет сделано.

— Думаю, также надо изучить все случаи кражи статуй и мрамора за последние шесть лет. Быть может, преступник достал мрамор именно так — украл скульптуру или кусок камня и сам растолок все в порошок.

— Хорошо.

Доктор Моррис перешел к отчету отдела металлургии о стальном каркасе скульптуры. Кэти бросила беспокойный взгляд на Сэма. Вместе с документами из отделения Провиденса Маркхэм захватил также экземпляр «Спящих в камне». Хильди не видела, на какой странице он раскрыл книгу, но знала цель поиска. Словно прочитав ее мысли, Сэм Маркхэм оторвал взгляд от книги и посмотрел на ее автора.

— Кажется, доктор Хильдебрант хочет что-то добавить, — сказал он. — Говорите, Кэти. Это имеет отношение к «Вакху» Микеланджело, так?

— Да, — подтвердила Кэти, и в зале тотчас же наступила тишина. — Хотя свои самые знаменитые произведения Микеланджело изваял из каррарского мрамора, для «Вакха» он использовал дефектную глыбу римского, то есть добытого не в Карраре.

— Ну и что? — спросил Беррелл.

Кэти посмотрела на Маркхэма. Тот понимающе кивнул и улыбнулся ей одними глазами.

— Продолжайте, Кэти.

— На настоящий момент нам кое-что уже известно о Микеланджело-убийце, например его одержимость деталями, желание установить своего «Вакха» в окружении, максимально соответствующем историческому оригиналу. Поэтому мне кажется странным, что он, зная об этом, ошибочно использовал для своей скульптуры порошок каррарского мрамора, в то время как без труда мог бы достать низкосортный римский, причем гораздо дешевле.

— Я что-то не понимаю, — признался Беррелл. — Какая разница? Очевидно, этот тип настолько одержим желанием быть таким же, как Микеланджело, что решил использовать порошок каррарского мрамора просто потому, что это был любимый сорт Микеланджело. Быть может, он захотел улучшить оригинал, сделать своего «Вакха» из более качественного материала, чем у Микеланджело.

— На самом деле доктор Хильдебрант хочет сказать, что Микеланджело-убийца ни за что не пошел бы на такое, — вставил Маркхэм.

— Почему?

— Потому что, насколько мы можем судить об этом человеке, если он изначально собирался достать порошок для «Вакха», его не удовлетворило бы ничто, кроме именно того мрамора, из которого изваял свой оригинал Микеланджело. Доктор Хильдебрант хочет сказать, что убийца использовал каррарский мрамор, скорее всего, просто потому, что тот у него уже был, поскольку он, вероятно, первоначально собирался применить его для чего-то другого, более подходящего.

— Можно конкретнее? — спросил Билл Беррелл.

Сэм поднял «Спящих в камне», и Кэти вместе с остальными, присутствующими в зале, увидела, на какой странице была раскрыта книга.

Все оказалось именно так, как и предполагала Хильди.

Маркхэм показывал фотографию «Давида».

Глава 19

Сегодня Скульптор снова был Кристианом. С девочками он называл себя Майком или Майклом, иногда Анджело, но сейчас, когда ему предстояло встретиться с мальчиком, он должен был стать Кристианом. Уменьшительно — Крисом. Да. Только Крисом — это имя было самым подходящим, вполне подобающим.

Крис.

Крис, Крис, Крис.

Он сидел в своей «тойоте-камри» в трех кварталах от той гостиницы в Провиденсе, где договорился встретиться с парнем, который предложил через Интернет свои услуги, скрываясь за кличкой Бродяга-17. Это позволяло Крису наблюдать за Кеннеди-плаза, куда вскоре должен был приехать его кавалер. Он обещал Бродяге-17 щедро компенсировать стоимость проезда на автобусе из Бостона, представившись бизнесменом из Нью-Йорка, прибывшим в Провиденс всего на два дня. При этом Крис заверил парня, что он именно тот, кто ему нужен. Бродяга-17 сказал, что на самом деле его зовут Джимом и ему двадцать один год. Однако, судя по фотографиям, на которых он был снят без рубашки и всего остального, на самом деле парнишке было не больше шестнадцати-семнадцати лет. Скорее всего, испанских кровей, стройный, но не тощий, идеальные пропорции для следующего проекта Скульптора. Разумеется, сказать со всей определенностью можно будет только тогда, когда он лично увидит Бродягу-17. Так или иначе, человек, который сегодня называл себя Крисом, был весьма доволен своим выбором.

Нужно признать, с женщинами приходилось гораздо труднее. Когда дело доходило до этого, и Майкл, и Анджело никогда не могли по-настоящему понять представительниц слабого пола, так и не знали, что же получили, даже встретившись с ними лично, подцепив их ночью на улицах Южного Провиденса. Впрочем, тогда, в то время Скульптор еще не обладал тем опытом, какой был у него сейчас. Он еще не знал, как скрывать свой интернет-адрес, когда выбирал себе материал на доске объявлений интим-услуг, точно так же, как покупал одежду в виртуальном магазине. Да, нужно признать, в те времена Скульптор еще был дилетантом.

Но с того момента, как он впервые увидел черного ангела в «Серии икс», выследил его и освободил от сна, прошло уже шесть лет. Кстати, именно тогда любитель готики по имени Гейб познакомил его с доктором Хильди. За эти годы Скульптор успел набраться опыта.

Сейчас мужчина по имени Крис с удовлетворением увидел, как Бродяга-17 вышел из автобуса на Кеннеди-плаза и направился к гостинице. Упершись в подлокотник двери, Крис осторожно поднес к глазам бинокль. Впрочем, можно было не беспокоиться по поводу того, что его кто-нибудь увидит при свете дня. Стекла автомобиля были тонированные, а номерные знаки на нем сегодня висели фальшивые, так что машина ничем не выделялась среди бесчисленного множества других, запрудивших улицы в центре Провиденса. Когда Бродяга-17 с сумкой в руке пересек улицу и прошел как раз мимо синей «камри», Крис чуть не прослезился. Скульптор не ошибся в выборе своего Иисуса. Своими размерами тот будет как раз под стать Деве Марии. Да, она еще не готова, но этим можно будет заняться в выходные, пока заготовка для Иисуса отмокает на конюшне, в большом медицинском чане из нержавеющей стали.

«Пьета» будет завершена намного быстрее, чем «Вакх», поскольку потребовала гораздо меньше времени на планирование. К тому же теперь уже можно было обойтись без того редкого, качественного материала, который был нужен для «Вакха». Нет, теперь, когда внимание всего мира привлечено к нему, когда люди наконец начали просыпаться, уже можно было использовать более доступный и дешевый материал, который окажется ничуть не хуже.

Самая главная часть «Пьеты» была связана с доктором Хильди. Да, нужно будет поблагодарить ее за помощь, показать, как он ей признателен, преподнеся нечто большее, чем просто надпись на основании статуи, что теперь уже казалось Скульптору ребяческой глупостью. Да, он ненавидел Интернет, телевидение и средства массовой информации, но с самого начала понимал, что его работа будет заключаться в ежедневном слежении за ходом продаж «Спящих в камне» и других книг о Микеланджело, а также в наблюдении за растущим интересом к творчеству великого художника — тематические передачи по познавательным каналам, статьи в журналах, поиски материалов во Всемирной паутине и так далее. Доктор Хильди пока что упорно избегала интервью, еще ни разу не говорила о своей книге, но Скульптор торжествовал по поводу успеха своего «Вакха». Только он сам да, быть может, люди из ФБР знали, что этим успехом он во многом обязан как раз доктору Хильди.

«Да, — мысленно сказал себе Крис, заводя машину. — У меня еще будет время ее отблагодарить. Именно этому надо посвятить предстоящие выходные».

Снова сосредоточившись на добыче, Крис дал Бродяге-17 скрыться в переулке, после чего объехал вокруг квартала и устремился на перехват. Поставив машину у тротуара и дожидаясь приближающегося парня, он взглянул на себя в зеркало заднего вида, пригладил зализанные светлые волосы, поправил очки.

— Джим? — окликнул Крис, опуская стекло.

Бродяга-17 от неожиданности застыл на месте и испуганно прищурился. Майкл и Анджело уже видели это выражение у женщин, жадный взгляд, полный отчаяния, подозрительности, разочарования. Однако, судя по фотографиям Бродяги-17, Крис не думал, что мальчишка сидит на игле, как любитель готики по имени Гейб и некоторые девицы из Южного Провиденса. Разумеется, полной уверенности не могло быть до тех пор, пока он не доставит Бродягу-17 в конюшню, но Крис надеялся, что если парень все-таки колется, то следы будут у него сзади на ногах, как это было у девиц.

Но опять же, те особы были отвратительным материалом во всех отношениях.

— Джим, это я, Крис.

Глаза парня зажглись тревожным огнем. Он непроизвольно осмотрелся по сторонам, затем бросил взгляд на номерной знак «камри». Так же в точности поступали и девицы.

— Господи, — продолжал Крис, когда Бродяга-17 приблизился к машине. — Я так рад, что встретил тебя до того, как ты пришел в гостиницу. Как раз собирался оставить тебе записку у дежурного администратора, но ты избавил меня от хлопот. Эти бестолочи опять напутали с бронированием номера. Я тебе говорил, что поселюсь в «Уэстине», но вместо этого мне пришлось остановиться в «Мариотте». Это на Ормс-стрит. Запрыгивай в машину.

Бродяга-17 снова осмотрелся по сторонам — инстинкт, подозрительность.

— Конечно, можно будет встретиться и там, — с улыбкой продолжал Крис. — Правда, пешком туда далековато, так что тебе придется ловить такси. Решай сам.

Поколебавшись лишь мгновение, Бродяга-17 обошел вокруг машины, сел спереди справа и бросил сумку на заднее сиденье.

Они тронулись, Крис помолчал и начал:

— Должен сказать, Джим, на самом деле ты выглядишь лучше, чем на фотографиях.

Бродяга-17 слабо улыбнулся. Крис видел, что парень нервничает. Сейчас он, конечно же, скажет, что занимается этим совсем недавно, может быть, даже заявит, что для него такое будет в первый раз, как говорили некоторые женщины. Но точно так же, как у Майкла и Анджело хватало ума понимать, что девицы лгут, Крис тоже запросто сообразил бы, что Бродяга-17 будет врать, если все же упомянет об этом.

Крис остановился на светофоре у выезда на магистраль номер 10, ведущую к Кранстону.

Его машина была первой.

Это оказалось как нельзя лучше.

— Ты там когда-нибудь бывал? — спросил Крис, указывая на торговый центр «Провиденс-Плас».

— Пару раз, — осторожно ответил парень.

— Может быть, после всего этого я куплю тебе там какую-нибудь хорошую вещицу.

Бродяга-17 снова улыбнулся, теперь уже шире, расслабленно.

Светофор зажегся зеленым. Крис тронулся вперед.

— Мы едем в Кранстон? — удивился Бродяга-17.

— Видишь вон ту вывеску нового магазина одежды? — вместо ответа спросил Крис.

Когда Бродяга-17 выкрутил голову вправо, глядя в окно и тем самым подставляя сонную артерию, Скульптор молниеносно поразил цель.

Шипение и хлопок пистолета напугали парня больше, чем боль укола. Бродяга-17 непроизвольно вскинул руку к шее, хватаясь за иглу. В это же мгновение он встретился взглядом с нападавшим. Однако дело уже было сделано, и перед тем как глаза парня остекленели, Скульптор успел увидеть в них страх осознания правды.

Бродяга-17 отключился, обмяк на сиденье и забылся крепким сном еще до того, как Скульптор выехал на магистраль.

Вытащив иглу из шеи парня, Скульптор снял парик, очки и убрал все под сиденье. Взглянув на себя в зеркало заднего вида, он провел ладонью по выбритой наголо голове.

Теперь он снова был Скульптором и опять улыбался, ибо знал, что, когда Бродяга-17 в следующий раз откроет глаза, он очнется в объятиях божественного освобождения.

Глава 20

— Кэти, что вас тревожит?

Дело было уже ближе к вечеру. Они намертво застряли в пробке у развязки шоссе номер 93 и 95. С момента окончания телеконференции и последовавшей за этим бумажной работы они не сказали друг другу и пары слов.

— Моя жизнь, — вдруг прошептала Кэти. — Вся она была посвящена творчеству Микеланджело. Теперь я больше никогда не смогу смотреть на его скульптуры, читать лекции, даже думать о нем так же, как прежде, не вспоминая при этом о…

Осекшись, Кэти безмолвно залилась слезами. Не отрываясь от дороги, Сэм Маркхэм взял ее за руку. Кэти не возражала. Их пальцы словно сплавились.

— Я очень сожалею, — только и сказал сотрудник ФБР.

Но для Кэти Хильдебрант этого было достаточно. Когда черный «шевроле» наконец выбрался на шоссе номер 95, поток машин стал реже. Они снова устремились вперед, и Кэти поймала себя на том, что слезы высохли.

Оставшуюся часть пути до Кранстона они проехали молча.

Сэм Маркхэм, однако, так и не выпустил руку Хильди.

— Завтра я вылетаю в Вашингтон, — сказал он, останавливаясь перед домом Поулков. — По делам, а также чтобы забрать кое-что из вещей. Вернусь в понедельник утром. Наши люди по-прежнему за тобой присматривают, но в случае чего звони мне. Даже если просто захочешь поговорить. Ладно, Кэти?

— Только если ты обещаешь мне то же самое.

— Конечно. — Маркхэм улыбнулся.

— Хорошо. Тогда я тоже обещаю.

Потом Кэти сотворила нечто такое, чего не позволяла себе еще ни разу в жизни. Без принуждения, по своей собственной воле она подалась вперед и поцеловала мужчину в щеку.

— Спасибо, Сэм, — бросила Хильди, выскакивая из машины.

Только когда Кэти оказалась под защитой дома Поулков и Джанет спросила, как прошел день, до нее дошло, что она сделала. В тот самый момент как застенчивая женщина, профессор искусствоведения, радостно засмеялась, Сэм Маркхэм, едущий по дороге, взглянул на себя в зеркало заднего вида.

Он по-прежнему заливался краской.

Глава 21

— Стряхни с себя сон, сын Божий!

«Почему папа говорит по-английски?»

Семнадцатилетний парень, сбежавший из дома в Виргиния-Бич, улыбнулся, радуясь возвращению домой. Но кровать сегодня утром почему-то была холодной и жесткой, а сердце гулко колотилось в грудной клетке, стиснутой чем-то…

«Я лежу на полу, снова заснул в автовокзале».

Поль Хименес с трудом разодрал глаза и тотчас же зажмурился, увидев прямо перед собой нестерпимо яркий огненный шар.

«Нет, — подумал он. — Тут что-то другое. Я не могу проснуться».

— Опять эта дрянь, — прошептал он вслух. — Элиот, твою мать!..

Но тут до Хименеса дошло, что он не может говорить с Элиотом, не виделся с ним больше шести месяцев, с тех пор как его замели за кражу из магазина. К тому же в отличие от Элиота Поль никогда не пробовал эту дрянь, вообще ничего подобного. Парню повезло, его предупредили о наркотиках в тот самый день, когда он только приехал в Бостон. С тех пор прошел уже почти целый год. Мужчина, с которым юноша познакомился в публичной библиотеке, улыбнулся, демонстрируя золотой зуб, когда Поль сказал ему, что он чист. Этот человек рассказал ему, какие большие деньги может заколачивать на Арлингтон-стрит такой приятный парень, если будет оставаться чистым.

— Однако, как только начнешь принимать дерьмо, сынок, с тобой будет кончено, — заявил мужчина. — Никто не станет выкладывать такие деньги за наркомана. Ты должен оставаться свежим и чистым. Помни это.

Ресницы Поля задрожали, открылись. В ударившем в глаза ярком белом мареве он вдруг сообразил, что лежит не в автовокзале и даже не в квартире у Брайана, на холодном жестком деревянном полу которой они с ребятами спали в течение последних двух месяцев. Там ему в ухо попытался забраться таракан. Все же он действительно лежал. Поль чувствовал спиной и ягодицами что-то твердое, словно сталь. У него кружилась голова, он не мог двигаться. Определенно, его чем-то накачали. Однако в то же время Поль чувствовал, как у него по жилам разливается энергия. Этот яркий свет перед глазами, гулко колотящееся сердце…

«Музыка? Кто-то подсунул мне дерьмо в клубе? Сейчас я валяюсь на полу сортира где-нибудь в чайнатауне?»

Какое-то мгновение Полю казалось, что он видит танцевальную площадку и студентов, освещенных мигающими огнями цветомузыки. Кто-то рассчитывал на дармовщину, иные собирались подзаработать немного на новые шмотки. Всюду одно и то же.

«Долбаные наркоманы».

— Наконец-то, — раздался мужской голос, который, как показалось Полю, он уже где-то слышал. — Выходи же из камня!

Поль попытался заговорить, но у него болело горло, как будто он проглотил целый стакан с иголками. Затем Хименес почувствовал тупое нажатие, давление на запястье. Сердце у него стремительно застучало. Это было даже хуже, чем тогда, когда он признался отцу, что ему нравятся мальчики, а тот запер его в гостиничном номере вместе с проституткой в надежде, что та сделает его мужчиной, потом привез сына на автовокзал, купил билет до Бостона и велел больше никогда не возвращаться домой. Но только сейчас сердце колотилось как-то по-другому, сильнее, болезненнее. Поль ощущал его удары всем своим телом, вплоть до пальцев на ногах, кончики которых, казалось, были готовы лопнуть.

— Где я? — с трудом прохрипел Поль.

Яркое пятно постепенно оформилось в светящийся прямоугольник.

«Должно быть, это „Стрэнд“», — подумал Поль, имея в виду второсортный кинотеатр, где он, называясь Джимом, быстро обслуживал клиентов на заднем ряду, естественно отстегивая десять процентов заработка управляющему. Но это было до того, как он начал пользоваться компьютером в библиотеке, поставил все на деловую основу, после чего стал получать настоящие деньги. Да, Поль до сих пор время от времени подрабатывал на Арлингтон-стрит, но только в крайнем случае, лишь когда…

«Нет, — подумал Поль, — это не „Стрэнд“».

Светящийся в темноте экран был слишком ярким и находился прямо перед глазами. Тут на парня неудержимым потоком нахлынули воспоминания, наполняющие сознание подобно тому, как вода раздувает воздушный шарик.

«Этот мужчина в машине. Здоровенный, в костюме. Крис. Все шло хорошо. Он вроде бы купился на то, что я разыгрывал из себя невинного, затем плюнул в меня. Нет, ущипнул в шею и улыбнулся, когда я…»

Поль непроизвольно попробовал сесть, попытался оторвать спину от холодной стали. Однако голова не двигалась, даже не поворачивалась, и он почувствовал у себя на плечах что-то волосатое и щекочущее. Поль попытался поднять руки, но запястья стягивали ремни. Ему не были видны грудь, бедра, щиколотки, но он сразу же сообразил, что этот Крис привязал его к столу.

Совершенно голого.

«Так, кажется, вляпался, — подумал Поль, лихорадочно соображая, что делать. — Вот и я в конце концов наткнулся на психопата».

Да, за год, проведенный на улицах Бостона, Хименесу довелось повидать разных извращенцев. Один такой ястреб даже заставил его надеть подгузник, а потом отхлестал ремнем. Пожалуй, после того раза ему следовало бы обратиться в больницу, но деньги оказались такими хорошими, что он отлежался пару недель у Брайана, после чего снова вернулся к работе. Но сейчас что-то было не так. Его чем-то накачали. В груди, в руках и в ногах юноша чувствовал что-то разбухающее, пульсирующее болью.

Надо соображать очень быстро.

— Любимый, я ублажу тебя так, что ты забудешь все свои печали, — сказал Поль, входя в образ Джима. — Но ты должен объяснить, с чего начать. Зажги свет, малыш, чтобы я тебя видел.

Его голос звучал резко, отчетливо, но словно исчезал прямо перед ним, проваливаясь во мрак. Тут вдруг экран у него перед глазами ожил.

Поль увидел парящую над ним статую, белый мрамор на темном фоне, всего в нескольких дюймах от его лица. Он сразу же ее узнал. Это были Иисус и Дева Мария. Точно такая маленькая белая штучка стояла на комоде матери. Поль видел ее с раннего детства. Ему никогда не разрешали трогать эту вещицу. Мать смотрела на скульптурку, читая молитвы.

«„Пьета“, — мысленно произнес Поль. — Так называла ее мать. „Пьета“».

Да, вот Дева Мария, облаченная в пышные одеяния, смотрящая на снятого с креста Иисуса, лежащего у нее на руках. На этого же самого Христа часами смотрел маленький Поль, когда его родители были на работе. На него снова нахлынули воспоминания. Сначала мальчик ощущал странное возбуждение, затем, когда он уже стал постарше, пришло и чувство вины. Ведь при виде обнаженного тела Иисуса у него уже в шесть лет начинало что-то шевелиться.

— Я тебя понял, — сказал Поль, снова как Джим. — Если ты этого хочешь, я все сделаю. Но давай сначала поговорим о деле, чтобы потом ничто не мешало наслаждению. Хорошо, любимый?

— Тсс, — остановил его голос. — Смотри на экран, сын Божий.

Поль понял, что это был Крис, тот тип в машине, из Интернета. Юноша поймал себя на том, что его охватывает паника. Мысли понеслись стремительно, догоняя сердце. Он должен сохранять спокойствие, рассуждать хладнокровно, бороться с тем дерьмом, которым его накачал этот мерзавец. Вдруг изображение на экране стало меняться, превращаясь в снятое крупным планом лицо Иисуса.

— Вот оно, — произнес Крис из темноты, откуда-то справа от Поля. — Стряхни с себя сон, сын Божий.

Как и Томми Кэмпбелл на этом же самом столе три месяца назад, Поль попытался повернуть голову, отыскать взглядом владельца этого голоса, но видел только изображение статуи перед собой, лицо Иисуса, заполнившее весь экран. Оно было таким же, каким его помнил Поль, но только лучше, прорисованным в деталях в отличие от дешевой сувенирной поделки, стоявшей на комоде матери. Это лицо оказалось строгим, умиротворенным в смерти. Даже сквозь панику Поль прочувствовал его красоту.

— Серьезно, любимый, я тебя понял. Мы сделаем все, что ты хочешь, но от того дерьма, которым ты меня накачал, внутри все болит. Я должен привести себя в порядок. Сзади. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Поль не кривил душой, говоря о болезненной пульсации в венах, но вот насчет того, чтобы ублажить этого типа!.. Об этом не могло быть и речи. Как только этот придурок его освободит, он отсюда смоется, врежет что есть силы ублюдку по яйцам и бросится к двери. Да, Поль готов был выскочить на улицу в чем мать родила. В конце концов, даже Джим чувствовал, что этот тип окончательно спятил.

Поль потянул за ремни, но тут изображение на экране снова пришло в движение. Точно так же, как Томми Кэмпбелл завороженно смотрел на проплывающее перед ним тело Вакха, Поль Хименес не мог оторвать взгляд от крупного плана груди Иисуса, следа от раны в боку, маленьких отверстий от гвоздей в правой руке, в бедрах. Наконец камера остановилась на крупном плане пронзенных ступней.

То ли ему подсказал инстинкт торговца собственным телом, то ли все дело было в разлившейся по жилам отраве, но Поль внезапно все понял. Его обуял безотчетный ужас, порожденный крепнущим сознанием того, что Крис, или как там зовут на самом деле этого ублюдка, собирается его убить.

— Ты скотина! — закричал Поль, чувствуя, как его кожа покрывается холодным потом. — Отпусти меня прямо сейчас, и я никому ничего не скажу. У меня есть друзья, которые найдут тебя, долбаный ублюдок! Я им рассказал, куда отправляюсь! Они вычислят тебя по компьютеру, глупый козел!

Никакого ответа, если не считать болезненных ударов в груди. Изображение на экране, моргнув, сменилось, и Поль увидел себя самого, тщетно бьющегося в путах, разглядел свое лицо. Он не стал терять время, гадая, почему у него на голове длинный волнистый парик, который призван придать ему сходство с волосами Иисуса. Юноша сразу же понял это.

— Помогите! — заорал Поль, глядя на то, как невидимая камера движется вдоль его собственного тела. — Кто-нибудь, помогите же!

Хименесу не было дела до того, где находится камера, кто его снимает. Нет, у него осталась только одна мысль: «Спасите меня, вытащите отсюда, или я умру, мать вашу!»

Поль судорожно дергал путы, с нарастающим ужасом следя за тем, как камера перемещается по его телу. Разглядев ремень, стянувший ему грудь, он напрягся изо всех сил. Тут у него в боку открылась рана, и по ребрам потекла красная струйка. Парень непроизвольно затих. Боли не было, но он почувствовал на руках что-то теплое и липкое. Поэтому еще до того, как камера дошла до них, Поль уже понял, что увидит, и заплакал.

— Господи, пожалуйста! — взмолился юноша, охваченный тошнотой при виде зияющих ран в ладонях. — Не надо, пожалуйста! Я исправлюсь. Обещаю! Я не хочу умирать, желаю вернуться домой. Господи, даю слово!

Поль забился в судорожных конвульсиях. Отрава и страх, разлившиеся по его жилам, теперь превратились в нечто единое. Глаза парня готовы были вот-вот лопнуть. Он попробовал их закрыть, удержать в глазницах, но не смог устоять перед невидимым прикосновением откуда-то сзади.

— Смотри дальше, — сказал Крис и нежно положил пальцы Полю на веки, не позволяя им закрыться. — Ты все поймешь и станешь свободным.

Изображение на экране остановилось на ступнях Хименеса, дергающихся, залитых кровью из ран, которые пробил в них Скульптор. Поль попытался повернуть голову, оторвать взгляд от того надругательства, которое было совершено с его телом, однако слезы, навернувшиеся на глаза, казалось, лишь сделали образы более четкими.

— Господи, пожалуйста!.. Я не хочу отправляться в ад.

В тот самый момент, когда его обессиленное сердце остановилось, не выдержав последнего прилива адреналина, смешанного с ужасом оказаться во власти резца Скульптора, душа Поля Хименеса улетела на крыльях.

Никто не знает мое имя.

Глава 22

Вся в слезах, Кэти Хильдебрант закрыла переносной компьютер и выключила ночник. Было уже поздно, и она устала.

«Слишком утомилась и, может быть, чересчур дала волю чувствам», — подумала Кэти.

Однако, несмотря на то что трезвый голос нашептывал слова утешения, она не могла избавиться от острой боли в сердце, вызванной прочтением электронной версии «Провиденс джорнал» с рассказом о похоронах Томми Кэмпбелла. Больше всего ее тронуло не то, что «Бостон ребелс» в полном составе прилетели в Уэстерли на церемонию прощания с закрытым гробом, на которую были приглашены только близкие, не то, что в некрологе были приведены слова лучшего школьного друга Кэмпбелла: «Он добился славы, покоряя мяч, но всю свою жизнь покорял сердца». Нет, у Кэти вызвали слезы две последние строчки заметки, маленькое примечание, добавленное напоследок, с упоминанием о скромных закрытых похоронах, также состоявшихся в воскресенье утром в Кранстоне.

Заливаясь слезами, Хильди заснула с мыслями о маленьком Майкле Винеке, под назойливый голос, звучащий в подсознании и вопрошающий, читал ли эту статью Микеланджело-убийца. Этот же голос язвительно напоминал: «Вот видишь? Он был прав!», одновременно взывая: «Мир, стыдись того, что не увидел за Вакхом сатира!» Но Кэти все разглядела. Она сидела в церкви Святого Марка и думала о Винеках, а перед ее глазами стояло искаженное лицо, жуткая ухмылка сатира, лакомящегося украденным виноградом. Да, Хильди видела его слишком хорошо, парящим перед глазами в темноте спальни для гостей дома Поулков, так же отчетливо, как если бы забралась с фонариком в гроб Майкла Винека.

Вскоре после полуночи Кэти проснулась. Ей снилась ее мать. Сердце Хильди все еще колотилось от стремительного бега по улице и встречи с грузовиком, едва не закончившейся столкновением.

«Мама должна была забрать меня из школы, — подумала Кэти. — Но она проехала мимо в этом странном длинном черном лимузине. За рулем сидел кто-то еще, а мать что-то крикнула мне в окно. Я побежала следом за ней, выскочила на дорогу, но ноги мне отказали. Этот грузовик точно убил бы меня, если бы я не проснулась».

Несмотря на то что Кэти часто думала о матери, вспоминала ее, та почти никогда ей не снилась. Как ни пугали ее воспоминания о встрече с «Вакхом» Микеланджело-убийцы в Уотч-Хилле, которые вот уже две недели были постоянными спутниками Хильди в темноте спальни, но этот странный кошмарный сон подействовал на нее так сильно, что она зажгла свет.

Взгляд Кэти упал на «Спящих в камне» на ночном столике. Сон мгновенно испарился, оставив после себя осадок страха. Сама точно не зная почему, доктор Хильдебрант непроизвольно раскрыла книгу на странице, заложенной вчера вечером, одной из нескольких, которые она отметила в надежде позднее отыскать ключ к рассудку Микеланджело-убийцы.

В верхней части страницы была помещена детальная фотография Ночи, одной из шести мраморных фигур, которые Микеланджело изваял в 1520–1534 годах для капеллы Медичи в церкви Сан-Лоренцо во Флоренции, точнее, для гробниц герцогов Джулиано и Лоренцо Медичи. Два мраморных фасада были практически идентичны по замыслу, каждый с идеализированной мраморной статуей владыки города, сидящего в неглубокой нише над саркофагом с его останками. На резных крышках обоих гробов возлежали по две обнаженные аллегорические фигуры. Ночь и День у Джулиано, Вечер и Утро у Лоренцо.

Текст, к которому подсознательно обратилась Кэти, гласил:

«Что касается Ночи, исследователи долго ломали голову относительно необычной формы левой груди фигуры. Как я уже упоминала при обсуждении пропорций „Римской пьеты“, искусствоведы, а в последнее время даже специалисты по пластической хирургии выдвигают предположение о том, что Микеланджело был совершенно незнаком с обнаженным женским телом и нисколько не заботился о том, чтобы правильно его воспроизвести. Действительно, как и у всех женских фигур мастера, груди отличаются неестественной формой. Они неуклюже приделаны к бесспорно мужскому телу. Современные исследователи сходятся в том, что необычная форма левой груди Ночи не является следствием эстетической ошибки или некоторой незавершенности работы над скульптурой. Однако недавние исследования, проведенные специалистом-онкологом из Американского центра лечения раковых заболеваний, показали, что эта часть тела Ночи обладает тремя отклонениями от нормы, позволяющими судить о последней стадии рака груди. Речь идет о крупной выпуклости над соском, опухоли на нем самом и участке сморщенной кожи сбоку. Все эти признаки указывают на злокачественное образование в данной области.

Как верно замечает этот признанный специалист в онкологии, никаких подобных аномалий нет на правой груди Ночи, у ее спутницы — Дня — и вообще ни у какой другой женской фигуры, созданной Микеланджело. Следовательно, с высокой долей вероятности можно утверждать, что в качестве модели скульптор использовал женщину, живую или мертвую, с ярко выраженным раком груди, и точно воспроизвел в мраморе все физические дефекты.

Однако, несмотря на точное изображение больного органа, мы, как это ни странно, снова видим обе груди неуклюже приделанными к мужскому телу. Как будто в своем знакомстве с женщиной Микеланджело не пошел дальше узкого и объективного восхваления тех „частей“, которыми различаются полы, так и не смог разобраться, как же эти детали взаимодействуют друг с другом в целом. Затем, опять же, существует теория, что Микеланджело сознательно ваял свои женские фигуры именно такими, почти мужскими, просто потому, что, как мы уже обсуждали выше, он считал тело представителей сильного пола эстетически более совершенным.

Надо учитывать, что скульптор изобразил опухоль только у одной из четырех обнаженных фигур, украшающих капеллу Медичи. Смертельным недугом он наделил лишь Ночь, самую мрачную и зловещую из аллегорических фигур. Поэтому не может быть сомнений в том, что Микеланджело не только увидел в опухоли эстетическую аномалию, но и сознательно изваял Ночь с тем заболеванием, которое в эпоху Возрождения считалось следствием избытка черной желчи. Данный факт можно считать еще одной из множества тонких деталей, выражающих метафорический смысл фасада в целом. Однако вопрос о том, в какой степени Микеланджело понимал суть этого заболевания, видел ли в опухоли груди нечто большее, чем традиционная медицина эпохи Возрождения, остается открытым».

Отбросив мешанину разрозненных образов, порожденных сном, Кэти уселась в кровати и долго изучала фотографию Ночи. Она живо помнила обстоятельства, связанные с этим снимком, который сделала на свой старенький «Никон», еще когда училась на последнем курсе Гарвардского университета. В то время Кэти даже представить себе не могла, что использует фото в своей книге, не говоря про его пророческий контекст в части заболевания, которое свело в могилу ее мать. Так уж вышло, что в тот самый день, когда Кэти сдала пленку с Ночью в фотолабораторию, мать сообщила ей по телефону страшное известие.

— Кэт, я не хочу, чтобы ты напрасно тревожилась, — сказала Кион Ким. — Мы, кореянки, очень сильные. Все будет хорошо.

Но тут было нечто большее, чем боль, принесенная воспоминаниями, или злая шутка судьбы, проявившаяся в том, что эту главу Кэти писала в то время, когда ее мать лечилась в онкологической клинике Бостона. В конечном счете данный раздел стал эпитафией. Хильди не могла избавиться от пугающего ощущения, будто обратиться к разделу о Ночи и раке груди ее толкнуло что-то помимо сна, более глубокое, чем образ матери, кричащей из окна длинного черного лимузина, проносящегося мимо школы Иден-Парка.

— Да, доктор Фрейд, — произнесла Кэти вслух. — Символизм бросается в глаза. Черный лимузин — это рак. Машина принадлежит смерти. Она сидит за рулем, увозя мою мать прочь. А я не хочу, чтобы смерть отнимала ее у меня.

«Но при чем тут статуя Ночи? — ответил голос у нее в голове. — У тебя возникло непреодолимое желание обратиться к фотографии, сделанной в тот самый день, когда мать сообщила тебе о том, что у нее рак груди. Странное совпадение, Кэт, ты не находишь? Но тогда ты не увидела связь, ведь так? Там, во Флоренции? Лишь через несколько лет, когда состояние матери уже заметно ухудшилось, работая над книгой, ты в полной мере оценила, какую злую шутку сыграла с тобой судьба в тот день. Боги словно пытались тебя предупредить, Кэти, но ты не смогла их услышать».

— Мама, ты пытаешься что-то мне сказать, предупредить? — спросила вслух Кэти.

Ее взгляд снова упал на раскрытую книгу, на текст под фотографией Ночи.

«Следовательно, с высокой долей вероятности можно утверждать, что в качестве модели скульптор использовал женщину, живую или мертвую, с ярко выраженным раком груди, и точно воспроизвел в мраморе все физические дефекты».

— Женщину, живую или мертвую, — задумчиво повторила Кэти.

Она снова и снова перечитала текст, убежденная в том, что никак не может что-то ухватить. Есть какая-то скрытая связь между кошмарным сном и статуей Ночи, обстоятельствами написания этой главы и теми словами, к которым она обратилась, содержавшими ключ к сознанию Микеланджело-убийцы.

«Послание в послании, — подумала Кэти. — Нужно его ухватить, пока оно не исчезло.

Мать, случайное совпадение во Флоренции, рак груди, Ночь.

Сон о матери, стремление увидеть Ночь, груди, Микеланджело-убийца».

— Какая между этим связь?

«Однако, несмотря на точное изображение больного органа, мы, как это ни странно, снова видим обе груди неуклюже приделанными к мужскому телу. Как будто в своем знакомстве с женщиной Микеланджело не пошел дальше узкого и объективного восхваления тех „частей“, которыми различаются полы, так и не смог разобраться, как же эти детали взаимодействуют друг с другом в целом».

— Детали в целом, — прошептала Кэти, отчаянно вчитываясь в слова, написанные больше семи лет назад. — Части, части, части…

«Затем, опять же, существует теория, что Микеланджело сознательно ваял свои женские фигуры именно такими, почти мужскими, просто потому, что, как мы уже обсуждали выше, он считал тело представителей сильного пола эстетически более совершенным».

«Мужское тело с женскими частями, — мысленно произнесла Кэти. — Эстетически более совершенное.

Сознательное заявление, послание к зрителям от Микеланджело, повторенное убийцей? А кошмарный сон — сообщение от мамы?

Это еще что за чертовщина?

Мама. Женщина. Мертвая или живая? Ночь. Женщина. Мертвая или живая?

Нет.

Мама. Рак груди у мамы. Болезнь. Рак груди. Груди? Груди? Микеланджело-убийца и груди?

Я схожу с ума?»

«Возможно», — ответил у нее в голове голос Сэма Маркхэма.

Закрыв книгу, Кэти положила ее на столик. В ее мыслях теперь царил полный хаос. Связь между кошмарным сном и поисками Микеланджело-убийцы, в которой она была так уверена, когда раскрывала «Спящих в камне», быстро таяла, превращаясь в гложущее сознание собственной глупости.

«Ты теперь у нас тоже свихнулась, да?» — прозвучал насмешливый голос, очень напоминающий Стива Роджерса.

Отмахнувшись от него, Кэти погасила свет. Она долго лежала, не в силах заснуть, пытаясь разобраться в той головоломке, в которую превратилась ее жизнь.

— Мы что-то упускаем, — прошептала Кэти, обращаясь к темноте. — Правда, мама? Мы с Сэмом, ФБР, все. Что-то находится прямо у нас перед носом, у самой поверхности, как опухоль на груди у Ночи. Мы все видим, но не можем понять, смотрим сквозь, не замечая. Ты это хотела сказать, Кион Ким? Пожалуйста, мама, помоги мне понять.

Единственным ответом Кэти была жестокая темнота ночи, словно высеченная губами своей мраморной тезки. Кэти ощутила непреодолимое желание позвонить Маркхэму, но, взглянув на часы, смирилась с необходимостью подождать. Да, лучше будет поговорить с ним, когда он сегодня вернется сюда, после того как она разберется в собственных мыслях. Так, думая о Самюэле Ч. Маркхэме — где «Ч» означало «Что, Хильди, втюрилась?» — Кэти Хильдебрант заснула.

Глава 23

Когда Кэти Хильдебрант наконец забылась сном, Сэм Маркхэм, сидя у себя дома в кабинете, положив ноги на письменный стол, взглянул на часы в книжном шкафу, показывающие три часа ночи, и поймал себя на том, что сна у него нет ни в одном глазу. Через несколько часов ему предстояло вылетать обратно в Род-Айленд. В самолете ФБР, который доставит его из Квантико в Провиденс, у него будет достаточно времени, чтобы еще раз просмотреть материалы совещания, состоявшегося в четверг. Однако что-то не давало Сэму покоя, было не так, требовало внимания прямо сейчас.

На экран компьютера был выведен отчет о процессе пластинации, подготовленный доктором Моррисом по материалам, взятым с интернет-странички «Мира человеческого тела», немецкого института, сотрудники которого занимались этим делом. Внимательно изучив весь отчет, Маркхэм вынужден был согласиться с Гюнтером фон Хагенсом, изобретателем пластинации, сказавшим в своем введении, что, подобно большинству успешных открытий, теоретическая сторона процесса очень проста.

Просто.

Именно это слово не давало Маркхэму покоя.

Просто.

Да, Маркхэму, по крайней мере на первый взгляд, казалось, что при наличии необходимого оборудования пластинацию без особого труда проведет кто угодно. После того как разложение тканей останавливалось за счет закачки формалина в артерии и вены, ключом к успеху, по словам фон Хагенса, являлось наличие возможности ввести жидкий полимер в каждую клетку методом так называемого принудительного вакуумного проникновения. После первого шага замещения жидкостей, в ходе которого тело кладется в ацетоновую ванну для вытеснения воды и жирных кислот, образец помещается в вакуумную камеру. Давление понижается до того значения, когда ацетон закипает, испаряется из тканей и откачивается. Образовавшиеся пустоты заполняются раствором полимера. Этот процесс продолжается до полного насыщения тканей, в течение нескольких дней для тонких срезов и недель для целого тела.

Целые недели!..

Что ж, в теории все было просто. Но даже если у Микеланджело-убийцы действительно имелись деньги и знания для того, чтобы создать собственную лабораторию пластинации, то у него под рукой не было достаточного количества мертвых тел…

Да. Вот та самая маленькая деталь, которая больше всего беспокоила Сэма Маркхэма. Из интернет-странички «Мира человеческого тела» становилось ясно, откуда Институт пластинации, сокращенно ИП, расположенный в немецком городе Гейдельберге, получал исходные образцы. Большая их часть поступала в рамках так называемой донорской программы от тех, кто официально завещал свои тела фон Хагенсу и его команде для проведения пластинации.

— Но кто эти люди? — спросил Маркхэм вслух. — Где их фамилии?

Снова полистав материалы, Сэм так и не смог отыскать имена доноров. Да. Таков был общий настрой сайта, всего Института пластинации фон Хагенса. Несмотря на краткую зловещую прелюдию о благодарности донорам, мертвым и живым, далее об их телах говорилось лишь как о товаре, материале для широкого круга анатомических исследований, настоятельно требующих пластинированных образцов.

Повидав в своей жизни немало трупов, Сэм Маркхэм прекрасно сознавал, что, как и в его ремесле, в медицине и анатомии необходима бесстрастная объективность. Он очень хорошо понимал, что для качественного выполнения своей работы при осмотре жертвы убийства ему требовалась отчужденность. Поэтому Маркхэм понимал практичный подход фон Хагенса, относящегося к донорским телам лишь как к материалу. Однако ему также было очевидно, что своими выставками, на которых освежеванные экспонаты застыли в позах людей, пьющих кофе, наносящих удары карате и даже скачущих верхом, организаторы «Мира человеческого тела» подсознательно призывали зрителей не только видеть фигуры застывшими в жизни, но и смотреть на них просто как на тела, полностью оторванные от жизни, когда-то наполнявшей эти персоны.

Нет, на самом деле лучше не знать, кто они.

Маркхэм попытался представить себе Микеланджело-убийцу, тот склад ума, дух, необходимые для создания жуткого творения, этого «Вакха». За тринадцать лет работы в ФБР Сэм успел узнать, что в сознании серийного убийцы всегда в определенной степени происходит обезличивание жертв. Однако с Микеланджело-убийцей все, похоже, обстояло совершенно иначе.

«Томми Кэмпбелл и Майкл Винек были лишь материалом для его скульптур, — рассуждал Маркхэм. — Таким же, как эпоксидная смола, дерево, железо и все остальное. Лишь одной из составляющих искусства, послания, борьбы за то, чтобы заставить нас пробудиться».

Материал.

Маркхэм раскрыл «Спящих в камне» на странице, которую загнул пару часов назад, с цитатой Микеланджело, подчеркнутой красным:

«Так мрамор, обработанный резцом, ценней куска, что дал ему начало».[12]

Мрамор. Материал Микеланджело. Часть его он преобразовывал в блистательные произведения искусства, другую, в зависимости от местонахождения на глыбе, безжалостно низвергал на пол мастерской, превращая в гору мусора. Вот вам благоговейное почтение к самому материалу, но также и понимание того, что какую-то его часть предстоит без сожаления выбросить.

Мертвецы. Материал Микеланджело-убийцы. Он должен был экспериментировать на других трупах, прежде чем приступить к работе над Кэмпбеллом и Винеком, использовать человеческие тела, оттачивая технику. Некоторые из них, вероятно, вначале лишь части, были превращены в пластинированные произведения искусства, а остальное выброшено как отходы. Вот и благоговейное почтение к материалу, к эстетически совершенному мужскому телу, и понимание того, что на пути к достижению величия чем-то придется пожертвовать.

«Мрамор. Материал. Отходы. Покойники. Эстетическое совершенство мужского тела».

Тут что-то никак не стыковалось.

Совсем простое и близкое, в то же время недостижимое.

Вздохнув, Маркхэм выключил настольную лампу. Надо будет заставить себя заснуть, какое-то время думать о чем-нибудь другом. Как только он забрался в постель, его мысли тотчас же устремились к Кэти Хильдебрант. Сэм не хотел признаваться себе самому, как же скучал по ней последние три дня, и еще меньше в том, с каким нетерпением ждал новой встречи. Однако больше всего Маркхэма беспокоило тревожное предчувствие того, что он упускает из вида что-то очень важное, такое, что может навлечь опасность на профессора искусствоведения, из-за чего он снова потеряет любимого человека.

Глава 24

Стивен Роджерс гордился тем, как молодо выглядит. В свои сорок пять он сохранил пышную копну вьющихся волос, которые, правда, приходилось время от времени подкрашивать. До сих пор симпатичному преподавателю театрального училища изредка отказывали в спиртном, когда он приходил в бар вместе со своей подружкой-студенткой. Стивен даже ждал столь лестного события, особенно если учесть, что опешивший бармен, взглянув на права и узнав его возраст, обычно наливал двойную дозу. Отчасти Роджерсу нужно было благодарить за это гены, однако на самом деле выглядеть молодым ему помогало глубоко укоренившееся тщеславие в паре с подсознательным стремлением всегда быть привлекательным в глазах противоположного пола. Стивен Роджерс пять раз в неделю пробегал по шесть миль, внимательно следил за содержанием жиров и углеводов в своем рационе, по-прежнему регулярно занимался на тренажерном комплексе, который бывшая жена подарила ему на сорокалетний юбилей, и до сих пор по возможности придерживался старой поговорки, которую в детстве так старательно вдалбливала ему любящая мать: «Рано ложиться и рано вставать — мудрость, здоровье, добро наживать».

Здоровье? Да. Деньги? Тут тоже жаловаться было не на что. Но вот мудрость? Что ж, даже сам Стивен Роджерс вынужден был согласиться, что ею он несколько обделен.

За сорок пять лет, прожитых на земле, Роджерс наделал немало глупостей. Самым непростительным, наверное, оказалось то, что он сохранил на своем компьютере письма, пришедшие по электронной почте от Али. Это была самая настоящая ошибка. Роджерсу пришлось удалить программу работы с электронной почтой, а затем установить ее заново. При этом он забыл ввести опцию «очистить почтовый ящик», и через несколько месяцев жена нашла компромат.

«Вот что было хуже всего», — размышлял Стив.

Эти письма хранились на компьютере несколько месяцев, прежде чем Кэти случайно на них наткнулась.

Глупо, глупо, глупо!

Нет, Али Даниэлс не была единственной любовницей Стива Роджерса за двенадцать лет брака с Кэти Хильдебрант. Да, она стала первой студенткой, но до нее у него случались и другие романы, о которых бывшая жена даже не догадывалась. Время от времени он знакомился с актрисами провинциальных театров, приезжавших на гастроли, был еще и постоянный роман с одной давней знакомой. Стив дважды в год встречался с ней на конференциях. Эта связь зародилась еще тогда, когда оба были свободны от брачных уз, так что тут Роджерс нисколько не стыдился. К тому же дети жили у нее.

На самом деле Стив даже гордился тем, в какой степени оставался верным Кэти Хильдебрант за двенадцать лет их отношений, ибо в холостяцкие деньки он был тем еще жеребцом. Больше того, у Стива Роджерса возникло подозрение, что если бы он вкладывал столько же усилий в свое актерское мастерство, сколько в погоню за юбками, то уже давно стал бы новым Марлоном Брандо или как минимум Бертом Рейнольдсом, с которым его нередко сравнивали. Это просто выводило Роджерса из себя, пока он учился в Йельском университете, но затем, в свою бытность актером захудалых провинциальных театров, он научился извлекать из этого выгоду.

Да, Стивен был очень-очень тщеславен, но все же на первом месте у него стояло подсознательное недовольство тем, какие карты сдала ему жизнь. Конечно, на бумаге Роджерсу было чем гордиться. В конце концов, он окончил престижный Йельский университет, а теперь занимал должность старшего преподавателя факультета театрального искусства, риторики и танца Браунского университета. Все же в глубине души Роджерс считал себя неудачником, не мог избавиться от ощущения, что судьба с самого начала была настроена против него. Посредственная карьера на сцене тут оказалась ни при чем. Нет, еще до того, как он в двадцать два года поступил в Йельский университет, Стиву уже начинало казаться, что окружающие его недооценивают, не понимают всю глубину таланта. Однако с годами представление о собственном месте в жизни не переросло в озлобленность на всех и вся, а просто развилось в ощущение того, что все ему должны. Поэтому, обманывая Кэти Хильдебрант, он искренне считал, что заслужил право расслабиться с какой-нибудь киской, согласившись связать себя узами брака.

Да, одно дело изменять и совсем другое — попасться. Похоже, для Роджерса только признание этого факта обманутой стороной превращало левый роман в супружескую измену. «Если в лесу упадет дерево и никто этого не услышит…» и так далее.

Стивен не стыдил себя за ту боль, которую причинил бывшей жене, не переживал по поводу разбитой семейной жизни, а проклинал себя за ту глупость, с какой в который уже раз позволил судьбе торжествовать победу. Конечно, Кэти имела право поиметь его по полной, могла при желании устроить ему хорошую баню, так что он вынужден был считать за счастье то, как безболезненно прошел развод. Однако Роджерс все равно чувствовал себя жертвой, не мог избавиться от ощущения, что его бросили. Сказать по правде, Стиву не хотелось признаваться самому себе в том, что он ожидал от Кэти более ожесточенной борьбы, агрессивного и яростного отношения к себе в течение последних четырех месяцев, ибо это доказало бы, что он действительно для нее что-то значил.

Да, еще в свою бытность посредственным актером Роджерс хорошо усвоил, что хуже ненависти может быть только безразличие.

По иронии судьбы Стив с определенной долей безразличия относился к Али Даниэлс, той студентке с очаровательной попкой, настойчивое требование которой ежедневно получать от него сообщения по электронной почте после того, как они перепихнулись, и разбило в конечном счете хорошие отношения с Кэти. Да, Стив Роджерс любил Кэти Хильдебрант так, как только мог вообще любить кого-то помимо собственной персоны. Вероятно, в каком-то смысле он до сих пор продолжал так к ней относиться. Конечно, Стив сознавал, что порой ревновал жену — к диссертации, к успеху книги, а в последнее время к тому вниманию, которого она удостоилась как консультант или кто там еще, твою мать, по делу этого психопата Микеланджело. Все же Роджерс знал, что ему будет не хватать Кэти, размеренной рутины, надежности, практического уюта совместной жизни. Если бы он послушался совета своего работяги-отца, как выполнил подсказку матери, жил бы в соответствии с этим кредо, то, возможно, ничего и не случилось бы.

«Запомни, Стивен, не надо гадить там, где ешь».

«Вот, похоже, я и вляпался в собственное дерьмо», — размышлял Роджерс, размеренно шлепая кроссовками по асфальту.

Несмотря на краткое мгновение слабости неделю назад, Роджерс безропотно смирился с тем, что пришло время навсегда расстаться как с Кэти Хильдебрант, так и с псевдоинтеллектуалкой Али Даниэлс, выводящей из себя своей требовательностью.

«Теперь, когда она окончила университет и получила долбаный диплом, который ей на хрен не нужен, будет гораздо проще поставить точку, — рассуждал Стив. — Сам я первым ничего не скажу, если только меня к этому не вынудят. Может быть, завтра, когда она позвонит из своей новой квартиры в Нью-Йорке. Или же я сообщу ей о своем решении по электронной почте. Не будет ли в этом определенной справедливой поэтичности?»

Взглянув на часы, Стив ускорился, как обычно поступал на последней миле утренней пробежки. Он опережал график и, быть может, даже мог вернуться домой еще затемно. Очень хорошо. Самое крутое удовлетворение — больше, чем даже от секса, — Стив Роджерс получал, когда заканчивал пробежку, пока большинство людей еще крепко спали. На весь предстоящий день он запасался преимуществом над этими заплывшими жиром лентяями, которые вчера допоздна сидели перед телевизором. Это чувство помогало ему справляться с неосознанным, но осязаемым недовольством судьбой, толкнувшей его стать актером, больше того, вынудившей перейти на соответствующий распорядок жизни, с долгими вечерами в театре, что иногда не позволяло ему на следующее утро вступить в игру раньше всех.

«Рано ложиться и рано вставать — мудрость, здоровье, добро наживать».

Завернув за угол, Стив оказался на улице, которая должна была привести его обратно к торговому центру, куда он приезжал по утрам пять раз в неделю. Свой спортивный «БМВ» Роджерс неизменно оставлял у большой клумбы посредине. Он поступал так уже на протяжении нескольких лет. Холмистая местность и относительно небольшое количество машин на улицах этого респектабельного района идеально подходили для строгого спортивного режима. Да, сегодня он завершит пробежку невероятно быстро, еще до появления других любителей этого дела, быть может, даже не увидит ни одного огонька в окнах, вернется к большой клумбе, усядется на скамейке, вдыхая прохладный майский воздух и потягивая «Гаторейд».[13] Сегодня был понедельник. Людям, живущим в этом районе, предстояло идти на работу. Стив Роджерс ощутил огромное удовлетворение от сознания того, что он чуть больше чем за час уже выполнил то, чего им не сделать и за целую неделю.

В зависимости от того, когда он начинал пробежку, последний этап дистанции мог получиться самым темным. Особенно часто так происходило зимой, когда Роджерс подбирался к плохо освещенной петле вокруг Уайтвуд-драйв задолго до восхода солнца. Сегодня Стив проснулся в четыре утра, в пятнадцать минут пятого он уже бежал по тротуару, поэтому узкой улицы, обсаженной сплошными рядами деревьев, достиг как раз тогда, когда за зазубренной стеной дубов и сосен небо на востоке только начинало менять окраску. Семестр закончился. Роджерс принял решение расстаться с обеими женщинами, которые были у него в жизни, и врывался в свое первое официальное холостяцкое лето четко по расписанию. Он намеревался строго соблюдать заключенный с самим собой договор о том, чтобы заниматься еще более напряженно, представить себя с лучшей стороны и заполучить какую-нибудь молодую киску. Да, Стив последует совету своего давнишнего приятеля и попробует искать подруг через Интернет, создаст себе образ романтического кавалера, скостив возраст лет на десять, и какое-то время будет играть в Бостоне, в зоне от тридцати до тридцати с небольшим. Да, лучше вести эту игру на стороне, чем еще больше портить свою репутацию в родных краях.

«Запомни, Стивен, не надо гадить там, где ешь».

Сердце Роджерса колотилось размеренно, мысли были четкими и ясными. Углубившись в темноту Уайтвуд-драйв, он поравнялся с синей «тойотой-камри». Машина стояла у обочины как раз между двумя соседними фонарями, в тени раскидистого дуба, одна из многих, мимо которых промчался сегодня утром Стив. Заядлый бегун и родившийся заново холостяк даже не взглянул на синюю «тойоту», уносясь в упругих кроссовках «Найк» в темноту, прямо в объятия Скульптора.

Все произошло очень быстро, настолько, что Стив Роджерс даже не успел по-настоящему испугаться. Краем глаза он увидел какое-то движение, мелькнувшую красную точку. Из густых зарослей вокруг огромного дуба вышел человек.

Ш-ш-хлоп!

Стив ощутил острую боль в плече, в трапециевидной мышце. Развернувшись, он продолжал бежать задом наперед, непроизвольно вскидывая руку к месту укола. Его пальцы что-то нащупали, потянули и выдернули в тот самый момент, как он выбежал в пятно света фонаря. Роджерс разглядел, что зажимает большим и указательным пальцами маленькую желтую иглу, размером с ключ от замка. Он собрался закричать, призывая на помощь, как вдруг…

Ш-ш-хлоп!

Еще один укол, на этот раз в шею, в сонную артерию. Как будто огромный синий жук, сидящий на здании Управления борьбы с сельскохозяйственными вредителями Новой Англии, внезапно выскочил из мрака и укусил его. Стив снова протянул руку к источнику боли, его пальцы сомкнулись на игле, и тут он увидел приближающегося мужчину, здоровенного лысого типа в обтягивающей черной футболке, в странных выпученных очках, с широкой белозубой улыбкой на лице.

Роджерс успел подумать о чистящем средстве «Мистер мускул», о том, что прежде чем приводить домой новых женщин, надо будет вымыть пол в ванной и избавиться от светлых волос Али, но тут свет фонаря смешался с темнотой, пальцы онемели, обмякшие колени стали подгибаться.

Глава 25

Прошло полторы недели, прежде чем об исчезновении Стива Роджерса было заявлено в полицию. Его расстроенная подружка, не дождавшись ответа на настойчивые письма по электронной почте и телефонные звонки, приехала на автобусе из Нью-Йорка. Наведавшись к Роджерсу домой, Али Даниэлс обнаружила почтовый ящик переполненным, а воскресный номер «Провиденс джорнал» за прошлую неделю валялся на нестриженом газоне перед домом. Спортивный «БМВ» Роджерса нигде не нашли. После того как дворник, убирающий большую клумбу, заявил о том, что машина брошена, ее отвезли на полицейскую стоянку, и у кранстонских служителей закона просто еще не дошли руки до того, чтобы известить владельца.

В довершение ко всему прошло еще двадцать четыре часа после того, как Али заявила об исчезновении своего приятеля, прежде чем полиция Кранстона в конце концов связала это с брошенной машиной Роджерса. Когда правоохранительные органы занялись его исчезновением, Стив уже давно был мертв, но самовлюбленный преподаватель театрального факультета, вероятно, нашел бы утешение в том, что судьба наконец смилостивилась к нему. Если бы он бросил Али до встречи со Скульптором, как знать, сколько еще его исчезновение оставалось бы незамеченным. Ведь коллеги, родные и друзья давно привыкли не слышать о нем по несколько недель кряду, особенно после окончания семестра, когда они с Кэти обычно отправлялись куда-нибудь отдохнуть перед началом летних репетиций на театральном факультете.

Полиция Кранстона, разумеется, понятия не имела о том, что в Бостоне недавно было заявлено об исчезновении еще одного человека, молодого парня, известного как Джим Польсон, или просто Джим. Несмотря на то что друзья пропавшего очень туманно описали его образ жизни, бостонской полиции быстро стало ясно, что смазливый мальчик Джим и его партнеры обитали в мире, где редко спрашивают фамилию, тем более настоящую. Да, тамошние копы были очень хорошо знакомы с тем, как обстоят дела на Арлингтон-стрит. Учитывая, что мистер Польсон прихватил с собой почти все свои пожитки, полиция Бостона до появления доказательств обратного была склонна относиться к нему так же, как к другим подросткам, которых жестокая судьба толкнула в пропасть наркотиков и проституции. Мистер Польсон перебрался на новое место или принял слишком много отравы. В любом случае, рано или поздно он обязательно объявится, но это уже будет чья-то еще головная боль.

Даже если бы друзья Поля Хименеса знали о его воплощении в Интернете в качестве Бродяги-17, Скульптор уже давно позаботился о том, чтобы замести этот след. Он вскрыл электронную почту парня, и теперь бдительный следователь, решивший разобраться в связях Джима, обнаружил бы разве только то, что тот получал сообщения с электронного адреса публичной библиотеки города Дейтон, штат Огайо.

Да, Скульптор привык все делать очень и очень досконально.

Кэти позвонили на сотовый из полиции Кранстона уже ближе к вечеру. Исходящий номер определился как неизвестный, и она тотчас же переключила вызов на речевую почту. Они с Сэмом Маркхэмом ехали на очередную встречу. Этот сценарий, ставший для Кэти уже привычным после возвращения Маркхэма из Квантико, весьма отличался от того, что она ожидала после просмотра телевизионных криминальных сериалов. Людям, с которыми разговаривали Кэти и Маркхэм, не помешал бы хороший сценарист. Изъяснялись они далеко не так связно и понятно, как свидетели в телевизоре, третий-четвертый из которых неизменно выводил следователя на преступника. На самом деле те немногие, кого ФБР допросило в связи со смертью Габриэля Бэнфорда, вообще ничем не смогли помочь следствию. Изучение всех других подозрительных случаев убийств и исчезновений, которые можно было связать с образом Микеланджело-убийцы, а также ниточки, полученные при анализе вещественных доказательств, о чем Кэти и ее новым коллегам было сообщено две недели назад на телеконференции в Бостонском управлении ФБР, пока что никуда не привели.

Все, за исключением одной любопытной улики: порошка каррарского мрамора, обнаруженного в краске, которой Микеланджело-убийца покрыл свою скульптуру.

— Если не брать его в расчет, складывается такое ощущение, будто все остальное просто было у убийцы под рукой, — сказал Маркхэм, сворачивая на стоянку. — Такое количество формальдегида, ацетона, силиконовой резины, необходимых для процесса пластинации, не говоря про лекарственные препараты!.. Странно, что мы не смогли ничего извлечь из этого. Нам не удалось установить, где преступник раздобыл химические реактивы в таких больших объемах, а также оборудование, необходимое для выполнения работ.

— Если только он не приготовил все реактивы сам из других, гораздо более доступных продуктов, — предположила Кэти.

— Да. Возьмем, к примеру, ацетон, главную составляющую растворителей и жидкости для снятия лака. Но есть еще формальдегид, который не купишь просто так в хозяйственном магазине. Судя по тому, что я о нем прочитал, он не только очень быстро разлагается, его гораздо труднее получить из исходных продуктов, если только под рукой нет хорошей химической лаборатории.

— Этот убийца очень умен и весьма дотошен. Он предвидел, что первым делом ФБР займется изучением необычных улик, поэтому не использовал ничего такого, что могло бы вывести напрямую на него. Если вспомнить, что Микеланджело-убийца занимался своим страшным ремеслом по крайней мере шесть лет, то он мог приобретать оборудование и химикалии постепенно. Может быть, преступник проникал в похоронные бюро и похищал формальдегид в небольших количествах, чтобы это не было заметно. Я хочу сказать, что изготовление и выставление фигур заняли немало времени. Микеланджело-убийца как будто знал наперед, какие улики оставит.

— Воля случая была исключена.

— Ты начал говорить о каррарском мраморе.

— Да. Очень любопытная деталь. У меня такое предчувствие, будто Микеланджело-убийца хотел, чтобы мы нашли след. Будем надеяться, эта встреча принесет результаты.

Несмотря на то неблагоприятное обстоятельство, что каррарский мрамор по-прежнему широко экспортировался по всему миру в самых разных формах, от глыб-заготовок до больших, тщательно проработанных скульптур и дешевых сувенирных поделок, Рейчел Салливан наткнулась на полицейский отчет трехлетней давности, который в конечном счете дал ФБР реальную ниточку, стал первым крупным прорывом в странном деле Микеланджело-убийцы.

Преподобный Роберт Бонетти, которому меньше чем через неделю предстояло отпраздновать восьмидесятилетний юбилей, служил пастором церкви Святого Варфоломея в Провиденсе дольше, чем любой другой священник за всю историю прихода, — уже двадцать девять лет, и не собирался в ближайшее время уходить на покой. Это был его приход и район, поскольку преподобный Бонетти не только родился и вырос в Федерал-Хилле, всего в какой-нибудь паре миль отсюда, но и на протяжении многих лет упорно отказывался от предложений уйти на повышение, так как хотел оставаться со своей паствой. В церкви Святого Варфоломея служили члены католического ордена скалабринцев, который традиционно каждые десять лет переводил своих священников в новые приходы. С учетом возраста Бонетти, безупречного послужного списка, выдающейся работы в приходе, распространения учения церкви и желания продолжать служить мессу и после того, как он мог бы удалиться на покой, для него было сделано исключение. Ему позволили оставаться в церкви Святого Варфоломея столько, сколько он пожелает.

Высокий худой священник встретил Кэти и Маркхэма на паперти церкви Святого Варфоломея, гораздо более современного на вид сооружения, чем обычные храмы в неоготическом стиле, разбросанные в рабочих кварталах Провиденса. Кэти, профессор факультета искусствоведения и истории архитектуры Браунского университета, с первого же взгляда определила, что церковь была построена, по крайней мере отреставрирована, в конце шестидесятых или начале семидесятых годов.

— Вы, наверное, специальный агент Маркхэм, — сказал преподобный Бонетти, протягивая руку. — Следовательно, вы, моя дорогая, доктор Кэтрин Хильдебрант.

— Да, это я. Рада познакомиться, святой отец.

— Взаимно. Я имею в виду вас обоих.

— С вами разговаривала по телефону специальный агент Рейчел Салливан, — сказал Маркхэм. — Она объяснила, почему мы хотели встретиться?

— Да, — улыбнулся священник. — Вроде бы речь идет о нашей «Пьете». Но, видите ли, агент Маркхэм, я уже давно живу на этом свете и знаю, что на самом деле все редко обстоит так, как выглядит со стороны. ФБР не стало бы утруждать себя странной кражей, случившейся три года назад, конечно, если бы не решило, что это каким-либо образом связано с чем-то гораздо более важным.

В тоне священника не было ничего снисходительного, насмешливого или язвительного. Нет, преподобный Бонетти говорил с открытой искренностью человека, который не хочет вести игру. Добрые глаза, скрытые стеклами очков, и характерный род-айлендский акцент неопровержимо свидетельствовали о том, что он действительно пожил на свете и знает, что к чему.

— На самом деле это связано с Микеланджело-убийцей, так? — продолжал священник. — С тем, что произошло в Уотч-Хилле?

— Да, вы правы, — подтвердил Маркхэм.

Преподобный Роберт Бонетти впервые опустил взгляд.

Было видно, что его мысли заняты чем-то совершенно другим. Затянувшееся молчание показалось Кэти нескончаемым. Наконец священник снова посмотрел Сэму в лицо.

— Идите за мной, — сказал он.

Войдя в тускло освещенную церковь, преподобный провел Кэти и Маркхэма в небольшое помещение рядом с основным залом, часовню, где находились большая пирамида поминальных свечей и несколько мраморных статуй, выстроившихся вдоль стен. Скульптуры были разных размеров, их тоже окружали небольшие подставки со свечами, и от приторного запаха ароматизированного воска у Хильди закружилась голова. Кэти и Маркхэм с удивлением увидели за пирамидой поминальных свечей, в дальнем конце часовни большую, тщательно выполненную копию «Римской пьеты» Микеланджело.

— В точности такая же, как украденная три года назад, — объяснил преподобный Бонетти. — Ту, другую, подарила церкви Святого Варфоломея одна состоятельная семья за несколько лет до того, как я оказался здесь. Она была вырезана вручную с соблюдением всех пропорций оригинала, из того же самого мрамора, каким пятьсот лет назад пользовался Микеланджело. Он называется каррарским. Как и скульптура, которую вы сейчас видите перед собой, та «Пьета» была изготовлена искусным итальянским художником. Его мастерская выпускает всего пару десятков скульптур в год, как правило, от трех до четырех футов в высоту. Это Антонио Гамбарделли. Работы этого мастера гораздо точнее соответствуют оригиналу, они куда более дорогие, чем другие копии, не только вследствие внимания к деталям, но и из-за полного соблюдения пропорций. На самом деле «Пьета» работы Гамбарделли таких размеров стоит… по крайней мере, стоила три года назад около двадцати тысяч долларов. Я знаю это, потому что тот человек, который забрал нашу статую, оставил не только указания, как ее заменить, но и средства, позволяющие это сделать.

— Минуточку, — вмешался Маркхэм. — Вы хотите сказать, что вор передал вам двадцать тысяч долларов?

— Если быть точным, двадцать пять, — улыбнулся священник. — Я не упомянул об этой маленькой детали полиции Провиденса, проводившей расследование. Понимаете, агент Маркхэм, когда поживешь с мое, начинаешь кое-что понимать в человеческой натуре. Тот, кто забрал нашу «Пьету», оставил деньги наличными, в конверте, адресованном мне, прямо вот на этом пьедестале, чтобы я смог заменить пропажу, а не украсить комнату хранения вещественных доказательств полицейского управления Провиденса, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Сэм Маркхэм молчал, пытаясь разобраться в бешено кружащихся мыслях.

— Дополнительные пять тысяч, вне всякого сомнения, предназначались на покрытие расходов по транспортировке скульптуры, а также на восстановление ущерба от взлома, стали просто компенсацией за наши труды.

— Почему же вы в таком случае заявили о краже? Почему просто не забрали деньги, не заменили статую — и больше никаких хлопот, раз изначально не собирались в полной мере сотрудничать с правоохранительными органами? — натянуто спросил Маркхэм.

— Мне единственному было известно про деньги, агент Маркхэм, поскольку я первым вошел в церковь после того, как здесь побывали грабители. Однако повреждения, нанесенные входной двери, и отсутствие скульптуры нельзя было скрыть от моих собратьев-скалабринцев, не говоря про паству. Видите ли, агент Маркхэм, деньги были адресованы мне — двадцать пять тысячедолларовых купюр в запечатанном конверте. Сообщать об этом полиции не было никакой необходимости, поскольку тому, кто забрал нашу «Пьету», она, похоже, была нужна гораздо больше, чем нам в церкви Святого Варфоломея. Быть может, я не понимал эту необходимость, но принял подаренные деньги как акт веры, искупления, раскаяния. До телефонного звонка из ФБР я думал, что тот, кто оставил вместо статуи двадцать пять тысяч долларов, человек совести. — Сэм Маркхэм молчал, уставившись на «Пьету», а преподобный Бонетти продолжил: — Но сейчас я прихожу к выводу, что мое молчание могло быть ошибочным, ибо вижу, что ФБР считает человека, забравшего три года назад нашу «Пьету», преступником, который убил этих двух ребят, превратив их в ту жуткую скульптуру в Уотч-Хилле.

— Конверт, — сказал Маркхэм, оборачиваясь к священнику. — Записка с указаниями, как заменить скульптуру. Полагаю, вы их не сохранили?

Улыбнувшись, преподобный Роберт Бонетти сунул руку во внутренний карман своего черного пиджака и заявил:

— Надеюсь, это поможет вам простить меня за то, что я сразу же не рассказал о деньгах полиции. Еще мне хочется верить, что вы измените свое мнение обо мне и больше не будете считать меня глупым простодушным стариком.

На конверте, который священник протянул Сэму, было выведено изящным почерком с завитушками: «Отцу Бонетти». Внутри Маркхэм нашел краткую записку от руки не только с указаниями, как заказать у Гамбарделли новую «Пьету», но и с извинениями за беспокойство, доставленное священнику и пастве. Сотрудник ФБР показал бумажку Кэти. Та сразу же узнала почерк.

Ажурный. Женственный. Аккуратный.

Тот самый, которым были написаны записки, полученные пять с половиной лет назад.

Хильди кивнула.

— Мужчина, которого мы ищем, очень высокий, отец Бонетти, — сказал Маркхэм. — Его рост превосходит шесть футов на три, а то и на шесть дюймов. Он очень крепкий, сильный, смог без труда в одиночку поднять скульптуру с основания и вынести ее из церкви. Скорее всего, занимается культуризмом или тяжелой атлетикой. Святой отец, вы не знаете никого, кто подходил бы под это описание?

— Мужчины в нашем приходе в основном из рабочей среды, агент Маркхэм. Им постоянно приходится заниматься физическим трудом. По большей части это итальянцы, но в последнее время растет число испанцев. Да, среди них много тех, кто отличается крепким телосложением, но лишь единицы обладают высоким ростом. Но я не знаю никого, кто мог бы выбросить лишние двадцать пять тысяч долларов на скульптуру.

— Вы не замечали подозрительных людей, слоняющихся вокруг церкви? Кого-нибудь не из числа прихожан, а тех, кто заглянул лишь два-три раза, чтобы осмотреться?

— Нет, я таких не помню.

— Никаких странных исповедей, о которых мне следует знать?

— Если бы такие и были, агент Маркхэм, то я не вправе вам о них рассказывать. — Священник едва заметно усмехнулся.

— Отец Бонетти, вы больше ничего не можете добавить к сказанному? — спросил сотрудник ФБР. — Не припомните никого, кто знал бы о статуе и имел возможность заплатить за нее двадцать пять тысяч долларов?

— На нашей интернет-страничке было представлено много фотографий, — сказал отец Бонетти. — Однако после кражи почти все они были удалены. В основном на снимках отражалось внутреннее убранство церкви. Разумеется, на одном из них показывалась «Пьета» Гамбарделли. Быть может, преступник увидел ее и именно так вышел на нас.

Кэти и Маркхэм переглянулись.

— Спасибо, святой отец, — сказал Сэм. — Вы нам очень помогли.

— Я вас провожу, — предложил священник.

Когда они вышли из церкви и гости уже спустились по лестнице, преподобный Роберт Бонетти их окликнул:

— Знаете, а я ведь тоже бывал там.

Маркхэм и Кэти обернулись.

— В Уотч-Хилле. В доме Кэмпбеллов на берегу Фостер-Коув. В последний раз это произошло больше тридцати лет назад, еще до того, как они приобрели это место. Раньше оно принадлежало моему другу, известному кинорежиссеру. Мы с ним выросли вместе. В детстве я даже некоторое время гостил у него в Уотч-Хилле. Очаровательный городок, но под поверхностью кроется зло. Ничего хорошего оттуда никогда не приходило. Так что вам лучше иметь это в виду.

Кэти и Маркхэм неуютно переглянулись.

Начинался дождь.

— Все взаимосвязано, — наконец промолвил священник. — Помните это. Все взаимосвязано.

С этими словами преподобный Роберт Бонетти скрылся в темноте церкви Святого Варфоломея.

Глава 26

— Ты думаешь о том же самом, о чем и я? — спросила Кэти, когда они с Маркхэмом тронулись в обратный путь.

— Много о чем.

— Двадцать пять тысяч долларов за скульптуру, которую он собирался уничтожить. Сэм, тут дело не в одном только мраморе. Микеланджело-убийца хотел получить безупречную копию «Римской пьеты», а именно работу Гамбарделли, и был готов заплатить за нее дороже рыночной цены, хотя мог бы просто ее украсть. Почему?

— Потому что деньги не представляют для него проблемы. Преступник не купил статую прямо у Гамбарделли исключительно потому, что не хотел, чтобы ее можно было проследить и выйти на него. Кроме того, просто украсть было бы грубо, жестоко и прямолинейно, а именно эту сторону нашей культуры, подозреваю, Микеланджело-убийца и хочет изменить в первую очередь.

— Но это же «Римская пьета», Сэм. Если исходить из предположения, что убийца использовал порошок каррарского мрамора для своего «Вакха», хотя первоначально собирался применить его для чего-то другого, кража «Римской пьеты» указывает на то, что сначала его целью было воспроизведение именно этой скульптуры, а не «Давида».

— Каррарский мрамор, из которого была высечена скульптура, сама его форма, конечно же, должны были бы помочь убийце в духовном, даже в магическом смысле добиться в «Пьете» того сходства, той пропорциональной достоверности, какие мы видим в его «Вакхе». Следовательно, возникла бы также связь между человеческими телами, с которыми предстояло работать ему, и материалом Микеланджело, как по форме, так и по содержанию.

— Однако убийца использовал растолченную в порошок «Пьету» для создания «Вакха». Это означает, что его план изменился.

— Да. Возможно, он придумал другой, еще более интимный способ связывать свои жертвы с теми скульптурами, которыми им предстоит стать, отбросил первоначальную мысль о том, что волшебство содержится в самом мраморе, глубже осознал смысл слов Микеланджело, давших название твоей книге, понял, что волшебство творит лишь рука скульптора.

— Но, Сэм, это означает, что…

— Да, Кэти, — подтвердил Сэм Маркхэм, выезжая на шоссе. — Я ошибался, составляя портрет этого убийцы. Первое предчувствие появилось у меня еще в Квантико, при изучении информации о процессе пластинации, но тогда я не смог за него ухватиться. Едва ли Микеланджело-убийца получает удовлетворение собственно от акта убийства своих жертв. Для него оно является лишь чем-то необходимым, средством получить материал для своих скульптур. Однако, как мы видели в случае с Габриэлем Бэнфордом и как это, несомненно, было с Томми Кэмпбеллом и его ампутированным членом, для Микеланджело-убийцы крайне важно, чтобы жертвы сами осознали свою судьбу, если хочешь, пробудились от сна, для того чтобы действительно превратиться в одно из его творений. Я полагаю, что именно это доставляет ему истинное удовлетворение. Да, в этом может быть и сексуальная составляющая, но подозреваю, что она порождается более сложными в интеллектуальном и духовном плане связями с его творениями, чем примитивное, низменное половое удовлетворение. Убийца видит в них нечто родственное отношениям Микеланджело к своим произведениям. Я с самого начала подозревал, что наш преступник ищет не только самоудовлетворения, сексуального, духовного или какого-то еще, и всегда считал его скорее идейным убийцей, поставившим перед собой какую-то определенную цель. Однако теперь я понимаю, что совершил вопиющую ошибку в отношении его жертв.

— Вот почему Салливан со своими людьми так и не смогла установить общий рисунок, найти среди всех случаев убийства или исчезновения молодых людей в Род-Айленде те, что вписывались бы в рамки Бэнфорда, Кэмпбелла или Винека, — подхватила Кэти. — Мы искали не там, где нужно, Сэм, изучали одних только мужчин.

— Да, Кэти. А материалом Микеланджело-убийцы являются человеческие тела, как мужские, так и женские. Он относится к своему сырью с почтением, но понимает, что какой-то его частью придется пожертвовать. Я уверен в том, что преступник считает мужское тело эстетически более совершенным, поэтому для экспериментов, улучшения техники пластинации он, конечно же, использовал исключительно женщин. Убежден, что если мы внимательно присмотримся ко всем случаям исчезновения проституток за последние шесть лет, то обязательно что-нибудь найдем.

— Значит, убийца с самого начала намеревался использовать для своей «Пьеты» женское тело?

— Да, похоже на то.

— Затем по какой-то причине он отказался от этого замысла и сосредоточился на «Вакхе»? Он увидел внешнее сходство Томми Кэмпбелла и античного бога, нашел более действенный способ донести свое послание до широкой публики?

— Возможно.

— Но груди… — рассеянно промолвила Кэти.

— В чем дело?

— Не могу точно сказать, Сэм. Вот уже две недели что-то не дает мне покоя. Как и ты, я не могу в этом разобраться.

Кэти и Маркхэм ехали через город в сторону Ист-Сайда, а в почтовом ящике Хильди уже терпеливо ждал пухлый конверт из плотной оберточной бумаги, аккуратно уложенный вместе с остальной корреспонденцией в рекламный проспект садового инвентаря.

Даже почтальону это послание показалось необычным. Внутри проступало что-то размером с коробку для видеодиска, завернутую в пузырчатый полиэтилен, обратный адрес не указан. Весь конверт облеплен обилием почтовых марок различной номинации на общую сумму десять долларов, как будто отправителю не хотелось лишний раз ходить на почту, но в то же время ему было нужно, чтобы посылка обязательно дошла по назначению. Однако еще более странным почтальону показалось то, как отправитель указал получателя. Выведенная аккуратным почерком строчка над названием улицы и номером дома гласила просто: «Лично доктору Хильдебрант».

Глава 27

За много миль отсюда Скульптор вытер с подбородка отца струйку слюны. Вместо того чтобы как обычно усадить старика в большое кресло у окна, он в этот вечер накормил его ужином в кровати. Затем сын прокрутил несколько эпизодов детективной радиопостановки «Тень» на проигрывателе компакт-дисков, спрятанном внутри старенького радиоприемника, и ему показалось, что левый уголок губ отца чуть дернулся вверх.

Впрочем, полной уверенности быть не могло. Скульптор понимал, что органы чувств способны его обманывать, потому что он очень устал. В последнее время ему пришлось работать очень-очень напряженно. «Пьета» была завершена. На нее ушло чуть больше двух недель, начиная с того дня, когда он встретил Бродягу-17 на Кеннеди-плаза в центре Провиденса. С другой стороны, в каком-то смысле Скульптор лукавил, поскольку многие компоненты «Пьеты» были готовы уже больше года назад: стальной каркас, глыба Голгофы, на которой предстояло сидеть Деве Марии, очертания ее пышных одеяний. Разумеется, наиболее важными являлись части самой Богородицы — голова, руки, груди. Они были изготовлены, сохранены и окрашены задолго до того, как Вакх и его сатир отправились в герметичный чан с реактивами.

Когда Скульптор только начинал экспериментировать с фрагментами женских тел, процесс пластинации отнимал гораздо больше времени, чем сейчас, почти столько же, сколько до сих пор уходило на это у фон Хагенса из Гейдельберга. Но Скульптор усовершенствовал методы немца. Он обнаружил, что процесс можно существенно ускорить, попеременно создавая в растворе повышенное давление и пропуская через него электрический ток, а также вставляя проводящие трубки в ключевых местах тела между различными тканями. В отличие от фон Хагенса, сдиравшего кожу со своих экспонатов, обнажая мышцы и внутренние органы, Скульптор, которому внутренности были не нужны, обнаружил, что если вычистить изнутри грудную полость и установить в позвоночник одну-единственную проводящую трубку, процесс ускорится еще больше. Поэтому, в то время как фон Хагенсу требовались месяцы, а порой и целый год, чтобы подготовить тело и установить его в нужную позу, у Скульптора, работавшего усердно, в течение круглых суток, на это теперь уходило чуть больше недели.

Да, при желании он мог бы заработать неплохие деньги, запатентовав усовершенствования процесса пластинации фон Хагенса. Но его нисколько не заботили такие низменные понятия, как деньги.

По злой иронии судьбы именно кожа неизменно доставляла Скульптору больше всего хлопот. Он обнаружил, что после снятия волосяного покрова кремом для депиляции и удаления подкожного жира она становится скользкой, начинает отслаиваться. Работать с ней крайне сложно. Только методом проб и ошибок, работая с частями женских тел, Скульптор наконец отыскал правильное соотношение традиционной технологии дубления кожи и методики, взятой у фон Хагенса. В результате он научился получать вполне плотную поверхность, под которой можно было обозначать с желаемыми подробностями вены и мышечные ткани, однако кожа при этом оставалась достаточно пористой, и специальная краска держалась на ней прочно.

На самом деле, когда пройдешь через все пробы и ошибки, эксперименты с количеством того или иного реактива, дальше останется просто идти по прямой. Подвесив материал на большой крюк, закрепленный внизу прозекторского стола, высушив его, удалив внутренние органы и завершив первичное бальзамирование с помощью формальдегида, Скульптор выполнял процесс пластинации со своими усовершенствованиями. Наконец подходило время устанавливать подготовленные фигуры в нужных позах внутри пластмассовой оболочки, после чего силикон затвердевал под действием ультрафиолетовых ламп. В отличие от «Вакха», сборка которого потребовала гораздо более точной корректировки поз, работа над «Римской пьетой» заняла значительно меньше времени. Да, «Пьета» была более плотной, компактной в смысле того, как высечены из мрамора фигуры. Главная проблема заключалась в том, чтобы добиться нужных углов — рук Девы Марии, наклона ее головы, положения тела Христа на коленях матери.

Как и в случае с «Вакхом», Скульптор обнаружил, что значительно упростит себе работу, если вначале добьется нужного положения отдельных деталей стального каркаса. Поскольку телу Богоматери предстояло быть практически полностью скрытым пышной одеждой, не стоило особенно беспокоиться за сохранность материала. Ошибки стали не так страшны, можно было свободнее манипулировать фигурой, насаживая ее на каркас. Затем, когда оба тела оказались обработаны, набиты опилками и установлены на стальную раму, голова, руки и груди Девы закреплены, накрахмаленная одежда уложена нужными складками, Скульптор подправил пластинированные члены матери и сына, закрепив их на крюках и подвешивая к ним различные грузы. После чего он окружил скульптуру кольцом прозрачного листового пластика и дал силикону затвердеть в лучах ультрафиолетовых ламп. Осталось только вылепить из эпоксидной смолы волосы и бороду Христа, высушить их и нанести распылителем краску, добиваясь требуемого качества.

Последний слой высох сегодня утром.

Скульптор бесконечно устал, он неистово трудился несколько дней подряд практически без сна, но сейчас, накрывая отца одеялом, был доволен не только тем, как быстро сделал «Пьету», но и тем, насколько прекрасной она получилась.

«Даже лучше моего „Вакха“», — улыбнувшись, подумал Скульптор.

Он радостно предвкушал реакцию доктора Хильди, понимая, что, когда все будет закончено, она поблагодарит его, увидев, поняв, что своей работой он изменил мир. Да, очень скоро доктор Хильди научится восхищаться им.

Разумеется, в конечном счете он сам преклонялся перед ней. Да, Скульптору было за что ее благодарить. Ему хотелось надеяться, что когда она просмотрит видеодиск, отправленный ей по почте, то поймет еще одну из многих причин, по которым судьба свела их вместе, может быть, эта женщина тоже начнет им восхищаться.

Хотя бы чуть-чуть.

Скульптор знал, что доктор Хильди получит видеодиск сегодня, в крайнем случае завтра. Быть может, она уже его просмотрела. Он очень на это рассчитывал, ибо информация, которую профессор и ФБР извлекут из просмотра, поможет ему в его планах. Скульптору очень хотелось доставить видеодиск лично, самому опустить его в почтовый ящик, как в доброе старое время, когда он тайком проникал в университет, чтобы подбросить записки, с колотящимся от страха и восторга сердцем. Однако сейчас обстоятельства изменились, и Скульптор не осмеливался приближаться к доктору Хильди. Он понимал, что ФБР, скорее всего, внимательно наблюдает за ней, вот почему, явив миру своего «Вакха», лишь дважды проезжал мимо ее дома в Верхнем Ист-Сайде, изменив внешность, в своей третьей машине, «Порше-911» 1999 года выпуска. К дому Поулков Скульптор неизменно ездил на «камри», поскольку в этом районе она меньше привлекала к себе внимание. По ящику у двери дома доктора Хильди Скульптор видел, что она продолжает забирать почту, хотя и живет с тех самых пор у своей подруги Джанет, женщины в летах, похожей на знаменитую теннисистку семидесятых Билли Джин Кинг.

Теннисисты. Скульптор ненавидел их.

Пока Тень в радиопостановке расправлялась с очередным злодеем, Скульптор внимательно наблюдал за своим отцом. Увидев, как у старика задрожали веки, он вытащил шприц у него из руки и промокнул след от иглы ваткой, смоченной в спирте. Скульптор ввел отцу ровно столько снотворного, чтобы тот не пробуждался до самого утра. Он знал, что отцу снятся сны, видел это по тому, как у него морщилось лицо и дергались глаза, когда он сидел в кресле у окна и смотрел на него, не в силах заснуть. На самом деле с годами Скульптор приучил себя обходиться практически без сна. Он был ему не нужен, за исключением тех редких случаев, когда требовалось восстановить и нарастить мышечные ткани, поврежденные в ходе напряженных занятий в подвале. В отличие от отца самому Скульптору, насколько он знал и помнил себя, ничего никогда не снилось.

Сменив старику калоприемник, Скульптор вымыл лицо и руки в ванной наверху, после чего улегся голышом в просторной кровати под балдахином. Много лет назад он отделал спальню в стиле барокко, своем самом любимом, однако она до сих пор сохранила воспоминания его детства, особенно связанные с матерью. Это случалось, когда отец был в отъезде по делам, а она выпивала чересчур много и тогда обнаженная забиралась к нему в постель, чтобы извиниться, согреть после ледяной ванны, куда нередко опускала мальчика головой вниз, если тот вел себя плохо.

Взяв пульт дистанционного управления, Скульптор нажал кнопку. Проигрыватель видеодисков и большой телевизор на комоде ожили одновременно. Телевизионные каналы здесь не принимались, антенный кабель не был подведен к главному дому. Нет, этот большой телевизор на комоде в углу спальни Скульптор считал лишь своей шкатулкой памяти. Да, он немного отдохнет, предавшись старому занятию, может быть, даже позволит себе вздремнуть перед ожидающей его впереди длинной ночью.

Воспроизведение.

Эмблема «Сони» на экране погасла, затем сменилась путешествием к Ниагарскому водопаду, первым из трехминутных фильмов, которые были сняты на восьмимиллиметровую кинопленку и которые позднее Скульптор оцифровал и переписал на видеодиск. Сюжет о путешествии к Ниагарскому водопаду был немым, снятым в 1977 году, когда мальчику по имени Кристиан едва исполнилось два года. Вот он на руках у матери машет в объектив кинокамеры перед старомодной подзорной трубой, в которую нужно бросить монетку, а далеко позади меняется причудливыми образами туман, висящий над низвергающейся водой. Мать, красивая женщина с пухлыми губами и желтым платком на шее, что-то шепчет мальчику на ухо. Тот смеется и снова машет рукой.

Переход к следующему разделу…

Теперь мальчик на руках у отца, стоящего перед той же самой подзорной трубой. Отец раскачивает его вверх и вниз, а он по-прежнему радостно машет руками. Нет, в отличие от человека, находящегося в соседней комнате, отец владеет всем своим телом, молодой, красивый и сильный, в белой тенниске в обтяжку. Его глаза полны жизни, любви к сыну и женщине, которой нет в кадре, поскольку она держит кинокамеру. Отец посылает ей воздушный поцелуй. Затем еще один. Он обращается к сыну, и они оба бросают ей воздушные поцелуи.

Переход к следующему разделу…

Панорама водопада.

Переход к следующему разделу…

Крупный план матери, стоящей у ограждения. Она смотрит вниз, не догадываясь о том, что муж ее снимает. Мать счастлива, но погружена в раздумья. Скульптор, лежа в кровати и глядя на экран, гадает, как это происходит вот уже много лет, о чем думает мать в этот момент. Он понимает, что ей еще слишком рано мечтать о том тренере по теннису, мужчине, с которым у нее много лет спустя был роман. Мать замечает камеру, улыбается и смущенно шевелит губами: «Эдди, не надо!» Но муж продолжает снимать. Ветер треплет ее волосы, желтый платок, а она старается выглядеть естественно. Мать начинает говорить.

Переход к следующему разделу…

Мать вместе с мальчиком смотрят на водопад. Ребенок засунул в рот большой палец и крепко прижимается к матери. Судя по всему, ему немного страшно. Он не плачет, но смотрит только в объектив, а мать что-то ему говорит.

Переход к следующему разделу…

Мать, смеющаяся, с заснувшим мальчиком на руках, садится в белый «форд».

Переход к следующему разделу…

Снова мать со спящим ребенком. Кадр темнее, поскольку на этот раз съемка ведется в машине. Кинокамера показывает крупным планом лицо мальчика по имени Кристиан, который по-прежнему держит во рту большой палец.

Переход к следующему разделу…

Отец ведет машину, смеется и что-то говорит жене, а та снимает его.

Переход к следующему разделу…

Быстрая смена кадров с дорогой, пейзажем. Первый ролик заканчивается.

На остальных кинопленках, снятых в течение следующих трех лет, тоже запечатлены счастливые сюжеты: озеро Джордж, исторический парк «Стори-Лэнд» в Нью-Гемпшире, поездка на пляж в Боннет-Шорс. Но только последняя из одиннадцати со звуком. Ее сняли в 1980 году, когда мальчику по имени Кристиан было всего пять лет.

Это его день рождения, праздник во дворе дома, на фоне зелени деревьев, в ясный солнечный день. Большой торт-мороженое и веселые игры. Мальчик по имени Кристиан открывает подарки: футбольный мяч, игрушечный грузовик, а другие дети и взрослые, чьи имена Скульптор давным-давно позабыл, ахают и охают от восторга. Скульптор знает все фразы наизусть. Он уже много-много раз смотрел этот фильм.

«Каким будет мой подарок, Мери?» — спрашивает из-за камеры отец, а мать, улыбаясь, отвечает: «Как насчет синяка под глазом?»

Все смеются.

Далее пара коротких сценок, в которых мальчик по имени Кристиан катает по лужайке футбольный мяч вместе с какой-то девочкой, и вот наконец те кадры, которых Скульптор ждал уже целых тридцать три минуты. Он всегда терпеливо дожидался именно их.

Мальчик по имени Кристиан сидит в одиночестве за столом. Открытые баночки с синим и зеленым пластилином теряются среди пустых бумажных стаканчиков и измазанных растаявшим мороженым тарелочек, которыми завален стол, накрытый клеенкой с героями «Звездных войн». Он сосредоточенно работает, не догадываясь, что отец его снимает.

«Что ты там мастеришь, Кристиан?» — спрашивает из-за камеры отец.

«Моего друга Давида», — неохотно отвечает мальчик, даже не поднимая взгляда.

«А кто такой этот Давид?» — шепчет другой мужчина, стоящий за камерой.

«Его воображаемый друг, — шепотом отвечает отец. — Кристиан говорит, что он живет в бывшей конюшне».

Неизвестный тип за камерой бормочет что-то неразборчивое. Под звуки праздника и счастливый детский смех вдалеке кинокамера показывает крупным планом мальчика по имени Кристиан и его сине-зеленого пластилинового человека, после чего домашний фильм о праздновании пятого дня рождения Скульптора резко обрывается. Экран становится черным.

Глава 28

Кэти Хильдебрант и Сэм Маркхэм молча сидели в машине напротив ее дома в Ист-Сайде, под отрывистые звуки щеток, вытирающих ветровое стекло, и приглушенное ворчание мощного двигателя «шевроле», работающего на холостых оборотах. После возвращения Маркхэма из Квантико они уже много раз вот так же, словно подростки, сидели в машине перед домом Поулков. Кэти уже успела окрестить эти минуты неуклюжим окончанием свидания.

После того как две недели назад Хильди поцеловала Сэма в щеку, она больше никак не могла решиться на подобную смелость. С момента возвращения из Квантико Маркхэм казался каким-то отчужденным, более профессиональным и менее склонным раскрывать что-то личное. Даже в тех редких случаях, когда они вечерами оставались вдвоем в его крошечном кабинете в центре Провиденса, работая на компьютере и изучая материалы, пришедшие из Бостона, специальный агент Маркхэм неизменно следил за тем, чтобы устроиться подальше от Кэти, избегал физического контакта со своим новым напарником. Когда он однажды случайно прикоснулся к ней, их глаза встретились, лица оказались так близко друг от друга, что Кэти подумала: «Сейчас он меня поцелует», но Маркхэм лишь смущенно улыбнулся и отвел взгляд.

Но хуже всего, по мнению Хильди, было то, что за все поездки по Новой Англии для встречи с тем или иным свидетелем специальный агент Маркхэм больше ни разу снова не брал ее за руку.

Тут что-то было не так, что-то определенно его сдерживало.

В глубине души Кэти это понимала. Она сама чувствовала то, чего до сих пор никогда не испытывала, однако ее сознательная, рациональная сторона просто не могла в этом разобраться. Хильди не знала, как быть с этим знанием, чувством, новообретенным проникновением в сердце мужчины, который казался ей таким близким и в то же время бесконечно далеким.

— Ты не боишься остаться одна? — наконец спросил Маркхэм.

— Все будет хорошо. Джанет и Дэн завтра уезжают на море. Конечно, они хотят, чтобы я поехала с ними. Я обязательно загляну к ним в гости, но мне нужно перерезать эту веревку и научиться снова жить самостоятельно. Я войду в дом, сразу же позвоню им и предупрежу, что буду ночевать здесь. В конце концов, теперь это мой дом.

— Кэти, ничего не бойся. За тобой по-прежнему круглосуточно наблюдают. Я лично прослежу за тем, чтобы наши люди были в курсе, что ты вернулась к себе. Помни, что ты в любой момент можешь позвонить мне.

— Знаю.

Снова наступила неловкая тишина.

— Сэм, в чем дело?

Этот вопрос сорвался с уст Кэти, прежде чем она сообразила, что говорит вслух, а Маркхэма, похоже, ее слова застигли врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто я подумала, что…

Встретившись с Сэмом взглядом, Кэти увидела у него в глазах, как все его влечение к ней снова отступает. Внезапно она почувствовала себя глупо, ей захотелось расплакаться, убежать куда глаза глядят.

— Извини, — наконец произнесла Хильди, собрав свои вещи и выходя из машины. — Я просто сказала глупость. Позвони, когда я тебе снова буду нужна.

— Кэти! — окликнул ее Маркхэм. — Подожди!

Но она уже захлопнула дверь и, громко стуча каблуками по бетонной дорожке, поспешила к крыльцу. Сэм беспомощно застыл за рулем. Затем, поддавшись молниеносному порыву, он выскочил из машины и успел догнать Хильди, когда та уже шагнула в дверь. На пол упала кипа почты. Когда Кэти обернулась, Маркхэм увидел у нее в глазах слезы, наконец уступил зову сердца и поцеловал ее.

Они занялись любовью прямо посреди моря картонных коробок, не обращая внимания на телефон, настойчиво исполняющий «К Элизе» у Кэти в сумочке.

Глава 29

Если бы Стив Роджерс знал, что двое следователей полиции Кранстона разминулись с его бывшей женой у ее дома в Ист-Сайде всего на несколько минут, что Джанет Поулк неумышленно ввела их в заблуждение, сообщив, будто эту ночь подруга проведет у нее дома в Кранстоне, то тщеславный и самовлюбленный преподаватель театрального искусства, скорее всего, решил бы, что судьба в который раз сыграла с ним злую шутку. Единственным утешением могло бы стать только то, что его делом занялась хорошенькая рыжеволосая журналистка, правда, исключительно по собственным корыстным соображениям. В тот вечер удача снова улыбнулась Меган О'Нейл, которая возглавила специальную съемочную группу из трех человек. Их единственной задачей было отслеживание всех сюжетов, связанных с делом Микеланджело-убийцы. Люди Меган на протяжении нескольких недель терпеливо прослушивали полицейские радиочастоты в надежде услышать одно из двух имен: Микеланджело или Хильдебрант. Теперь, узнав о том, что полиция Кранстона никак не может разыскать Кэтрин Хильдебрант, чтобы расспросить ее по поводу исчезновения ее бывшего мужа, О'Нейл срочно усадила свою группу в микроавтобус девятого канала и помчалась в Ист-Сайд.

— Если Хильдебрант дома, то будем снимать там, — объяснила она по дороге. — Если нет, отправимся в Кранстон и используем в качестве фона дом Роджерса.

Не было нужды добавлять, что в обоих случаях в кадре окажется сама Меган О'Нейл.

В доме было темно. Кэти, лежащая без всякой одежды на диване в объятиях Маркхэма, начинала забываться сном, но тут ее разбудил звонок во входную дверь. Приложив палец к губам, Сэм взял пистолет и бесшумно прокрался в прихожую. В дверь позвонили снова, но еще до того, как сотрудник ФБР выглянул в глазок, свет, пробивающийся сквозь шторы, сообщил Кэти, кто находится на крыльце ее дома.

«Прожектора, — подумала она, прикрываясь одеялом. — Еще одна съемочная группа. Что им нужно на этот раз?»

— Журналисты, — прошептал Маркхэм, показывая знаком, чтобы Кэти оставалась на месте.

Он стоял в арке, ведущей в прихожую, спиной к ней, держа в руке пистолет, словно раздумывая, применить ли его. Хильди улыбнулась. Ей очень хотелось, чтобы он это сделал. Несмотря на вмешательство, на внезапно накатившую тоску по тому спокойствию, которое было у Поулков, Кэти ощутила прилив желания при виде мускулистого тела Маркхэма, спины, широких плеч, упругих ягодиц, которые в молочно-белом сиянии показались ей высеченными из мрамора.

Прожектор погас, и Сэм снова исчез в прихожей. Кэти услышала, как завелся двигатель, и машина стремительно рванула с места. Через мгновение сотрудник ФБР вернулся с одеждой.

Он положил сумочку Кэти и кипу почты на одну из картонных коробок, которыми был заставлен коридор, и сказал:

— Они уехали. Ума не приложу, что им было нужно от тебя именно сейчас.

— Быть может, они хотели узнать, каков ты в постели.

Маркхэм смущенно рассмеялся. Они оделись в темноте, не разговаривая, стесняясь друг друга, но с молчаливым убеждением в том, что долгожданная любовь только началась, а потом сидели за столом на кухне, неспешно попивая чай в теплых отсветах плиты. Маркхэм держал Кэти за руку, но разговаривали они только время от времени. Изложение забавных случаев из жизни разделялось долгими промежутками молчания. Оба не знали, о чем говорить, но просто чувствовали себя уютно в присутствии друг друга.

— Наверное, мне уже пора, — заметил Маркхэм, увидев, что часы над плитой показывают девять вечера. — Завтра весь день буду в Бостоне, расскажу о своих находках Берреллу, Салливан и начальству в Квантико.

— В субботу?

— Такая у меня работа.

— Если хочешь, можешь переночевать здесь, — предложила Кэти.

Эти слова, вырвавшиеся у нее, казалось, были произнесены на иностранном языке. Впервые за двенадцать лет она приглашала мужчину провести ночь у нее дома.

— Что по этому поводу говорят правила этикета? Ты должен меня простить, Сэм. Обычно я так не поступаю.

— Как и я, — признался Маркхэм и тут же сделал нечто неожиданное. Сотрудник ФБР взял руки Кэти, поцеловал их и сказал: — Извини за то, что было раньше. Да, я отгораживался от тебя. Знаю, ты это понимала, все чувствовала, а я вел себя несправедливо, притворялся, заставлял тебя страдать, мучиться. На самом деле я не такой, Кэти. Я не веду игры. Просто… В общем, мне пришлось очень нелегко. Все это было как гром среди ясного неба. Я как-нибудь тебе расскажу, но знай, что, несмотря на обстоятельства нашего знакомства, все это настоящее — ты и я. Кэти, ты знаешь, что мои чувства к тебе очень серьезные. Что бы ни произошло, как бы глупо я себя ни вел, просто прояви терпение, хорошо?

Сердце Кэти пропустило один удар, а затем она поцеловала Маркхэма, долго и страстно.

Когда они наконец оторвались друг от друга, он улыбнулся и заявил:

— Я мог бы заниматься этим всю ночь напролет, но на твоем месте позвонил бы тете Джанет. Уже поздно, и она наверняка тревожится за тебя.

— Проклятье! — воскликнула Кэти, лихорадочно оглядывая кухню. — Я начисто о ней забыла. Джан не знает, что я остаюсь ночевать здесь. Моя сумочка!.. Куда я ее положила?

— Успокойся. Я отнес эту вещицу в гостиную. Она на первой коробке справа.

Кэти молниеносно скрылась в темном коридоре и вернулась, уже держа сотовый телефон у уха. Она бросила сумочку и кипу почты на стол.

— Пять пропущенных звонков от Джанет. Два сообщения в ящике речевой почты. Да, представляю себе, как она волнуется.

Допив чай, Маркхэм поставил чашку на стол и сразу же обратил внимание на странный пакет, торчащий из рекламного проспекта садового инвентаря.

— Привет, Джан, это я, — сказала у него за спиной Кэти, возвращаясь в коридор.

Внимание сотрудника ФБР привлекло не обилие марок на конверте, а почерк, знакомый, цветистый и аккуратный, которым было выведено: «Провиденс, штат Род-Айленд, 02912».

— Знаю, знаю, Джан. Извини. Я у себя дома. Заработалась допоздна и…

Сняв резинку, Маркхэм вытащил конверт из плотной бумаги из кипы почты.

— Что? — послышалось из коридора восклицание Кэти.

Встав из-за стола, Сэм изучил почерк в свете пламени плиты: «Лично доктору Хильдебрант».

— Когда она в последний раз разговаривала с ним?

Маркхэм достал из внутреннего кармана конверт, который ему дал преподобный Бонетти, и поднес его к посылке, завернутой в плотную коричневую бумагу. Почерк был идентичный.

— Хорошо-хорошо, — сказала Кэти, возвращаясь на кухню. — Не беспокойся, Джан, у меня все нормально. Да, я сейчас же позвоню в полицию. Хорошо. Обязательно дам тебе знать. Я тебя тоже люблю. — Кэти закрыла телефон. — Это Стив, Сэм. Мой бывший муж. Джанет сказала, что полиция хочет со мной поговорить…

Выражение лица Маркхэма сказало ей все, остановило ее на месте подобно пощечине. Сотрудник ФБР протянул завернутый в коричневую бумагу пакет. В другой его руке Хильди увидела письмо, полученное от преподобного Роберта Бонетти. Привлекательная профессор искусствоведения сразу же поняла, что с ее бывшим мужем случилось что-то очень-очень плохое.

Глава 30

Сердце Кэти бешено колотилось. Звук выдвигающегося лотка проигрывателя видеодисков показался ей раскатом грома, а логотип «Сони», появившийся на экране телевизора, озарил погруженную в полумрак гостиную голубой вспышкой надвигающейся грозы. Маркхэм вскрыл пакет из плотной бумаги на кухне, разрезав скотч ножом, и осторожно достал завернутое в пузырчатый полиэтилен содержимое, используя бумажное полотенце. Коробка, как и сам видеодиск, оказалась жутковато чистой — ни надписей, ни каких-либо иных отметок. От них по-прежнему исходил запах свежей пластмассы. Вставив диск в проигрыватель, Маркхэм сел на диван рядом с Кэти.

Экран покрылся рябью, на мгновение погас, а затем начался обратный отсчет — четыре секунды, зернистое черно-белое изображение в духе старых кинопленок.

Снова черный экран, вкрадчивый шепот в темноте:

«Выйди из камня…»

У Кэти в груди все оборвалось, когда она увидела на экране лицо Стива. Лоб был стянут ремнем, две плотные кожаные подушечки под ушами удерживали голову неподвижно. Часто моргая, Роджерс обливался потом.

— Господи, Сэм, — пробормотала Кэти. — Это Стив…

«Это еще что такое, твою мать?» — воскликнул на экране ее бывший муж, голос которого прозвучал сдавленно и хрипло.

«Наконец-то, — произнес за кадром мужской голос. — Стряхни с себя сон, Матерь Божья!»

«Что это такое, твою мать…»

Кэти и Маркхэм, раскрыв рты, словно зомби смотрели, как Роджерс вырывался, затем резко затих и у него на лице появилось недоумение. Отсветы на блестящих от пота щеках чуть изменились. Похоже, он смотрел на что-то прямо над собой. В зловещей тишине глаза Стива раскрылись, затем прищурились.

«Наконец-то, — снова повторил мужской голос. — Стряхни с себя сон, Матерь Божья!»

Роджерс тщетно попытался повернуть голову к говорившему.

«Кто ты такой? Какого хрена тебе нужно?»

Свет, падающий на лицо Роджерса, снова изменился, и он перестал вырываться. По гнетущему молчанию Кэти и Маркхэм поняли, что его внимание что-то привлекло. Дыхание Стива резко участилось. Затем точка съемки внезапно изменилась. Теперь камера подрагивала, находясь прямо над пленником.

— Ублюдок снимает двумя видеокамерами, — отсутствующим голосом промолвил Маркхэм. — Одна стационарная, другую он держит в руках.

Монтаж был выполнен мастерски. Вторая камера медленно двинулась от лица Роджерса по его шее.

Когда в нижней части экрана показался первый из нескольких окровавленных стежков, Стив начал кричать:

«Твою мать! Что ты со мной сделал?»

— Боже милосердный, нет, — прошептала Кэти, увидев женские груди, пухлые, белые, подобно огромным яйцам пришитые под неестественным углом к мускулистой груди ее бывшего мужа.

Она зажала рот ладонью, не в силах слышать надрывные крики Роджерса на экране.

«Прости меня, Кэти! — вопил он. — Прости!»

Камера продолжила движение вниз по животу Стива, показав широкий кожаный ремень, который удерживал его на стальном столе. Хильди показалось, что голова у нее вот-вот взорвется. Она словно уже мысленно увидела то, что должно было появиться дальше, понимая в глубине души, что не сможет вынести это зрелище. Спрыгнув с дивана, Кэти выскочила в коридор, где ее вырвало, а Стив Маркхэм завороженно, в ужасе смотрел на то, как на экране появляются окровавленные швы на том месте, где должен был быть член Стива Роджерса.

Крики на мгновение оборвались. Еще один монтаж. Затем последняя сцена повторилась, снятая уже стационарной камерой. Крики бывшего мужа Кэти снова разорвали ее квартиру в Ист-Сайде. На глазах у Сэма Маркхэма душа Стива Роджерса отлетела в тот самый момент, когда Хильди провалилась в черную бездну.

Глава 31

Билл Беррелл мчался по шоссе номер 95 со скоростью больше девяноста миль в час. Пестрые огни плотного транспортного потока пятничного вечера расступались перед эскортом полицейских машин подобно упаковке рождественского подарка, взрезанной острыми ножницами. Рейчел Салливан опередила своего босса где-то на полчаса. Она будет ждать его в палате доктора Хильдебрант в центральной больнице Род-Айленда, после того как ее группа предварительно обсудит дело с полицией Кранстона.

«Твою мать, — размышлял Беррелл. — Теперь от местной полиции уже никак не избавишься».

Все произошло очень быстро. Так уж получилось, что о последней сенсации ему сообщила жена, узнавшая эту новость по телевизору всего за считаные минуты до того, как позвонил Маркхэм. Все было очень странно. Да, именно так долбаные средства массовой информации уже окрестили данное событие: «Странный поворот в деле Микеланджело-убийцы». Причем эти гребаные журналисты еще не знали про видеодиск и про то, что Стива Роджерса уже не было в живых. Нет, стервятникам оказалось достаточно уже одного того, что в Род-Айленде исчез еще один человек — бывший муж доктора Хильдебрант, той самой приятной дамы, профессора Браунского университета и специалиста по творчеству Микеланджело, которая с самого начала была связана с делом.

Худшее ждало впереди.

«Твою мать, — снова мысленно выругался Беррелл, пересекая административную границу между Массачусетсом и Род-Айлендом. — Все это обязательно взорвется. Со временем газетчики, конечно же, узнают о связи доктора Хильдебрант не только с этим психом Микеланджело-убийцей, но и с нами».

Но больше всего старшего специального агента Билла Беррелла, несущегося в центральную больницу Род-Айленда, тревожило не то, как будет вести себя привлекательная женщина, доктор искусствоведения, внешне напоминающая его жену, не то, как внимание средств массовой информации к ней затруднит расследование. Нет, его не покидало гнетущее чувство, что, даже несмотря на развитие событий, запутанное дело Микеланджело-убийцы и дальше останется таким же, каким оно было с самого начала.

Безнадежным.

Глава 32

Мозг Сэма Маркхэма шипел, словно ломоть ветчины на сковородке. Мысли у него в голове пузырились и лопались от ужасного осознания того, что он понятия не имел, как быть дальше. Кэти получила легкое сотрясение мозга. Маркхэм сердцем чувствовал, что все будет хорошо, однако сидел у больничной койки, раздираемый необходимостью искать Микеланджело-убийцу и беспокойством за любимую женщину, приправленным гложущим чувством вины.

Анализом того, что можно выжать из видеодиска, займется группа Салливан, ибо Сэм считал, что ему нужно находиться рядом с Кэти, когда та придет в себя. Иначе и быть не могло. Маркхэм услышал, как она, потеряв сознание, ударилась головой об пол. Этот глухой стук он мог бы предотвратить, если бы находился рядом и успел бы ее подхватить, но агент ФБР был заворожен жуткими кадрами смерти Стива Роджерса. Однако самое страшное случилось уже после того, как Маркхэм привел Кэти в чувство. Сначала шок, затем истерика, когда ее рассудок попытался осмыслить только что увиденное.

— Мама! — кричала в машине «скорой помощи» Кэти. — Ты была права, мама! Ты пыталась меня предупредить, но я не хотела тебя слушать! Прости меня, Стивен!

По дороге в больницу санитарам пришлось привязать Кэти к носилкам и ввести ей успокоительное. Постепенно приходя в себя, она прошептала Маркхэму, державшему ее за руку, то, что он уже понял:

— «Пьета», Сэм. Груди. Убийца использовал тело Стива для фигуры Девы Марии.

Прочитав «Спящих в камне», Сэм Маркхэм выяснил о «Римской пьете» все. Микеланджело сознательно изваял фигуру Девы Марии непропорционально большой по сравнению с Иисусом, чтобы добиться правильного зрительного взаимоотношения двух фигур. Агент также знал, что настоящая «Римская пьета» находится в соборе Святого Петра в Ватикане, поэтому, подчиняясь неосознанному порыву, поручил Салливан мобилизовать силы местной полиции и организовать наблюдение за всеми церквями в Род-Айленде, Южном Массачусетсе и Северном Коннектикуте, посвященных святому Петру. Но в глубине души Сэм Маркхэм сознавал, что дело не может быть настолько простым. Микеланджело-убийца не станет вот так раскрывать свои карты доктору Хильдебрант и ФБР.

Быть может, он, наоборот, стремится направить всех по ложному пути.

Так или иначе, но, прежде чем специальный агент Сэм Маркхэм сел в карету «скорой помощи», увозящую Кэти, у него хватило ума захватить из своего «шевроле» уже успевший обтрепаться экземпляр «Спящих в камне». Пока Хильди лежала в забытье, он, сидя у ее койки, лихорадочно перечитывал главы, посвященные «Римской пьете». Сотрудник ФБР узнал, что первоначально скульптура была заказана в качестве надгробия французским кардиналом Жаном де Бильером. Сначала она была установлена в часовне Святой Петрониллы, расположенной в южном трансепте собора Святого Петра, который кардинал избрал в качестве своей усыпальницы. Там «Пьета» находилась очень недолго, поскольку вскоре часовня была снесена. Впоследствии скульптура занимала различные места в соборе Святого Петра, а в середине XVIII века наконец оказалась там, где оставалась и по сей день, в первой капелле справа. Маркхэм передал всю эту информацию Салливан, однако поиски в Интернете не дали результата. Рейчел так и не удалось с какой-либо долей определенности связать эти подробности — святой Петр, Петронилла, усыпальница, кардинал Бильер и так далее — с каким-либо конкретным местом в Род-Айленде, точнее, во всей Новой Англии.

Вот почему Сэм Маркхэм чувствовал себя беспомощным. Ему казалось, что будущее неудержимо катится на него. Он отчетливо видел «Пьету», которую в самом ближайшем времени представит Микеланджело-убийца, зловещую скульптуру с женскими грудями, руками и головой, пришитыми к телу Роджерса на манер Франкенштейна. То, что Маркхэм узнал о процессе пластинации, убедительно говорило, что даже если преступник уже давно начал готовить материал для Иисуса и Девы Марии, у него все равно просто не хватит времени на обработку тела Роджерса. Однако нутро, интуиция, которой лучшие следователи-психологи доверяют больше, чем так называемым фактам, подсказывало ему обратное.

Да, Маркхэм понимал не только то, что он упускает что-то очень важное, но и то, что времени остается в обрез.

Ему была нужна Кэти. Она должна была прийти в себя и спокойно поговорить с ним.

В кабинет заглянул сотрудник местного отделения.

— Сюда едет Беррелл, — сказал он, и Маркхэм кивнул.

За дверью дежурили двое сотрудников отделения Провиденса. Сэм знал, что Беррелл обеспечит Кэти охраной со стороны ФБР. Это было очень хорошо, гораздо лучше наружного наблюдения, установленного за ней, о масштабах которого Хильди даже не догадывалась. Да, бюро вот уже почти целый месяц следило за каждым шагом доктора искусствоведения. За все это время ей ни разу по-настоящему не угрожала опасность, но Маркхэм испытывал стыд за то, что Кэти, помимо ее воли, использовали в качестве приманки.

Без этого никак нельзя было обойтись.

Но теперь все обязательно будет по-другому. Микеланджело-убийца лично для Кэти расправился с ее бывшим мужем Стивом Роджерсом. Он сознательно отобрал его для своей «Пьеты», несомненно желая выразить доктору Хильдебрант признательность за неоценимую помощь. Поэтому Сэм понимал, что теперь у Кэти нет иного пути, кроме как скрыться. Но надолго ли? Согласится ли она на это, когда до нее дойдет весь смысл случившегося? Маркхэм гадал, как часто она втайне хотела, чтобы Стив Роджерс попал под машину, провалился под лед или размозжил себе голову. Сможет ли Хильди простить себя, когда-либо избавиться от чувства вины за свою причастность к смерти бывшего мужа?

Глядя на лицо Кэти, освещенное приглушенным светом ламп больничной палаты, Маркхэм думал о своей жене Мишель. Он хотел избавить Хильди от боли, развязать крепкие веревки, удерживающие ее в койке, просто подхватить любимую на руки и унести прочь от всего этого.

Затем Сэм представил себе Стива Роджерса, привязанного к кровати, к стальному столу, на котором его, по-видимому, прооперировал Микеланджело-убийца. Здесь он испустил последний вздох под пристальным оком видеокамеры.

«Эпинефрин, — подумал Маркхэм. — Убийца провоцирует у своих жертв сердечный приступ, когда они смотрят на самих себя, на ту скульптуру, в которую им предстоит превратиться. Для него очень важно, чтобы они все поняли, как когда-то Габриэль Бэнфорд. Через ужас понимания, возрождения они пробуждаются от сна и освобождаются из камня, как и подозревали мы с Кэти. — Мысли Сэма понеслись дальше. — От стола вверх уходят цепи. Похоже, он подвешен к потолку, чтобы его можно было поднимать и опускать, как в фильмах про Франкенштейна. Высокий потолок. Да. Лебедка — в подвале такую не закрепишь. Значит, гараж или, может быть, склад. Деньги. У убийцы они есть, причем очень много. Он выбросил двадцать пять кусков за статую».

За «Пьету» Гамбарделли.

«В точности такая же, как украденная три года назад. — Маркхэм мысленно снова услышал голос преподобного Роберта Бонетти. — Ту, другую, подарила церкви Святого Варфоломея одна состоятельная семья за несколько лет до того, как я оказался здесь».

Состоятельное семейство…

«На нашей интернет-страничке было представлено много фотографий. Однако после кражи почти все они были удалены. В основном на снимках отражалось внутреннее убранство церкви. Разумеется, на одном из них показывалась „Пьета“ Гамбарделли. Быть может, преступник увидел ее и именно так вышел на нас».

Маркхэм взглянул на часы: три минуты второго ночи. Слишком поздно, чтобы будить старого священника ради проверки одной догадки, даже предположения, причем очень смутного. К тому же времени не было. Маркхэм интуитивно чувствовал, что в выходные, может быть, даже в эту ночь что-то произойдет, если уже не случилось. Знать бы, где именно.

Где, где, где?

— Кэти, ты мне нужна, — прошептал Маркхэм на ухо спящей женщине.

У нее задрожали веки, и сердце агента ФБР подскочило к горлу.

— Сэм? — заплетающимся голосом пробормотала Хильди.

Успокоительное лекарство никак не хотело ее отпускать.

— Да, Кэти, это я. Тебе нечего опасаться. Теперь все будет хорошо.

— Где я? Не могу пошевелить…

— Все в порядке, Кэти, — сказал Маркхэм, освобождая ей запястья. — Ты в больнице. Ты ударилась головой, но сейчас все в порядке. Врачи привязали тебя к койке, чтобы ты не навредила себе, потому что у тебя была истерика. Но теперь я тебя освободил. Я здесь, рядом, Кэти. Можешь ничего не бояться.

— Все из-за Стива, Сэм, — всхлипнула Хильди. — Это я виновата…

— Тихо, Кэти, прекрати. Это неправда. Гони прочь такие мысли.

— Но «Пьета»!.. Убийца превратил Стива в нее ради меня…

— Кэти, послушай меня. Тебе нужно сохранять спокойствие. Ты должна быть сильной, пусть и ради меня. Времени у нас совсем немного. Микеланджело-убийца не прислал бы тебе этот видеодиск, если бы не был уверен в том, что это не помешает его планам. Он убежден, что отснятый фильм не выведет нас на то место, где он собирается выставить свою «Пьету». По крайней мере, будет уже слишком поздно, чтобы его схватить.

— Собор Святого Петра, — с трудом сглотнув комок в горле, сказала Кэти. — Настоящая «Пьета» находится там.

— Знаю, Кэти, но это было бы слишком просто. Конечно, я распорядился наблюдать за всеми церквями, посвященными святому Петру, но нутро мне подсказывает, что мы движемся не в ту сторону. Убийца слишком умен для такого. Ты должна предложить какое-нибудь другое место, где он захочет выставить свою «Пьету».

Кэти помолчала, глядя Маркхэму в глаза, и любовь, которую она в них увидела, придала ей силы продолжать:

— Первоначально скульптура была установлена в капелле Святой Петрониллы.

— Да, я читал об этом в твоей книге. Она была заказана для гробницы французского кардинала по имени Бильер.

— Сама капелла изначально была частью древнего римского мавзолея, который христиане впоследствии переоборудовали в первый храм Святого Петра. Это случилось еще до того, как в начале шестнадцатого столетия собор был отстроен заново по проекту знаменитого итальянского архитектора Донато Браманте. В своем первоначальном виде капелла больше не существует. До сих пор ходят споры о том, как она выглядела, пока Браманте не приложил к ней свою руку. Однако если принять во внимание то, что Микеланджело создавал свою «Пьету» специально для этого места, одну вещь можно сказать со всей определенностью.

— Какую?

— Если «Пьета» освещается естественным образом, солнечные лучи проникают сверху, как это было в прежнем храме Святого Петра, то лицо Богоматери погружено в тень, а тело Христа залито ярким сиянием. Метафорический смысл этого очевиден: свет, вечная жизнь в умирающей плоти Спасителя и так далее. Но, понимаешь, необходимо также помнить, что скульптура первоначально создавалась как надгробие, а не просто образ для поклонения, хотя и это тоже верно. Общая компоновка работы обусловливает то обстоятельство, что взгляд Девы Марии и ее раскрытые руки обращают внимание зрителя в первую очередь на сына, затем на бренные останки, погребенные здесь. На своем первоначальном месте, при том освещении, которое задумал Микеланджело, скульптура должна была вызывать у зрителя мысли не только о Христе Спасителе, но и о бренности земного пребывания всех нас, в частности кардинала де Бильера.

— Значит, ты полагаешь, что ключом к общему эффекту, производимому статуей, должен быть свет, падающий сверху?

— Да. Если ты еще раз взглянешь на фотографии в моей книге, то увидишь на снимке, сделанном крупным планом, тончайшую линию на лбу Богоматери. При освещении сверху полоска издалека создает иллюзию тонкой вуали. Очень изобретательный ход, но для того, чтобы его разглядеть, необходима соответствующая игра света. В противном случае эта линия будет выглядеть просто черточкой на лбу.

— Значит, гораздо важнее связь не с собором Святого Петра, а с капеллой, быть может, даже с мавзолеем, где свет будет падать на статую сверху. Это означает, что местонахождение имеет для убийцы огромное значение, в том смысле, что для правильного восприятия его скульптуры ему необходимо нужное освещение. То же самое было и с «Вакхом». Сад декоративных деревьев Додда стал больше чем исторической аллюзией, реконструкцией первоначального места установки статуи. Да, убийца выставил своего «Вакха» в саду Додда, потому что в этом случае статуя подсознательно воздействовала на зрителя так же, как это было с работой Микеланджело. Преступник хотел заставить нас почувствовать то же самое, что пятьсот лет назад ощущали зрители эпохи Возрождения.

— Не знаю, Сэм, — вздохнула Кэти, и ее глаза снова наполнились слезами. — Я больше ничего не знаю.

— Ш-ш-ш, — успокоил ее Маркхэм и поцеловал в лоб. — Знай, Кэти, что ты мне очень дорога. Не сомневайся, я буду о тебе заботиться и никому не дам в обиду.

Кэти почувствовала, как у нее тает сердце, а глаза готовы вот-вот пролиться потоками нежданной радости. Она уже собралась сказать Сэму, что любит его, но ей помешал голос, раздавшийся в противоположном конце палаты:

— Сэм?

Обернувшись, Маркхэм и Хильди увидели в дверях Билла Беррелла.

— Мне пора идти, Кэти, — сказал Маркхэм, снова целуя ее. — Если хочешь, я попрошу медсестру зайти к тебе…

— Сэм, не уходи.

— Я должен идти. У тебя все будет хорошо. Больница буквально кишит сотрудниками ФБР. Ты просто поспи немного, и не успеешь оглянуться, как я уже вернусь. — Кэти отвернулась, но Маркхэм нежным прикосновением пальца к подбородку заставил ее снова взглянуть на него и заявил: — Я поймаю этого типа. Обещаю, Кэти. Теперь это уже стало личным.

Хильди слабо улыбнулась. Успокоительные средства снова тянули ее в сон.

— Спасибо, Сэм, — прошептала она.

Маркхэм положил руку ей на щеку. Увидев, что Кэти опять заснула, он вслед за Берреллом вышел в коридор.

— Как у нее дела? — спросил глава бостонского управления.

— Все будет хорошо.

— Теперь о ней позаботимся мы.

— Да.

— Где видеодиск? Я хочу его просмотреть.

— Его забрали криминалисты. Они исследуют бумагу, скотч, сам диск в поисках улик, но я уверен, ничего не найдут. Убийца слишком умен. Все же эксперты собираются вставить диск в компьютер и посмотреть, удастся ли что-либо добиться с помощь цифрового увеличения. Но вам сделают копию, так что в самом ближайшем времени вы сможете сами посмотреть фильм.

— Хорошо. А теперь успокойте меня, Сэм, скажите, что у вас для меня что-то есть.

— В эти выходные должно произойти нечто важное, причем очень скоро, быть может, в ближайшие пару часов, если уже не случилось.

— Почему вы так думаете?

— Видеодиск. Он должен был сбить нас с толку, но со стороны убийцы это еще и вызов, приглашение попробовать его остановить.

— Вы уверены?

— Да, уверен. Но мне нужно залезть в Интернет. Хорошо бы разыскать компьютер прямо здесь, в больнице.

— Зачем?

— Объясню по дороге. Но я скажу вам вот что, Билл. У меня есть очень дурное предчувствие, что Микеланджело-убийца намеревается сегодня ночью выставить свой следующий экспонат. Если мне удастся определить, где именно это произойдет, быть может, мы попадем туда раньше его.

Глава 33

Скульптор задом наперед вывел белый микроавтобус из бывшей конюшни, развернулся в три приема и медленно проехал по грунтовой дорожке, обсаженной деревьями. Это была единственная часть поместья, за которой он никогда не ухаживал, считая, что лучше оставить ее заросшей на тот случай, если какие-либо нежелательные посетители по ошибке свернут сюда с мощеной дороги перед домом. Приблизительно на полпути Скульптор остановил микроавтобус и вышел, чтобы убрать с дороги ствол дерева, оставленный в качестве дополнительной меры предосторожности. Однако сейчас не стоило класть его на место, ибо время уже стояло позднее и никаких незваных гостей можно было не опасаться.

Скульптор быстро вернулся за руль и тронулся дальше. Он выехал на погруженную в темноту дорогу через пролом в старой каменной стене, ограждавшей семейное поместье. Фонарей здесь почти не было, тротуары отсутствовали. Почти все особняки в этом зажиточном районе Ист-Гринвича, как и дом самого Скульптора, стояли в глубине, прячась за деревьями. Все земельные участки были обнесены стенами из необработанного камня, петлявшими на протяжении многих миль по окрестным лесам. Когда Скульптор еще был маленьким, они с отцом часами бродили вдоль стен, иногда натыкаясь на соседей и разговаривая с ними. Но те дни остались в прошлом. Теперь Скульптор и его отец не разговаривали с людьми, живущими рядом.

Скульптор добрался до главной дороги, по которой ему предстояло проехать несколько миль. Общее расстояние до цели было относительно небольшим. Значительную часть пути безопасности ради Скульптор собирался проделать по объездным дорогам, но здесь, на освещенной трассе, по которой время от времени проезжали машины, он был особо уязвим, в этих местах его с наибольшей вероятностью могла заметить полиция. Однако избежать этого риска не представлялось возможным, поэтому Скульптор подготовился надлежащим образом, сложив под соседним сиденьем внушительный арсенал заряженного оружия: «ЗИГ-Зауэр» сорок пятого калибра и двустволку, принадлежавшую еще его отцу. Кроме того, он захватил с собой шоковое оружие, а именно пистолет и снайперскую винтовку, из которой сразил Томми Кэмпбелла, просто на тот случай, если по пути наткнется на какой-то необыкновенный, прекрасный материал.

Однако Скульптор понимал, что вероятность этого, а также того, что ему придется воспользоваться оружием, крайне мала. Он не думал, что будет остановлен, даже если наткнется на полицию. Наоборот, на самом деле копы постараются уклониться от встречи с ним, ибо Скульптор, еще экспериментируя с женщинами, первым делом закупил дополнительно автоэмаль различных цветов, чтобы воспроизвести на бортах своего микроавтобуса точную копию эмблемы съемочной группы девятого канала.

Глава 34

Сэм Маркхэм сидел за столом в кабинете врача, в его усталые глаза бил резкий, быстрый пульс ламп дневного света. Войдя в поисковую систему, он ввел запрос «сад декоративных деревьев» и «Род-Айленд».

— Но, Сэм, почему вы думаете, что Микеланджело-убийца нашел место для своего «Вакха» через Интернет? — спросил Билл Беррелл, взглянув на экран.

— Преподобный Бонетти обмолвился о том, что на сайте их церкви была фотография украденной «Пьеты». Эти слова застряли у меня в голове, и вот теперь я пытаюсь проделать тот же самый путь в обратную сторону.

Маркхэм раскрыл пару ссылок, затем, неудовлетворенный, набрал «Эрл Додд» и «сад Уотч-Хилл», но опять не получил ничего дельного. Подумав немного, он раскрыл затрепанный экземпляр «Спящих в камне» на странице, посвященной истории «Вакха».

— «Первоначально скульптура была заказана кардиналом Рафаэле Риарио, — прочитал Сэм вслух. — Однако, когда работа была завершена, заказчик ее отверг под тем предлогом, будто она безвкусна. Известно, что в тысяча пятьсот шестом году „Вакх“ оказался в коллекции древнеримских скульптур, собранной Джакопо Галли, банкиром Микеланджело. В ней статуя оставалась около семидесяти лет, под открытым небом, в римском саду Галли. Лишь в тысяча пятьсот семьдесят шестом году семейство Медичи выкупило ее и перевезло во Флоренцию».

Маркхэм ввел в поисковую систему слова «римский сад» и «Род-Айленд».

— Есть! — воскликнул он, раскрывая шестую ссылку сверху.

Эта ссылка привела его на страницу, озаглавленную «Жилища элиты». Еще несколько щелчков «мышью», и специальный агент Сэм Маркхэм нашел именно то, что искал: фотографию сада декоративных деревьев Эрла Додда, без имени и адреса, с подписью, гласящей: «Очаровательный римский сад в Род-Айленде с видом на море».

— Господи, — пробормотал Беррелл. — Должно быть, убийца несколько недель разъезжал по всему штату в поисках этого долбаного места.

— Он, несомненно, принял это за божественное провидение, когда узнал, что владелец римского сада связан с финансами, как и Джакопо Галли. Подозреваю, меньшим преступник не удовлетворился бы. Вот почему он предпринял такие труды, чтобы выставить свою скульптуру именно в саду Додда.

Маркхэм раскрыл книгу Кэти на главе, посвященной «Римской пьете», пробежал текст глазами, потом снова прочитал вслух:

— «Таким образом, на своем первоначальном месте, в капелле Святой Петрониллы, где естественный свет проникал сверху и озарял тело Христа, „Пьета“ казалась зрителям физически доступной и в то же время неприкосновенной, материальной и, конечно же, сверхъестественной, подобно самому Спасителю, человеку и Богу».

— Вы ищете так же, как убийца, — сказал Беррелл. — Используете слова Хильдебрант, чтобы найти нужное место. Именно так, по-вашему, поступил убийца.

— Свет, — прошептал Маркхэм, стуча по клавишам. — Тут главную роль играет именно он.

«Естественный свет сверху часовня Род-Айленд».

Ничего.

«Свет сверху часовня Род-Айленд».

Ничего.

«Часовня Род-Айленд».

Ничего — слишком много ссылок.

Маркхэм еще раз пролистал книгу Кэти, водя по тексту пальцем, словно иглой детектора лжи.

— «Таким образом, „Пьета“ является выразительным надгробным памятником, но в то же время, возможно, величайшим религиозным образом из всех, какие когда-либо были созданы. Частный мемориал, посвященный одной конкретной личности, в то же время стал даром веры, предназначенным всему человечеству».

«Но, понимаешь, необходимо также помнить, что скульптура первоначально создавалась как надгробие, а не просто образ для поклонения», — прозвучал у Маркхэма в голове голос Кэти.

Сэм набрал: «Род-Айленд надгробный памятник частный мемориал».

Ничего.

«Надгробный памятник, — лихорадочно соображал Маркхэм. — Не то слово».

Повинуясь импульсивному порыву, он изменил запрос на «Род-Айленд кладбище мемориал веры».

Маркхэм раскрыл первую ссылку. Когда он увидел то, что было дальше, у него подскочило сердце.

Первой шла фотография небольшого круглого сооружения, судя по всему построенного из мрамора, напомнившего Сэму колоннады храмов Древнего Рима. Сами колонны были расставлены вокруг внутренней стены, в которой был всего один проход. Подпись под фотографией гласила:

«Храм Божественного Духа расположен в самом сердце кладбища Ико-Пойнт. В плане он круглый, навеянный таким же храмом Геркулеса в Риме. Так и должен выглядеть мемориал в память обо всех умерших, а также монумент тем, кто остался. Это место молитвы и размышлений открыто для верующих всех конфессий. Посетив кладбище Ико-Пойнт, вспомните своих любимых в храме Божественного Духа».

Под текстом была еще одна фотография, показывающая внутреннее убранство храма.

Маркхэм не стал терять время на чтение подписи.

Нет. Одинокий луч солнечного света, проникающий в круглое окно под сводами храма, сказал Сэму все, что ему было нужно знать.

Глава 35

Пока Сэм Маркхэм и Билл Беррелл спешно собирали агентов ФБР, а Рейчел Салливан лихорадочно предупреждала полицию, местную и штата, направляя их к уединенному кладбищу Ико-Пойнт в Эксетере, Скульптор под покровом темноты заканчивал установку своей «Пьеты». Дождь уже прекратился, но небо оставалось затянутым тучами. Во влажном воздухе лицо Скульптора вспотело под очками ночного видения. Расстояние, на которое ему нужно было пронести «Пьету», было значительно меньше преодоленного несколько недель назад, когда он тащил «Вакха», всего-то короткий прямой участок метров в двадцать пять. Но «Пьета» была куда тяжелее, да и нести ее мускулистому Скульптору было гораздо неудобнее, поскольку он боялся повредить тонкие складки накрахмаленной ткани. Однако после того, как Скульптор осторожно загрузил свой шедевр на тележку, которую год назад сделал именно для этой цели, ему уже не составило труда провезти «Пьету» по вымощенной каменными плитами дорожке и поднять по ступеням в храм Божественного Духа.

Он установил свое творение прямо под круглым окном в сводах храма, который должен был полностью повторять зрительную динамику древних катакомб, переименованных христианами в капеллу Святой Петрониллы. От так называемого эффекта вуали, созданного на лбу Девы Марии с помощью туго натянутой лески, захватывало дух, но Скульптор задержался лишь на минуту, любуясь своей работой. Он постоял в пустынном храме, разглядывая через очки ночного видения божественную красоту, образованную лунным светом, проникающим сквозь тучи.

Да, безымянный материал, собранный на улицах Южного Провиденса, оказался идеальным. Голова какой-то проститутки превосходно увенчала фигуру Богоматери. Молодое лицо было печальным, но спокойным, полным любви и грусти, в то же время умиротворенным сознанием того, что ее Сын вскоре восторжествует над смертью. Тело Бродяги-17 было просто бесподобным. Оно обладало нужными пропорциями по сравнению с Девой Марией. В очках ночного видения казалось, что Иисус в лунном свете сверхъестественно сияет. Именно так написала в своей книге доктор Хильди.

Да, Скульптор мог бы простоять здесь всю ночь, любуясь своей «Пьетой», но он понимал, что это было бы глупо, по крайней мере оказалось бы пустой тратой времени.

Как и надеялся Скульптор, в дополнение к своим обычным обязанностям полиция города и штата по просьбе ФБР организовала наблюдение за церквями по всему Род-Айленду, но среди них не было ни одной, которая находилась бы поблизости от кладбища Ико-Пойнт. Скульптор не спеша складывал свои вещи в микроавтобус, даже не догадываясь о том, что сотрудник ФБР по имени Сэм Маркхэм уже вычислил местонахождение его следующей выставки. Сев за руль, Скульптор помедлил, затем повернул ключ в замке зажигания и уже собрался включить передачу, когда вдруг совершенно неожиданно увидел мигающие синие огни, отражающиеся от надгробий.

«Не повезло, — подумал он. — Похоже, кто-то вызвал полицию».

У него учащенно забилось сердце. Скульптор снял очки ночного видения, понимая, что в противном случае свет фар его ослепит, и сунул руку под соседнее сиденье. Его пальцы тотчас же сомкнулись на рукоятке «ЗИГ-Зауэра», он выпрямился и увидел две полицейские машины, петляющие между надгробиями.

«Всего двое», — подумал Скульптор, но сразу же инстинктивно почувствовал, что далее последуют другие, понял, что у него есть всего один шанс.

«Да, всего один шанс на то, чтобы захватить их врасплох и убраться отсюда», — мысленно сказал себе он.

Выбравшись из микроавтобуса через переднюю правую дверь, Скульптор быстро обошел вокруг храма, прячась за надгробиями. Эмблема девятого канала будет приманкой, которая, как ему хотелось надеяться, выманит полицейских из машин, тем самым даст ему время подкрасться к ним сзади и всадить пули в их головы. Спрятавшись за ближайшим деревом, Скульптор достал из заднего кармана черную лыжную шапочку, натянул ее на лысую голову, вспотевшее лицо и стал ждать.

Вскоре, как он и предполагал, две машины полиции Эксетера — местные, слава богу! — остановились перед храмом. В отсветах от микроавтобуса, белого мрамора храма и окружающих надгробий Скульптор разглядел, что в каждой машине находится всего по одному полицейскому.

Это было просто счастьем.

— Эй, ребята, вам здесь нельзя находиться, — крикнул один из них, выходя из машины.

Они приблизились к микроавтобусу, даже не достав оружия. Скульптор расправился с обоими, прежде чем копы успели обернуться.

Он стрелял не раздумывая, как и в тех случаях, когда охотился за материалом с шоковым оружием. Однако сейчас, вместо того чтобы целиться в шею, Скульптор направил красную точку лазерного целеуказателя чуть ниже форменных фуражек. По одной бесшумной пуле в голову, затем еще по две, когда полицейские упали на землю, на всякий случай.

Вскочив в микроавтобус, Скульптор быстро поехал прочь. Он не скорбел, что впустую испортил такой хороший материал, не переживал по поводу того, записали ли случившееся видеокамеры, установленные на приборных панелях полицейских машин. Разумеется, его лицо было закрыто, а микроавтобус всегда можно будет перекрасить. Он успеет надежно спрятать его в конюшне до того, как полиция просмотрит видеозапись. Поэтому Скульптор решил рискнуть и возвращаться по шоссе, ибо в противном случае полиция могла бы блокировать его на проселочных дорогах. Разогнав микроавтобус до шестидесяти пяти миль в час, он увидел машины полиции штата и черные автомобили ФБР, мчащиеся в противоположном направлении, к кладбищу Ико-Пойнт.

Скульптор усмехнулся. Однако он не мог знать, что Сэм Маркхэм и Билл Беррелл также увидели его. Заметив несущийся навстречу микроавтобус съемочной группы девятого канала, оба выругались вслух, злясь на того болвана из местной полиции, который проболтался на этот раз.

— Долбаные стервятники, — проворчал глава бостонского управления.

Да, если бы Скульптор услышал это замечание, он определенно хихикнул бы.

В ту ночь его микроавтобус с эмблемой девятого канала действительно видели многие сотрудники правоохранительных органов, но, как и надеялся Скульптор, рисуя эмблемы на бортах, единственным их желанием было избежать встречи с ним.

ЭКСПОНАТ ТРЕТИЙ

ПУТЬ К «ДАВИДУ»

Глава 36

Две недели спустя.

Сэм Маркхэм сидел в своем кабинете в здании местного отделения ФБР в Провиденсе. Чувствуя прилив тошноты, он самое малое в сотый раз просматривал полицейскую видеозапись, останавливая, прокручивая назад, разбирая по кадрам каждое движение Микеланджело-убийцы. Как и в случае со смертью Стива Роджерса, специалисты из Бостона сразу же занялись улучшением качества изображения. Сейчас Маркхэм прекрасно видел все, что произошло перед храмом Божественного Духа, не только то, как спокойно и методично Микеланджело-убийца расправился с двумя полицейскими, но и эмблему съемочной группы девятого канала на борту микроавтобуса, стремительно проносящегося перед объективом.

Маркхэм прекрасно помнил, что видел этот самый микроавтобус на шоссе в ту ночь! У него внутри все переворачивалось при мысли о том, как близок он был к убийце. Всего несколько ярдов разделительной полосы, заросшей травой. Но больше всего сотрудника ФБР, в несчетный раз просматривающего видеозапись жестокого убийства двух полицейских из Эксетера, выводило из себя то, что, как и в случае с видеозаписью Стива Роджерса, он не мог вытащить из нее никакой содержательной информации, ничего, кроме марки микроавтобуса, роста и фигуры убийцы. Сэм отчасти чувствовал себя виновным в этой трагедии.

Несмотря на то что Микеланджело-убийца был одет во все черное — лыжную шапочку, перчатки и рубашку с длинным рукавом, — Маркхэм отчетливо разглядел на фоне липового микроавтобуса девятого канала телосложение убийцы. Рост около шести футов пяти дюймов, очень накачанная мускулатура. Скорее всего, культурист, как и предполагал с самого начала психолог бюро.

Разумеется, за две недели, последовавшие за шокирующей выставкой «Пьеты» Микеланджело-убийцы в храме кладбища Ико-Пойнт, были проведены баллистический анализ пуль сорок пятого калибра и розыски микроавтобуса «Шевроле Экспресс 2500», скорее всего, того самого, что был угнан три года назад, однако они никуда не привели. Кроме того, через два дня после обнаружения нового жуткого творения Микеланджело-убийцы в средствах массовой информации был опубликован портрет преступника, взятый с полицейской видеозаписи, но пока что все наводки, поступавшие в ФБР от простых людей, оказывались ложными.

Широкая общественность.

Вздохнув, Маркхэм закрыл программу просмотра видеофильмов. Как он и ожидал, первой фотографией на стартовой странице запуска Интернета была «Пьета» Микеланджело. По сравнению с огненным шквалом, поднятым в средствах массовой информации вслед за обнаружением зловещей выставки в Эксетере, шумиха вокруг «Вакха» Микеланджело-убийцы выглядела лишь детской потасовкой. Как только к кладбищу Ико-Пойнт подкатил первый настоящий микроавтобус девятого канала, Маркхэму действительно показалось, что началась война. В небе зависли вертолеты съемочных групп, а неистовое столпотворение журналистов и телевизионщиков за воротами напомнило кадры из культового фильма «Апокалипсис». На этот раз от прессы не стали ничего скрывать, в том числе самые выразительные подробности «Пьеты», которую убийца подписал, как в свое время сделал и настоящий Микеланджело.

Да, невероятно, но преступник высек на своем творении новое послание, на этот раз обращенное не к Кэтрин Хильдебрант, а к широкой общественности в целом. Из «Спящих в камне» Маркхэм помнил, что «Римская пьета» была единственной работой Микеланджело, которую тот подписал. Согласно легенде, случайно услышав, как один из посетителей капеллы Святой Петрониллы приписал авторство скульптуры кому-то другому, мастер той же ночью тайно вернулся в часовню и высек на ленте на груди Девы Марии латинскую надпись: «Микеланджело Буонаротти, флорентинец сделал это». Далее в своей книге Хильдебрант говорила, что легенда не соответствует действительности. Надпись была на скульптуре с самого начала. «Смелый удар по славе. Самая дерзкая попытка Микеланджело добиться общественного признания». Из разговоров с Кэти Маркхэм узнал, что в научных кругах до сих пор не утихают споры по поводу того, почему Микеланджело подписал свою «Пьету», но оба они сошлись в том, что не может быть никаких сомнений по поводу таких же действий преступника.

«Скульптор из Род-Айленда сделал это».

— Совсем как в легенде, — сказала Маркхэму Кэти, впервые увидев надпись. — Он сообщает прессе, как его называть. Поправляет журналистов.

Пресса повиновалась.

Теперь в газетах и на телевидении, в Интернете, на многочисленных страничках, вылезших, словно грибы после дождя, вслед за обнаружением Томми Кэмпбелла, убийцу называли только Скульптором. Казалось, средства массовой информации ни о чем другом больше не говорят. Маркхэм ощущал осязаемое беспокойство каждый раз, когда включал компьютер, не говоря про телевизор. Хуже всего, разумеется, было то, что публика прямо-таки помешалась на Кэтрин Хильдебрант, женщине, которую Сэм, как он уже успел понять, любил. Теперь ее обожала и широкая публика за бесспорную связь со Скульптором. Да, как только пресса пронюхала о том, что преступник использовал тело бывшего мужа привлекательной дамы, профессора искусствоведения, для своей Девы Марии, ФБР больше не смогло защищать ее от СМИ, дальше умалчивать о связи между убийцей и книгой. Следовательно, бюро лишилось возможности эффективно использовать доктора Хильдебрант в качестве консультанта.

По крайней мере в открытую.

Кэти быстро поправилась после удара головой. Казалось, она пришла в себя, полная новых сил, только что обретенного понимания своей роли в поимке человека, который стал просто одержим ею. Хильди настояла на том, чтобы лично осмотреть «Пьету» Скульптора в морге. Она исследовала ее еще более бесстрастным взглядом, чем «Вакха» в Уотч-Хилле, хотя и прекрасно сознавала, что под пышными складками платья Богоматери скрывается тело ее бывшего мужа. Маркхэм связывался с Кэти по десять раз в день, звонил по сотовому телефону, пока она по его просьбе копалась в Интернете, в то время как сам разъезжал по всей Новой Англии, отрабатывая улики. Да, Хильди вроде бы держалась, но Сэм очень беспокоился за нее. Разумеется, ей ничто не угрожало, она находилась под защитой ФБР, сразу же после выписки из больницы ее перевезли в охраняемый дом на окраине Бостона, принадлежащий бюро. Но Маркхэм опасался, что рано или поздно Кэти сломается, не выдержав колоссального напряжения, боялся того момента, когда до нее наконец в полной мере дойдет то, что благодаря книге случилось с бывшим мужем и с другими людьми.

«Не волнуйся напрасно, — нашептывал голос в голове у Маркхэма. — Кэти боец, как и ее мать».

Неделю назад Рейчел Салливан сделала в Бостоне заявление для прессы, в котором официально назвала имена жертв, фрагменты которых Скульптор использовал для своей «Пьеты».

Разумеется, ФБР с самого начала было известно о Роджерсе. Его тело, обезглавленное, без рук и пришитых грудей, до сих пор не было отправлено в Чикаго, где Стивена должны были похоронить родные. Имена остальных жертв тоже удалось установить. Эксперты сняли краску с их рук, и криминалисты смогли получить четкие отпечатки. Интегрированная автоматическая система идентификации отпечатков пальцев, сокращенно ИАСИОП, установила принадлежность рук Девы Марии и Христа соответственно Эстер Мунис, она же Эстер Мунро, Эстер Мартинес, проживавшей в Провиденсе, которой на момент исчезновения было двадцать восемь лет, и восемнадцатилетнему Полю Хименесу, он же Джим Польсон, уроженцу Виргиния-Бич, проживавшему в Бостоне.

Оба занимались проституцией.

Четвертая жертва также была проституткой. Когда криминалистический отдел ФБР обнародовал фотографию головы Девы Марии, прошедшую цифровую обработку и раскрашенную так, чтобы придать жертве живой вид, тотчас же последовало анонимное сообщение, достоверность которого подтвердилась. Убитую звали Карен Канфилд, она же Карен Джонс, Джоанни Канфилд. Эта девятнадцатилетняя уроженка Дейтона, штат Огайо, пропала на улицах Провиденса три года назад. Анализ ДНК установил, что голова и груди, пришитые к телу Стива Роджерса, принадлежали одной и той же женщине.

Из этих двух женщин официально пропавшей числилась только одна. Приятель Мунис заявил об исчезновении своей подружки, но после этого сам был убит в пьяной ссоре. Мунис, проститутка с криминальным прошлым, также находилась в поле зрения правоохранительных органов как закоренелая наркоманка. У нее было трое детей от такого же количества отцов.

Все малыши с того самого дня, как появились на свет, находились в приютах.

Канфилд, которой было четырнадцать лет, когда она сбежала из дома в Дейтоне, последней видела алкоголичка-мать за пять лет до исчезновения. Эта женщина сказала ФБР, что понятия не имела о пропаже дочери. Маркхэму показалось, что она не лишилась бы сна, даже если бы узнала о случившемся. Как и в случае с действиями Поля Хименеса в Бостоне, обстоятельства жизни Карен Канфилд в Провиденсе по-прежнему оставались обрывочными. Печальная, но типичная история подростка, сбежавшего из дома, пристрастившегося к наркотикам и опустившегося до торговли своим телом. Однако Маркхэму хватило одной недели расследований, чтобы увидеть в конце этой улицы знак «тупик». Те немногие бывшие знакомые Канфилд, с которыми успели встретиться сотрудники ФБР, действительно в один голос утверждали, что Карен часто поговаривала о том, чтобы завязать и перебраться к своей тетке в Северную Каролину. Поэтому, когда она перестала появляться на улицах Южного Провиденса, они просто предположили, что их знакомая уехала. Им даже в голову не пришло заявить о ее исчезновении.

Единственным светлым пятном в той трагедии, какой была вся жизнь Карен Канфилд, явилось то, что ее мать, опомнившись, попросила прислать голову и груди дочери в Дейтон, когда специалисты ФБР завершат работу с ними.

Напротив, родители Поля Хименеса не хотели иметь никаких дел с сыном. Следовательно, его тело, а также руки Эстер Мунис могли оставаться в распоряжении криминалистов сколь угодно долго.

Быстро просмотрев электронную почту, Маркхэм дал себе слово вернуться к ней после возвращения из Бостона и телеконференции с Квантико, в ходе которой им с Берреллом снова вкратце расскажут о заключениях криминалистов и судмедэкспертов, а также о том, что удалось узнать, изучая образ жизни новых жертв. Однако Сэм не мог избавиться от гложущего предчувствия того, что все это будет лишь пустой тратой времени. Голос, постоянно звучавший у него в голове, говорил, что Скульптор слишком умен, чтобы его можно было схватить так просто, выйти на преступника через материал. Сэму Маркхэму и в самом деле казалось, что Скульптор предвидел все: от поддельных номеров и фальшивой спутниковой тарелки на микроавтобусе до того, что он не оставил абсолютно никаких следов в том, что использовал для своих скульптур, помимо тех, в присутствии которых отдавал себе полный отчет.

«Но должно же быть хоть что-то такое, что преступник упустил, — размышлял Маркхэм. — Возможно, уходящее корнями еще к убийству Габриэля Бэнфорда или краже „Пьеты“ из церкви Святого Варфоломея. Скульптор должен был ошибаться, когда его замысел еще не до конца оформился. В те времена он лишь экспериментировал».

Да, Сэм интуитивно чувствовал, что последний экспонат Скульптора в чем-то сбил его с пути. Сотрудник ФБР с самого начала обладал достаточной информацией для поимки убийцы.

«„Спящие в камне“, — мысленно произнес Маркхэм. — Это Кэти подготовила меня к выставке „Пьеты“ Скульптора. Ее книга подвела меня к убийце так близко, что я в ту ночь мог бы до него доплюнуть. Быть может, все, что мне требуется, находится именно здесь».

Сэм вдруг понял, что ему не нужна новая информация из Квантико. Он и так знал, что в предварительном заключении коронера будет говориться о том, что Стив Роджерс и Поль Хименес умерли от чрезмерной дозы эпинефрина, что блестящая белая автоэмаль, которой была покрыта «Пьета» Скульптора, содержит частицы истолченного в мельчайший порошок каррарского мрамора, несомненно полученного из скульптуры, украденной из церкви Святого Варфоломея. Быть может, что-то новое удастся узнать из анализа накрахмаленного полотна, который Скульптор использовал для создания одеяния Девы Марии, или камня Голгофы.

Но все же…

«„Спящие в камне“, — снова мысленно произнес Маркхэм. — Ключ должен быть в „Спящих в камне“».

Сэм взглянул на часы в нижнем правом углу компьютерного экрана. Если он собирается попасть на совещание в Бостоне, то скоро надо будет трогаться в путь. Маркхэм буквально разрывался. Ему казалось, что надо остаться в Провиденсе. Он был уверен, что ответ к поимке Микеланджело-убийцы находится прямо перед ним, на столе, в книге, при этом понимал, что ему нужна Кэти. Господи, он устал так, что больше не мог думать связно. Сэм поспал всего пару часов у себя в кабинете, в перерыве между работой за компьютером и перечитыванием материалов из Бостона и Квантико. Перед тем как провалиться в сон, Маркхэм говорил по телефону с Кэти, прошептал ей: «Я по тебе соскучился» и «Увидимся завтра» вместо тех трех слов, которые хотел сказать на самом деле. После гибели Мишель он не говорил их ни одной женщине. Вслед за первой бурной сценой в квартире Кэти в Ист-Сайде они за две недели лишь один раз спали вместе, украдкой обмениваясь поцелуями и страстными словами в охраняемом доме, когда горизонт был чист. Пусть Биллу Берреллу и его людям было известно о таких отношениях, если они и считали их чем-то неподобающим, то молчали. Сказать по правде, Сэму было наплевать. Пусть об этом знает хоть все долбаное Федеральное бюро расследований. За две недели, прошедшие с тех пор, как Маркхэм впервые признался себе в том, что любит Кэти Хильдебрант, он все больше и больше приходил к выводу, что работает не ради бюро, а ради нее.

Единственным сообщением, которое пришло утром по электронной почте и которое открыл Сэм Маркхэм, было письмо от Рейчел Салливан. Он ответил «да» на ее вопрос о том, пожертвует ли в фонд, организованный в помощь семьям убитых полицейских. Эта Салливан была замечательным человеком и чертовски способным работником. На взгляд Маркхэма, вскоре она должна была стать старшим специальным агентом. Рейчел проделала блестящую работу, соскабливая дерьмо со стен того нужника, которым был Южный Провиденс. Несомненно, сегодня она представит отчет о расследовании всех случаев исчезновения. Салливан уже известила Маркхэма о том, что после старательного рытья в базах данных смогла установить имена по крайней мере восьми проституток, исчезнувших в Род-Айленде за последние шесть лет, причем при таких обстоятельствах, что это может вывести на Микеланджело-убийцу.

«Восемь, — мысленно произнес Сэм. — Сколько из них на счету Скульптора? Много ли еще таких, чье исчезновение осталось незамеченным?»

У Маркхэма в груди затянулся тугой узел при мысли о том, что Микеланджело-убийца разгуливает по улицам Южного Провиденса в поисках жертв, словно совершает покупки в универмаге.

«Но ведь лучшего места и не найти», — подумал он.

Вот они, благодатные охотничьи угодья для серийных убийц, потому что исчезновения большинства жертв никто даже не замечает. Сэм знал, что серийные убийцы выходят на охоту, как правило, для того, чтобы удовлетворить собственные сексуальные или психологические позывы, но он также понимал, что Скульптору просто нужен материал.

«Запишите от меня пятьсот долларов», — ответил Маркхэм, после чего выключил компьютер.

«Пятьсот долларов, — подумал он. — По двести пятьдесят за каждую жизнь. Очень трогательно».

В этот момент Сэм готов был отдать вдовам убитых полицейских все свое жалованье. В то же время он сознавал, что более крупная сумма выставит его и ФБР виновными в случившейся трагедии. На этой неделе Маркхэм присутствовал на двойных похоронах и проронил слезу, увидев, как оставшиеся сиротами дети кладут цветы на гробы своих отцов. Оглядываясь назад, он понимал, что со стороны бюро было глупо отправлять на задержание умного и коварного Скульптора пару ничего не подозревающих местных полицейских.

Но, опять же, разве ФБР две недели назад представляло в полной мере, с кем имеет дело?

«Настоящая машина для убийства, — подумал Маркхэм. — Вроде долбаного Терминатора. Она тоже не остановится до тех пор, пока не найдет того, кто ей нужен».

Да, таким же четким, как детские воспоминания об Арнольде Шварценеггере, огнем прокладывающем себе дорогу по Лос-Анджелесу в поисках Сары Коннор, был стоящий перед глазами специального агента Сэма Маркхэма образ Скульптора, ищущего новую жертву. У него в голове постоянно крутился мрачный зернистый фильм, в котором Терминатор с лицом, закрытым маской, гоняется за белой мраморной статуей по улицам Центрального Провиденса.

Главным героем этого фильма был «Давид» Микеланджело.

Глава 37

С самого начала на первом месте в его замыслах стоял «Давид», однако именно «Пьета» вдохновила Скульптора взяться за дело. Именно на ней он отточил до совершенства свое мастерство. Поэтому Скульптора очень беспокоило то, что в конечном счете именно эта работа навлекла на него такие неприятности.

На протяжении двух недель, прошедших с момента его второй выставки, когда его едва не схватили, Скульптор пристально следил за всеми материалами о себе, появлявшимися в средствах массовой информации. Да, он неоднократно видел себя на кадрах, снятых полицейскими видеокамерами, оценил нелепый рисунок собственной предполагаемой внешности, составленный специалистами ФБР, читал описание своего роста и телосложения, разглядывал фотографии микроавтобуса и так далее.

Однако в конечном счете все эти подробности нисколько не беспокоили Скульптора, ибо он понимал, что они никогда не выведут копов на него. Нет, на самом деле ему не давало покоя то обстоятельство, что полиция и ФБР каким-то образом — хотя он понятия не имел, как именно, — вычислили, где он собирается выставить свою «Пьету». Убийце быстро стало очевидно то, что правоохранительные органы сделали это открытие лишь в самый последний момент. На основании материалов, обнародованных в средствах массовой информации, он сложил два и два и получил представление о том, кто помог выйти на него.

Доктор Хильди. Несомненно, это была она.

Скульптор с громким лязгом закинул штангу на подставку. Сегодня он проработал на скамье больше обычного, прекрасно сознавая, что на самом деле просто дает выход своей ярости, направляя ее в физические упражнения, что было для него необычно. Как правило, занятия в подвале проходили методично, ровно, без эмоций. Но сегодня Скульптора не покидало беспокойство, он чувствовал себя беспомощным и тренировался без желания, будто по обязанности. Для «Давида» уже все было готово: видеозапись, основание и каркас, эпинефрин, формальдегид, химические реактивы для процесса пластинации. Он даже перекрасил микроавтобус, избавился от бутафорской спутниковой тарелки и приготовился заменить его на что-то другое, когда у него появится новый материал. На самом деле ему сейчас было нужно только подходящее сырье. Но поскольку Скульптор не мог взять в толк, каким именно образом доктор Хильди и ФБР догадались о местонахождении «Пьеты», он интуитивно чувствовал, что отправляться на охоту теперь слишком опасно.

Где ему искать сырье? Только не на улицах Южного Провиденса, не в Интернете и не в Бостоне, откуда, как уже установило ФБР, происходил материал Бродяги-17. Нет, ФБР ждет именно этого. К тому же, Скульптор с самого начала сознавал, что, выставив свою «Пьету», он больше не сможет использовать людей этого сорта. Ему стало ясно, что придется вернуться к той основе, которую он применил для «Вакха».

В информационных сообщениях ошибочно утверждалось, что Скульптор нашел материал для фигуры Христа на Арлингтон-стрит в Бостоне. Если ФБР на самом деле было известно о наличии Бродяги-17 в сетевых базах данных, то оно определенно не поделилось этими сведениями с прессой. Скульптора это нисколько не беспокоило. Он знал, что жизнь Бродяги-17 во Всемирной паутине невозможно проследить, выйти на него, после того как он взломал интернет-адрес парня и удалил в нем все ссылки на себя.

Нет, больше всего Скульптора тревожило неведение того, как именно доктор Хильди и ФБР вычислили местонахождение его «Пьеты».

«По крайней мере, все готово, — мысленно произнес он. — Это радует».

Первое время, когда Скульптор только начинал экспериментировать с частями женских тел, он разъезжал по всей Новой Англии, вскрывал замки складов похоронных бюро и воровал формальдегид в небольших количествах, чтобы пропажа оставалась незамеченной. Но затем Скульптор обратил внимание на то, что многие похоронные бюро сами производят этот консервант. Впоследствии он случайно наткнулся в Интернете на фотографию уроженца Род-Айленда Томми Кэмпбелла, увидел его внешнее сходство с Вакхом Микеланджело и понял, что ему предназначено судьбой использовать в своем первом экспонате знаменитого футбольного нападающего. Тогда-то Скульптор на время отложил работу над «Пьетой» и стал сам получать двадцатидевятипроцентный раствор формальдегида в маленькой лаборатории, устроенной в винном погребе, где он уже производил эпинефрин и сильнодействующие транквилизаторы. Используя технологию переработки метанола, почерпнутую из Интернета, Скульптор в прохладном сыром чреве фамильного дома стал готовить не только формальдегид, но и все необходимые химические реактивы. Когда приходило время, он разливал их в бочки, а те подкатывал по пандусу вверх, к люку, чтобы использовать в бывшей конюшне.

Система была очень эффективной.

Однако, как и в случае процесса пластинации в конюшне, главной проблемой в устроенной в подвале лаборатории для Скульптора являлось не приобретение химических реактивов. Большая часть их получалась из распространенных бытовых продуктов или воровалась бочка за бочкой из складов, даже не запиравшихся на замок. Тяжело было с вентиляцией. Несмотря на многочисленные вытяжные трубы, на противогаз, без которого он не спускался в подвал, после нескольких часов работы в тесной лаборатории у Скульптора иногда начинала кружиться голова. В тех редких случаях, когда он по неосторожности прикасался к высококонцентрированному синтетическому эпинефрину, который научился приготовлять после нескольких часов поисков в Интернете, Скульптор начинал обливаться потом, у него учащалось сердцебиение, голова шла кругом. Однако он не имел ничего против подобных непродолжительных изменений в своем организме, поскольку считал, что головокружение и колотящееся сердце в каком-то смысле помогают ему сблизиться со своими творениями.

Но Скульптору совсем не нравились те перемены, которые он испытывал в своем теле сегодня, как и чувства, бурлящие в груди при мысли о докторе Хильди. Добавляя два блина на штангу, Скульптор не мог избавиться от ощущения, что привлекательная женщина, профессор искусствоведения, его предала.

У Скульптора с самого начала хватило ума понять, что доктор Кэтрин Хильдебрант будет в лучшем случае невольным соучастником его замысла. Он сделал для нее очень много, специально использовал тело ее бывшего мужа для своей Богоматери, желая оказать любезность профессору искусствоведения. Этот самый мужчина изменял Хильди. Скульптор на протяжении нескольких лет следил за болваном, который, как было ему известно, предавался любовным утехам за спиной своей жены. Теперь доктор Хильди могла бы, по крайней мере, не говорить ФБР о «Пьете» до тех пор, пока скульптура не будет установлена на место.

Скульптор выполнил еще шесть циклов упражнений на скамье. Когда он вернул штангу на стойку, ему показалось, что в голове снова прояснилось. В мгновение прозрения Скульптор вдруг понял, что если именно доктор Хильди вывела ФБР на его «Пьету», то существует большая вероятность того, что она сделает то же самое и с «Давидом». Хотя это и не входило в его первоначальный замысел, но Скульптор вдруг осознал, что ради обеспечения безопасности представления всему миру своей новой работы ему необходимо избавиться от доктора Кэтрин Хильдебрант.

К своему изумлению, он поймал себя на том, что ему стало гораздо лучше.

Глава 38

— Я хочу вернуться в Провиденс, — сказала Кэти Хильдебрант.

Они с Сэмом Маркхэмом стояли перед столом Беррелла, словно двое провинившихся старшеклассников в кабинете директора, кающиеся, испуганные, но в то же время полные вызова.

— Я не могу этого позволить, — ответил Беррелл. — Лучше бросить вас на растерзание волкам.

— Мне все равно. Я смогу принести больше пользы, если буду работать с Сэмом на месте.

— Но, Кэти, в последние две недели вы ведь смотрели телевизор, читали газеты и новости в Интернете. Вам известно, что журналисты вас разыскивают, намереваясь вцепиться в глотку.

— Меня это нисколько не пугает. Я постараюсь не высовываться.

— Но разве вы не понимаете, что все винят вас в убийстве вашего бывшего мужа? Мы больше не сможем защищать вас от журналистов. Сейчас ситуация стала принципиально другой. С вами не просто хотят поговорить о Микеланджело-убийце. Пресса стремится выйти на него через вас. Знаю, вы следите за новостями. В настоящее время СМИ и широкая публика замерли в ожидании нового экспоната Скульптора. Все знают, что это будет чертова статуя «Давид». Господи, еще немного, и молодые парни Род-Айленда с накачанными мышцами впадут в панику и начнут прятаться.

— Я все понимаю, но…

— Кэти, если вы вернетесь в Провиденс, то я больше не смогу гарантировать вашу безопасность, — заявил Беррелл, поднимаясь. — Проклятье, да я даже не смогу использовать вас в качестве консультанта!

— Билл, со мной она может ничего не бояться, — сказал Маркхэм. — Ей лучше будет поселиться в комнате в моем доме. Я готов лично отвечать за нее двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

— Сэм, оба вы сегодня присутствовали на телеконференции и теперь понимаете, что это за тип. Мы можем повесить на него по меньшей мере девять убийств, включая Габриэля Бэнфорда и двух полицейских. Кто может сказать, сколько еще на его совести тех пропавших проституток, которых установила Рейчел, а также молодых мужчин, женщин, детей? Вы сами прекрасно понимаете, Сэм, что убийца не охотится строго в одной демографической прослойке. Он выбирает свои жертвы в соответствии с каким-то бредовым планом, связанным с творчеством Микеланджело. Господи, я хочу спросить, кто может поручиться, что в следующий раз преступник не придет за Кэти?

— Я не хочу прятаться всю свою жизнь, — сказала Хильди.

— Да, но, черт побери, вы запросто можете остаться здесь еще на какое-то время. — В кабинете наступила неловкая тишина. Отвернувшись к окну, глава управления рассеянно уставился на кварталы Бостона. — Кэти, я понимаю, через что вам пришлось пройти. Вот уже почти две недели вы вынуждены безвылазно торчать у нас. Да, я знаю, что вы чувствуете себя одинокой, беспомощной, оторванной от близких. Это естественно. Но здесь вас от убийцы отделяет надежный буфер, пресса не знает, где вы находитесь. Если вы вернетесь в Провиденс и снова начнете работать вместе с Маркхэмом, вас обязательно рано или поздно заметят и предупредят журналистов. Если ваше местонахождение станет известно средствам массовой информации, то об этом узнает и Скульптор. — Беррелл обернулся и посмотрел в лицо Хильди. — Послушайте, Кэти, если вы продержитесь еще чуток, просто посидите здесь смирно до тех пор, пока мы не найдем что-нибудь существенное…

— Вы не можете удерживать меня против моей воли.

— Вы правы, — согласился Беррелл. — Но я должен буду отстранить вас от расследования, если вы предпочтете отказаться от нашей защиты. Вы этого добиваетесь?

Кэти и Маркхэм понимали, что глава бостонского управления блефует, но эту мысль озвучил сотрудник ФБР:

— Если уйдет она, то и я тоже. — Тут Беррелл смерил его недоверчивым взглядом, а Сэм продолжил: — Я говорю совершенно серьезно. С меня хватит. Я ухожу из бюро. Навсегда. Вы не можете меня уволить, Билл, но я готов уйти сам, завтра же утром вылететь в Квантико и подать заявление об увольнении.

— Оставьте нас одних, — сказал Бульдог, щеки которого налились кровью.

Кэти смущенно посмотрела на Маркхэма. Тот кивнул, и она молча вышла из кабинета.

— Билл, я знаю, что на самом деле вы…

— Ни хрена ты не знаешь! — взревел Бульдог, стиснув кулаки. — Ты считаешь, что можешь запугать меня своими ультиматумами? Думаешь, мне есть какое-то дело до того, уволишься ты или нет, твою мать?

— Да, я так полагаю, — спокойно произнес Маркхэм. — Мне кажется, вы сами понимаете, как плохо будет выглядеть, если наружу просочится тот факт, что расследование застопорилось из-за вашего упрямства. По-моему, вам ясно, как некрасиво обернется дело, когда я дам всем понять, насколько мы были близки к поимке преступника, но именно вы дали ему уйти.

— Закрой свою пасть, твою мать!..

— Я могу поймать этого типа, — невозмутимо продолжал Маркхэм, опираясь на стол Беррелла. — Но я смогу сделать это только при полной вашей поддержке, а это означает и участие Кэти. Без нее у меня ничего не получится. — Бульдог молча бушевал, а Сэм продолжал говорить: — Ответ в ее книге, Билл. Он находится там. Я в этом уверен. Именно Кэти в ту ночь вывела меня на убийцу. Она догадалась про освещение, ключевую параллель, имеющую такое значение для Скульптора. Билл, неужели вы не понимаете? Вместе мы сможем поймать убийцу. Вам просто нужно довериться мне.

— Я не полный идиот, Маркхэм. Мне известно, что последние несколько недель вы водите шуры-муры. Любовь или нет, но я тебя предупреждаю, что если с ней что-нибудь произойдет, то ты человек конченый. Под этим подразумевается, что я лично прослежу, чтобы тебя перевели в отдел разбора почты, твою мать! Ты меня понял?

— Да, разумеется.

Беррелл снова повернулся к нему спиной, уставился на силуэты бостонских небоскребов и заявил:

— Мы на две недели переведем Кэти к тебе домой, перекрасим ей волосы и дадим контактные линзы, а по прошествии этого срока заново оценим ситуацию. Однако имей в виду!.. Допустим, я вдруг решу, что становится слишком опасно, пресса проведает про Кэти, местонахождение дома станет известно по какой бы то ни было причине. Твою мать, если мне не понравится, как все идет, а вы заартачитесь, то оба сможете отправляться ко всем чертям, мать вашу.

— Я все понял.

— И еще, Сэм. Что бы ни случилось, за Кэти отвечаешь ты. Ясно?

— Да. Спасибо, Билл.

— А теперь убирайся из моего кабинета, твою мать!

Глава 39

Охраняемые помещения ФБР в Провиденсе были единственными, оставшимися в Род-Айленде. Первоначально они были устроены для наблюдения за потенциальными террористами после событий одиннадцатого сентября, на втором и третьем этажах административного здания в центре города, прямо напротив бывшей конторы юриста, подозревавшегося в связях с «Аль-Каидой», который впоследствии был привлечен к ответственности. Затем надобность в этом отпала, и ФБР год назад переоборудовало помещения в отдельные апартаменты, в которых временно селились прикомандированные сотрудники. Вывески на здании гласили, что второй и третий этаж занимает импортно-экспортная компания, однако отдельный доступ в подземный гараж и электронные карточки, открывающие лифт и двери на лестничную клетку, обеспечивали двойной уровень безопасности, необходимый для деятельности ФБР.

По необъяснимой причине Кэти Хильдебрант все это показалось совершенно нормальным. Она даже нашла в этих апартаментах что-то общее с той квартирой, которую снимала в Бостоне, но то обстоятельство, что здесь ей предстояло жить вместе с Сэмом Маркхэмом, создало в душе Кэти ощущение дома. Такое же чувство было у нее тогда, когда они со Стивом после свадьбы впервые обустраивались на новом месте.

Стив Роджерс!..

Кэти старалась не думать о нем, гнать прочь образы с присланного Скульптором видеодиска, которые накрепко засели у нее в сознании. Умом она понимала, что ее вины тут нет. Микеланджело-убийца начал охотиться за своими жертвами еще до того, как услышал о докторе Кэтрин Хильдебрант. Но Хильди беспокоила не только степень собственной ответственности за смерть бывшего мужа. Она старалась не копаться в своих смешанных чувствах теперь, когда его не стало. Нет, даже худшему врагу Кэти не пожелала бы того, что выпало на долю Стива, и все же ее постоянно терзала одна мысль. Она потеряла его дважды, причем, к своему стыду, вынуждена была признать, что первый раз оказался тяжелее второго.

«Разобраться во всем этом можно будет потом» — таким было теперь ее заклинание. То же самое она снова и снова повторяла себе, пока мать боролась с раком. Однако теперь вместо подбадривающих слов, призывающих сосредоточиться, закончить книгу и получить место на кафедре, Хильди твердила самой себе новую фразу: «После того как я поймаю Микеланджело-убийцу».

Подойдя к зеркалу в ванной, Кэти забрала волосы в хвостик. Новые светлые локоны ей совсем не нравились. На ее взгляд, они попахивали сходством с дешевой порнозвездой. Но это было частью соглашения, заключенного с Берреллом. Гораздо труднее оказалось привыкнуть к контактным линзам. Кэти их никогда не любила, они сушили роговицу, у нее постоянно слезились глаза. Да, еще одна необходимость, однако Кэти на всякий случай всюду носила с собой свои любимые очки в черной оправе. Хуже всего, однако, были другие очки, темные. Хильди казалось, что в них она выглядела просто глупо. Словно сексуальная красотка с примесью азиатской крови из гангстерского сериала.

— Ты готова? — спросил Маркхэм, просовывая голову в дверь ванной.

Его присутствие успокаивало Кэти, придавало ей уверенность, но в то же время наполняло ее чувством стыда. Да, несмотря на все то, что произошло с момента их знакомства, Хильди радовалась возможности снова остаться с ним вдвоем.

— Да, — сказала она. — Если ты не имеешь ничего против того, чтобы показаться на людях вместе со мной.

Поцеловав ее в шею, Маркхэм ушел. Ночь они провели в жарких объятиях, занимаясь любовью, словно двое подростков, до самого утра. В носу Кэти до сих пор стоял непривычный запах ее новой краски для волос и аромат одеколона Сэма.

Почистив зубы, Хильди вдруг поймала себя на том, что ей хочется раскрыть сотовый телефон, позвонить Джанет Поулк и быстро сказать женщине, ставшей ей второй матерью, что у нее все в порядке.

«Но об этом даже думать нельзя», — строго одернула себя Кэти.

Да, она чертовски хорошо сознавала, что ей нельзя общаться ни с кем, кроме сотрудников ФБР, до тех пор, пока Билл. Беррелл не даст разрешение. Еще одно условие соглашения с главой бостонского управления, о котором Хильди сожалела так же сильно, как и о своих волосах. Она не говорила с Поулками с тех самых пор, как выписалась из больницы, передавала им весточки о себе через Рейчел Салливан, но ей все равно было стыдно. Ведь Кэти знала, как переживает за нее Джанет, которая узнала об убийстве Стива Роджерса.

«Разобраться во всем этом можно будет потом».

Выйдя из ванной, Хильди застала Маркхэма в общей гостиной, с раскрытой книгой «Спящие в камне». Он был похож на актера, собирающегося приступить к художественному чтению.

— В чем дело? — спросила Кэти.

— Да так, ничего особенного. Просто пытаюсь собраться перед выходом на улицу. Наверное, устал.

— Что ты имеешь в виду?

— После вчерашней телеконференции с Квантико мне не дает покоя одна твоя фраза из главы о «Пьете», те слова, которые приписываются самому Микеланджело, переданные его биографом-современником Асканьо Кондиви.

— Ты имеешь в виду фразу относительно юной внешности Мадонны?

— Да. Обсуждая различные предположения относительно того, почему Микеланджело изваял Деву Марию молодой женщиной, ты говоришь, что сам скульптор сказал Кондиви: «Разве ты не знаешь, что целомудренные женщины сохраняют свежесть гораздо дольше, чем распутницы? Как это должно было отразиться на Богоматери, у которой за всю жизнь даже не было ни одного похотливого желания, которое сказалось бы на ее внешности?»

— Почему это тебя беспокоит?

— Как мы уже видели в «Вакхе», Скульптор прекрасно сознает, каким грузом информации будет обременена его «Пьета». Я хочу сказать, что нам известно происхождение частей скульптуры. Этот факт непременно будет влиять на наше восприятие ее. Глядя на «Вакха», мы, зрители, видим, как мифология, римское божество и сатир переплетаются с жизнью Томми Кэмпбелла и Майкла Винека. Глядя на «Пьету» Скульптора, мы видим историю Девы Марии и Христа, а заодно и жизнь проституток, их похотливые желания. Наше сознание натыкается на противостояние святости и распутства.

— Значит, ты считаешь, что конечный смысл этого послания — богохульство?

— Не знаю, но просто никак не могу избавиться от мысли, будто упускаю из вида нечто важное, какую-то связь между главой из «Спящих в камне» и тем, что Скульптор для своей «Пьеты» использовал тела проституток, что-то помимо практического удобства материала, имеющегося под рукой.

— Он применял не только их, — глухо промолвила Хильди.

— Извини, Кэти. Я все помню, но — и ты должна меня простить — думаю, что тут дело выходит за рамки занятия жертв, если хочешь, поднимается до концепции греха, сексуальной распущенности. Понимаешь, в глазах Скульптора все те люди, тела которых он использовал для своей «Пьеты», грешны в смысле секса. Это подводит нас к еще одной твоей фразе о влиянии «Пьеты» Микеланджело. В своей книге ты пишешь:

«Еще одним возможным объяснением того, почему Микеланджело изваял Деву Марию в образе молодой матери, может быть то обстоятельство, что на него оказала огромное воздействие „Божественная комедия“. Хорошо известно, что скульптор не просто восхищался творчеством Данте, но и внимательно его изучал, следовательно, должен был знать молитву святого Бернара из тридцать третьей песни „Рая“, которая начинается словами: „Мать-девственница, дочь своего Сына“. Здесь мы видим сопоставление взаимоотношений Богоматери и ее Сына с внутренним противоречием сути Святой Троицы, в которой Бог существует в трех ипостасях: Отца, Сына — воплощения в Иисусе Христе — и Святого Духа. Возникает бесспорно кровосмесительный контекст. Если Бог одновременно Отец и Сын, то Дева Мария — мать и дочь Христа, а также его супруга. Тогда можно предположить, что Микеланджело воплощает это параллельное триединство в одинаковом возрасте фигур. В этом противоречии отношения отца и дочери, матери и сына, мужа и жены искажаются, переходя в духовное измерение вне времени, тогда как физический возраст остается лишь относительной, земной характеристикой».

— Значит, ты полагаешь, что «Пьета», по мнению Скульптора, показывает какие-то извращенные, перевернутые с ног на голову отношения матери и сына?

— Не знаю, Кэти, — вздохнул Маркхэм. — Быть может, я просто слишком устал, наверное, чересчур глубоко копаю. Но если вспомнить, на какие труды пошел Скульптор, похищая «Пьету» Гамбарделли, то мы, видимо, ошибались относительно его отношения к своим жертвам. Не пойми меня превратно, Кэти, я по-прежнему считаю, что мрамор скульптуры был нужен убийце, чтобы связать свои жертвы с его творчеством. Первоначальный план мог измениться, в ходе работы над «Вакхом» перерасти во что-то другое. Теперь мы убедились в том, что были правы. Скульптор действительно экспериментировал перед тем, как перейти к целым мужским фигурам. Да, он решил использовать для своей Девы Марии мужское тело, чтобы получить нужные пропорции и положение грудей, а также воплотить точку зрения Микеланджело на женское тело в целом, но я просто не могу пройти мимо различий в структуре «Пьеты» и «Вакха». Надо учесть, что для создания Девы Марии Микеланджело-убийца использовал части тел трех разных людей. Ты сама в главе, посвященной «Пьете», обсуждаешь взаимоотношения Богоматери и Христа как противоречивое триединство, в чем-то родственное традиционной христианской Святой Троице. В общем, совпадение получается довольно странным, ты не находишь?

— Да, похоже на то.

— Добавим сюда все метафорические и моральные последствия, вытекающие из подобного прочтения этой параллельной, кровосмесительной, порочной троицы.

— Вот почему сегодня мы снова отправляемся к преподобному Бонетти?

— Да, — подтвердил Сэм Маркхэм. — Если честно, я сам о многом и понятия не имею, но мне кажется, что в краже «Пьеты» Гамбарделли есть нечто большее, чем мы увидели с первого взгляда.

Глава 40

Преподобный Роберт Бонетти следил за ними из окна своего кабинета. В телефонном разговоре он попросил их войти в церковь сзади, чтобы не смущать верующих, которые в течение всего дня будут приходить на исповедь. Когда старик священник увидел, как они выходят из джипа «шевроле», то не сразу узнал светловолосую женщину в темных очках, приехавшую с сотрудником ФБР по фамилии Маркхэм. Лишь когда гости проходили мимо окна, отец Бонетти понял, что привлекательная дама, профессор искусствоведения, наконец решила перестать прятаться.

Преподобный редко смотрел телевизор и почти никогда не сидел перед экраном компьютера, предпочитая книги и старые черно-белые фильмы, прокручиваемые на древнем видеомагнитофоне, но даже он знал, что произошло с бывшим мужем Кэтрин Хильдебрант, а также с ней самой. Бонетти было известно, что средства массовой информации утверждали, будто именно ее книга «Спящие в камне» вдохновила Микеланджело-убийцу на его гнусные преступления, поэтому после гибели мужа она скрылась с людских глаз, как предполагали журналисты, переселившись в охраняемый дом ФБР. Да, Бонетти читал газеты, не раз видел фотографию Хильдебрант в специальных репортажах Меган О'Нейл, выходивших на девятом канале. Теперь пошли слухи, что первая скульптура, с футболистом и мальчиком из Кранстона, тоже была посвящена ей.

Услышав, как захлопнулась входная дверь, отец Бонетти в очередной раз подумал о Кэтрин Хильдебрант, как это уже часто бывало в течение последних двух недель. Однако требовалось действовать быстро, и когда раздался стук в дверь кабинета, пожилой священник поспешно спрятал экземпляр «Спящих в камне», купленный на прошлой неделе, в ящик письменного стола.

— Войдите.

Кэти вошла первой, следом за ней Маркхэм.

— Здравствуйте, доктор Хильдебрант, — сказал преподобный Бонетти, протягивая руку. — Несмотря на обстоятельства, я действительно очень рад снова вас видеть. Не стану притворяться, будто мне неизвестно то, что произошло с вами за последние несколько недель. Но первым делом позвольте выразить свое сочувствие в связи с вашей утратой и, конечно, предложить свою поддержку в эту нелегкую пору. Если я могу чем-либо вам помочь, надеюсь, вы обратитесь ко мне?

— Благодарю вас, святой отец.

Последовал еще один цикл обмена любезностями, после чего все трое уселись вокруг письменного стола отца Бонетти.

— Итак, чем обязан вашему повторному визиту? — спросил священник.

— Святой отец, мне хотелось бы задать вам еще несколько вопросов относительно вашей «Пьеты» работы Гамбарделли, — заявил Маркхэм.

— Даже не знаю, что еще смогу сказать вам. Я видел фоторобот преступника, составленный полицией. Не знаю никого, кто подходил бы под это описание и уж тем более мог бы выложить двадцать пять тысяч долларов за скульптуру.

— Все это я понимаю, святой отец. Но я надеялся, что, быть может, вы нам кое-что расскажете про саму скульптуру. Вы сказали, что первоначально ее фотография была на интернет-страничке вашей церкви?

— Да. Это была фотография поминальной капеллы, которую я вам показывал, той самой, где в настоящее время стоит наша новая «Пьета».

— Не было ли на этой страничке каких-нибудь указаний, ссылок на то, что речь идет именно о «Пьете» работы Гамбарделли?

— Я ничего такого не помню.

— Теперь о самой фотографии. Статуя была снята крупным планом или издалека?

— Наверное, можно сказать, издалека. В церкви Святого Варфоломея уже много лет существует традиция после Дня благодарения перемещать пирамиду поминальных свечей в главный зал, чтобы разместить три скульптуры в человеческий рост, изображающие Рождество. Они стоят там в течение всех каникул. Кажется, именно в это время и была сделана фотография. Специальных яслей для установки этих статуй нет, поэтому работа Гамбарделли была видна у стены на заднем плане, а перед ней стояли фигуры Иисуса, Марии и Иосифа.

— Теперь семья, подарившая «Пьету», — продолжал Маркхэм. — Не назовете фамилию?

— Хоть убей, не помню, — сказал священник, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Я уже говорил, что первая «Пьета» была подарена церкви за несколько лет до меня. На постаменте имелась табличка с памятной надписью, но, разумеется, она пропала вместе со скульптурой. Мне стыдно признаться, агент Маркхэм, но, несмотря на то, сколько времени я провожу в церкви, я не уверен, что вообще когда-либо знал фамилию. Странно, вы не находите? Как можно ежедневно проходить мимо чего-то и не видеть это?

— А табличка так и не была восстановлена?

— Нет. Семья, подарившая скульптуру, много лет назад переехала из наших мест. Если память мне не изменяет, их не было здесь лет за десять до моего появления. Они перебрались в более престижный район, а подарок «Пьеты» стал сентиментальным жестом со стороны главы семейства. Однако дьякон, служивший в церкви на момент кражи, взял на себя задачу разыскать эту семью. Он кого-то нашел, кажется, дочь, но та уже не хотела связываться ни с какой табличкой, поскольку семья больше не желала иметь никаких дел с нашей церковью.

Маркхэм и Кэти переглянулись.

— Вам известно, как дьякону удалось установить фамилию той семьи? В ваших архивах есть записи о подарках и пожертвованиях?

— Полагаю, именно там он все и нашел или же расспросил прихожан.

— А эти архивы?.. Они у вас сохранились?

— Думаю, да. Но, если честно, агент Маркхэм, я даже не знаю, где их искать. Все документы, которым больше пяти лет, мы перемещаем в подвал, где они складываются стопками вместе со всеми архивами, перемещенными из прежней церкви после реконструкции, осуществленной в шестидесятых, так что всего бумаг накопилось больше чем за сто лет. По иронии судьбы, именно поиски того семейства, предпринятые дьяконом, и явились толчком к тому, что мы стали наводить там порядок. Однако если вы даже и не найдете саму запись о подарке, агент Маркхэм, то все равно сможете разыскать оставшихся в живых членов семейства, как это сделал три года назад наш человек. Если хотите, я выясню, где в настоящий момент служит тот дьякон, и спрошу у него, помнит ли он фамилию и место жительства этой семьи. К следующей неделе вы будете все знать.

— В обычной ситуации нас это устроило бы, святой отец. Но после убийства бывшего мужа Кэти, обнаружения две недели назад «Пьеты» в Эксетере у нас есть все основания полагать, что Скульптор снова собирается убивать, причем в самое ближайшее время. Поэтому нам нужно как можно быстрее проверить любые зацепки.

— Да, — согласился священник. — Я читал об этом в газетах. Полиция и средства массовой информации уверены в том, что следующим экспонатом станет статуя «Давид». Знаете, доктор Хильдебрант, я готов поспорить, что продажи вашей книги взлетели до небес. Масса сыщиков-любителей занимается сейчас этим делом, спеша найти преступника раньше ФБР.

Кэти промолчала, а Маркхэм сказал:

— Вероятно, вы правы, отец Бонетти. Так что вы понимаете, почему крайне важно как можно скорее узнать фамилию этой семьи.

— Если не возражаете, агент Маркхэм, я хотел бы понять, почему ФБР интересуется семьей, которая больше тридцати лет назад подарила церкви какую-то скульптуру. Какое отношение все это имеет к Микеланджело-убийце, если не считать того, что он украл нашу «Пьету»?

— Я знаю, отец Бонетти, что он ее похитил. Буду с вами откровенен. Мне точно неизвестно, что может дать эта линия расследования, если вообще удастся связаться с этим семейством. Но чтобы быть откровенным до конца, признаюсь, что украденная статуя на данный момент является единственной серьезной зацепкой, которая у меня имеется. Церковь Святого Варфоломея — единственное место, где точно побывал Микеланджело-убийца, если не считать те, где он совершал убийства и выставлял свои скульптуры. Однако я убежден, святой отец, что кража не была случайной. Говорят, что убийца нашел вашу «Пьету» в Интернете. Нет, полагаю, Микеланджело-убийца знал о ней с самого начала. Быть может, на протяжении долгих лет он не раз сидел в этой церкви. Возможно, скульптура заворожила его еще в детстве. В конце концов, при нашей предыдущей встрече вы сами сказали, что все взаимосвязано.

— Да, говорил, — подтвердил священник, но мысли его были где-то далеко.

— Так что, святой отец, пожалуйста, позвольте нам ознакомиться с вашими архивами.

Преподобный Бонетти улыбнулся и кивнул, выражая свое согласие. Он провел Кэти и Маркхэма в подвал к штабелям коробок, стоявших вдоль стены в три ряда и местами возвышающихся до самого потолка.

— Вам предстоит решить нелегкую задачу, — предупредил священник. — Дьякон начал разбирать бумаги, намереваясь выбросить большую их часть. К счастью для вас, как видите по надписям на новых коробках, он успел добраться только до тысяча девятьсот девяносто четвертого года, после чего его перевели на новое место. В дальних рядах коробки с документами из старой церкви, так что можете не тратить на них время. Не могу обещать вам, агент Маркхэм, что вы найдете то, что ищете, но если документ по-прежнему здесь и дьякон вернул его туда, где нашел, то я предположил бы, что он в одной из вот этих коробок спереди.

— Спасибо, святой отец, — сказал Сэм.

— Теперь вам придется меня извинить, поскольку я должен подняться в исповедальню. Через час я вернусь, чтобы узнать, как у вас дела. Если обнаружите то, что вам нужно, раньше, пожалуйста, выйдите через заднюю дверь. Я только попрошу оставить сам документ.

— Договорились.

— Тогда я заранее прощаюсь с вами на тот случай, если мы больше не увидимся. — Пожилой священник взял руку Кэти. — Доктор Хильдебрант, пусть Господь придаст вам силы и мужества в этот тяжелый час.

— Благодарю вас, святой отец.

Преподобный Бонетти улыбнулся и скрылся на лестнице.

Кэти и Маркхэм с жаром принялись за работу, не тратя время на коробки с документами, которые уже успел разобрать безымянный дьякон. Однако поиски затрудняло то, что во многих коробках были перемешаны бумаги за разные года, иногда даже десятилетия, поскольку их переносили в подвал постепенно, без какого-либо порядка. Работа оказалась нудной и утомительной. Примерно через час поисков мысли Хильди обратились к телевизионной игре, которую они с матерью смотрели, когда она еще была маленькой. «Новая охота за сокровищами». Теперь Кэти не представляла себе сюжет, лишь смутные образы женщин, перебирающих подарки в поисках денег, но в главной роли был актер Джефф Эдвардс. Это она не забыла. Хильди вспомнила, что мать называла его красивым, хотя о самой передаче Кэти не думала уже много лет. Ее так увлекло это неожиданное путешествие во времени, что она едва не пропустила документ, лежащий на коленях.

Очнувшись, Кэти поняла, что сидит на полу, рассеянно уставившись на длинный список фамилий за 1976–1977 налоговый год. На последней странице под заголовком «Различные подарки» была обведена карандашом следующая запись:

«Мраморная репродукция „Пьеты“ Микеланджело.

Скульптор: Антонио Гамбарделли.

Подарена в память Филомены Манзеры.

Страховая стоимость: 10 000 долларов».

Но еще более значительными были имя и номер телефона, написанные тем же самым карандашом вверху страницы:

«Ширли Манзера 401–555-6641 И-Г».

«И-Г, — подумала Кэти. — Ист-Гринвич».

— Нашла! — воскликнула она, протягивая Маркхэму документ.

Сотрудник ФБР жадно схватил его и заявил:

— Нам повезло. Тут номер телефона! Отец Бонетти и наш таинственный дьякон нам здорово помогли.

Глава 41

Дом семейства Манзера занимал угловой участок на улице под названием Лав-лейн. Кэти определила, что здание было построено в пятидесятые годы. Это был просторный Г-образный особняк с гаражом на две машины, соединенным с жильем узким переходом. Позади дома, за высоким каменным забором с отверстиями Кэти разглядела спортивный бассейн с плавательными дорожками и теннисный корт. Да, похоже, семейство Манзера, кем бы они ни были, могло позволить себе «Пьету» Гамбарделли.

Сэм Маркхэм бесцеремонно направил «шевроле» через зеленый газон, разделяющий северную и южную стороны улицы, и остановился под раскидистым дубом.

— Помни, Кэти, ты сидишь в машине и не открываешь дверцу, — сказал он. — По телефону эта женщина разговаривала очень резко. Похоже, она не горит желанием помочь. Я не хочу, чтобы она спряталась в раковину, узнав тебя. Со мной эта Ширли Манзера согласилась поговорить только потому, что считает кражу скульптуры, принадлежавшей семье, делом рук какой-то банды, которая специализируется на произведениях искусства, и надеется получить награду.

— Понятно.

— Я мигом вернусь, — сказал Маркхэм и поцеловал Кэти в щеку.

Хильди проследила взглядом, как сотрудник ФБР прошел по дорожке, вымощенной каменными плитами, и позвонил. Она не смогла разглядеть женщину за дверью, не увидела, с кем разговаривает Сэм, показывая свое удостоверение. Когда-то, целую вечность назад, в другой жизни, он точно так же беседовал с ней самой. Когда специальный агент скрылся в доме, Хильди закрыла глаза, спрятанные под солнцезащитными очками, и стала ждать.

Даже если бы ее мысли не унеслись вдаль, она не забылась бы легкой послеобеденной дремой, то все равно вряд ли обратила бы внимание на «Порше-911», медленно прокативший по поперечной улице прямо перед ней. Даже взглянув на машину, Хильди не придала бы этому значения. Только не в этом районе.

Скульптор, напротив, тотчас же заметил черный джип «шевроле». Он не только сразу же почувствовал, что такой машине не место перед особняком Манзера, мимо которого он проезжал каждый божий день, направляясь к своему дому, но и раскусил в ней автомобиль ФБР по бесчисленным просмотрам записанных репортажей из Уотч-Хилла и Эксетера. Скульптор не осмелился проехать мимо второй раз и присмотреться внимательнее, в надежде увидеть внутри доктора Хильди, тем не менее он понял, что здесь делает этот «шевроле».

Да, Скульптор не только наконец догадался, как доктор Хильди и ФБР определили, где он выставит свою «Пьету». Он также сообразил, что еще в самом начале реализации своего плана совершил роковую ошибку. Однако тот простой факт, что ФБР обратилось сначала к Манзере, раскрыл ему, что на него еще не вышли.

Пока.

Но ФБР и доктор Хильди подобрались слишком близко.

Скульптора очень встревожило это открытие. Он обругал себя последними словами за глупую-преглупую промашку, но, добираясь до своего дома, до которого было меньше мили, утешался сознанием того, что судьба предоставила ему возможность исправить эту ошибку.

Глава 42

— Извини, что так долго, — сказал Маркхэм, садясь в машину. — Но нас ждет кое-какая работа.

Кэти очнулась от сна, не в силах понять, где находится. Казалось, время внезапно скакнуло вперед, и она не могла определить, как долго отсутствовал Маркхэм.

— Что ты обнаружил?

— Много всего интересного. Но пока что я не знаю, как это нам поможет. Сейчас надо бы снова сесть за компьютер, а еще лучше поспешить в библиотеку, пока она не закрылась.

— Зачем?

— Первым делом я выяснил, что покойный муж Ширли Манзеры и был звеном, связывающим всю эту историю с церковью Святого Варфоломея, — начал Маркхэм, трогаясь с места, — «Пьета» Гамбарделли была подарена храму в память о его матери. Раньше семья мистера Манзеры жила в районе Силвер-Лейк Провиденса, там, где находится церковь. Подробностей я не знаю, но Ширли Манзера вскользь упомянула, что ее муж занимался строительством. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить, что в начале пятидесятых он заработал на этом целое состояние и перебрался с семьей из Провиденса в респектабельный Ист-Гринвич. Я не стал спрашивать миссис Манзеру, как она познакомилась со своим мужем, но она упорно повторяла, что не хочет иметь никаких дел с католической церковью, в частности с храмом Святого Варфоломея, и вообще «тем районом, откуда родом мой муж», как она выразилась. Скажем прямо, снобизма у нее хоть отбавляй.

— Как он умер?

— Не так, как ты думаешь. Увидев его портрет на каминной полке, я спросил об этом. Старуха ответила, что ее муж скончался от эмфиземы четыре года назад.

— Понятно.

— Но слушай дальше. У семьи Манзера было четверо детей — три дочери и младший сын по имени Деймон. Судя по семейным фотографиям, он был лет на десять или двенадцать моложе своей последней сестры. Все дочери в настоящее время замужем.

— Подожди. Ты сказал, Деймон был младшим? С ним что-то случилось?

— Кэти, я не мог спрашивать, проявлять чрезмерное любопытство, так как формально приехал к Манзере из-за похищенной скульптуры. Но ты видела за домом бассейн и теннисный корт?

— Да.

— Опять же подробностей я не знаю, но миссис Манзера сказала, что ее сын Деймон утонул в этом бассейне десять лет назад.

— Ты полагаешь, что его смерть каким-то образом связана с Микеланджело-убийцей?

— Не знаю, Кэти. Но первым делом мы должны просмотреть газеты, найти заметку о несчастном случае, некролог. Если там будет что-то любопытное, я попрошу Салливан достать полицейский отчет и заключение коронера о смерти Деймона Манзеры. Быть может, я ошибаюсь, и все это лишь странная цепочка совпадений…

— Но ты ведь так не думаешь, да, Сэм?

Сотрудник ФБР лишь слабо пожал плечами. Черный «шевроле» выбрался из-под зеленого полога Лав-лейн. Наступило долгое неловкое молчание, но, когда Маркхэм выехал на шоссе номер 95, они снова разговаривали, выдвигая предположения относительно того, как быть дальше, если эта ниточка заведет в тупик.

Ни Маркхэм, ни Кэти не обратили внимания на синюю «тойоту-камри», которая выбралась на шоссе вслед за ними.

Глава 43

Скульптор старательно следил за тем, чтобы не слишком приближаться, держался позади джипа ФБР, пропустив вперед шесть-семь машин. Он рискнул, съездив к себе домой и обменяв «порше» на «камри», поскольку не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Этот риск оправдался. Сейчас Скульптор преследовал добычу, не желая упустить золотой шанс выяснить, что именно удалось раскопать ФБР, потерять те звездные карты, которые ему наконец сдала судьба.

Субботнее утро Скульптор провел, бесцельно разъезжая в своем «порше», изменив внешность, нацепив усы, очки и бейсболку. Он искал знак, который укажет ему, может быть, на доктора Хильди или на то, куда впоследствии можно будет отправиться за материалом для «Давида». Скульптор не нашел ни того ни другого, расстроился, уже собирался возвращаться домой и вдруг, как в тот день, когда неожиданно наткнулся на своего сатира, идущего домой от Блекмор-Понда, судьба распорядилась так, чтобы он проехал мимо особняка Манзера как раз в нужный момент.

Да, пожалуй, Скульптор как никто другой умел распознавать невидимые шаги судьбы, различать знаки божественного провидения, проводить тонкую, словно лезвие бритвы, черту между предначертанием и свободной волей. Этот дар, острое чувство было ниспослано ему еще в детстве, когда его звали Кристианом и он впервые увидел «Пьету» в церкви Святого Варфоломея, прихожанкой которой была его мать.

В те времена они жили в бедном районе, и мать по воскресеньям водила маленького Кристиана в церковь, пока отец был в отъезде по делам. В маленькой капелле, расположенной рядом с главным залом, мальчик по имени Кристиан иной раз часами простаивал перед мраморным изваянием Мадонны и ее Сына.

— Материнская любовь — это величайший дар, какой только может достаться мальчику, — нередко говорила мать. — Вот почему я назвала тебя Кристианом.[14]

— А тебя зовут Мери, Мария, — отвечал мальчик. — Мы совсем как эта статуя.

— Совершенно верно, — говорила мать. — Я люблю тебя больше всего на свете. Мы с тобой совсем как эта статуя.

Да. Даже в детстве Скульптор понимал.

На протяжении всех этих лет по воскресеньям в церкви Святого Варфоломея они были вдвоем, не замечая никого вокруг. Мери и Кристиан, мать и сын, слушали мессу, которую читал отец Бонетти, а затем задерживались в поминальной часовне и подолгу рассматривали мраморные скульптуры. Мать и сын неизменно сходились в том, что самой любимой у них была «Пьета».

Но когда мальчик по имени Кристиан стал чуть постарше — по прикидкам Скульптора, ему исполнилось лет шесть-семь, — мать, возвращаясь на машине из булочной, куда они заезжали после церкви, стала задерживать руку у сына на паху. Салон наполнялся ароматом свежевыпеченных итальянских батонов, а под теплой материнской ладонью, лежащей на выходных брюках ребенка, расправлялось что-то твердое. Это чувство казалось мальчику по имени Кристиан странным, но все равно приятным. Еще лучше ему становилось, когда мать подсаживалась к нему на диван. По пятницам она позволяла сыну засиживаться перед телевизором допоздна, смотря очередную серию «Далласа» с Викторией Принсипал в главной роли. Эта актриса казалась мальчику по имени Кристиан невероятно красивой. Он считал, что она очень похожа на его мать. В одну такую пятницу, когда мальчик по имени Кристиан спросил, почему мать не сидит с ним вот так, когда отец дома, та объяснила, что это тайна, особая, которую они должны хранить даже от Бога. Если о ней прознает кто-то посторонний, то отец мальчика покончит с собой, а Бог поразит мать — превратит ее в статую, как ту Марию в церкви.

Когда мальчику по имени Кристиан было уже девять лет, он не мог понять, почему они вдруг перестали ходить в церковь. Вскоре после этого начались побои, а затем и ледяные ванны, что оказалось гораздо хуже. Мальчику по имени Кристиан не нравились избиения, но он всегда понимал, почему мать лупит его по голове, а после хорошей затрещины запирает в ванной, разлив на полу хлорку. Такое случалось только тогда, когда он вел себя плохо, например пробовал ее вино или вырывал иллюстрации из старого учебника истории.

Но если мать говорила мальчику по имени Кристиан, что он вел себя сверхотвратительно и опускала его лицом в холодную воду, он никак не мог взять в толк, чем разгневал ее. Ледяные ванны случались всего где-то раз в месяц. Это неизменно происходило поздно вечером, после того как мать выпивала много вина. «Вон!» — кричала она, врываясь в спальню. От нее пахло перегаром и табачным дымом, она хватала мальчика по имени Кристиан за волосы и волокла его в ванную. Дальше неизменно следовало одно и то же, но мальчик по имени Кристиан так к этому и не привык. Всякий раз, когда его окунали в воду, он был уверен, что не вынырнет. Мать заталкивала его голову глубже и глубже, и он думал, что больше никогда не увидит своего любимого папу.

Но в тот самый момент, когда у него в груди начиналось леденящее покалывание, мать всегда вытаскивала его голову из ванны. Потом, когда он лежал голый в кровати, дрожа от холода в темноте, мать забиралась к нему под одеяло, ласкала его между ног одной рукой, а другой удовлетворяла себя. Мальчик по имени Кристиан находил неописуемо волшебным прикосновение к своему телу ее обнаженных грудей.

— Материнская любовь, — снова и снова шептала мать.

Это тоже была тайна их двоих, которая навлекла бы страшные беды на всю семью, если бы раскрылась.

Когда мальчик по имени Кристиан стал постарше, ледяные ванны и побои прекратились, но мать по-прежнему продолжала по ночам, обнаженная, забираться к нему в кровать. Она подолгу ласкала его член, пока тот не выплевывал свою дозу, как говорили мальчишки в школе. Когда он еще подрос, перед тем как отец отправил его учиться в академию Филлипса в Нью-Гемпшире, мать Кристиана стала вводить его пенис себе между ног, руками и всем телом показывать, что нужно делать.

— Материнская любовь, — только и говорила она.

Мальчик по имени Кристиан долго боролся с любовью своей матери, не говоря о ней отцу и вообще никому. Усугубляло дело то, что сын был очень умен, прекрасно понимал, что имел в виду учитель начальных классов, говоря, что тесты сданы на уровне гения. Он усваивал все, что ему бросали преподаватели академии Филлипса, и даже разбирался в технической стороне патентов, которые регистрировал для своей процветающей компьютерной фирмы его отец. Да, вся эта ерунда давалась очень просто мальчику, а потом и юноше по имени Кристиан. Но было и то, в чем он никак не мог разобраться: любовь его матери.

Так продолжалось до тех пор, пока он не прочитал «Спящих в камне».

Однако Скульптор готов был спорить, что все началось с его возвращения в церковь Святого Варфоломея. Это произошло через неделю после похорон матери, в тот самый день, когда у восемнадцатилетнего Кристиана состоялся разговор с адвокатом отца, мягким пожилым господином, которому предстояло заняться продажей отцовской компании, что должно было сделать Скульптора мультимиллионером. Именно тогда адвокат объяснил юноше обстоятельства катастрофы, упомянув про то, что у его матери была связь с инструктором по теннису по имени Деймон Манзера. В прошлом этот молодой игрок подавал немалые надежды, но после травмы ему пришлось оставить большой спорт. По словам адвоката, Деймон был всего на несколько лет старше Кристиана. После этой беседы юноша случайно забрел в церковь Святого Варфоломея, словно зомби пытаясь найти провожатого в окутавшем его тумане.

Так все и случилось, хотя тогда он еще был бесконечно далек от того, чтобы понять общую картину. Юноша по имени Кристиан, которому предстояло стать Скульптором, впервые очнулся перед «Пьетой», глядя на копию шедевра Микеланджело, как делал это так много раз, держась за руку матери, столько лет назад. Однако не сама скульптура, а табличка на основании, подобно резцу мастера, рассекающему мраморную глыбу, расколола сознание Кристиана прозрением относительно того, почему судьба привела его сюда в этот день.

«Посвящается памяти Филомены Манзеры».

Манзера. Деймон Манзера.

Да, сколько раз мальчик по имени Кристиан сидел в этой самой церкви вместе со своей матерью. Он слушал, как отец Бонетти убеждает прихожан в том, что наша жизнь на земле служит некой общей цели, каждому из нас отведена своя роль, жизни всего человечества переплетены друг с другом, все взаимосвязано. После недолгих расспросов юноша по имени Кристиан выяснил, что семья, подарившая церкви Святого Варфоломея «Пьету», наградила мир бывшим теннисистом Деймоном Манзерой, тем самым, который убил его мать и превратил отца в овощ.

Как только юноша по имени Кристиан понял, что судьба свела его мать и бывшего теннисиста посредством божественной «Пьеты», олицетворяющей ту любовь, о которой так много говорилось, он также уразумел, что теперь и сам связан с Деймоном Манзерой.

Да, Кристиан сразу же понял, что ему предстоит сделать дальше.

Окончив академию Филлипса, юноша навещал отца в клинике и занимался на дневном отделении медицинского училища. Он начал развивать мускулатуру, сначала в спортивном зале, затем в подвале родительского дома, при этом отчетливо представляя две цели, которые теперь стояли перед ним: уход за отцом и отмщение Деймону Манзере. Забрав отца домой, Кристиан на протяжении нескольких лет шел ко второй цели, изучая образ жизни бывшего теннисиста и терпеливо ожидая от судьбы знак, который покажет, что время пришло.

В итоге все произошло до смешного быстро. Деймон Манзера, продолжавший давать уроки тенниса в клубе, после неудавшейся женитьбы пристрастился к выпивке и перебрался обратно к родителям в особняк на Лав-лейн, где частенько проводил теплые летние вечера на улице, потягивая пиво и плавая в бассейне. Если он и вспоминал бывшую любовницу, мучился чувством вины по поводу своей причастности к ее гибели, то Кристиан, в течение четырех лет практически ежедневно следивший за ним в бинокль, ничего такого не замечал.

Дождавшись благосклонного разрешения судьбы, молодой человек по имени Кристиан проник во двор Манзеры, с наступлением темноты перескочил через забор и затаился среди деревьев, дожидаясь, когда Деймон напьется до нужной кондиции. Тогда у него не было ни очков ночного видения, ни шокового ружья, с помощью которого он впоследствии уложил Томми Кэмпбелла. Но ему даже не пришлось бороться с бывшим теннисистом, как это случилось, когда он волок несчастного Майкла Винека по сточной трубе. Нет, у молодого человека, которому вскоре предстояло стать Скульптором, первое убийство получилось совершенно будничным. Все свелось к тому, что он просто поднял бесчувственного Манзеру с шезлонга и утопил его, потратив не больше усилий, чем если бы вымыл посуду.

Ему удалось уйти в лес по бетонной дорожке, не оставив следов. Когда в последующие недели стало ясно, что убийство Деймона Манзеры действительно сошло ему с рук, молодой человек по имени Кристиан ощутил внутри пустоту. Да, тот, которому предстояло стать Скульптором, захотел убивать снова. Он так сильно возжелал прикончить еще множество деймонов манзеров, что при одной только этой мысли у него произошла эрекция.

Несмотря на свой интеллект и способность к самоанализу, молодой человек по имени Кристиан действительно никак не мог понять, почему, еще когда он был моложе, учился в академии Филлипса, девушки не вызывали у него особого интереса. Член юноши не наливался кровью, когда он смотрел на них в классе, в отличие от однокашников он не испытывал удовольствия, тайком разглядывая порнографические картинки. Правда, порой Кристиан ловил себя на том, что ночью, при мыслях о матери, его руки непроизвольно устремляются к паху. Но по-настоящему член у него твердел только тогда, когда он думал о своих одноклассниках, видел их голыми, выходящими из душа. Тогда парень поспешно отводил взгляд, чтобы никто не заметил его эрекцию.

Во всей академии Филлипса был еще только один мальчик, который испытывал то же самое, опытный, взявший Кристиана под свое покровительство. Они частенько уединялись в укромных местах, где целовались, прижимались друг к другу обнаженные, брали член в рот или вводили его в задний проход. Однако после смерти матери все это закончилось. Кристиан перебрался обратно в Род-Айленд и еще долго мучился по поводу своей тяги к мужчинам, терзался чувством вины, считая свой гомосексуализм каким-то образом причастным к гибели матери и вегетативному состоянию отца.

Однако после убийства Деймона Манзеры Кристиан стал часто ловить себя на том, что член у него наливается кровью при мыслях и об этом. Тогда он осознал, что судьба велела ему направить свое вожделение в другое, более плодотворное русло. Кристиан дал волю своей фантазии, занялся исследованиями, начал экспериментировать с различными методиками. Мысль об эпинефрине пришлась ему по душе с самого начала, так как он понял, что препарат позволит воспроизвести его собственное состояние, в которое он впадал, находясь перед «Пьетой» в церкви Святого Варфоломея. Когда молодой человек по имени Кристиан был наконец готов, когда ему удалось самостоятельно получить высококонцентрированный раствор эпинефрина, он начал подыскивать подходящего кандидата.

Первой жертвой нового метода с самого начала предстояло стать Габриэлю Бэнфорду. Увидев его впервые в «Серии икс», Кристиан несколько недель следил за ним, дожидался в темноте комнаты, строя планы. Но в тот день, когда молодой человек должен был убить Бэнфорда, он случайно наткнулся на экземпляр «Спящих в камне» и пролистал книгу до главы, посвященной «Пьете». Тогда Кристиан, который с этого дня стал именовать себя Скульптором, расплакался под грузом божественного откровения, превзошедшего по своей силе то, что он испытал в церкви Святого Варфоломея. Да, через анализ Богоматери и ее Сына, проведенный этой Кэтрин Хильдебрант, через ее блестящее описание триединства, воплощенного в образе Девы Марии, созданном художником, мальчик, юноша, молодой человек по имени Кристиан понял наконец не только свою любовь к «Пьете», но и чувство матери к нему самому.

Скульптор был настолько потрясен этим открытием, что в шоке покинул квартиру Бэнфорда. Он оставил парня в живых, но только для того, чтобы вернуться через неделю. Он купил книгу «Спящие в камне» и десять раз прочитал ее от корки до корки. Наконец-то будущий убийца осознал все масштабы своего призвания в жизни, понял, почему судьба вывела его на Бэнфорда, на доктора Кэтрин Хильдебрант и в конечном счете на Микеланджело, того человека, творчеству которого предстояло стать эталоном судьбы Скульптора.

Все взаимосвязано.

Теперь, шесть лет спустя, следуя за черным «шевроле» по шоссе номер 95 в сторону Провиденса, Скульптор торжествующе улыбался, не обращая внимания на накладные усы. Несмотря на то что ФБР подошло к нему близко, установило связь между украденной «Пьетой» и семейством Манзера, Скульптор нутром чувствовал, что судьбе было угодно еще раз вмешаться, принести ему пользу. Скульптор не осмеливался чересчур приближаться, но у него крепла уверенность в том, что за тонированными стеклами черного джипа скрывается тот самый человек, которого он тщетно искал все утро.

Да, что-то подсказывало Скульптору, что он наконец-то нашел доктора Хильди.

Глава 44

Было уже пять часов вечера, когда Маркхэм и Кэти наконец вышли из публичной библиотеки Провиденса, осунувшись, понурив головы. Они провели больше часа, изучая, как в средствах массовой информации была освещена смерть Деймона Манзеры. Ничего особенного: обычные газетные заметки, некролог, но никаких разговоров о подозрительных обстоятельствах произошедшего, свидетельств преступного умысла. Больше того, коронер, опытный специалист, заявил, что на момент смерти содержание алкоголя в крови молодого Манзеры было опасно высоким. Поэтому эксперт заключил, что Манзера, скорее всего, во сне сполз с шезлонга в бассейн или оступился и сорвался с борта. Так или иначе, но летальный исход был признан следствием несчастного случая. Точка.

— Теперь у нас остается два пути, Кэти, — сказал Маркхэм, садясь в машину. — Я возвращаюсь к миссис Манзере и раскрываю ей истинную причину своего приезда, после чего стараюсь узнать что-то новое о ее сыне, или мы начинаем изучать круг знакомых Манзеры. Думаю, начать надо с его бывшей жены и с того клуба в Ист-Гринвиче, где, как было сказано в газете, он работал.

— Но, Сэм, все это произошло больше десяти лет назад. Разве полиция уже не проделала такую работу?

— Полагаю, проделала. Когда мы поднимем архивы, станет ясно, кого допрашивали. Я надеюсь только на то, что следователи что-то пропустили. — Закрыв глаза, Маркхэм откинул голову назад и вздохнул. — Я просто не знаю, что еще можно сделать, Кэти. У меня уже появились мысли, что вся эта связь Манзеры с украденной «Пьетой» заведет в тупик. Мне начинает казаться, что я уже сам не знаю, черт побери, чем занимаюсь.

— Сэм, все должно быть в книге, — сказала Кэти, беря его за руку. — Тут ты был прав. Я в этом уверена. Все, что нам требуется для того, чтобы схватить убийцу, есть в «Спящих в камне». Ты просто устал, только и всего. Мы оба. Почему бы нам не заскочить в какой-нибудь китайский ресторан? Возьмем что-нибудь поесть навынос, бутылку вина и на сегодня остановимся. Завтра воскресенье. Поспим подольше, может быть, съездим к морю, разумеется, исключительно по делу. После хорошего отдыха и думаться будет лучше. Что ты на это скажешь, специальный агент Маркхэм? Предложение принимается?

Сэм улыбнулся, с чувством поцеловал ее и тронулся дальше.

Ни он, ни Кэти не обратили внимания на синюю «тойоту-камри», стоявшую на противоположной стороне улицы в соседнем квартале.

Машина тронулась следом за ними.

Сначала она проводила «шевроле» до китайского ресторана в Кранстоне, затем до соседнего винного магазина и наконец направилась в центр Провиденса, где черный джип скрылся на частной подземной парковке. Минут через пять синяя «тойота-камри» проехала мимо административного здания, не сворачивая к нему. Ее водитель обратил внимание на два больших знака «Посторонним въезд запрещен», увидел видеокамеры и стальные ворота, запирающиеся на электронный замок, даже предположил, что внизу могут дежурить охранники.

— Значит, вот где ее прячут, — вслух произнес Скульптор.

Несмотря на новый цвет волос и огромные солнцезащитные очки, Скульптор сразу же узнал доктора Хильди, как только та вышла из «шевроле» и направилась в библиотеку. Он ждал, пока она и неизвестный сотрудник ФБР занимались поисками, которые, как ему было известно, имели отношение к инструктору по теннису Деймону Манзере, и за это время пришел к выводу, что ему придется на какое-то время отложить изготовление «Давида».

Тут не было ничего страшного. Скульптору уже приходилось откладывать работу над «Пьетой», когда он наконец понял истинные масштабы своей работы, многократно превосходящие его возможности. В тот момент до него окончательно дошло, что для пробуждения мира от сна ему подходил только Томми Кэмпбелл. Лишь этот футболист оказался материалом, годным для «Вакха».

Да, Скульптор ничего не имел против того, чтобы приспосабливаться к изменяющимся условиям. Он не цеплялся за первоначальный план, если чувствовал, что рука судьбы уводит его в другую сторону.

Но куда именно она направляла его сейчас?

Скульптору требовалось основательно подумать, как избавиться от доктора Хильди, а также, может быть, и от этого сотрудника ФБР. Но если раньше, когда мир еще не познакомился с его работой, он мог не спешить, то теперь понимал, что время поджимает. Ему нужно было действовать быстро, выйти на Хильдебрант и сотрудника ФБР до того, как они обнаружат его. Но как? В данных обстоятельствах было бы слишком рискованно пробовать проникнуть в эту крепость в центре Провиденса, тем более что Скульптор понятия не имел, что ожидает его внутри.

Поэтому, уезжая из Провиденса, он смирился с тем, что ему придется дожидаться подходящей возможности где-то снаружи.

Скульптор усмехнулся, ибо в глубине души чувствовал, что судьба сведет их с доктором Хильди в самое ближайшее время.

В конце концов, судьба еще никогда его не подводила.

Глава 45

— Я полагала, мы согласились с тем, что сегодня устроим выходной, — сказала Кэти.

Она стояла в дверях спальни, обнаженная, если не считать расстегнутой рубашки Маркхэма, наброшенной на плечи. Воскресенье они провели вместе, катаясь по побережью. Оказавшись в конце концов в Ньюпорте, они прогулялись по скалам, затем пообедали в ресторане с видом на причал. В охраняемом доме их уже ждал факс от Рейчел Салливан с заключением коронера, а также списком фамилий из дела о расследовании обстоятельств смерти Деймона Манзеры, проведенного полицией Ист-Гринвича. Оба этих документа Сэм Маркхэм запросил еще вчера вечером. Кэти уговорила сотрудника ФБР дать слово не трогать их, убедила его в том, что до завтрашнего утра эту информацию все равно никак нельзя будет использовать. После вечера, отданного вину и любви, профессор искусствоведения, в прошлом такая стеснительная, не могла не гордиться тем, что ее женские чары снова одержали верх.

— Сейчас уже пятнадцать минут первого ночи, — возразил Маркхэм. — Формально это уже завтрашний день. Я не нарушил данное тебе слово, ведь так?

— Пожалуй. Но ты меня разбудил.

— Извини.

Маркхэм лежал в одном нижнем белье на диване в общей гостиной, обстановка которой состояла еще из пары кресел с высокой спинкой и телевизора, двух письменных столов с компьютерами и принтерами, факса и ксерокса. Одна стена была полностью отведена двенадцати видеомониторам, на которые непрерывно выводилось изображение с камер наблюдения, установленных снаружи здания, в коридорах второго и третьего этажей, а также в подземном гараже.

На полу валялся факс от Салливан. Маркхэм отбросил его, отдав предпочтение «Спящим в камне».

— Что привлекло твое внимание на сей раз? — спросила Кэти, подсев к нему на диван.

— Из факса я так ничего интересного и не узнал, поэтому решил опять почитать о «Давиде».

— И?..

— У меня из головы не выходит высота статуи — семнадцать футов, правильно?

— Да. Ее размеры, такое величие не поймешь до тех пор, пока не увидишь собственными глазами.

— Но Микеланджело изваял «Давида» как-то странно. Голова, верхняя часть туловища и руки не пропорциональны нижней половине. В своей книге ты пишешь, что он сделал это сознательно?

— Да. На этот счет существует несколько гипотез. Уверена, ты читал, что с огромной глыбой каррарского мрамора, из которой был высечен «Давид», уже успели поработать двое других скульпторов, одним из которых был ученик Донателло. Затем она почти тридцать лет валялась заброшенная во дворе, пока в тысяча пятьсот первом году дело не поручили закончить двадцатишестилетнему Микеланджело. Некоторые исследователи полагают, что ему пришлось отталкиваться от фигуры, которая уже была готова наполовину. Однако я считаю, что к тому времени, как Микеланджело приступил к работе, глыба оставалась еще бесформенной. Гильдия, заказавшая статую, первоначально собиралась установить ее на капители собора, и в этом случае, при взгляде снизу, пропорции «Давида» казались бы правильными. Впоследствии от этого замысла пришлось отказаться.

— Дело заняло чуть больше трех лет, — сказал Маркхэм, заглядывая в книгу. — В конце концов скульптура была установлена перед входом в Палаццо-Веккьо.

— Да. Изображение библейского Давида, победа которого над Голиафом и филистимлянами должна была символизировать торжество Флорентийской республики над соперничающими городами-государствами, вначале было установлено перед Палаццо-Веккьо, похожим на крепость дворцом, где в прошлом заседало правительство Флоренции. Трудно поверить в то, что флорентийцы позволяли самой знаменитой скульптуре в мире на протяжении почти четырехсот лет подвергаться воздействию дождя, ветра и голубиного помета, прежде чем перенесли ее в Галерею Академии.

Маркхэм молчал, не отрывая взгляда от снимка талии Давида, сделанного крупным планом.

— Ты гадаешь, где убийца собирается его выставить, да? — спросила Кэти. — Заранее думаешь о том, что мы будем делать, если нам не удастся схватить Микеланджело-убийцу до того, как он создаст своего «Давида»?

— На самом деле я думаю, где он собирается доставать материал.

— Что ты имеешь в виду?

— Как мы уже установили, пока что нет данных об исчезновении молодых мужчин, телосложение которых соответствует скульптурному изображению Давида. Можно предположить, что найти человека с такими физическими данными среди круга мужчин, торгующих собой, откуда, как нам известно, убийца черпал материал в прошлом, будет очень нелегко.

— Да.

— Итак, как я уже говорил, оригинал обладает неестественными пропорциями, соотношением торса к нижней половине тела. Скульптор не сможет прибегнуть к тому же способу, которым он воспользовался, создавая свою «Пьету», то есть соединить части нескольких тел и скрыть места сочленения одеждой. Нет, как и «Вакх», эта статуя обнаженная, следовательно, убийце теоретически придется использовать только одно тело, значит, он будет очень разборчив в выборе материала. Поэтому, как это ни странно, скульптура, которая на первый взгляд кажется самой простой, создаст для него больше всего проблем.

— Если только убийца не собирается исправить искаженную перспективу Микеланджело, придать своей статуе правильные пропорции, какими они должны быть, если смотреть на скульптуру прямо.

— Да. Но телосложение Давида, его мускулатура известны всем. Само по себе это потребует значительных поисков. Надежда наткнуться еще на одного знаменитого уроженца Род-Айленда в Интернете невелика, хотя однажды убийца, конечно же, увидел в фотографиях Томми Кэмпбелла своего Вакха. Ты ведь их видела, да? Снимки Кэмпбелла, сделанные пару лет назад в Рио-де-Жанейро, на которых он со своей бывшей подругой-моделью?

— Да, — сказала Кэти. — Значит, ты думаешь, что Скульптор будет искать материал для «Давида» на местных пляжах? Быть может, в бассейнах, там, где сумеет хорошенько рассмотреть материал?

— Тело — да, но что касается другой части — вряд ли.

— Какой именно?

— Как я уже говорил, мы исходим из предпосылки, что Скульптор постарается найти тело, физически похожее на образ Давида. Однако как быть с пенисом?

— А при чем тут пенис?

— У статуи он не обрезан.

Кэти молчала. Она все поняла.

— В своей книге ты подчеркиваешь, что историческому Давиду как иудею практически наверняка было сделано обрезание, а Микеланджело сознательно изваял свою скульптуру в соответствии с классическими древнегреческими традициями, согласно которым подобный пенис был физическим дефектом. Таким образом, для Скульптора эта деталь будет иметь решающее значение. Ему придется ее учитывать. Так что, как видишь, задача еще больше усложняется. Убийце нужно найти тело, внешне похожее на «Давида», и с необрезанным пенисом. Следовательно, убийца будет искать эту деталь отдельно, чтобы впоследствии добавить ее к готовой скульптуре, вероятно скрыв сочленение лобковыми волосами, вылепленными из эпоксидной смолы.

— Значит, ты предлагаешь попробовать опередить убийцу? Сосредоточиться на том, где он будет доставать не только тело для «Давида», но и пенис?

— Да. Или же нужно попытаться выманить его на нас.

— Что ты имеешь в виду?

— Из того, что нам известно об этом типе, умном, одиноком, а теперь еще и сознающем, что к нему привлечено внимание миллионов людей, следует вот что. Где для него безопаснее всего будет искать материал для «Давида»?

— В Интернете.

— Точно. Там, где можно спокойно перебирать и рассматривать товар, как, несомненно, это было с фотографиями Кэмпбелла.

— Значит, ты хочешь сказать, что нам нужно попробовать поставить ловушку?

— Кэти, именно это я и предлагаю сделать. Конечно, это выстрел с дальним прицелом. Он будет дополнением к остальным ниточкам, которые мы сейчас распутываем, включая новую связь с семейством Манзера. Можно будет разместить информацию на страничках, которыми пользуются люди нетрадиционной ориентации. Подобрать фотографию парня с телосложением «Давида», описать его как необрезанного гомосексуалиста, ищущего партнера. Я сам изучал эти странички, когда мы искали мужчин, торгующих собой. Среди них немало таких, кто не стесняется расписывать свои гениталии, в том числе указывать, подвергались ли они обрезанию. Если мы предложим нечто такое, перед чем нельзя будет устоять, то есть мужчину с телосложением «Давида» и необрезанным пенисом, Скульптор, возможно, не устоит перед соблазном убить двух зайцев одним выстрелом.

— Но почему ты так уверен в том, что он еще не раздобыл член?

— Чтобы добиться нужных пропорций, ему сначала требуется сам Давид. Я допустил ошибку, разбирая «Вакха», Кэти, когда решил, что Скульптор сначала экспериментировал с козлом и лишь потом достал верхнюю часть сатира. Больше я эту промашку не повторю. Разумеется, очевидно, что убийца не сможет найти мужчину семнадцати футов роста. Однако если он встретит человека с нужным телосложением, высокого или нет, то получит представление о том, какого размера должен быть член, чтобы получить эстетические пропорции оригинала. Если мы своим объявлением в Интернете сумеем избавить убийцу от стольких трудов, быть может, нам удастся его схватить.

— Ты думаешь, Скульптор клюнет на такую приманку?

— Честно? Не знаю, Кэти. Но в настоящий момент это единственное, что у нас есть.

Глава 46

Скульптор следил за черным «шевроле», как делал это на протяжении последних двух дней, издалека, всегда укрываясь за барьером из шести или семи машин. Сэм и Кэти даже не подозревали, что синяя «тойота-камри» практически не расставалась с ними с тех самых пор, как они покинули дом Манзера в Ист-Гринвиче, утром в воскресенье следовала за ними по побережью, ждала, пока они погуляют среди скал в Ньюпорте, сопровождала их повсюду, куда бы они ни направлялись в тот романтический день. Да, по тому, как они прикасались друг к другу, держались за руки в ресторане, как доктор Хильди прижималась к своему спутнику на бетонной набережной, Скульптор чувствовал, что эти двое любят друг друга. Оно было и к лучшему, ибо означало, что застать их врасплох значительно легче. Больше того, если бы дело происходило ночью, а не в погожий воскресный день и вокруг не было бы столько народа, то Скульптор, наверное, избавился бы от счастливой парочки прямо там, на тропинке среди скал.

Однако засветло это было слишком рискованно.

Да, Скульптор решил подождать, когда судьба предоставит ему по-настоящему удобную возможность.

Увидев рано утром в понедельник, как черный «шевроле» выезжает из частного подземного гаража в центре Провиденса и направляется к местному отделению ФБР, расположенному всего в нескольких кварталах, убийца понял, что этот день предназначен для работы, а не для развлечений. Доктор Хильди и ее спутник пробыли в здании ФБР почти два часа. Когда они снова вышли на улицу, Скульптор непроизвольно протянул руку к огромному «ЗИГ-Зауэру» сорок пятого калибра, лежащему под курткой на соседнем сиденье.

Он внутренне приготовился к тому, что сегодня расправится с ними, но для этого должен был настать подходящий момент. Скульптору предстояло как никогда осторожно ступать вдоль границы между судьбой и свободной волей.

Он следовал за «шевроле» по всему Род-Айленду, но, только увидев, что машина свернула к спортивному клубу Ист-Гринвича, понял, как доктор Хильди близка к тому, чтобы выйти на него.

«Они раскручивают материалы того полицейского дела», — заключил Скульптор.

Да, ФБР обязательно захочет поговорить с ним о Деймоне Манзере, как десять лет назад поступили следователи полиции Ист-Гринвича, когда родители бывшего теннисиста заявили о том, что их сын не мог утонуть сам. Однако, к счастью для молодого человека по имени Кристиан, распутный Манзера успел нажить себе в клубе множество врагов. Он без зазрения совести гулял с замужними женщинами, поэтому молодой человек по имени Кристиан оказался одним из многих, в числе которых была и бывшая жена Манзеры, кто в открытую заявил о том, что рад смерти инструктора по теннису. Несмотря на то что мистер и миссис Манзера утверждали обратное, полиции пришлось поспешно списать смерть их сына на несчастный случай.

Но теперь все обстояло иначе: делом занималось ФБР. Бюро располагало видеозаписью самого Скульптора. Как только доктор Хильди и ее спутник увидят его, они сразу же сопоставят телосложение с фигурой в черном с кладбища Ико-Пойнт. Но если десять лет назад, когда молодой человек по имени Кристиан еще не стал Скульптором, даже не начал переоборудовать бывшую конюшню, все обстояло по-другому, то сейчас улики были повсюду: микроавтобус, оборудование, лаборатория, не говоря про разбросанный где попало лишний материал.

Нет. Теперь так легко уже ничего не получится. Как только сотрудники ФБР заглянут к нему в дом, они сразу же сообразят, что к чему.

Скульптора охватила паника, сердце учащенно забилось в груди. Он ощутил непреодолимое желание помчаться домой, собрать свои вещи и податься в бега до прибытия ФБР, но тут увидел, как черный «шевроле» отъезжает от клуба и поворачивает в сторону его дома. Внутренний голос спокойно шепнул ему, что вот тот шанс, которого он ждал. «Шевроле» ехал медленно. Это говорило о том, что человек, в прошлом известный как Кристиан, был лишь одним из многих, кого ФБР собиралось допросить в этот день, всего одним именем из списка.

Это хорошо.

Значит, у него еще есть время.

Скульптор помчался в противоположную сторону, через лес, по грунтовой дороге, которая должна была привести его домой до прибытия черного «шевроле». Если он не ошибался, судьба собиралась доставить доктора Хильди и ее кавалера из ФБР прямо к порогу.

Да, Скульптор был готов устроить им горячую встречу.

Глава 47

Утром Маркхэм переговорил с Биллом Берреллом, который весьма прохладно отнесся к его предложению насчет объявления в Интернете и нехотя согласился попробовать. Рейчел Салливан со своей командой стала составлять образ для доски объявлений «парень ищет парня» и других интернет-страничек, популярных среди гомосексуалистов. Сам Сэм, заметно расстроенный, начал без всякого воодушевления перебирать перечисленные в материалах дела полиции Ист-Гринвича фамилии тех, кого десять лет назад допрашивали в связи со смертью Деймона Манзеры, все больше склоняясь к тому, что это пустая трата времени.

Не раскрывая истинную цель своего визита, Маркхэм и Кэти сначала поговорили с бывшей женой Деймона, затем с бывшим мужем той женщины, с которой у Манзеры была связь непосредственно перед разводом. Никто из них не узнал доктора Хильдебрант и не смог ничего добавить к тому, что уже рассказал полиции десять лет назад. Однако оба предложили Маркхэму и его напарнице попытать удачи с директором спортивного клуба Ист-Гринвича.

— Надежда еще остается, Сэм, — по дороге в клуб сказала Кэти. — Родители Деймона Манзеры с самого начала подозревали, что их сын был убит. Из того, что полиция не смогла ничего разыскать, еще не следует, что мы тоже останемся ни с чем.

— Кэти, ты только взгляни на адреса в этом списке. Такое ощущение, что тут перечислен весь высший свет Род-Айленда. Ты сама видела, как прохладно, подозрительно и натянуто встретили нас бывшая жена Манзеры и тот тип, а до этого мать. Да, подобно нашим друзьям из Уотч-Хилла, вся эта братия куда больше Микеланджело-убийцы боится громкого скандала.

Директор спортивного клуба Ист-Гринвича подтвердил, что действительно слышал о Деймоне Манзере, но объяснил, что ему не подобает пересказывать слухи относительно членов клуба, поскольку он занимает свою должность всего чуть больше года.

— Семья Манзера принадлежит к самым уважаемым в Ист-Гринвиче, — сказал этот человек. — Кроме престарелой матери у Деймона остались три сестры. Все они с детства состоят членами нашего клуба. Таким образом, вы должны понять, агент Маркхэм, что из одного только уважения к семье я категорически отказываюсь обсуждать то, что считаю лишь досужими сплетнями.

— Да, я все понимаю, — сказал Сэм, пододвигая ему список. — Мне хочется надеяться, сэр, что вы тоже кое-что уразумеете. Если у меня хотя бы на секунду мелькнет подозрение, что вы мешаете следствию, я изрядно попорчу жизнь вам и вашему паршивому клубу. Я имею в виду, что без колебаний получу ордер на обыск и изъятие ваших архивов и нагряну к вам в кабинет с надлежащим полицейским эскортом, разумеется, с мигалками и сиренами, а может быть, еще и со съемочными группами телевидения. — Директор молчал, а сотрудник ФБР продолжил: — Теперь, быть может, вы все-таки взглянете на этот список. Мне почему-то кажется, что вы передумали и согласитесь нам помочь.

— Кроме тех двух фамилий, которые вы уже вычеркнули, единственными, кого я могу точно привязать к тому периоду, когда Манзера здесь работал, являются Бахи, — сказал директор, быстро пробежав взглядом по списку. — Насколько мне известно, это семейство состояло в членах клуба лет пятнадцать назад. Потом у них вроде бы произошла какая-то личная трагедия, хотя подробностей я никогда не знал. Но они определенно были членами клуба в те времена. Попробуйте связаться с ними. Еще до меня доходили слухи, что Манзера гулял с замужними женщинами, но что касается имен, я не могу сказать, подходит ли кто-нибудь из вашего списка. Это истинная правда, агент Маркхэм. Даю вам слово, потому что, как уже говорил, в этой должности я работаю чуть больше года. Конечно, если хотите, я могу связаться со своим предшественником. Не сомневаюсь, он с радостью окажет вам содействие, расскажет все то, что ему было известно из первых рук о происходящем в клубе на момент смерти Манзеры.

— Это было бы замечательно. Благодарю вас.

Маркхэм и Кэти ждали, пока директор пытался связаться со своим предшественником по телефону. Однако тот оказался недоступен. Управитель клуба дал Сэму его координаты во Флориде, после чего попросил извинения, сославшись на дела. Сотрудник ФБР решил на время оставить этого типа в покое, добавил к списку еще одну фамилию и вышел из кабинета.

— Куда дальше? — спросила Кэти, когда они снова сели в черный «шевроле».

— Получается, что в гости, — сказал Сэм Маркхэм, изучая список. — К той самой семье, о которой упомянул директор клуба. А именно к Эдварду и Кристиану Бахам.

— Что на них есть?

— Да ничего. Против них стоят крестики. Они были просто перечислены среди тех, кем интересовалась полиция. Судя по всему, подозрения с них сняли еще в самом начале расследования. Однако тут указано, что Эдвард — отец, а Кристиан — его сын. Мать числится умершей. Навигатор показывает, что дом, где они жили на тот момент, находится совсем рядом. Так что предлагаю заглянуть к ним, после чего отправиться обедать. Что скажешь?

— По-моему, неплохо. Сейчас уже два часа. Я умираю от голода.

Десять минут спустя навигатор «шевроле» привел их к дорожке, петляющей по лесу к каменной стене, а затем к большому трехэтажному дому. Перед крыльцом у высохшего фонтана стояли черный «Порше-911» и синяя «тойота-камри».

— Представляю, как тебе надоело разъезжать по трущобам, — сказала Кэти, и Сэм усмехнулся.

Если бы специальный агент заметил заросшую дорожку, ведущую к бывшей конюшне, скрытой деревьями и густым кустарником, то он, может быть, и не стал бы улыбаться.

Маркхэм и Кэти вышли из «шевроле» и поднялись по четырем широким каменным ступеням. Пройдя вдоль дома, они еще раз преодолели столько же ступенек, ведущих к боковой двери, которая, как это ни странно, была распахнута настежь, словно хозяин их ждал. Заглянув внутрь, Сэм увидел прихожую, а за ней кухню.

— Эй, есть кто дома? — окликнул он, постучав в открытую дверь.

Обернувшись к Хильди, Маркхэм собрался было что-то сказать, но тут краем глаза увидел движение, а затем мелькнувшую ярко-красную точку, отразившуюся в стекле.

— Ложись! — крикнул он, увлекая Кэти прочь от нее, внутрь дома.

Но пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, все равно его нашла, скользнула по затылку и оторвала мочку правого уха. В лицо Хильди брызнула теплая кровь. Маркхэм повалил женщину на пол прихожей и накрыл своим телом.

Последовал громкий глухой удар по дверному косяку, затем следующая пуля вонзилась Маркхэму в бедро. Сотрудник ФБР вскрикнул от боли.

— Быстро, Кэти, быстро! — закричал он, перекатываясь с нее на пол и стараясь достать оружие.

В ушах Хильди стоял звон, мышцы одеревенели от страха. Неуклюже поднявшись на четвереньки, она увидела в дверях силуэт на фоне бьющего в спину солнечного света: высокий, широкоплечий, лысый и обнаженный, словно мраморный Геркулес.

Да. Они наконец нашли Скульптора.

В глаза Кэти ударил мелькнувший красный огонек. Она застыла и не увидела, как Маркхэм, поднявшись на ноги, схватил Скульптора за руку, только почувствовала горячее дыхание пули, просвистевшей над ухом. Хильди, ослепленная лазерным прицелом Скульптора, метнулась в кухню, успев сквозь красную пелену перед глазами разглядеть, как Маркхэм пытается вырвать у Скульптора пистолет. Сплетенные в борьбе фигуры натыкались на стены прихожей. Прозвучали новые хлопки выстрелов, и две пули впились в деревянный пол.

Затем Скульптор завопил, словно взрываясь, его руки раскинулись в стороны, давая выход колоссальной энергии. Сэм Маркхэм перелетел через всю прихожую и ударился спиной о дверной косяк.

Только тут Кэти заметила открытую дверь в погреб.

— Сэм! — крикнула она, но было уже слишком поздно.

Когда агент ФБР пришел в себя и наконец-то выхватил пистолет из кобуры под мышкой, красная точка снова ударила Хильди в глаза.

Шлеп! Шлеп!

Тут Сэм Маркхэм провалился в черную пропасть. Глухой стук его тела, катящегося по ступеням погреба, выдавил воздух из легких Кэти.

Стремительно подскочив к двери, Скульптор еще несколько раз выстрелил в темноту, затем зажег в погребе свет. Хильди не видела, куда поразили Маркхэма пули, хотя по выражению лица убийцы поняла, что тот полностью удовлетворен результатом. Кэти попыталась закричать, но от страха у нее стиснуло горло.

Скульптор перевел взгляд на нее, и в отблесках света из погреба женщине показалось, что его глаза высечены из льда.

— Мне так приятно наконец встретиться с вами, доктор Хильди, — сказал Скульптор, поднимая пистолет. — Жаль, конечно, что это произошло при таких обстоятельствах.

Внезапно к Кэти вернулась способность дышать, она осознала, что ноги у нее движутся, увлекая вперед наперекор страху, который так отчаянно стремился удержать доктора искусствоведения на месте. Еще один хлопок выстрела. Пуля пролетела над левым ухом, но мимо уже промелькнули кухня и примыкающий к ней обеденный зал. Хильди очутилась перед входной дверью и попыталась отодвинуть засов онемевшими пальцами, похожими на сосиски, скользкими и бесполезными. За спиной раздался грохот приближающихся шагов. Обернувшись, Кэти увидела Скульптора, появившегося из обеденного зала. Заметив в глубине коридора дневной свет, она метнулась влево, почему-то убежденная в том, что если пробежит мимо парадной лестницы, то попадет обратно в прихожую. Однако обнаженный лысый мужчина, похожий на обритого наголо Арнольда Шварценеггера, перекрыл ей дорогу. Кэти упала спиной на ступеньки. Скульптор остановился над ней, направляя красную точку прицела между глаз.

— Этого я не ожидал, доктор Хильди. Надеюсь, вы не сочтете меня грубым.

Щелчка, как это бывает в кино, не прозвучало. Лицо Скульптора растянулось в разочаровании и недоумении, когда он увидел, что затвор его «ЗИГ-Зауэра», расстрелявшего всю обойму, застыл в открытом положении.

Кэти не стала ждать. Она мгновенно с силой ударила пяткой и попала прямо в обнаженную мошонку. Скульптор взвыл от боли, выронил разряженный пистолет на ступени и непроизвольно схватился руками за пах. Его огромное тело повалилось вперед, перегораживая дорогу к спасению. Хильди, подобно крабу, выкрутила руки и ноги назад, нашла опору и поползла вверх по ступенькам. Ужас, растерянность пронесли ее мимо лестницы для слуг, которая вела вниз, на кухню, о чем женщина, разумеется, не догадывалась.

Слыша за спиной учащенное дыхание Скульптора, не обращая внимания на мелькающие мимо красные обои и темное мореное дерево, Кэти побежала по коридору в противоположную сторону.

Пролетая мимо раскрытой двери спальни, она краем глаза увидела силуэт человека, сидящего перед большим окном. Повинуясь порыву, Хильди бросилась к нему.

— Помогите! — крикнула она, врываясь в комнату и захлопывая за собой дверь. — Вызовите полицию!

Но когда Кэти увидела лицо мужчины, заглянула в пустые глаза беспомощного, пускающего слюни инвалида, каким был отец Скульптора, у нее внутри все оборвалось.

— Альберт? — хриплым голосом спросил калека, устремив взор сквозь Хильди.

Но у той не было времени жаловаться, ибо через долю секунды следом за ней в спальню ворвался Скульптор.

— Отойди от него! — взревел он, приближаясь к Кэти пятном обнаженной плоти.

Отпрянув назад, она наткнулась спиной на стену. Рука женщины нащупала стальную стойку капельницы в тот самый момент, когда Скульптор набросился на нее. Она швырнула капельницу в него и попала в лицо стальным рычагом, на котором висел пластиковый мешочек. Скульптор вскинул руки к глазам, давая Кэти время отскочить за широкую кровать под балдахином.

Объятая паникой, она бросилась к лестнице, успела добежать до перил, но тут ощутила спиной мясистый шлепок ладони Скульптора. Внезапно Хильди полетела назад, оторвалась от пола и, скользнув ногами по перилам, взмыла в воздух. С глухим стуком она упала на дубовый паркет. Колено, ягодицы и локоть пронзила острая боль, но Кэти вскочила на ноги и устремилась к двери в дальнем конце коридора. Она как раз успела захлопнуть за собой дверь и ухватиться за ручку замка, как с противоположной стороны Скульптор навалился плечом.

Еще один удар — и Хильди отлетела от двери. В комнате царил непроницаемый мрак. Кэти споткнулась, упала, и что-то с грохотом свалилось рядом с ней. Судя по звуку, это был металл, однако, когда Хильди протянула руку, ее пальцы нащупали что-то круглое, похожее на резину, тяжелое, но в то же время пористое, словно плотная губка.

Тут выбитая дверь влетела внутрь. Скульптор застыл в проеме, все еще поднимая огромную ногу, освещенный со спины светом из коридора. Он щелкнул выключателем, и Кэти в ужасе уставилась на предмет, который держала в руках.

Это была голова Стива Роджерса, обритая наголо и покрашенная в белый цвет, под мрамор.

Закричав, Хильди швырнула отрезанную голову своего бывшего мужа в Скульптора и попятилась от двери. Затем она застыла на месте, наконец осознав, куда же попала. Окна были завешены плотными шторами, стены выкрашены в черный цвет. На постаментах и железных каркасах красовались многие десятки частей человеческих тел — рук и ног, расчлененных туловищ, иногда с головой и с обрубками конечностей. Другие головы стояли на отдельных подставках подобно бюстам. Все части тел были выкрашены в белый цвет. Если бы Кэти не подержала в руках пластинированную голову своего бывшего мужа, не знала, кому принадлежит этот дом, по которому она бегала наперегонки со смертью, то лучшая в мире исследовательница творчества Микеланджело решила бы, что все вокруг сделано из мрамора.

Да, Кэти Хильдебрант нашла галерею работ Микеланджело-убийцы. Поднявшись на ноги, она попятилась назад, захлестнутая паникой. В зловещей тишине Скульптор надвигался на нее. На рассеченной щеке у него красной слезинкой повисла капелька крови. Задержавшись на мгновение, Скульптор подобрал с пола железную подставку, на которой была установлена голова Стива Роджерса. Прижавшись спиной к стене, Хильди в ужасе смотрела, как убийца занес металлический стержень высоко над головой.

Кэти зажмурилась.

Но вместо удара, который должен был последовать, и боли она вдруг услышала, как подставка упала на пол, после чего раздалось хихиканье.

Хильди открыла глаза.

Скульптор стоял перед ней, улыбаясь. Его глаза сверлили ее насквозь, но в то же время в них искрилась какая-то новая мысль. Пальцы убийцы теребили губу. Он был похож на ребенка, который только что напроказничал.

— Конечно, — пробормотал Скульптор. — Какой же я глупый!

Кэти в оцепенении молча таращилась на него.

— Пули, разряженный пистолет!.. Сама судьба сохранила вам жизнь, доктор Хильди. Неужели вы не видите? Вам суждено понять, пробудиться, ибо лишь рука скульптора способна разбудить фигуры, спящие в камне.

С этими словами Скульптор набросился на нее.

Глава 48

Кэти очнулась под звуки негромкого мурлыканья и стука пальцев по клавиатуре. У нее перед глазами все расплывалось, но она смогла разглядеть над собой какой-то прямоугольник, зависший в воздухе. Свет, падающий справа, очерчивал его контуры. У Хильди ныла шея, а спина и ягодицы прижимались к чему-то холодному и твердому как сталь.

Тут Кэти все вспомнила.

Борьбу, то, как Скульптор перехватил ее, когда она попыталась проскользнуть мимо него, сзади обвил ей рукой шею и надавил что есть силы. «Спокойной ночи, Кэт, — шутил Стив, когда они играли в постели. — Удушающий захват». Но с ним у Хильди никогда не стискивало горло, комната, выдержанная в черных тонах, с белыми руками, ногами, головами и торсами, не начинала плясать перед глазами, приобретая багровый оттенок. Потом все покрылось искрящимся снегом, напоминая картинку на старом телевизоре при плохом приеме.

Теперь Кэти поняла.

Она, совершенно обнаженная, лежала на спине, голова у нее была стянута ремнем, вынуждая смотреть прямо перед собой, судя по всему, на видеомонитор. Руки и ноги Хильди были лишены подвижности, привязанные, как теперь она понимала, к прозекторскому столу из нержавеющей стали. Тут до Кэти дошло, где она находилась. Женщина угодила на тот самый стол, который видела на диске, присланном Микеланджело-убийцей. Именно здесь кричал в мучениях ее бывший муж, перед тем как превратиться в «Пьету» Скульптора.

«Пьета».

Размышляя о судьбе Стива, о том, что было уготовано ей самой, Кэти в то же время лихорадочно перебирала все те сведения о Микеланджело-убийце, которые они с Сэмом Маркхэмом собрали по крупицам за те несколько недель, прошедших после первой поездки в Уотч-Хилл.

«Сэм! — кричал голос у нее в голове. — Где Сэм?»

«Тсс! — отвечал другой голос. — Сохраняй спокойствие. Разобраться во всем этом можно будет потом».

«„Пьета“, — снова и снова сквозь нарастающую панику повторяла себе Кэти. — Сэм знал, что ответ заключен в „Пьете“, в том, как Микеланджело-убийца воспринимал эту скульптуру после прочтения „Спящих в камне“».

Да, профессору искусствоведения нужно было подумать, сохранять спокойствие, сосредоточившись на насущном. Она не могла повернуть голову, но знала, что Скульптор рядом. Кэти слышала, как он напевает себе под нос, и «туки-туки-тук» клавиш справа, всего в нескольких шагах.

«„Пьета“. Сэм прав. Она была первой работой Скульптора. Все вращается вокруг нее и началось с „Пьеты“».

«Туки-туки-тук».

«Сэм был уверен в том, что наткнулся на что-то, почти подобрал ключ к рассудку Скульптора. Дело было в том, почему Микеланджело решил представить Деву Марию в образе молодой матери. „Божественная комедия“ Данте, тридцать третья песнь из „Рая“. „Мать-девственница, дочь своего сына“. Неминуемое противопоставление Святой Троице, кровосмесительный контекст, порочное, непостижимое триединство — отец и дочь, мать и сын, муж и жена. Извращенные отношения матери и сына».

«Туки-туки-тук».

«Мать и сын, мать и сын, мать и сын…»

«Туки-туки-тук».

«Сына зовут Кристиан. Христос. Господи… Христос!»

«Туки-туки-тук».

«Возможно ли такое? Неужели он действительно видит себя Христом, то есть рассматривает отношения со своей матерью через призму „Пьеты“? Порочное триединство? Извращенные отношения между матерью и сыном? Кровосмешение? Духовное, не от мира сего, описанное в „Спящих в камне“? Возможно ли такое?»

«Туки-туки-тук».

«Сэм говорил, что мать умерла? Вдруг ее звали Марией? Возможно ли такое? Неужели все это действительно так?

Кристиан! Господи, Кристиан!»

Внезапно Кэти почувствовала какое-то движение справа от себя, увидела тень, мелькнувшую на видеомониторе, зависшем над головой.

Затем появилось улыбающееся лицо Скульптора, склонившегося над ней.

— Вы проснулись, доктор Хильди, — сказал он и тотчас же хихикнул. — Хотя и не полностью. Уверен, в этом вы со мной согласитесь.

Скульптор отошел, и Кэти услышала металлический лязг чего-то катящегося по полу. У нее гулко заколотилось сердце, а в голове прогремел голос, убеждающий в том, что выводы должны быть верны, и в то же время объясняющий, как нужно себя вести, чтобы остаться в живых!

— Однако мне нужно немного подкорректировать ваши пропорции, — продолжал Скульптор, снова возвращаясь к столу. — Я дам вам снотворное, вы заснете, а я тем временем поработаю с вашими сиськами. Потом вы проснетесь, доктор Хильди, выйдете из камня, как было назначено судьбой.

Кэти почувствовала на запястье что-то холодное, влажное и поняла, что Скульптор готовится сделать укол.

— Но сначала скажите, кто вы, — остановившись, заявил он, пристально глядя в ее глаза. — В глубине души вы, конечно же, должны это знать, уже поняли это. Скажите, кем вы станете? «Ночью» или «Утром»? «Утром» или «Ночью»? Лично я, учитывая ваше телосложение, однозначно вижу вас «Утром». Однако, если вспомнить проблемы вашей матери с сиськами, вас, возможно, больше привлекает «Ночь». В любом случае обещаю, что предоставлю выбирать вам. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Да, вы очень помогли мне, и я перед вами в долгу.

Тут Кэти без предупреждения заговорила.

— Милый мой Кристиан, — начала она. Собственный голос показался Хильди чужим, но искорка, мелькнувшая в глазах Скульптора, придала ей силы продолжать: — Сын мой, милый мальчик, позволь еще раз прижать тебя к груди!

Скульптор склонил голову набок, охваченный любопытством.

— Мария, Матерь Божья, — автоматически продолжала Кэти по подсказке внутреннего голоса. — Мать, дочь и жена своего Сына. Позволь еще раз прижать тебя к груди, Кристиан. Как в нашей «Пьете»! — Тут Скульптор склонился к ней и услышал: — Я здесь, мой Кристиан. Мария — твоя мать, дочь, жена. Я верила, что ты обязательно все поймешь, снова найдешь меня, моя любовь, мой единственный сын.

— Мама? — прошептал Скульптор, уставившись на Кэти остекленевшим взором.

— Да, мой Кристиан, — сказала Хильди, находящаяся одновременно в ясном уме и на грани безумия, в жарком зловонии дыхания Скульптора. — Я твоя Мария, жена и мать. Расстегни ремни, сын мой. Позволь снова полюбить тебя по-особенному. Кроме нас, этого никто больше не понимает. Такова наша тайна. Да, так же, как я делала, когда ты был маленьким мальчиком, мой Кристиан. Позволь снова заключить тебя в объятия и прижать к груди, как это было раньше, в нашей «Пьете».

— Мама? — дрогнувшим голосом повторил Скульптор. — Мама, это ты?

— Да, мой Кристиан. Позволь снова полюбить тебя. Как в «Пьете».

— Как в статуе, мама?

— Да, мой милый Кристиан. Мария и Христос. Мать, любящая своего Сына. Как в статуе.

Лицо Скульптора не двигалось с места, оставалось так близко к Кэти, что он мог бы ее поцеловать. Однако она почувствовала, как его пальцы возятся с ремнями, стягивающими запястья.

— Вот так, сын мой. Позволь мне выйти из камня, восстать из могилы и снова прикоснуться к тебе.

Сначала правая, затем левая — да, ее руки были свободны! Скульптор улегся на Кэти, уткнувшись лицом ей в шею, прижимаясь затвердевшим в эрекции членом к ноге.

— Я здесь, мама.

— Ты со мной, мой маленький Кристиан, — простонала Хильди.

Задрожав от нахлынувшей волны тошноты, она сглотнула комок в горле и ласково провела ногтями по мускулистой спине Скульптора.

— Ремни у меня на голове, мой Кристиан, а также на груди и на ногах. Пробуди меня от сна, сын мой. Освободи свою мать. Позволь мне снова полюбить тебя после стольких лет, разреши сесть и положить тебя на колени, как в скульптуре.

Кэти наблюдала за происходящим со стороны, словно сидела в кинотеатре. С плохо скрываемым ужасом она смотрела на то, как Скульптор, на манер зомби глядя ей в глаза, расстегивает путы, освобождая голову и ноги. Он присел рядом, снял ремень, стягивавший ей грудь, и Хильди в немом изумлении увидела себя. Она приподнялась на прозекторском столе и обвила Скульптора руками.

— Позволь тебя обнять, сын мой, любить так, как это делает статуя.

Скульптор лег к ней на колени. Кэти положила ему руку на пах, и мужчина, которого когда-то звали Кристиан, закрыл глаза и схватил губами ее грудь.

— Мамочка все еще сердится? — пробормотал он. — А теперь она будет снова меня любить?

— Да, мой Кристиан, — выдавила Хильди, чувствуя, что плотина ее воли и рассудка вот-вот рухнет. — Мамочка очень сердится, но не забывай, что она тебя любит.

Страх и отвращение схлынули. Обхватив левой рукой член Скульптора, Кэти правой нащупала иглу капельницы.

Не раздумывая, не останавливаясь, доктор Хильдебрант с силой вонзила острый стальной шип в глаз убийцы, услышала влажный хлопок и почувствовала, как его член тотчас же обмяк. Вскрикнув от боли, Скульптор схватился за лицо и соскользнул с коленей Кэти, словно рыба.

Хильди спрыгнула со стола. Скульптор извивался на полу в считаных дюймах от нее, но пористые черные стены поглощали его крики. Несмотря на панику, Кэти успела заметить компьютерный монитор. Однако она не стала задерживаться, увидев фигуру «Утра» Микеланджело, плавающую на черном фоне подобно трупу в море. Нет, Хильди бросилась к видеокамере, схватила ее вместе со штативом и как дубинкой ударила по затылку Скульптора, успевшего подняться на колени. Преступник, зажимая глаз пальцами, сквозь которые хлестала кровь, не упал, успев выставить вторую руку. Он просто стоял на четвереньках, оглушенный, уставившись в пол. Но когда Кэти снова опустила штатив, Скульптор неожиданно, как мул, выбросил ногу, выбил видеокамеру из рук женщины, а ее отбросил к прозекторскому столу. Тот качнулся на цепях, уступая весу тела Хильди, отлетевшей назад. Послышался громкий треск, пол под Кэти провалился, и она рухнула вниз.

За ту долю секунды, пока она летела до бетонного пола, женщина поняла, что произошло, отчетливо вспомнила, как выглядел прозекторский стол в видеофильме, сообразила, что угодила в люк, проделанный в полу. Однако, в отличие от рассудка, ее ноги оказались не столь расторопны. Кэти рухнула на пол мастерской Скульптора и подвернула левую щиколотку. Нога взорвалась пронзительной болью. Взвыв, она наткнулась на чан и по инерции отлетела назад, на груду пластмассовых экранов. Да, здесь был слабый свет, исходивший от маленького черно-белого монитора, стоявшего на столе.

Еще запах. Сильный, но чего?

Жидкости для снятия маникюрного лака?

У Кэти не было времени подумать. Она слышала, как Скульптор спускается вниз следом за ней. Хильди закричала, наткнулась на гаражные ворота, попыталась поднять их за ручку, но те не шелохнулись.

— Помогите! — что есть силы завопила Кэти. — Кто-нибудь, помогите!

Напоминая крысу в клетке, она зигзагом бросилась в противоположную сторону мастерской, не нашла там второго выхода и рухнула рядом с большим медицинским чаном из нержавеющей стали. Здесь запах жидкости для снятия лака был особенно сильным. Он исходил из емкости, которая показалась Хильди хромированным гробом.

«Химические реактивы для пластинации, — подумала она. — Ацетон!»

Заметив у рукомойника кружку, Кэти метнулась к ней, заметно прихрамывая. Она вернулась к чану в тот самый момент, когда из люка в потолке показались ноги Скульптора. Откинув крышку, Хильди погрузила кружку в холодную едкую жидкость, зачерпнула полную, спрятала ее за спиной и присела у чана, лицом к врагу. Скульптор тяжело спрыгнул на пол, и их взгляды встретились. Казалось, он целую вечность стоял неподвижно, глядя на нее. Здоровый глаз механически моргал через равные промежутки времени, а на месте второго зияло кровавое месиво.

Вдруг Скульптор захихикал.

Сквозь парализовавший ее страх Кэти краем глаза увидела слева от себя светящуюся кнопку управления воротами, точнее, две, за микроавтобусом, на стене рядом с боковой дверью.

— Хорошо, — прошипела Хильди, сжимая кружку с ацетоном. — Твой член не встает ни на кого, кроме как на твою собственную мать, так что, наверное, тебе придется меня убить, извращенный ублюдок.

В полумраке мастерской, освещенной отсветами черно-белого монитора, Кэти не видела выражения единственного уцелевшего глаза Скульптора. Доктор Хильдебрант смогла разглядеть лишь его стиснутые кулаки, нахмуренные брови и наклоненную вперед голову.

Вдруг убийца без предупреждения бросился вперед.

Одним стремительным движением Кэти подняла кружку с ацетоном и выплеснула едкую жидкость ему в лицо. Взвизгнув, словно кошка, Скульптор закрыл глаза руками и отшатнулся. Перебравшись через край чана, Хильди залезла в микроавтобус, больно ударившись вывихнутой щиколоткой о дверь, обдирая обнаженное тело о корпус. Она добралась до бокового входа. Скульптор был ей не виден. Он снова закричал, раздался грохот падения чего-то тяжелого.

— Помогите! — крикнула Кэти, неловко втиснувшись в узкое пространство между микроавтобусом и дверью, судорожно дергая ручку.

Затем она увидела замок, запиравшийся на ключ с обеих сторон. Но Кэти не стала задерживаться, оглядываться, когда услышала, как распахнулась дверь микроавтобуса, и поняла, что Скульптор пробирается к ней через салон. Ее пальцы непроизвольно потянулись к светящимся кнопкам управления воротами.

Но ничего не случилось.

— Нет! — завопила Кэти, лихорадочно нажимая на кнопки.

Затем она попятилась назад в узком пространстве между микроавтобусом и стеной. Внезапно дверь микроавтобуса распахнулась и грохнула, налетев на стену. Огромное тело Скульптора не могло втиснуться в щель и двинуться следом за Кэти. Однако Хильди вдруг осознала, что Скульптор и не собирается ее преследовать. В тусклом свете она увидела, что он держит в руках двуствольное ружье.

Да, теперь его волновало только то, сумеет ли он прицелиться.

— Плохой материал, — небрежно бросил убийца и нажал на курок.

Выстрел был сделан неряшливо, вслепую. Пуля вырвала кусок мягких тканей из правого плеча Кэти, развернула ее, швырнула на пол. Но женщина не останавливалась. Еще один выстрел, удар пули, отразившейся от бетона, однако Хильди уже успела перекатиться под микроавтобус. Скульптор взвыл от досады, увидев, как она выбралась с противоположной стороны и поднялась на ноги. Рука у нее была вся в крови, обнаженное тело покрылось ссадинами и грязью. Кэти охватила дрожь, она всхлипывала, но не закричала, когда увидела, как Скульптор сдвинул боковую дверь микроавтобуса, ничего не сказала, разглядев, что он перезаряжает двустволку. Хильди лишь пятилась назад до тех пор, пока отступать дальше уже было некуда. Обнаженная спина женщины наткнулась на верстак.

Скульптор тоже ничего не говорил. Стоя посреди мастерской, он поднял ружье, целясь Кэти в голову.

Тут для доктора Хильдебрант время замедлило свой бег, даже остановилось совсем. Черный ангел вывалился из люка в потолке и упал прямо на Скульптора. Ружье выстрелило, но пуля прошла намного левее Кэти. Хлопок, шипение, и тотчас же помещение заполнил сильный запах серы. Затем время возобновило свой ход, вернулось в нормальный ритм. Хильди узнала Маркхэма, отлетевшего назад к микроавтобусу. Лицо окровавлено, рубашка черная, словно перепачканная нефтью.

— Сэм! — воскликнула Кэти, чувствуя, как у нее снова оживают ноги.

Однако понесли они ее не к нему. Нет, увидев, как сотрудник ФБР бессильно сполз на пол, Хильди бросилась к Скульптору.

Оглушенный, потерявший равновесие, тот встретил ее подобно костяшке домино, не оказав никакого сопротивления. Кэти с разбега налетела на него, сбила с ног, опрокинула прямо в медицинский чан из нержавеющей стали.

Скульптор плюхнулся в ацетон, разбрызгивая едкий реактив во все стороны. Хильди была уже тут как тут. Она навалилась на крышку, захлопнула ее, успела закрыть лишь одну из четырех защелок, когда убийца заколотил изнутри, как вампир, восстающий из гроба.

Тут краем глаза Кэти увидела языки пламени.

Шальная пуля, выпущенная Скульптором, попала в аппарат дуговой сварки, тот заискрил, и разбрызганный ацетон вспыхнул. Женщина попятилась от микроавтобуса. Преступник своими бешеными движениями раскачивал чан, из-под неплотно закрытой крышки выплескивался все новый ацетон. Языки пламени множились, объединялись, окружали Кэти со всех сторон. Тут она заметила ключ, вставленный в замок зажигания.

— Сэм, поднимайся! Залезай в микроавтобус!

Сама не зная, откуда у нее взялись силы, доктор Хильдебрант затащила находящегося в полубессознательном состоянии сотрудника ФБР в открытую боковую дверь, села за руль и повернула ключ. В этот момент Скульптор вырвался из чана в фонтане ацетона. Включив заднюю передачу и дав полный газ, Кэти увидела, как убийца вспыхнул. Пылающий демон что-то кричал, указывая в ее сторону, но тут чан с ацетоном грохнул. Сила взрывной волны выдавила весь воздух из легких Хильди. Объятый пламенем микроавтобус задом выбил ворота. Кэти изо всех сил давила на педаль газа, стараясь уйти от огненного покрывала, которое обволакивало облитое ацетоном ветровое стекло, пытаясь проникнуть внутрь.

Микроавтобус остановился, налетев на дерево.

— Сэм! — крикнула женщина, вытаскивая Маркхэма из огня.

Она помогла ему подняться на ноги и, не обращая внимания на вывихнутую щиколотку, потащила прочь по грунтовой дороге, заросшей высокой травой.

Они успели отойти от микроавтобуса ярдов на двадцать, когда новый взрыв ударил им в спину горячей волной и повалил на землю. Но Кэти не стала оборачиваться и смотреть на бывшую конюшню, быстро исчезавшую в объятиях пламени, щедро подпитываемого химическими реактивами. Нет, теперь она думала только о Маркхэме.

— Все кончено, Сэм, — прошептала Кэти, прижимая его к себе окровавленными руками.

ЭПИЛОГ

Год спустя, воскресное утро.

Где-то в Коннектикуте.

Закрыв сотовый телефон, Кэти просто сидела на крыльце, наслаждаясь кофе и глядя на реку. Все произошло настолько быстро, что до сих пор не растеряло налет новизны. Все-таки это был ее дом. Однако разговор с Рондой, ее новым литературным агентом, вывел Хильди из душевного равновесия, оставив чувство отрешенности и смятения.

Так что когда Сэм Маркхэм подсел к ней, она не сразу заметила его присутствие, а потом спросила:

— Извини, ты что-то сказал?

— Я просто поинтересовался, хочешь ли ты еще кофе.

— Нет, спасибо.

— Что тебе сказала Ронда?

— Все как всегда — вопросы гонорара и отчислений от тиража новой книги. Но главное то, что меня приглашают в Голливуд в качестве консультанта фильма. Встреча с режиссером, сценаристом и все прочее. Я не до конца поняла.

— Скоро?

— На следующей неделе.

— Как раз тогда, когда Джанет и Дэн собирались приехать в гости?

— Да.

— Проклятье! Да, в Голливуде все делается быстро.

— Я сказала Ронде, что на следующей неделе не могу, и она обещала постараться все подстроить под мой распорядок.

— Какая ты у нас крутая. — Сэм Маркхэм улыбнулся, нагнулся к ней, чтобы поцеловать, и поморщился от боли.

Кэти принялась растирать ему плечо.

— Сегодня очень беспокоит?

— Нет. — Маркхэм усмехнулся. — Просто сделал неловкое движение.

Хильди знала, что он говорит неправду, не сомневалась в том, что ее Сэм никогда не станет жаловаться. Она поцеловала его, и разговор с Рондой об отчислениях и правах на экранизацию ее еще не законченной книги испарился бесследно, как только жена посмотрела в глаза мужа и в который раз напомнила себе, как же ей повезло, что не пришлось его потерять.

«ЗИГ-Зауэр» Скульптора и в самом деле хорошо, сверху донизу, поработал над специальным агентом Сэмом Маркхэмом. Пули раздробили кости левого плеча, прошибли насквозь левое легкое и в довершение оторвали клок мягких тканей от правой ноги. Врачи сказали, что плечо заживет, хотя, может быть, и будет время от времени ныть к дождю, но вот прихрамывать Маркхэму придется до конца жизни. При последней пластической операции врачи восстановили ему правое ухо. Повязки сняли только неделю назад, и Кэти то и дело ругала себя, когда, забывшись, начинала ласкать эту сторону лица.

Да, то, что Сэм Маркхэм остался в живых, было поистине чудом, как и то, что они с Кэти все же спасли друг друга от Скульптора. Совершенно естественно, прошлой осенью они поженились, скромно и тихо. Кэти взяла фамилию Сэма. Она не сомневалась, что мать одобрила бы ее решение. Но тот факт, что доктор искусствоведения, ведущий специалист по творчеству Микеланджело, оставит работу в Браунском университете и переедет в Коннектикут к мужу, уже был предопределен судьбой.

В подобные моменты, когда они оставались вдвоем, сидели молча на крыльце своего нового дома, Кэти Маркхэм со стыдом ловила себя на том, что признательна человеку, который так круто изменил всю ее жизнь, то есть Микеланджело-убийце.

В итоговом официальном отчете ФБР Кристиану Баху, он же Микеланджело-убийца, он же Скульптор, было приписано по крайней мере двадцать одно убийство, в том числе Габриэля Бэнфорда и Деймона Манзеры. Во владениях Бахов были обнаружены части тел еще одиннадцати женщин, восемь из которых были опознаны как проститутки из Провиденса и Фолл-Ривера, штат Массачусетс, а трое по-прежнему оставались безымянными. Одни, сохраненные в виде скульптур, были выставлены напоказ, другие, расчлененные, закопаны в лесу, сразу за остовом сожженной конюшни. Все поместье Бахов обыскали с собаками, которые больше ничего не нашли за пределами ближайших окрестностей того, что пресса называла мастерской смерти Микеланджело-убийцы, но нутро подсказывало Маркхэму, что на счету Кристиана может числиться гораздо больше жертв.

Соседи Бахов по Ист-Гринвичу, те немногие, кто когда-то знал Кристиана, и представители высших кругов, в которых много лет назад вращалась семья, были потрясены и возмущены тем, что один из них совершил такие неописуемые преступления. Да, все знали, что красавец и умница Кристиан после смерти матери стал отшельником. Он порвал отношения со всеми друзьями и родственниками, сосредоточившись на уходе за отцом. Однако такой шаг не считался чем-то необычным среди семейств, имеющих деньги, особенно такие, которыми располагала семья Бах. В наши дни надо быть особенно осторожными с родственниками, ждущими подачки или предъявляющими свои права на чужие деньги. Эта неприятная особенность современной жизни проступила с особой ясностью именно теперь, когда на отца Кристиана набросилась целая стая стервятников, желающих урвать свой кусок. Кстати, молодой мистер Бах старательно ухаживал за поместьем, был очень ласков с детьми на День благодарения, неизменно весьма щедро жертвовал всевозможным благотворительным организациям. В общем…

Однако самым причудливым поворотом стало то, что именно на долю Кэти Маркхэм выпало написать историю Микеланджело-убийцы. Неважно, что труп Баха так и не был обнаружен. Правоохранительные органы заверяли общественность, что так весьма часто бывает в подобных случаях. Нельзя забывать, что, как-никак, произошел мощный взрыв, а затем последовал сильный пожар, сопровождающийся очень высокой температурой горения химических реактивов. Дым рассеялся, все смирились с тем, что Кристиан Бах просто никак не мог остаться в живых. Первая шумиха в средствах массовой информации затихла. Кэти и Сэм Маркхэм уже поженились. Доктор искусствоведения уступила давлению и начала писать рассказ не только о тех испытаниях, которые пришлось пережить ей самой, но и о человеке, которому была обязана — как же она не хотела признаваться в этом! — своим счастьем.

Да, несмотря ни на что, впервые в жизни Кэти Маркхэм была по-настоящему счастлива. Это обстоятельство никак не было связано с шестизначными цифрами контракта на книгу, выторгованного ее литературным агентом, с правами на экранизацию еще не вышедшего продолжения «Спящих в камне» и с тем, что они с мужем оказались обеспечены до конца жизни. Нет, для Кэти Маркхэм значение имел только Сэм. Она старалась не думать о той прихоти судьбы, которая свела их, и о том, что будет отвечать своим детям, которые спросят, как познакомились папа и мама.

«Разобраться во всем этом можно будет потом».

Со стороны реки дул прохладный ветерок, шевеля страницы школьной хрестоматии, которую держал в руках муж Кэти, подсевший рядом. Сама она ни за что не попросила бы его об этом, но бесконечно обрадовалась, когда Сэм в самый разгар медового месяца сказал ей, что уходит из ФБР. Следующей весной он удивил ее еще больше, сообщив о своей новой работе: учитель английского языка в частной школе в Коннектикуте, занятия начинаются осенью. Хильди даже расплакалась.

Да, ей было известно о Мишель. Она понимала, что муж хочет во всем разобраться. Кэти любила его за это, ибо понимала, что он поступает так ради нее.

У Кэти зазвонил сотовый телефон: Бетховен, «К Элизе». Взглянув на номер, она отключила звонок.

— Не будешь отвечать?

— Номер не зарегистрирован.

— Дай посмотрю.

— Пожалуйста, Сэм, сегодня воскресенье.

Выхватив у нее мобильник, Маркхэм притворился, будто собирается его раскрыть. Кэти вздохнула, понимая, что он лишь хочет ее подразнить, и не проглотила наживку. Как она и ожидала, муж дал телефону прозвониться и перейти на речевую почту. Бросив аппарат в плетеное кресло, он подсел к ней. Да, как и Кэти, Сэм предпочитал просто сидеть рядом со своей женой, ни о чем не думая и наслаждаясь ветерком, веющим с реки.

«Да, — подумала Кэти. — Разобраться во всем этом можно будет потом».

За много миль от них старший специальный агент Билл Беррелл закрыл сотовый телефон. Ему не хотелось оставлять сообщение для привлекательной женщины, профессора искусствоведения, в ящике речевой почты.

«Ей слишком многое пришлось пережить, — подумал Беррелл. — Хочется только надеяться, что мне удастся дозвониться до нее до того, как туда нагрянут долбаные стервятники».

Бульдог сделал долгую глубокую затяжку, тут к нему подошла специальный агент Рейчел Салливан и спросила:

— Что, босс?

— Оба не отвечают. Срочно направь туда машину. Кажется, они живут где-то в Мистике. Адрес есть в базе данных.

— Хорошо.

Специальный агент Салливан скрылась на лестнице у него за спиной, а Беррелл снова посмотрел на белую мраморную фигуру, стоявшую в противоположном конце внутреннего дворика, заполненного морем синих курток ФБР. Главе бостонского управления не нужно было говорить, кто это такой. Он узнал бы изваяние обнаженного мускулистого мужчины с волнистыми волосами, даже если бы никогда не слышал о Микеланджело-убийце.

Что опять затеял этот сукин сын?

Затоптав окурок на ступеньке, Бульдог снова раскрыл сотовый телефон. День предстоял долгий. Надо позвонить жене и предупредить, что домой он сегодня не вернется.

Да, даже после двадцати лет службы в бюро легче все равно не становится, твою мать!

БЛАГОДАРНОСТИ

«Скульптор» никогда не был бы написан, если бы в его создание не верили двое мужчин: мой агент Уильямс Рейс, работающий в фирме «Джон Хоукинс и партнеры», и мой редактор Джон Сконьямильо из «Кенсингтон паблишинг корпорейшн». Я у них в вечном долгу за их заинтересованность, понимание и мудрые советы, которыми пользовался во время создания книги. Между написанием чернового варианта романа и его публикацией многие из членов моей семьи вызвались прочесть «Скульптора» и тем помогли сгладить определенные недочеты. Это моя любящая жена Анжела, самый преданный читатель и самый суровый критик, мой отец Энтони и мой брат Майкл, моя матушка Линда Из, мой дядя Раймонд Фьюнаро, а также моя тетушка Мэрилин Ди Стефано. Всем им огромная любовь и благодарность. Хочу также выразить признательность моим преданным читателям здесь, в Университете Восточной Каролины: коллегам Джону Ширину, Джиму Матарелли-Карлсону, Джеффри Фиппсу, Роберту Каприо и Пэтч Кларк. А также я хочу сказать спасибо моему студенту Майклу Комсу, последнему по списку, но далеко не последнему по сути, за то, что он позволил мне учиться у него.

Примечания

1

Донателло (Донато ди Никколо ди Бетто Барди, ок. 1386–1466) — выдающийся итальянский скульптор эпохи Возрождения. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Сандро Боттичелли (1445–1510) — выдающийся итальянский живописец флорентийской школы.

3

Лакросс — канадская игра, суть которой заключается в том, что игроки двух команд с помощью палки с сетью на конце должны поймать тяжелый резиновый мяч и отправить его в ворота соперника.

4

«Драдж рипорт» — один из крупнейших американских интернет-порталов, в основном воспроизводит материалы ведущих изданий США, но готовит и собственные публикации.

5

Джеффри Дамер — американский серийный убийца и насильник, на его счету 17 убитых женщин азиатского и африканского происхождения. Джон Уэйн Гейси — американский серийный убийца, убил 33 мужчин. Деннис Нильсен — английский серийный убийца, на его счету 15 мужчин и мальчиков.

6

Приап — в античной религии божество плодородия, покровитель виноградников и фруктовых садов.

7

Эминем, настоящее имя Маршалл Брюс Мазерс, — американский певец в стиле рэп, продюсер и актер.

8

Халк Хоган, настоящее имя Терри Джин Боллеа, — знаменитый американский профессиональный борец, участник боев без правил.

9

Горгий (ок. 483–375 до н. э.) — древнегреческий философ-софист и оратор, один из виднейших представителей досократовской философии.

10

Чарльз Мэнсон — гуру общины хиппи, вместе с тремя сообщницами в августе 1969 года совершил убийство Шэрон Тейт, жены кинорежиссера Романа Полански, и шестерых ее друзей.

11

Аддерал и риталин (метилфенидат) — сильные психостимуляторы; паксил (пароксетин) — антидепрессант.

12

Перевод А. Эфроса.

13

«Гаторейд» — товарный знак спортивных напитков и продуктов питания.

14

От английского Christ — Христос.

Content

Грегори Фьюнаро
СКУЛЬПТОР

ПРОЛОГ

ЭКСПОНАТ ПЕРВЫЙ «ВАКХ»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЭКСПОНАТ ВТОРОЙ «РИМСКАЯ ПЬЕТА»

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

ЭКСПОНАТ ТРЕТИЙ ПУТЬ К «ДАВИДУ»

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания