Алекс Престон

Кровоточащий город

Посвящается Эри

Пролог

В конце города

Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню фотографию — ты с Люкой — в серебряной рамке на моем столе. Потом, с содроганием, вспоминаю тот миг, когда солнечный луч задрожал на кромке рамки и я вдруг понял, что оставил Люку в машине. Страх, пробежав по рукам, вонзился в грудь.

Листки с заметками взметнулись мне вслед — я бросился к двери и дальше, к лифтам, вжал кнопку так, что побелел палец. Одна кабина пошла наверх, следом другая. Я ринулся к лестнице, скатился, пролетая по пять-семь ступенек, вниз, рванул к двери и выскочил наружу. Ослепленный ярким майским солнцем, бросил взгляд на четко вычерченный в небе шпиль церкви, на парковочную площадку позади нее.

Усталые туристы за столиками у «Patisserie Valerie» неспешно попивали латте, расправляясь с громадными круассанами, с которых ветер сдувал чешуйки. Этот ветер всколыхнул во мне надежду. Прохладный, он пролетел над Темзой, по Грейсчерч-стрит, по Бишопсгейт, тронул волоски у меня на руках и взметнул навесы у растянувшихся вдоль Брашфилд-стрит магазинчиков. Подгоняемый ужасом, я несся по улице, когда путь преградил белый фургон «эскорт». Я увернулся, получил в спину проклятье, поскользнулся на кожаных подошвах и, разрезав наискось Коммершл-стрит, нырнул в тень церкви.

Словно рука из озера, она поднималась из мрачной скученности окружающих строений. На работе я частенько смотрел на нее. Стоя у окна, с зажатым между плечом и ухом телефоном, я глядел на шпиль, забывался и терял ход мыслей. Взлетающий из мирского окружения, он воплощал в себе чистоту и надежду. С усилием я вернулся в настоящее. Припекало. Я рванул дверь и окунулся в сырой, влажный воздух.

Холодные, скользкие перила под ладонями. Словно пьяного, меня мотало из стороны в сторону. За одним поворотом возникал другой, двери открывались куда угодно, только не на крышу, и везде, на каждом этаже, — темные коробки машин. Машин, припарковавшихся в то утро раньше меня; машин, оказавшихся здесь вопреки статистически невозможной комбинации красных сигналов светофоров, заглохших автобусов и запруженных перекрестков. Вылетев на яркий свет, я увидел «поло» на другой стороне серой бетонированной крыши. Увидел детское сиденье и светлую головку над ним.

Он не шевелился. В чуть приоткрытом окне отражалось небо. Ни звука. Теплая металлическая ручка… неуклюжие пальцы… ключи… Дверца открылась, и в лицо ударил спертый дух. Я дернул пояс безопасности, справился кое-как с защелкой, сбросил черные ремни.

Сейчас, когда я пытаюсь восстановить всю картину, перед глазами кружит водоворот разрозненных образов. Вырвавшийся из крохотных легких выдох, вскинувшаяся в дрожащем порыве маленькая грудь — и потом ничего. Лицо совершенно спокойное, ничуть не сердитое. Губки с хлопьями желтовато-белой пены неодобрительно поджаты. На висках, под бледной натянутой кожей, припушенной светлыми волосами, прожилки вен. Я поднял его — обмякшее, податливое тельце. Стащил носки — сам не знаю зачем — и увидел ножки, темные от лопнувших сосудов. С прилипшей к влажной спине футболки капал пот. Я прижал его к груди, полил водой из недельной давности бутылки «эвиана», валявшейся на полу среди драных дорожных карт, и, целуя и обмахивая ладонью горячее личико, сел за руль.

Держа его одной рукой, я мчался, не глядя, на красный свет, по бесконечным съездам, тротуарам в направлении Ватерлоо и, лишь подъехав к больнице, прижал ухо к груди, позволив себе секундную остановку, и услышал, как мне показалось, глухой, неуверенный стук. Я вбежал в отделение экстренной помощи, крича Господи помоги мне Господи мой мальчик. Все пришло в движение. Они забрали у меня Люку, бережно положили на каталку и повезли по длинным коридорам, размеренным тубами флуоресцентных ламп. Кислородная маска была слишком велика, и медбрат с татуированными предплечьями прижимал ее к маленькому личику. Потом дверь, за которую меня не пропустили. Я сел и набрал твой номер, неловко тыча пальцами в «блэкберри».

Ты приехала, ворвалась вихрем обузданной энергии, и, пока разговаривала с врачом, твои руки искали и не находили покоя. Ты была на седьмом месяце беременности и носила живот, как заготовленное к бою оружие. Ты не плакала — стояла надо мной и смотрела сверху вниз, но я не решался встретиться с тобой взглядом. Твои глаза — сухие, без малейшего намека на слезы, такие холодные. Я отвернулся. Прислонился к белой больничной стене, прижался лбом к липкой штукатурке и закрыл глаза.

Глава 1

Эдинбург и Лондон

Все годы учебы в университете я мечтал о том, чтобы уехать в Лондон. Постоянно глядя только перед собой, лишь изредка переключаясь на паузу, чтобы насладиться каким-то особенно ярким мгновением, я гнал себя вперед. Как и все мы. Когда налетали промозглые эдинбургские ветра, и я потуже обматывал шарфом шею, и Веро искала тепла в моих объятиях, а Генри прикрывал слезящиеся глаза длинными, худыми пальцами, мы все равно лишь подхлестывали себя — вперед, к Лондону. Мы водили дружбу только с теми, у кого были квартиры в Лондоне, кто знал лондонскую жизнь. Мы жили ради пятничных рейсов «Easyjet», мы уносились на юг в вечерних костюмах, и шампанское выплескивалось из пластиковых стаканчиков, когда шасси касалось посадочной полосы.

В безудержном стремлении к новым впечатлениям мы отрывались от юности и спешили к будущему, ждавшему нас с кислой миной разочарования. И никто не удосужился сказать нам, что впитывать нужно все, нужно вжигать в память образы, впечатывать в сердце чувства. Потому что скоро только это у нас и останется.

* * *

Веро стояла спиной к нам, раскинув руки. Черная шаль стелилась за ней на ветру, как у ведьмы. Вечер только начался, и солнечные лучи шарили по шпилям и башням старого города. Надвигавшаяся туча грозила пролиться дождем. Сгущалась тьма. Мы побежали вниз по склону, к подножию холма. Генри быстро обогнал нас, легко перескакивая через пучки вереска и кочки. Веро споткнулась, я бросился к ней, помочь, и почувствовал замерзшими пальцами тяжесть шали и тепло тела под ней. Я оглянулся — ночь собиралась на востоке, вплетаясь в тени Кэлтон-Хилла. Ударил дождь, и мы, поднажав, перебежали через дорогу и, хохоча, ворвались в бар «Балморал», где запыхавшийся Генри уже сидел перед стойкой — с бутылкой вина и тремя стаканами. Память золотит те дни.

Мы шиковали как могли. Отец Генри, владелец старомодной газеты, тираж которой стремительно катился вниз, выплачивал сыну пособие, позволявшее снимать для всех нас квартиру в Новом городе, оплачивать счета за обед и не экономить на выпивке. Веро, похоже, всегда получала достаточно для безбедного существования. У нее был богатый дядюшка и заботливые крестные; сама мысль о бедности применительно к Веро казалась оскорбительной. Впечатление богатой девушки она производила, даже когда я знал, что в кошельке у нее — последняя десятка; деньги появлялись откуда-то в нужный момент, и в самые тяжелые дни она оставляла на моем столе несколько банкнот с коротким посланием, наспех написанным поперек королевского лица косметическим карандашом.

Я познакомился с Генри в баре «Тевиот андерграунд» в свой первый университетский вечер. День прошел в хождениях по кабинетам, заполнении всевозможных формуляров, записи в студенческие общества и на учебные курсы по выбранному профилю — английский язык и литература. И повсюду, куда бы я ни направился, меня опережал высокий нескладный парень со светлой челкой и румяным лицом, вышагивавший во главе стайки восторженно-простодушных девчонок. Вечером я загрузился в тесный подвальный бар — высокий блондин уже сидел за столиком в углу. И хотя все места за столиком были заняты, он выглядел одиноким — голова возвышалась над остальными, взгляд робкими кругами обходил зал. Парень поднес к губам кружку, и я увидел, что девушки зачарованно смотрят, как он пьет, не сводя глаз с прыгающего вверх-вниз кадыка. Поставив кружку на стол, блондин поднял руку и с улыбкой помахал мне:

— Ты ведь на английский, да? Может, сядешь к нам? Только стул надо принести. Меня зовут Генри Грей.

Сдружились мы быстро и вовсю трепались уже по пути из бара в клуб, а потом из клуба в его комнату, забитую книгами и безделушками, завешенную дорогими шторами и заваленную яркими подушками. На стенах висели черно-белые фотографии. В первые дни знакомства мы почти не спали — вместе исследовали город, засиживались допоздна за разговорами. Эксцентричный, застенчивый, доверчивый, он говорил негромко, слегка пришепетывая, и будто вылавливал из воздуха нужные слова длинными, костлявыми пальцами. Его по-прежнему сопровождали девушки; им нравилось смотреть, как он танцует — дергано прыгая, полностью отдавшись музыке, освободившись на мгновение от обычной застенчивости.

Эдинбург проносился в череде торжественных обедов, вечеринок, шумных балов и посещений великолепных домов Северного нагорья. Пользуясь помощью и поддержкой Генри, я врал направо и налево, сочинял истории, дававшие право по крайней мере на разовый пропуск, краткосрочный входной билет в высшее общество. Срываясь с лекций, мы с Генри шли в паб, из паба отправлялись встречать Веро и потом, уже набравшись, шли обедать и на танцы.

Веро вошла в мою жизнь еще во время Недели первокурсников. В тот вечер Генри обедал с другом своего отца, а я отправился в бар «Вуду-Румз» на вечеринку для студентов английского. На мне был взятый напрокат смокинг с пристегивающимся галстуком, в котором я чувствовал себя неловко и неуместно среди мальчиков в приталенных пиджаках и девочек в серебристых платьях. Гремела музыка, и мне скоро надоело смотреть на красивых блондинок, грациозно ковыляющих через зал к мальчикам, которых они знали годами, с которыми ходили в местные частные школы и которые были первыми, кто залез под резинку их приличных белых трусиков.

Я вышел в сентябрьскую ночь. Помню возбужденные толпы у «Кафе Рояль», блеск Принсез-стрит, простертой передо мной подобно унизанной браслетами руке. Я закурил, отстегнул галстук и бросил его на тротуар. Какой-то шум привлек мое внимание. Я поднял голову — с балкона «Балморала» на меня смотрела девушка. Внизу поблескивали осколки упавшего стакана. Она послала мне воздушный поцелуй и вернулась в комнату. Я пересек улицу и через тяжелые вращающиеся двери вошел в отель.

Я сидел в полутемном баре, пил пиво и трепался с барменом. Бармен был аспирантом, и мы говорили о его работе и о холодной зиме, когда он вдруг замолчал. Я обернулся — в вестибюле, вполоборота к нам, стояла та самая девушка с балкона. Она была в черном платье с глубоким вырезом на спине и туфлях на высоком каблуке, и прямо над ней висела большая люстра. В ярком свете девушка выглядела как на черно-белой фотографии. Свет падал на ее бледную кожу, черные волосы, черные брови. Наши с барменом взгляды соскользнули к красным, влажным от шампанского губам. Откинув голову, она рассмеялась и шагнула из света в темноту.

Секунду или две бармен стоял ошарашенный, а потом замахал рукой, будто выпроваживая меня вон:

— Иди за ней. Догони! Пиво за мной.

Я вышел. Ночь выдалась прохладная. В конце террасы, ближе к стальной крыше железнодорожного вокзала, тлел красный уголек. Девушка стояла там, курила. Когда я подошел, она улыбнулась, обняла меня и поцеловала. Запах дыма и выпивки, сухой от шампанского рот. Она отстранилась, и я накинул смокинг на ее голые, покрытые гусиной кожей плечи. Зажав в губах сигарету, девушка усмехнулась, подняла воротник и сложила руки на груди.

— Привет, я — Вероник. Друзья называют меня Веро. А тебя как зовут? Ты очень милый.

В отель мы возвратились, держась за руки. Веро метнулась к столу портье, взяла шоколадку в фольге, развернула. Обертка прошелестела на пол. Веро сунула темный квадратик в рот и, задумчиво жуя, приблизилась ко мне. Любая другая девушка нашего возраста, надевшая туфли на таком высоком каблуке, смахивала бы на проститутку, но Веро они лишь добавляли изысканности. В лифте она поцеловала меня еще раз, и я ощутил горечь шоколада, прилипшего к языку и оставшегося пленкой на зубах. Я пробежал пальцами по ее спине и почувствовал напряжение в плечах, нащупал мягкие хрящики позвоночника. Голос у нее был низкий, глубокий и плутоватый.

— Я здесь на вечеринке. Какой-то парень снял целый этаж, а девушка с нашего курса попросила составить ей компанию. Народ скучный, но шампанского — залейся, да и веселее здесь, чем там, где я была в прошлый раз. Зайдем?

Створки лифта разошлись, и кабину заполнили музыка, сигаретный дым и смех. Веро шла по коридору первой, открывая по пути двери, выискивая вино. Навстречу нам брел, пошатываясь, парень в клетчатых брюках и расстегнутом смокинге.

— Веро. Слава богу. Думал, ты уже ушла. Как хорошо, что ты здесь. Все собираются в зале. Пойдем потанцуем. — Он потянул ее за руку.

— Спасибо, но она не пойдет. — Я шагнул вперед.

— А ты кто такой? — Он попытался рассмотреть меня сквозь пьяную пелену, но только покраснел от усилия.

— Чарли Уэйлз. Друг Веро. Она меня пригласила. Ничего? Приятно познакомиться.

Мы протиснулись мимо него в комнату, пробились через плотную, потную толпу и, прихватив по пути бутылку шампанского, вышли на балкон. Сидели, выпивали, разговаривали. По ходу выяснилось, что мы живем в одном крыле, что она присматривается ко мне уже несколько дней, что я несколько раз проходил мимо и что она уже воспринимает меня как старого знакомого, с которым пока еще не встретилась. Мы нежно поцеловались, а потом устроились в уголке, укрыв ноги моим смокингом. Позлащенные дни.

Помню один рассвет. Октябрь нашего последнего курса. К тому времени мы с Веро уже расстались, сошлись, снова расстались и встречались с другими. Но при этом наша троица — она, Генри и я — оставалась неразлучной. Мы полетели на юг Франции, куда нас пригласили знакомые ребята, загрузились в самолет до Ниццы, изображали скуку, но втайне торжествовали. Проведя ночь в каком-то клубе в Каннах, мы возвращались на допотопных мопедах, разгоняя густой утренний воздух пронзительными гудками, взбираясь на холмы, пахнущие розмарином, лавандой и диким фенхелем. Потом, словно сброшенные шлепанцы, валялись у бассейна. Рассветное небо напоминало раковину моллюска — розовое растворялось в белом. Над бассейном, ловя насекомых, носились ласточки, и вода раскрашивала их рыжевато-коричневые грудки лазурью. Веро опустила ноги в воду, и размытый свет фонарей пополз по ним дерзкими пальчиками, теряясь в тени между бедрами, под джинсовой мини-юбкой.

Один из близнецов, чьим родителям и принадлежал дом, свернул пару косячков, и мы лежали, пуская дым в небо. Генри рассказывал об образовании облаков и миграционных маршрутах птиц. Веро положила руку мне на грудь, и я, наклонившись, укусил ее между большим и указательным пальцами. Она еще глубже сунула ладонь мне в рот, поморщилась от боли, но тут же улыбнулась. Потом скатилась в бассейн, нырнула и поплыла под водой. Распущенные черные волосы тянулись за ней, как шлейф водорослей. Сбросив юбку и стащив футболку, она вылезла на другой стороне бассейна в одних трусиках. Парни засвистели, а Веро повернулась и посмотрела на меня. Позади нее вставало солнце.

Я хотел жить с той же беззаботной легкостью, что была привычной для наших друзей в Эдинбурге. Хотел идти по жизни такой же невесомой поступью, не обращая внимания и даже не ведая о бремени существования, стиснутого суровой необходимостью. Я хотел предложить Веро именно такую жизнь, обеспечить ей будущее с бездумными тратами и беззаботным сумасбродством, которого она жаждала.

Когда она бросила меня в первый раз, ближе к концу первого семестра, я сгорал от ревности, видя, какими подарками забрасывают ее новые аристократические бойфренды. Я говорил себе, что она просто играет, ждет, пока я разбогатею и стану им ровней. Частенько я сидел в изножье ее кровати, а она рассказывала об очередном разрыве. Слушая Веро, я листал валявшиеся у нее на столе глянцевые журналы по моде и интерьеру и нисколько не сомневался, что если бы мог покупать ей эти шикарные платья, снимать для нее номера в этих выкрашенных солнцем отелях, обставлять дом этой роскошной мебелью, она снова была бы моей. И когда мы уехали в Лондон, у меня было лишь одно желание — молниеносно и невероятно разбогатеть.

Все знакомые из нашего круга устремились в Сити. Пока мы учились, фондовые биржи росли как на дрожжах. Банки и брокеры, страховые компании и юридические фирмы видели в выпускниках источник дешевого труда, жадную, голодную рабочую силу. Условия договора были просты: вкалывайте на нас в свои двадцать — не придется работать в сорок. Все рассказывали о недавних выпускниках, получавших миллионные бонусы. Они приезжали на ежегодные презентации вакансий, заворачивали манжеты и ораторствовали в барах, где угощали нас выпивкой. Но у моих друзей было преимущество. Их отцы уже работали в Сити или имели тесные связи с банками, которые поддерживали их империи недвижимости, пароходные линии и химические заводы. И я рассылал резюме, ходил на ярмарки вакансий, покупал книги по бухучету и корпоративным финансам — только для того, чтобы остаться с ними. Я хотел зарабатывать в год больше, чем мой отец за всю свою жизнь, хотел обеспечить для себя и Веро беззаботное существование, купить будущее, заплатив молодостью.

* * *

Как-то в среду, уже в декабре, я вернулся домой, в Фулхэм, после очередного неудачного собеседования. Я так долго держал в руке визитку генерального директора, что она промокла и посерела от грязи, а потом, бредя по Парсонс-Грин-лейн, уронил ее на решетку подвального окна. Карточку украшало выполненное рельефным серебром голое дерево. Компания «Силверберч[1] кэпитал» была одним из тех агрессивных хеджевых фондов,[2] что колонизировали Уэст-Энд за последние годы. Напрямую мне там не отказали, но женщина в приемной подала пальто с тем особенным сдержанным сочувствием, распознавать которое я научился и которого уже боялся. Мы оба знали, что от меня веет душком неудачника. Она протянула мое потрепанное пальто и легонько похлопала меня по плечу. Я вышел, зажав в потрескавшихся губах сигарету. Снежинки медленно выписывали в воздухе пируэты, а я тащился по Беркли-стрит, потом спустился в метро.

На дороге возле нашего дома в Фулхэме валялась серо-бурая хирургическая перчатка. Я сунул пальцы под подкладку пиджака и осторожно, стараясь не порвать карман еще больше, выудил ключи. Калитка привычно скрипнула. Я открыл дверь и с удивлением обнаружил, что Генри и Веро уже дома. Веро приготовила ароматное кассуле,[3] и в доме было тепло и светло.

Едва я вошел в столовую, как Генри откупорил бутылку шампанского, вынесенную тайком из отцовского погреба, и слизнул потекшую по зеленому стеклу пену.

Я бросил пальто на стул в углу:

— Не приняли.

— Так и сказали, а, Чарли? Держу пари, что нет. Говорю тебе, ты получишь эту работу.

Он вскочил, подошел ко мне, обнял и вручил полный стакан. Веро, стоявшая у двери в кухню, смотрела на нас с улыбкой.

— Ну, напрямую не сказали, но я уже знаю, что и как. Хотя генеральный вроде бы отнесся ко мне с симпатией. Но я же почти ничего не понимаю в их бизнесе.

— Ты прекрасно справишься, дорогой, — промурлыкала Веро мягким, как шаль, что лежала у нее на плечах, голосом. — Ты себя недооцениваешь. Ну-ка! — Она взяла меня за подбородок и повернула к свету. — Ты нужен нам счастливый и веселый. Такое красивое лицо, а на нем такая кислая мина, никуда не годится. Я рассчитываю на тебя, Чарли. Рассчитываю, что ты все как-то устроишь. Помни об этом. А теперь давайте есть.

Напевая что-то себе под нос, она поставила на стол дымящуюся кастрюлю, и мы уселись, и долго разговаривали, и предавались ностальгическим воспоминаниям, и голоса наши, огрубевшие от сигарет, звучали с приятной хрипотцой. Светлый миг в том чертовски трудном году. Я наклонился и коснулся губами густых волос Веро, пропахших сладковатым запахом дыма.

Ветер стих, но снег еще падал. Генри открыл бутылку красного вина, и мы смотрели, как растет сугроб у застекленной двери, ведущей в наш крохотный бетонный дворик. Перебирали воспоминания детства. Веро рассказала о Нормандии, где жила ее семья, и об отце-инвалиде, замечательном хирурге, заболевшем полиомиелитом во время работы в Сьерра-Леоне.

— После обеда, наевшись до отвала, все шли гулять. Мы с братом обычно отставали, чтобы покурить, а папа летел вперед на своей коляске. Помню, солнце стояло низко и лучи как будто взрывались, отражаясь от росы. Папа иногда расталкивал меня часа в четыре утра и тащил в свою комнату — послушать Баха или новости о президентских выборах в Америке…

Мир, в котором рос Генри, был намного сложнее. Родители жили то в Челси, то в Саффолке, изо всех сил цепляясь за образ жизни старой доброй Англии. Сестра пыталась покончить с собой. Рассказывая, Генри подходил ко всему осторожно, словно опасаясь, что предмет, о котором он собирается поведать, может вспорхнуть и улететь.

— Отец написал заметку, насколько мне помнится, о трудных подростках, но на самом деле об Астрид. Для какой-то воскресной рубрики. Астрид была просто убита. Такой стыд — ее словно выставили на всеобщее обозрение. Наверно, после того случая родители и решили отдать ее в заведение. Если… Вы, может быть, когда-нибудь навестите ее там. Ей было бы приятно. После того как Астрид упрятали, отец с матерью уже почти не общались друг с другом, как будто раньше только ради нее и притворялись…

Моя история была банальна до ужаса. Серое во всех отношениях детство. Какие-то девчонки, имена которых давно выпали из памяти, баловство наркотиками — все то же, что мог бы рассказать любой мальчишка, выросший в приморском городишке под музыку, манившую блеском и приключениями столичного города. Больше всего на свете я хотел сбежать оттуда, и Эдинбург предоставил такую возможность, тем более желанную, что позволял убраться далеко от опостылевшего юго-востока. Я сочинял пьесы для скромного школьного театра, мечтал стать драматургом или литературным критиком, и Эдинбург с его Фестивалем и шекспировским курсом английского был для меня самое то. Разумеется, с самого начала я угодил в сети вечеринок, наркотиков и гламура, а театр отодвинулся далеко на задний план и стал тем местом, куда я заглядывал от случая к случаю, неизменно навеселе, и откуда уходил в антракте.

Некоторое время мы молчали. Снег все падал и падал, и над головами у нас сгущалось облако сизого дыма. Веро играла с прядкой волос, накручивая ее на палец, чуть не подпалила ее сигаретой, от неожиданности подалась назад и, заметив, что я наблюдаю за ней, смущенно улыбнулась. Потом я стал убирать со стола, а Генри, положив ноги на подоконник, негромко запел. Голос сквозь сигаретный дым звучал приглушенными всплесками. Веро подтягивала, когда знала слова. Иногда она путала их, и тогда оба смеялись. Они пели колыбельные и рождественские куплеты. Я до смерти устал, но был абсолютно счастлив.

Потом Веро ушла спать, а мы с Генри открыли еще одну бутылку, и он все говорил и говорил, удобно развалившись в кресле. Голова покоилась на спинке, а пальцы вытягивались и складывались, как будто собирая висевшие в воздухе слова. Губы его лиловели от вина, щеки горели, но взгляд неизменно оставался спокойным и отстраненным.

Генри делал фотографии для книги о лондонских безработных, издать которую собирался друг его отца. Снимал сероглазых проституток под серыми мостами над серыми водами Темзы. Он показал мне несколько снимков, разложив их на столе. На одном какой-то мужчина держал перед камерой ребенка, словно защищаясь им от неведомого зла, на другом старуха грела руки над огнем, разведенным в бочке из-под бензина. За объективом камеры Генри будто чувствовал себя в большей безопасности. Таким было его общение с миром. Рассматривая снимки, он машинально покачивал бокал.

— Ты… ты еще любишь ее, Чарли?

Я посмотрел на него. Выдохнул струйку дыма.

— Конечно, люблю. Думаю, я готов любить ее вечно.

Генри с такой силой прижал пальцы к столу, что кончики их побелели. Глаза его застелила дымка, но уже в следующую секунду он глядел на меня сквозь мутноватый воздух.

— Когда я в первый раз увидел вас вместе в Эдинбурге, то сразу подумал, что вы — своего рода образец, демонстрация того, как все должно быть, как может сложиться у людей, которые того заслуживают.

Я глухо рассмеялся.

— Господи, Генри, да ничего еще не сложилось. Я — безработный без перспектив, она ненавидит то, чем занимается, и в голове у меня только одно: как заработать денег, чтобы вернуть ее. Вернуть, чтобы увезти из Лондона, туда, где солнце, туда, где еще можно разбудить старые чувства. Разве не трагично?

— Нет. Нет. Это совсем не трагично. Немного грустно — сейчас, но потом для вас все сложится. По крайней мере, вы есть друг у друга. — Он поднес руки к глазам и принялся внимательно рассматривать ногти.

— Знаешь, Генри, в прошлый четверг я сделал нечто очень странное. Пошел на собеседование в одну страховую компанию на Стрэнде. Обычная офисная работа. Зарплата далеко не сказочная, но я понемногу понижаю планку требований. Сейчас мне просто нужна работа. Любая, лишь бы не откровенное унижение. До конца недели у меня двадцать фунтов, так что домой решил вернуться пешком. Было пять вечера, и я прикинул, что за час дойду. Шел дождь. Несильный, но упорный, так что в ботинках скоро уже хлюпало, штанины промокли. Я стоял возле «Рица», мимо проехало такси, прямо по луже, и обдало меня с головы до ног. Костюм снова в химчистку. Сначала я жутко разозлился, а потом просто пал духом. Подумал, черт с ними, с деньгами, зайду в «Риц», выпью. Зашел. Вокруг все в золоте, я стою, с меня капает, а мимо дамы в мехах буксируют своих толстых мужей. Вид у меня был, наверно, совсем жалкий, потому что целых три швейцара подошли спросить, чем мне можно помочь.

Я потянулся, долил в стакан Генри, наполнил свой и сел рядом. Мы смотрели в темное окно; время от времени свет свечи выхватывал из мрака брошенную ветром горсть снега.

— Меня провели в бар, и, конечно, самое дешевое пиво стоило семь фунтов, и я надеялся на тамошний шик и восторги. Кажется, я и зашел-то туда, прежде всего чтобы напомнить себе, зачем мне вообще нужна работа в Сити. Никакого восторга. За одним столиком расселись немолодые женщины — приехали в Лондон шастать по магазинам, — пили дурацкие коктейли с зонтиками и глазированными вишенками. Кроме них в баре никого не было.

Сидел я там довольно долго. Тянул пиво. Слушал какой-то жуткий джаз да шум машин по лужам за окном. А потом туда зашла девушка. Знакомая. Сьюзи Эпплгарт, помнишь? На курс старше.

— Конечно, помню. По-моему, наши родители дружили. Очень… очень симпатичная. Немного полновата, но милая.

— Ну вот. Села она у стойки, заказала выпивку, а меня и не заметила — я в уголке с глотком пива на донышке. У нее шампанское, и по всему видно, что она жутко счастлива. Через какое-то время заваливает Тоби Пул. Чуточку постарше, чем я помню по Эдинбургу. И вот Тоби подхватывает Сьюзи, они обнимаются, он заказывает себе пиво, и они сидят там рядышком, разговаривают да милуются. Я прислушался. Тоби все толковал про какую-то работу и про фонд, которым, как я понял, его попросили управлять. Потом он ослабил галстук, а она потребовала еще шампанского — отметить это дело.

Когда они ушли, я немного подождал, расплатился и за ними. Перебежал через дорогу, притаился в тени, наблюдаю. Далеко они не пошли. Завернули в «Le Caprice», сели за столик у окна и взяли еще шампанского. И вот стоял я под дождем, смотрел на них и завидовал. Ну почему мне так не везет? С час, наверно, простоял, а потом домой поплелся.

Генри смотрел в окно, и я видел в стекле его неясное отражение. Потом он повернулся ко мне и схватил вдруг за руку:

— Не надо завидовать людям. Они… они тебе в подметки не годятся. Этот чертов Тоби получил место только потому, что его папаша член совета директоров какого-то банка. Вот найдешь работу и покажешь всем этим тупицам, чего ты стоишь. Прятаться в тени — это не твое, Чарли. Не для того ты создан. Может, не цепляться так за Сити? Знаю, деньги там сумасшедшие, но радости ты от них не получишь. Душе эта работа не дает ничего. Посмотри на бедняжку Веро. Она свою ненавидит и совершенно несчастна. Ты этого хочешь?

Я закурил и ненадолго задумался. Генри качал бокалом.

— Тебе трудно меня понять, Генри. Ты всегда был при деньгах. Всегда вращался в другом мире — как наши друзья в Эдинбурге. Мне этот мир был в новинку, и он совершенно отличался от того, который я знал раньше. Сколько себя помню, родители постоянно беспокоились из-за денег. Нет, бедными они не были — скорее, средний класс. Но наличных вечно недоставало, и это действовало им на нервы. Беспрестанно напоминали, сколько тратят на меня и какая это с их стороны жертва. Уроки музыки, новая футбольная экипировка, любая игрушка — все было забавой, без которой всегда можно обойтись. Мама терзалась из-за любой покупки и прямо-таки заламывала руки посреди торгового зала. Уже ребенком я воспринимал деньги как нечто крайне важное, без чего счастливая жизнь просто невозможна.

Распаляясь, я поднялся и принялся расхаживать по комнате, размахивая пустым бокалом.

— А потом я приехал в Эдинбург и оказался вдруг среди счастливчиков, которых деньги никогда не волновали. И жизнь у них была другая — яркая, интересная, увлекательная. Вы с Веро, когда я только познакомился с вами, казались мне такими необыкновенными. Прямо герои романа. У меня всегда все получалось — пусть даже и в такой песочнице, как уэртингская средняя школа. За что бы ни брался, я во всем преуспевал — в учебе, в пьесах, которые писал, в кроссе… Естественно, я полагал, что если только постараюсь как следует, то мне уже никогда не придется тревожиться из-за денег, как родителям. Я хотел быть одним из вас.

Я снова сел. Закурил. Генри вытряхнул из пачки сигарету и долго держал ее, не прикуривая, потом повернулся к черному окну, и я увидел, как вспыхнула, на миг осветив лицо и светлую челку, и погасла спичка.

— Странный ты парень, Чарли. Так беспокоиться из-за будущего… Вот я о нем вообще стараюсь не думать. Я… Признаться, я жутко боюсь постареть. С золотым детством есть одна проблема: из него не хочется выходить. Может, поэтому и взялся за фотографию. Такое чувство, что останавливаешь время, что тебе не надо думать ни об ответственности, ни о старости, ни о болезнях. Мне всего двадцать три, а кажется, почти все уже позади…

Он еще говорил, а я уснул, уткнувшись носом в стол. Смутно помню, что Генри потрепал меня по голове и ушел к себе.

Проснувшись в какой-то момент, я резко выпрямился, стряхнул со щеки крошки. За окном было еще темно. В комнате Веро звонил будильник. Он меня и разбудил. Веро пришлепнула его ладонью, вздохнула и, покашливая, поплелась в ванную. Она работала в большой юридической фирме, занимавшейся реструктуризацией корпоративных долгов. Ей всегда хотелось другого — служить обществу в «Эмнисти» или «Либерти», — но вербовщики на презентации для выпускников умело заманили ее в ловушку, соблазнив приличной зарплатой.

В ту ловушку попали многие наши друзья. Лора и Мехди, наши самые близкие университетские друзья, пара, с которой мы сошлись, когда перестали знаться с теми, у кого не было звонкого титула или трастового фонда, пара, чья крепкая, неброская любовь захватила нас даже в те бездумные дни преклонения перед гламуром. Теперь они жили в Фулхэме.

Их убедили, что бухгалтерская работа — это и есть тот трамплин, с которого два идеалиста-антрополога улетят когда-нибудь исследовать мир. И они купились. Купились на мечту — отпахать несколько лет, а потом посвятить себя изучению племен Калахари, ранних цивилизаций Явы, окаменелостей в предгорьях Анд. Но экзамены, унылая, серая беспросветность мира цифр, складских остатков и инвойсов брали свое. Оба понимали, что каждый день сомнений, колебаний и отсрочки с вступлением в великую неопределенность мира есть заем у будущего. Им платили достаточно, чтобы жить в Лондоне, но недостаточно, чтобы что-то откладывать, и теперь на них лежала печать неудачников, а Мехди со своей наметившейся лысиной выглядел на все сорок пять. Друзья разбрелись, а им осталось только удивляться, куда же, мать вашу, все пропало? Куда ушла надежда?

В то декабрьское утро, ровно в шесть, я, подбежав к окну гостиной, смотрел, как они вместе, взявшись за руки, идут по темной улице — молча, наклонив головы от ветра, и длинный шарф Лоры стелился за ней, как дым из трубы. Я поднялся наверх. Нас всех выбросило на мель, мы все попались в западню, соблазнившись Лондоном и деньгами. Мы все ждали, когда же начнется жизнь.

Я упал на кровать и забылся тяжелым сном.

Часы показывали без десяти одиннадцать, когда я выполз из-под одеяла. Из всех комнат моя была самая маленькая и располагалась рядом с ванной, в задней части дома, над кухней, как будто ее сунули туда в последний момент, не найдя другого места. По общему молчаливому согласию меня освободили от квартплаты на то время, пока я ищу работу. Мне такое положение не нравилось, но мои друзья были щедры во всем, и за это я их любил.

Где-то в кармане зазвонил телефон.

— Алло? Да? Что?

Я получил работу. Звонил генеральный директор «Силверберча», финансового учреждения, о котором я слышал даже в Эдинбурге. Ловкие, хитрые, жестокие, эти дельцы получали бонусы, выражавшиеся числами длиннее телефонных номеров. Директор сказал, что ему понравился мой анархический подход к рынкам, и он решил, что я буду полезен как противовес в команде аналитиков. Мои бухгалтерские и счетные навыки требуют доводки, но они меня подтянут. Получать я для начала буду 22 000 фунтов в год плюс премиальные. Смогу ли быть на месте в понедельник к восьми? Да, да, конечно, смогу. Конечно. Разговор окончился, я раздвинул шторы, явив мир, обновленный ночным снегопадом. От яркого света заслезились глаза. Я вскочил на кровать, я прыгал и смеялся. Привлеченный шумом, в комнату вошел Генри — волосы торчком, под кимоно полосатые «боксеры».

— Ты получил работу? Я был уверен. Отметим.

Он обнял меня за плечи и не отпускал, пока мы не сошли вниз по узкой лестнице. Плюхнулись на диван, и Генри открыл бутылку скотча. Золотистая струя хлынула в рот, пролилась на грудь. Он и сам приложился к горлышку, после чего передал бутылку мне. От виски защипало обветренные губы, в животе потеплело. Так мы и провели день — пили, смотрели телевизор. Я понемногу свыкался с мыслью, что получил работу. Что смогу теперь платить за квартиру. Отвечать на незнакомые звонки, не боясь, что это хмурые крепыши, нанятые «Америкэн Экспресс». Первым делом я позвонил Веро. Не родителям, не кому-то еще. Она обрадовалась не меньше меня. Сначала ответила полушепотом — сидела в библиотеке. Потом, услышав новость, вскрикнула, и я представил, как посмотрели на нее коллеги и как она подпрыгнула от восторга.

— О, Чарли… Это же чудесно. Я так тобой горжусь. Боже, в «Силверберче» от желающих отбою нет. Все хотят там работать. И надо же, тебя взяли именно туда. Я так и знала вчера, что нам будет что отметить. Люблю тебя.

Она повторила это еще много раз — что любит меня. Мне это не очень понравилось, потому что раньше, когда мы встречались, она никогда ничего такого не говорила. И только когда наши отношения стали платоническими, в ее лексиконе появились слова любви. Поздно вечером Веро на цыпочках пробралась в мою комнату, прошептала что-то, поцеловала меня в лоб и, выходя, тихонько притворила дверь.

Глава 2

«Силверберч»

Первый рабочий день начался с опоздания. Желтый галстук с голубой рубашкой или красный с белой? Решение вопроса отняло больше времени, чем ожидалось. Старичок поскользнулся на эскалаторе станции «Эрлс-Корт» — я помог подняться, и он тут же повис на мне, вцепившись в плечи трясущимися пальцами и тяжело отдуваясь. Часы показывали двадцать минут девятого, когда я вошел наконец в солидное административное здание на Беркли-сквер. Секретарша в приемной, узнав меня, улыбнулась, взяла мое видавшее виды пальто и направила по коридору, в конце которого обнаружился офис открытой планировки, а в нем — сгруппированные четверками столы, разделенные картотечными шкафчиками. Старинные карты на стенах демонстрировали эволюцию географии: от плоского мира, определенного походами и путешествиями Александра, Марко Поло и Магеллана, до эпохи империй и широкого красного разлива СССР. Я прошел мимо этих чахлых попыток запечатлеть облик сущего и постучал в дверь генерального директора.

Это был высокий седоволосый мужчина с загаром в тон кожаной обивке письменного стола. Имя его — Олдос Стрингер — было выгравировано на золотой настольной табличке. Глаза ясные, проницательные; в облике что-то волчье. Неискренность не только не скрывалась, но даже выставлялась напоказ. Он походил на подавшегося в политику успешного бизнесмена. Или на плохого актера в роли такого политика в телевизионном сериале. Пил хорошие вина, содержал любовницу и жил именно так, как, по моим представлениям, и должен жить влиятельный банкир. По утрам он стремительно проносился по Беркли-сквер на своем «порше» и погружался в пучины подземной парковки. Красные подтяжки — как двойной блеф, иронически-ностальгический отсыл к восьмидесятым.

В нем не было ничего стопроцентно серьезного, прочного, основательного. На полках в кабинете стояли книги, причем не только по финансам. Среди прочего я заметил собрание сочинений Шекспира в переплете из красной кожи, тома Дефо и Свифта, произведения серьезных философов. На столе лежал лицом вниз томик Халиля Джебрана,[4] но ставить этот факт ему в упрек я не стал — все лучше, чем Библия или «Искусство войны».

Кивая в такт некоей звучащей только для него музыке, он улыбнулся и указал на стул. На столе — лампа под зеленым абажуром, те же карты на стенах. Над громадным креслом — диплом выпускника Гарварда. На приставном столике — мониторы с информационными бюллетенями «Блумберга» и «Рейтера»; повсюду фотографии блондинки, красивых светловолосых детишек и самого директора, держащего в руках рыбину размером с шетландского пони. В голосе — выработанные практикой напор и взвешенность, манера речи отрывистая, слегка суровая. Я представил его мальчишкой: голос ломается поздно, и он отчаянно пытается избавиться от следов юго-восточного говорка в какой-нибудь второразрядной частной школе.

— Добро пожаловать в «Силверберч». Этой фразой мы не разбрасываемся. Работать здесь хотят многие. Вы изучали язык и литературу Следовательно, ничего не знаете о финансах. Принимая вас, мы рискуем. Но я люблю риск. Именно так я и приобрел все это.

Его жест включал в себя не только офис, компанию и дом в Мэйфере, но также отпуск под сенью пальм на песчаном берегу и охоту с титулованными плейбоями и красивыми женщинами.

— Здесь вы заработаете состояние. Поясню с предельной отчетливостью. Вопрос не в том, какой «порше» взять, а в том — сколько, понятно? Мы много работаем, мы изображаем умеренность, мы стильно одеваемся… Вижу, вы тоже старались, но, пожалуйста, сходите на Джермин-стрит и купите приличный костюм, потому что мы здесь производим впечатление на всех, кто с нами работает, а вы выглядите как преподаватель провинциального политеха. А теперь ступайте — устраивайтесь, представьтесь команде и добейтесь успеха. Вы нравитесь мне, Чарлз. У вас здесь все получится.

Он повернулся к мониторам, кликнул пару раз, и на них начали разворачиваться какие-то графики, а я вышел из кабинета в главный офис. С моего рабочего места открывался вид на Керзон-стрит; я видел полицейских у саудовского посольства и Гайд-парк в конце улицы; снег начал таять, обращаясь в серую кашицу под ногами торопящихся на деловые встречи бизнесменов и ослепительных дам, спешащих — их нервная, семенящая походка вызвала в памяти суетливых, проворных птах — к своим парикмахершам и педикюршам.

«Силверберч» занимался инвестициями в бонды и займы, выпускаемые корпорациями и банками, а также в сложные финансовые структуры, весьма привлекательно выглядевшие на бумаге. Я с разинутым ртом взирал на таблицы с множеством танцующих ярких стрелок, описывавших движение наличности от ипотечной группы к специальному юрлицу, а затем к некоей структуре, объединявшей эти ценные бумаги и возвращавшей их инвестору через цепочку банков, зарегистрированных в «налоговом раю», где-то на Карибах. От всей этой экзотики кружилась голова.

Мне надлежало стать аналитиком. Аналитики занимались цифрами, просматривали многостраничные отчеты и юридические документы, просеивали многочисленные слухи, поступавшие с «Блумберга», и потом, отбросив лишнее и сведя все к одному из трех слов — покупай, продавай, держи, — давали свои рекомендации инвестиционным менеджерам.

Последние сидели на противоположной стороне зала. Их столы разделяли более высокие перегородки, их кресла были из настоящей кожи, и фотографии в серебряных рамках отражали их устремления: быть такими же, как генеральный, жить его жизнью, зарабатывать его деньги. Всем им было от тридцати пяти до сорока, все они что есть сил демонстрировали свои знания, богатство и статус и с пренебрежением смотрели на аналитиков, чьи отчеты неделями лежали у них на столах, тогда как они сами отрабатывали свинги[5] и во всеуслышание, с видом знатоков рассказывали об отпусках в Новой Зеландии, о скаковых лошадях и бонусах. Они напоминали мне самых шумных и самоуверенных моих университетских товарищей, и смотрел я на них так же — с завистью и восхищением. Как и в Эдинбурге, я отчаянно хотел сидеть с ними, считаться одним из них, заимствовать и копировать их жесты, манеру одеваться и жестокую усмешку, с которой они бросали распоряжения в свои «блэкберри». Их богатство — непробиваемый щит. Возглавляли отдел Дэвид Уэбб и Бхавин Шарма, два бывших правительственных трейдера, жестко конкурировавших между собой и постоянно выискивавших возможность переплюнуть друг дружку в глазах генерального директора и рынка.

Мой рабочий стол оказался по соседству со столом старшего аналитика, обладателя пышной бороды, как у древнерусского мореплавателя. Он часто кашлял в платок, оставляя на нем кровавые пятна. Изредка разговаривал по телефону с женой и своим врачом — вполголоса, сдавленным полушепотом. Именовался он Колином, но все звали его «Бородач». Еще в нашей команде был грек, Яннис. Парню позабыли установить регулятор громкости, и, разговаривая, он неизменно орал так, словно находился на палубе авианосца. Кроме того, при разговоре он махал руками, даже той, в которой держал телефон, и трубка то удалялась от рта, то возвращалась, что наверняка вызывало у слушавшего странный доплеровский эффект.

Еще в нашей команде был солидный, уже немолодой мужчина, игравший на баритоне. По средам ему приходилось уходить пораньше — на репетиции группы. Багровый цвет лица и нос с темными прожилками полопавшихся сосудов делали его похожим на запойного бродягу. Волосы у него были легкие, как пух, и пахло от него старыми книгами и корнеплодами. Ну и наконец, была в нашей группе американка с большими карими глазами. Звали ее Мэдисон, и она предпочитала безобразные коричневые костюмы и выпивала столько кофе, что к концу дня передние зубы становились одного цвета с глазами и костюмом. Мэдисон была умна, внимательна, серьезна и неразговорчива. Волосы она убирала назад и туго прижимала черным ободком, выбивались лишь несколько прядей на висках и надо лбом. Ободок натягивал кожу, придавая Мэдисон сходство с испуганным лемуром, выглядывающим из листвы.

В первый же день Бородач дал мне почитать книгу Дэниела Ергина «Добыча», и я, узнав кое-что о нефтяном бизнесе, взялся за анализ нефтепроводных компаний Каспийского моря. Глядя в окно, я представлял себя в бакинском отеле с видом на негаснущие нефтяные факелы. Сама работа была невыносимо скучной и отупляющей; я корпел над финансовыми документами и сведениями о движении денежной наличности, засиживаясь порой до глубокой ночи. Просматривая ежегодные отчеты за последние пять лет, я хватался за голову, не понимая смысла оптимистических разглагольствований, коими председатель предварял каждую публикацию. Как могло случиться, что бизнес, набирая год от года силу, внезапно рушился и все летело в тартарары, за исключением отважного и благородного олигарха, остававшегося у руля компании, чтобы провести ее через лихолетье грозных испытаний? В операционных сводках, поступавших из Конго, Суринама и Индонезии, сообщалось о взрывах и обрушениях нефтепроводов и экономических последствиях этих событий, но никто не принимал в расчет голодных женщин, которые, глотая слезы, собирались у ворот нефтеперегонного завода и ожидали, оттесняемые охраной, вестей о своих мужьях.

В «Силверберче» с присутственным временем все было строго. С приближением вечера первого рабочего дня я собрал лежавшие на столе бумаги, а когда стрелка часов в правом нижнем углу монитора подползла к семи, выключил компьютер. Бородач поднял голову и глянул на меня поверх полукруглых очков.

— У тебя на сегодня что-то намечено, Чарлз? — спросил он своим негромким, свистящим голосом. — Не хочешь еще почитать? У нас тут принято задерживаться, хотя бы пока генеральный не отчалит. Может, взглянешь на последние отчеты «Шелл»? Буду признателен за информацию по текущим показателям. Когда я смотрел в последний раз, там не хватало данных по росту добычи в Заливе. Закинься кофе, если сдуваешься.

Я просидел за столом до десяти, пока не ушел Бородач. Дал ему еще пять минут форы и с затуманенными глазами поплелся к метро.

Во время обеденных перерывов и долгими вечерами, когда я сидел за столом, оправдывая свой прием на работу, но не имея сил взяться за новое дело, я строил планы на будущие бонусы. В те, первые, дни я ненасытно вожделел денег, атрибутов богатства — машин и домов, — которые показывали бы людям, что у меня все получилось. Я часами лазал по веб-сайтам крупнейших агентств недвижимости — «Найт Фрэнк», «Хэрродс истейтс», «Хэмптонс интернэшнл». Установив минимальную планку на миллион и не ограничивая себя верхним пределом, я бродил по загородным домам с их площадками для сквоша, выгонами и огороженными садами. Прогуливаясь потом по Беркли-стрит с сигаретой в замерзших пальцах, поглядывая в витрину «Джек Баркли», я представлял, как прибываю на вечеринку в черном «бентли-континентал» и иду под руку с Веро мимо наших эдинбургских друзей, а те уже выстроились в почетный караул, прослышав о моих последних финансовых успехах, и приветствуют нас аплодисментами. И столь сладки, столь прилипчивы были мечты о материальном достатке, столь соблазнительна картина, на которой я представал владельцем благородных старинных поместий, что мне стало казаться нормальным засиживаться на работе допоздна.

Я наблюдал за тем, как работает Дэвид Уэбб. Болтался у принтера, что стоял позади его стола, слушал, как он заключает сделки и закрывает торги, ловил проскальзывающий в голосе яд. Я мечтал научиться разговаривать так, как он: сухим, жестким тоном раздавать указания трейдерам и повергать в трепет сотрудников инвестиционных банков. Однажды я стоял у принтера, когда он провернул сделку, принесшую компании десять миллионов фунтов.

— Что? Только не отступайте. Для вас это охренеть какая сделка. Не мне напоминать о том, что мы с вами смогли за этот год. О том, насколько важны эти отношения для вашей, на хер, карьеры. Так что повышайте цену до той, что называли вчера, и мы отметим это дело сегодня за ужином. Я угощаю, тащите жену. По рукам. Отлично. Отлично, мать вашу. Я было засомневался в вас, Дэнни, но яйца у вас что надо, верняк.

Мечта стать инвестиционным менеджером, жить так, как живут они, окружить себя защитным панцирем не давала покою, гнала вперед, подстегивала, и я оставался на работе, чтобы закончить еще один отчет, составить еще одну таблицу, проанализировать еще одну сделку и только потом идти домой.

Мы все много работали. Даже Генри, чуть ли не каждый вечер отправлявшийся собирать материал для фоторепортажа. Глаза у него запали, щеки ввалились, словно сочувствие к бездомным требовало телесных жертв. Веро возвращалась не раньше полуночи; она заглядывала ко мне в комнату и улыбалась усталыми глазами. Губы ее едва заметно дрожали, выдавая чувства к ненавистной работе. Иногда она присаживалась на краешек кровати, откидывалась на мои колени и сидела, сглатывая слезы, измученная и разбитая. Я обнимал ее и осторожно растирал поникшие плечи, а она говорила — тихим, убитым голосом человека, который не в силах больше смотреть в зеркало.

— Я так устала, Чарли. Мне так все осточертело. Я… я, блядь, терпеть их не могу. Этих партнеров, которые сидят целый день и балду пинают, а потом, в четверть восьмого, когда я уже подумываю смыться, швыряют на стол пачку бумаг. У меня нет даже времени, чтобы поесть по-человечески. Пицца да что-нибудь из китайской забегаловки… у меня от них сердце начинает скакать, я просто чувствую, как весь этот жир растекается по венам. Я сижу над документами, пока в глазах не потемнеет и сил уже не остается, и тогда начинаю плакать, и другие стажеры смотрят на меня как на сумасшедшую, а мне уже наплевать.

Сегодня работала с одной коллегой. Милая женщина, уже немолодая, с пышной прической, как носили в восьмидесятые, и все такое. Помогла с документом, в котором я ничего не понимала. У нее двое маленьких детей — стол заставлен их фотографиями, в кабинете детские рисунки на стенах. Единственный кабинет, в котором есть что-то яркое, какой-то цвет. Я сидела у нее, мы оформляли какую-то сделку по бондам, и тут приходит письмо с указаниями, что нужно приготовить к понедельнику. Она открыла, а я заглянула ей через плечо, — боже, сколько же работы. От нас потребовали приготовить за выходные целый проспект. Я посмотрела на нее и вдруг заметила, что она плачет. Бедняжка не видела малышей прошлый уик-энд и теперь не увидит в этот. Она попросила меня выйти, а сама целый час сидела одна, уткнувшись лицом в руки.

Я приоткрыл окно, и мы закурили. Веро закончила раньше и запустила окурок в темный двор.

— Мне так одиноко, Чарли. Порой хочется, чтобы мы снова были вместе. Чтобы кто-то был рядом. Какие у тебя глаза сегодня. Чудесные. Такие застенчивые… прекрасные. Неудивительно, что в университете в тебя влюблялось столько девчонок. И я тоже.

Она замолчала. Я потянулся, провел ладонью по нежному изгибу талии, убрал с лица волосы, поцеловал и ощутил горячий, жадный пульс ее губ. Она опустила голову мне на плечо и крепко обняла. Я чуть повернулся, скрывая эрекцию, и тоже обнял ее, вложив в объятие всю свою любовь. Веро отстранилась.

— Я люблю тебя, Чарли. Когда-нибудь мы будем вместе. Я в этом уверена. Крепких снов, милый.

Я уснул, и ее последние слова остались в голове, как записка, сложенная и убранная в особый ящик, куда я складывал вещи, обладать которыми хотел слишком сильно и которые могли обжечь, если смотреть на них в упор.

Перед Рождеством Веро уехала из Лондона — оформлять сделку с какой-то химической компанией, вознамерившейся выпустить долговое обязательство в канун Нового года. Поездку домой — билет на «Евростар» был уже куплен — пришлось отменить, поскольку работа грозила затянуться до самого Рождества. Она позвонила из «Тревелоджа» в Дерби, и мы вместе посмеялись над всей этой суетой, и наш смех улетел в те пределы, где лишь слезы и отчаяние, а смех должно приглушать, дабы он не излился иными, куда более темными эмоциями. Веро сказала, что нарисовала себе такую картину: она в тюрьме и должна отбыть свой срок, но когда-нибудь непременно выйдет. Тут она расплакалась и, похоже, уронила трубку. Я позвал ее, но она не ответила.

Нет, я вовсе не считаю то время кошмаром. Ведь мы думали тогда, что работаем ради чего-то настоящего, осязаемого. Что через несколько лет устроимся, закрепимся, и тогда уже не придется рвать жилы, и появится время, чтобы побыть вместе, пообедать, сходить на вечеринку, и что не нужно будет беспокоиться из-за денег или из-за того, что Веро недоедает или почему Генри нет дома в пять утра вторника. Дальше дела пошли настолько хуже, что теперь, когда я оглядываюсь на тот период ученичества, у меня слезы подступают к глазам. Тогда у нас по крайней мере была надежда. Тогда у нас по крайней мере были мы.

Глава 3

Друзья расходятся

Генри проводил вне дома все больше времени. Раз в две или три ночи дверь в его комнату оставалась открытой, и темная пустота за ней ложилась тенью на мою совесть, когда я поднимался к себе по лестнице. То время было худшим в году. Заканчивался январь, и мир будто заледенел. Веро жутко похудела, и мне приходилось оставаться за столом, чтобы убедиться, что она все съела. Но на работе или в ванной я проследить за ней не мог, и она отощала до такой степени, что уже и грудь носила с трудом, словно непосильное бремя. Одевалась Веро по-прежнему безупречно, ее макияж оставался безукоризненным, но она начала кашлять по ночам, редко улыбалась и за обедом подолгу смотрела в никуда.

Однажды ночью в комнату ко мне зашел Генри. Я сидел, подтянув к груди колени, и пытался разобраться в бумагах, объяснявших функционирование рынка кредитных деривативов.[6] Для спекуляции этими инструментами и создаются хеджевые фонды. Портфельные менеджеры взволнованно обсуждали комплексные структуры, которые можно построить на базе деривативных контрактов, говорили о последующей революции в принятии рисков. Я спросил у Бхавина Шармы, что можно почитать дополнительно об этом новом рынке, и он выслал мне кучу документов, в которых я и старался хоть что-то понять, цепляясь за строчки усталыми глазами. Появление Генри меня удивило. Он встал надо мной, свет ночника скользнул по его скулам.

— Я тут подумал… может, прогуляемся. Втроем. Вместе. Я сам давно не танцевал и уже забыл, когда видел, как танцуете вы с Веро. Развеялись бы немного. Может, нам это и надо. Черт, ненавижу январь.

— Конечно. С удовольствием. Как насчет завтра? Заглянем в «Boujis», а? Сделаем вид, что мы снова молодые, что у нас есть деньги. Там же наверняка и вся эдинбургская компания будет.

— Да. Давай так и сделаем. Поговорю с Веро.

Он вышел из комнаты, а я вернулся к документам и сидел, пока не заболели глаза. На следующее утро я в хорошем настроении явился на работу и, повесив на спинку стула пиджак, отправился в кухню приготовить завтрак. Бородач приболел и отсутствовал уже несколько дней, и мы все за него беспокоились. Я работал с Кофейными Зубками и Яннисом над амортизацией дебиторской задолженности. Дело шло трудно, в документах постоянно встречались ссылки на другие документы, которых либо не было у нас, либо они были, но только на португальском, которым мы не владели. Но хорошее настроение выдержало и это. Я не обращал внимания на неприятный запашок изо рта Мэдисон, а голос Янниса, комментировавшего повышение цен на нефть, скачок фондовых рынков и непомерное вздутие цен на недвижимость, не раздражал, а звучал вполне мелодично.

— Нефть просто взбесилась, малыш. Цены рвутся в небо. Херова нефть. Долбаный ОПЕК. Жадность — благо, малыш. Жадность — благо.

К ланчу небо затянуло серыми тучами, и мой купленный в «Pret A Manger» сэндвич успел отсыреть. Возле офиса я увидел припаркованный «ламборгини», за рулем которого сидел Дэвид Уэбб. Приласкав пальцами обтянутый кожей руль, он опустил руку к переключателю скоростей. Я задержался у банкомата — снять денег на вечер. С первой попытки автомат вернул карточку. Я проверил баланс, и мне стало нехорошо. Я прислонился к холодному металлическому ящику. Квартплата, выплаты по студенческому займу, «трэвелкард». Деньги поступили совсем недавно, а кредит был уже значительно превышен. Я снова прошел мимо «ламборгини», который вдруг взревел, спугнув взметнувшихся спиралью голубей, взвизгнул тормозами и сорвался с места.

Вернувшись в офис, я порылся в карманах, обыскал ящики стола и незаметно смахнул монетку в один фунт с рабочего стола Бородача. Подведение итогов дало печальный результат: двенадцать с половиной фунтов на оставшиеся тридцать дней. Быть бедным все равно что быть грязным и жалким. Я нервно поскреб ногтем рельефные серебристые цифры на банковской карточке и обнаружил под краской черную пустоту. Я подождал, пока Мэдисон отправится в «Старбакс», Баритон погрузится в документы, а у Янниса начнется очередной приступ самоистязания, и поднял трубку.

— Мама? Это Чарлз. Как ты? Как папа?

— Чарлз, дорогой. Как там мой маленький банкир? Как работа? Жаль, отца рядом нет. То-то будет жалеть, что не поговорил с тобой. — Я так редко разговаривал с родителями, что даже не сразу узнал ее голос, прозвучавший непривычно мягко и даже любовнее, чем мне было памятно.

— У меня все хорошо, мам. И с работой тоже. Дело в том… У меня небольшая проблема с наличностью. Знаю, мы договорились, но не могла бы ты — в порядке исключения — одолжить небольшую сумму? До следующей получки. Извини меня, мам. И, пожалуйста, не говори папе.

Возникшая пауза была ужасной. Я слышал ее вздох и даже представил, как она резко выпрямилась, подав назад плечи, как делала всегда, когда что-то заставало ее врасплох.

— Чарлз, дорогой… — заговорила она наконец. — Могу послать сто фунтов. Больше у меня в данный момент просто нет. Тебе следует быть осмотрительнее.

— Знаю, мам. Обещаю, что впредь буду бережливее. Ты можешь выслать их прямо сейчас? Пока почта открыта? Мне надо бежать, мам. Пока. Спасибо.

В половине десятого я уже стоял под дождем перед «Boujis». Переодеться не удалось, и я чувствовал себя неловким, грязноватым старикашкой. В длинной, извивающейся змейкой очереди преобладали молодые люди с поднятыми от ветра воротниками. Веро и Генри еще не пришли, и мне было немного неуютно. Время от времени из подъехавших такси выходили девушки, которых сразу проводили к швейцару и пропускали без очереди. Оставленный ими аромат духов еще долго висел в воздухе. К тому времени, когда Веро и Генри появились из метро и обняли меня, я успел промокнуть и продрогнуть. Веро надела облегающее черное платье с крохотными блестками и глубоким вырезом спереди. На груди поблескивало серебряное ожерелье. Генри поговорил с швейцаром, который наконец разрешил нам пройти в клуб.

Мы расположились за столиком в задней части зала, и Генри заказал бутылку водки. Я ослабил узел галстука, снял пиджак и сразу уловил запах своего потного, разгоряченного тела. Мы выпили, налили еще и снова выпили. Все держались немного скованно и по большей части молчали, хотя музыка в тот вечер звучала лишь негромким глуховатым басом. Веро накрасила ногти темным лаком, в приглушенном свете они казались черными. Вдруг она стала рвать на мелкие клочки чек банковской карточки, и по столу как будто забегали черные жучки. Собрав обрывки в кучку, Веро положила руки на стол и подалась вперед.

— Почему мы здесь? — Голос ее звучал устало и хрипловато от алкоголя. — Посмотрите вокруг — на этих людей, живущих решительно в одной тональности — до мажоре, — ни изобретательности, ни остроты. Почему мы постоянно цепляемся за фалды этих тупых миллионеров? Может, дело в тебе, Генри? Потому что у тебя есть деньги. Ты чувствуешь себя своим в их компании. Или в тебе, Чарли? Ты был таким смышленым, таким ярким и презрительным ко всему этому. Мне всегда казалось, что для тебя это было не более чем шуткой. Чем-то вроде культурного туризма. Чем-то, чему ты никогда бы не посвятил всю жизнь. Они же все несчастны. Никто из них нас не любит. Из-за этого я потеряла к вам обоим всякое уважение. Я чувствую себя такой опустошенной.

Она отвернулась, потом вздохнула, поднялась и наклонилась ко мне. Шеи коснулось ее горячее, влажное дыхание.

— Прости, Чарли. Я весь день думаю сегодня, что мне, наверно, следовало бы учиться дальше, получить докторскую или работать где-то в Африке от какой-нибудь благотворительной организации. Что мое место где угодно, но только не здесь. Я думаю о папе. О том, как он распорядился своей жизнью и как стыдился бы того, что делаю сейчас я. Я пытаюсь винить вас обоих, но на самом деле виновата одна во всем. Мне хочется пальто от Марка Джейкобса, сумку «Баленсиага» и кошелек «Малберри». Я хочу этого больше, чем помогать людям, больше, чем сидеть всю ночь только лишь для того, чтобы победить «Нестле» в сложной юридической битве. Папа был бы в ужасе.

Я обнял ее за плечи и заговорил так тихо, что Генри пришлось наклониться.

— Что тебе ответить, Веро? Не знаю. Я тоже запутался и не понимаю, как мы оказались в этой компании. Я часто думаю о тех чудесных людях, таких, как Лора и Мехди, которых мы оставляли ради пустого времяпрепровождения с другими, недостойными их. Мне жаль, если ты не там, где хочешь быть. Жаль, что здесь все так паршиво и безрадостно. Жаль, что у меня в планах нет пьесы для Фестиваля, что я не пишу обзоры для какого-нибудь театрального веб-сайта с претензией на оригинальность. Жаль. Но мы все сделали такой выбор. Банально, но это правда. Мы принимали решения, допускали просчеты, ошибались в приоритетах и в конце концов взяли курс на деньги.

Я обнимал ее, гладил по волосам, водил пальцами по блесткам на платье, смотрел, как движется в вырезе ожерелье… Она повела плечами.

— Нам двадцать три. Мы еще так молоды. Но время уходит. Я хочу жить веселее. Хочу наслаждаться молодостью. А, пошли вы все… — Она улыбнулась. — Извините, что заговорила об этом. Просто я какая-то дерганая в последнее время. Скучаю по родителям, по нашему дому в Нормандии. Мне не хватает привычных с детства картин: как мама кормит гусей в саду, как папа вечером въезжает на своей коляске через ворота — во рту сигарета, на коленях портфель. Не хватает этого проклятого пастиса и хороших круассанов. Я жалкая пародия на француженку. Santé, mes amis.[7] До дна, а? — Она одним глотком осушила свой стакан, улыбнулась и, вскинув руки и выкрикивая что-то в такт музыке, ступила на танцпол.

Я танцевал с дорогой, судя по виду, девушкой — у нее было какое-то викторианское имя, что-то вроде Элспет, — и мы быстро пьянели. Генри прихватил с собой кокаина, и мы по очереди ходили в туалет и возвращались под кайфом — все вокруг вспыхивало яркими красками, и музыка грохотала в крови.

Веро целовалась с каким-то блондинчиком, а я сидел на диване и наблюдал за ней с тяжелым сердцем. Мне на колени села Элспет, и мы тоже начали целоваться, а потом часы вдруг показали три и я нигде не мог найти Веро. Генри видел, как она уходила с тем парнем. Мы выбрались из клуба. Шел дождь, и пьяные прохожие, молодые и красивые, напоминали неловких насекомых на длинных лапках.

— Хочу показать тебе кое-что, — сказал Генри. — Я туда уже несколько раз ходил. Это… это что-то удивительное. Думаю, тебе понравится. А вот и такси!

Мы проехали по ярко освещенным улицам к Эмбэнкменту, прокатились по набережной, пересекли вспученную дождем реку по мосту Вокселл и свернули на узкую улочку с односторонним движением, которая привела к длинной галерее железнодорожных арок. Таксист притормозил и пробормотал, что ехать дальше не хочет. Мы расплатились, вылезли и пошли пешком. Струи дождя в дрожащем свете уличных фонарей напоминали спицы велосипедных колес. Казалось, во всем мире не осталось ничего, кроме серой ярости, бушевавшей вокруг нас. На дороге, преграждая путь автомобилям, стояла вагонетка; мы обошли ее и увидели отблески костра, полыхавшего под одной из арок впереди и справа от нас. Тихая музыка, негромкие голоса, шорох дождя. Мы уже промокли насквозь, и моя белая рубашка облепила тело, а пиджак висел на плечах, словно тяжелая шкура. Генри убрал волосы назад, и они падали волнами на уши и шею.

Подойдя к арке поближе, я увидел, что огонь горит в двух бочках из-под бензина, стоящих по обе стороны от входа. Еще один костер кто-то разложил под самой аркой, в глубине напоминающего пещеру проема, и отбрасываемые пламенем тени прыгали по серым и красным кирпичам. Поначалу я подумал, что народу там собралось немного, но как только мне стали понятны движения пламени, а глаза начали различать группировавшиеся на земле неясные формы, я понял, что здесь приютились человек тридцать. Одни жались к костру; другие, забравшись в спальные мешки, притулились в углу; третьи сидели вокруг видавшего виды магнитофона, что выкашливал стародавнюю транс-музыку; четвертые трахались в сторонке, возились под одеялами, как выброшенная на берег рыба. Некто, забравшись на стремянку с ведерком краски, наносил на потолок замысловатый узор из белых пятен, то и дело сверяясь с имевшимся у него то ли чертежом, то ли схемой. Две девушки танцевали под музыку; вертясь, словно дервиши, они перебирали пальцами, как делают пианисты на концертах. Еще два художника трудились у задней стены, осторожно пробираясь между извивающимися телами. Создаваемое при свете ламп произведение напоминало «Гернику» — черное и белое, черепа и оружие.

Одна из сидевших у костра девушек, заметив нас, поднялась и, вероятно в знак приветствия, поцеловала Генри в губы. Ее карие глаза казались немного мутными, а болезненно-землистая кожа еще хранила следы давнего загара. Зачесанные назад короткие золотистые волосы сияли нимбом, кривоватая проницательная ухмылка пряталась в мелких, остреньких чертах. Во всем облике ощущалась расчетливая, наигранная эксцентричность; она была из тех девушек, что, придя на вечеринку, сидят на полу, хотя вокруг хватает свободных стульев.

— Привет, Джо. Вот, решили заглянуть, ты не против? Это Чарли, мой друг.

Она посмотрела на меня насмешливо и мудро и повернулась к сидящим у костра. Все они были бледные, с запавшими глазами, но с чистой кожей. Одежда — мятая, запачканная — выглядела не лучше тех обносков, от которых избавляются за ненадобностью, но ее выдавало качество материала и тонкая отделка. В ушах, носах, бровях — украшения, серебро и брильянты. Джо дерзко улыбнулась группе и повернулась ко мне:

— Приятно познакомиться, Чарли. Добро пожаловать в наш маленький мир. Генри наш последний обращенный, правда, дорогой?

Она погладила его по волосам, и он, пританцовывая, повел ее к костру.

— Согреться не желаете? Выглядите вы, парни, не лучше беженцев. Конрад, приготовь ребятам что-нибудь. И поживее, шеф. — Обращение прозвучало несколько резко и даже агрессивно.

Генри сунул руку в карман, достал двадцатку и отдал Джо.

— Спасибо, милый. Этого хватит.

Она протянула ему пол-литровую бутылку водки «Империал». Присмотревшись, я увидел, что она пуста. Генри склонился над бутылкой, а Джо поднесла к ней зажигалку. Он глубоко вдохнул, и я заметил грязновато-белый камешек, вставленный в отверстие в донышке бутылки. Камешек сиял, как крошечное солнце, и от него в рот Генри потянулась струйка белого тумана. Сам я никогда раньше крэк не пробовал и хотел отказаться, но потом увидел, как вспыхнули у Генри глаза, и тоже наклонился к бутылке. Пальцы коснулись теплого стекла. На первом вдохе я невольно закашлялся, но уже со вторым кисловатый дым хлынул в легкие.

В мозг мгновенно ударили искры. Все вокруг внезапно прояснилось. Я увидел, что человек на стремянке рисует космос, и даже узнал Пояс Ориона и Большую Медведицу, а потом и картина на задней стене будто метнулась мне навстречу во всех трех измерениях, и я почувствовал боль мира, ощутил его разобщенность и скорбь. Я посмотрел в глаза Джо — они были черны, как у ведьмы. Я отвернулся, хватил ртом воздуха и пошатнулся. Парень по имени Конрад — он был выше Генри и носил бирюзовую рубашку с расстегнутым воротом — не дал мне упасть, удержав за руку.

Сердце колотилось так, словно рвалось через ребра. Левая сторона груди, начиная от плеча и ниже, онемела. Меня повело назад. Я снова попытался вдохнуть. Конрад стиснул мой локоть, его холодные зеленые глаза смотрели в мои.

— Не дыши так часто, только панику подгоняешь. Успокойся. Расслабься. Может казаться, что не хватает воздуха. На самом деле хватает.

За руку, словно ребенка, он повел меня по каким-то туннелям. В темноте вдруг вспыхивали огни и пролетали мимо, будто кометы. Из жара меня бросило в холод — мы оказались в сырых кавернах, где капало с потолка, а от стен исходило зеленое мерцание. Я провел пальцами по холодному камню, ощутил трещины и углубления в мокром растворе, уловил пульсацию в кончиках пальцев. Все это время Конрад что-то говорил, подталкивал вперед, отвлекал от болезненного громыхания в груди.

А потом сердце забилось ровно и четко и я снова оказался на прежнем месте и танцевал в растекшейся луже света. Джо тоже танцевала, то удаляясь, то приближаясь, и в красоте ее было что-то горькое, надрывное. В какой-то момент она подошла почти вплотную, тряся плечами так, словно ее должно было вот-вот разнести изнутри, светясь распирающей ее энергией. Отблески пламени падали на нее решеткой, деля извивающееся тело на кубики света, сдвигающиеся, сползающие и растворяющиеся в темноте. Я отступил в угол, и она приподнялась на цыпочках, схватила меня за волосы и поцеловала, просунув в рот узкий язычок. Я ринулся вперед, отодвинув ее, добрался до костра и обнаружил Генри, гревшего над огнем руки. Я сел рядом с ним и долго смотрел на пламя.

— Помнишь цирк в парке, в Эдинбурге? Мы ходили туда втроем, ты, Веро и я, на первом курсе? — Я говорил сбивчиво, словно разучился рассчитывать скорость речи, и, чувствуя, что вот-вот отрублюсь, торопился выложить все в самом начале.

— Да… помню. Мы тогда изрядно набрались. Сидели, если не ошибаюсь, в первом ряду. Веро так хохотала над клоунами. — Его слова доходили до меня как будто издалека.

— Помнишь воздушных гимнастов? А тот номер на проволоке? Я сейчас как раз думал о них. Что и мы такие же. Они были не очень-то хороши. Как будто только-только освоили номер и не откатали его толком. Казалось, еще немного, и кто-то оступится, промахнется и упадет. Смотреть страшно, но все смотрели. Будь они мастерами, делай все без запинки, мы бы не хватались за ручки кресел и не замирали затаив дыхание. Вся соль в том, что они были новичками.

Мне кажется, мы сейчас такие же, как те циркачи. Нам удается лишь удерживаться от падения. Важен каждый шаг. Одно неверное движение — и мы летим в пропасть. Я горжусь тем, что мы зашли так далеко, что живем вместе и заботимся друг о друге. Но нельзя забывать, что мы еще и новички, делающие первые, неуверенные шаги в этом мире. Нам и дальше нужно приглядывать друг за другом.

Но разговаривал я с огнем, а Генри лежал, прижавшись к холодному камню пола. Губы — тонкие и бескровные, серые, на восковых щеках и лбу — какие-то грязноватые пятна. Он подтянул острые колени к груди, сжался в комок и стал похож на раненого солдата. Очнулись мы, когда над Темзой уже светало.

Огромные желтые краны цаплями нависали над рекой, перенося и опуская серебристо-голубые блоки. Мы с Генри сидели на скамейке в еще неверном свете, а мимо тянулись, закончив смену, усталые такси. Свалявшиеся листья мокли на земле, впитывая смытую ночным дождем грязь. Голову сдавили стальные тиски, за глазами пряталась боль, время от времени прорывавшаяся острыми выпадами в виски.

— Так кто они такие, Генри? На простых наркош не очень-то и похожи. Что тут вообще происходит?

Он закурил, передал мне сигарету. Закашлялся. Сухие хрипы синкопировали с накатом волн на набережную.

— Странно, что ты никого не узнал. Там и из Эдинбурга ребята были. Большинство из Оксфорда и Кембриджа. Ты, наверно, причисляешь их к неудачникам, бездельникам. Дело не в том, что они просто решили не работать. Тут еще много чего. Они упиваются молодостью. Я бы назвал их идеалистами. Сознательными уклонистами от этой жалкой войны за зарплату. Все обеспеченные, родители у всех — политики, банкиры, юристы. Все из приличных семей, но они увидели, с чем столкнулись и с чем смирились мы, и отказываются идти нашим путем. На мой взгляд, вполне разумная точка зрения. Они даже не стараются интегрироваться в эту… в эту великую трагедию, что мы называем жизнью. В основном тусуются здесь, принимают наркотики, занимаются сексом и разговаривают. Отец Конрада — крупный девелопер, эти арки отдал им во временное пользование, пока не решит, что с ними делать. Я бываю здесь так счастлив. По мне, это реальнее, чем наша жизнь дома.

Мы шли по южной стороне реки, бросая в воду все, что попадало под руку, — палки, камни, банки. Потом завернули в кафе на Бэттерси и попытались что-то съесть, но еда не лезла в глотку, мир уже утратил блеск, и я перестал дивиться цвету кожи на руках. Домой мы пришли молча. Серость наступившего дня раскрывалась над нами, словно устрица, в желтых пятнах от последних ночных фонарей. Я позвонил Баритону и сказался больным; тот воспринял мое сообщение о пищевом отравлении довольно холодно и недоверчиво. Я свалился на кровать, а когда очухался — ближе к ланчу и совершенно разбитый, — простыни отсырели от пота.

Глава 4

Домой

Я проработал в «Силверберче» уже семь месяцев, когда вдруг лихорадкой нагрянуло лето. Знойные июльские денечки перемежались проливными дождями, раскаленное добела солнце безжалостно выжаривало мозг, низвергавшиеся внезапно потоки мчались по Фулхэм-роуд, и одежда мгновенно промокала насквозь.

В один из уик-эндов я решил навестить родителей в Уэртинге. Я не был дома несколько месяцев, а с отцом не разговаривал с тех пор, как перебрался в Лондон. Нельзя сказать, что мы не были близки, но меня смущало их безнадежное мещанство, я не мог представить, что подумают Генри и Веро, увидев скромный домик, один из многих в ряду ленточной застройки, в квартале от берега, где прогуливались, разрабатывая изношенные суставы, пораженные артритом, женщины. Родители любили меня ненавязчиво и сдержанно, как какую-нибудь редкую, дорогостоящую орхидею, которую они вырастили и теперь скромно отступили, чтобы любоваться и восхищаться ею со стороны. Но я был слишком молод, чтобы, даже понимая это, каким-то образом выразить свою признательность.

Я винил отца за то, что не жил в замке у лазурного озера. Меня возмущало в нем отсутствие материализма, особенно из-за того, что именно этот недостаток причинял им немалый дискомфорт. Помню, как мать однажды спустилась к завтраку — зачесав высоко волосы, распространяя тот неприятный запах, что заводится под родительским одеялом. Мне было семнадцать. Угрюмый и блистательный, я жил в ту идеальную эпоху свободы, что занимает пространство между школой и университетом.

— Доброе утро, Чарлз, — заговорила она чуть замедленно усталым голосом. — Отец не спал всю ночь. Сидел на кровати, рассматривал свои старые визитки, переживал из-за денег. Я очень за него беспокоюсь.

Она покачала головой и лишь тогда заметила, что я смотрю в сторону лестницы, где, тяжело опершись на перила, стоит отец. Увидев, что мы повернулись к нему, он распахнул дверь навстречу солнечному утру и поспешно вышел из дому.

Когда-то давно отец сказал мне, что хотел бы больше детей, чтобы у меня был брат или сестра. Возможно, после этого откровения у меня появилось ощущение неадекватности и, как ни странно, одиночества. Но больше одного ребенка они позволить себе не могли, и ко времени моего появления на свет один бизнес — обучение навыкам презентации членов местного совета и коммивояжеров — уже пошел на дно. За первой попыткой последовала вторая: отец задумал издавать книги из серии «помоги себе сам», которые писал один его друг, постоянно на мели и частенько ночевавший в периоды своих разорений на нашем диване, скрываясь от суровой жены-испанки. Затяжное пребывание не у дел прерывалось короткими всплесками активности, когда отец писал заметки о джазе для «Ивнинг аргус» и статейки о Чехове. Мать преподавала географию в местной средней школе, что и позволяло семье вести жизнь в низах среднего класса, жизнь, которую мои родители когда-то отвергли, но теперь приняли.

Отпуск мы проводили обычно у моей тети, жившей на типично английской ферме в типично английской холмистой местности в Центральной Франции. Отец сидел по большей части в кресле-качалке и перечитывал рассказы — Джона Чивера, Уильяма Максвелла, Рэймонда Карвера. День шел своим чередом, солнце вставало, сияло и закатывалось, а он все сидел, почти неподвижно и лишь вытягивая ноги, когда ветерок начинал покачивать кресло. Мою тетю, свою сестру, он недолюбливал. В свое время она вышла замуж за богатого и больного страхового брокера, оставившего вполне достаточно денег, чтобы она позволила себе утолить давнюю страсть — создать в сердце Франции уголок сельской Англии 1950-х. Дни проходили в молчаливой, невысказанной зависти.

Мы с матерью играли обычно в пинг-понг и гуляли по холмистому плато, схожему с тем, что протянулось от Дорсета до Шотландии и Котсуолда, и не имевшему ничего общего с моим представлением о Франции. Теперь те прогулки видятся в ином свете — как нечто прекрасное, нечто, объединявшее нас с матерью. Тогда же мне не терпелось вырваться из-под ее опеки, и большую часть времени я проводил в своей комнате, растянувшись на полу и записывая в блокнот стихи и пьесы, которым предстояло — в этом я не сомневался — вывести меня на театральную сцену и телевизионный экран. Когда Эдинбург избавил меня наконец от тех летних каникул, я был готов целовать его улицы в знак признательности.

* * *

Машина в доме была только у меня одного — довольно потрепанный синий «поло», доставшийся мне от деда. До Брикстона компанию мне составила Веро, решившая навестить тамошнюю подругу. От солнца ее спасала огромная широкополая розовая шляпа. В последние недели Веро несколько набрала вес и сейчас выглядела веселее, чем зимой.

Генри собрался съездить к сестре в лечебницу и ушел из дома рано утром, когда светило солнце и тучи не успели собраться. К бездомным под аркой я с ним больше не ходил; он понял, что мне там не понравилось, что место это показалось мне грязным и жутким. Оставив прежний проект с бездомными, Генри готовил теперь репортаж о ночных развлечениях. Просмотрев фотографии, я обнаружил знакомую пещеру в Южном Лондоне — с кострами и звездным потолком. Генри чудовищно похудел, кожа стала почти прозрачной, а глаза наводили на мысль, что у него проблемы со щитовидной железой. В заведении, где содержалась Астрид, Генри вполне могли принять за пациента, и, если бы такое случилось, я был бы только рад. Мой друг определенно нуждался в помощи.

Проезжая вдоль реки, мы с Веро немного поговорили о нем. Его состояние беспокоило нас обоих, но что мы-то могли сделать? Рассказать его отцу? Попытаться поговорить с ним по душам? В конце концов откровенный разговор был отложен до возвращения. Я не стал рассказывать Веро о том, что мы делали после «Boujis», она, в свою очередь, ни разу не помянула того блондина, с которым ушла из клуба. Чувствовалось, что мы постепенно расходимся, дрейфуем в разные стороны, и ни у кого нет сил собрать нас всех вместе. Состояние Астрид ухудшилось, и Генри, бывая дома, подолгу разговаривал с родителями по телефону.

Я высадил Веро в Брикстоне и погрузился в меланхоличный автомобильный поток. Небесные хляби разверзлись, стоило мне выбраться из покровительственных объятий холмистого Даунса, так что в Уэртинг мой «поло» въезжал по свежим лужам. Городок был полон разрозненных воспоминаний и местечек, которые могли бы иметь какое-то символическое значение и хранить приятный аромат юности, но я сознательно задвинул их поглубже в прошлое, и они просто ушли потихоньку. Я проехал мимо торгового центра, расположенного рядом с вокзалом и закрывшимся супермаркетом с заколоченными окнами, мимо ночного клуба, где танцевал с девчонками, которые слишком сильно потели и слишком быстро соглашались, чтобы я целовал их и трахал, потому что видели во мне шанс вырваться отсюда. Впрочем, все они знали, что никого я с собой не возьму, и оттого еще резвее старались мне угодить. Подруги, обзаведшиеся бойфрендами, бросили их; те, у кого сохранилось представление о порядочности, расстались с ними; мне же на всех было наплевать. Тогда такое отношение представлялось мне единственно правильным и оправданным, но, проезжая мимо «Фабрики», «Касбара» и «Лягушачьего пруда», думая о тех обделенных жизнью девчонках, я ощутил сожаление и стыд.

Сворачивая на тихую улочку, где жили мои родители, я размышлял о неприятностях, которые принес в спокойную, нормальную жизнь окружающих, и решил все исправить: стать хорошим сыном, хорошим работником, хорошим другом Веро и Генри. И все же что-то во мне поежилось при виде скромного домика с крохотным садиком, стеклопакетами и пышным, цветущим кустом камелии. Мать, стоя на ступеньках, поливала какое-то растение и, увидев меня, поспешила навстречу.

Я забрал лежавшую на заднем сиденье сумку и обнял мать. От нее пахло лавандой и мебельной мастикой, и мне показалось, что она как будто усохла с того времени, как мы виделись в последний раз.

— Чарлз, дорогой. Хорошо выглядишь. Возмужал. А я как раз собиралась пройтись по магазинам. Утром была занята. Работаю над проектом. Я говорила тебе, что решила пройти курс в колледже? Сейчас составляю коллаж из журналов 1950-х. Так сказать, ностальгическое путешествие. Съездим в «Сейфуэй»?

Я вез ее со странным ощущением, ведь многие годы она водила меня — на уроки музыки, к врачу, на соревнования. Мы оба молчали — лишь иногда мать отпускала комментарий по поводу цен на овощи в супермаркете или длинной очереди к кассе, — но молчание не давило, не стесняло. Я настоял, что сам заплачу за покупки, хотя так и не вернул ей те сто фунтов, что взял в долг пятью месяцами раньше. Вечеринок в то лето было так много, и каждая обходилась недешево.

Мы перекладывали пакеты в машину, когда мать наконец прокашлялась, вздохнула и еще раз прокашлялась. Я откатил тележку прыщеватому рыжему пареньку в зеленой куртке, помог собрать те, что от него разбежались. Тот поблагодарил. Мать ждала меня у открытой дверцы. Тучи рассеялись, и солнечные лучи играли на ее седых волосах. Она выглядела усталой и старой. Снова откашлялась.

— Чарлз…

Когда ты возвращаешься домой после долгого отсутствия, родители ведут себя немного странно. Чаще называют тебя по имени, берут за руки, похлопывают по плечу и треплют по щеке, словно хотят доказать что-то, утвердить то жизненное наследие, что оставили, перейдя к вечерней поре собственной жизни.

— Чарлз, — повторила она. — Мне нужно поговорить с тобой об отце. (В голове у меня как будто ударил колокол — рак.) У него сейчас трудное время. Нам приходится экономить. Иногда он ведет себя очень странно. Чувствует себя неудачником. Началось с того, что он стал плохо спать, а потом…

Я с ужасом увидел у нее на ресницах крупные серебристые капельки. Раньше мать никогда не плакала. Она отвернулась, но солнце уже успело оставить у нее на лице влажные следы, и слезы, собравшись на подбородке, капали, отражая в себе мир, на асфальт.

Я обнял ее, не почувствовав никакой особенной неловкости, погладил по мягким, пахнущим лавандой волосам и прижал голову матери к своему плечу. Парень в зеленой курточке наблюдал за нами.

— Все будет хорошо, мама. Обещаю. Папа справится. Ты же знаешь, какой он сильный. Все будет хорошо. Прости, что не приезжал так долго. Мне очень жаль.

Какое-то время мы еще стояли вот так, обнявшись, а потом не спеша вернулись домой. Мать то и дело вздрагивала от сдерживаемых рыданий. Захватив с собой как можно больше пакетов, я прошел в кухню.

Отец стоял в саду, глядя поверх стены в сторону моря, над которым к вечеру повисли розовые и сиреневые облака. Пиджак болтался на поникших плечах человека, потерпевшего поражение в схватке с жизнью. Подходя к нему, я уже знал, что он слышит мои шаги за спиной. Отец не повернулся, но перевел взгляд выше, туда, где небо медленно окрашивалось синим. Легкий ветерок тронул куст мяты у его ног, протянувшийся от узкой полоски земли по бледным камням патио. В воздух поднялся густой маслянистый запах. Я обнял отца сзади и почувствовал, как он подался ко мне. Поворачивая его к себе, я вдруг осознал, насколько он меньше меня. Отец улыбнулся:

— Чарлз. Спасибо, что приехал. Я тебя ждал. И извини. Извини, что застал меня в таком состоянии. Так стыдно…

— Пойдем в дом, пап. Прости, что долго не приезжал. Здесь так красиво. Посмотри на небо. Такое небо, наверно, где-нибудь в Малибу, или Санта-Барбаре, или в одном из тех прибрежных калифорнийских городков. Давай выпьем вина. Я купил бутылку божоле.

Отец пошел к дому мелкими, неуверенными шажками зрителя, опоздавшего к началу сеанса и теперь пробирающегося к своему месту в темноте, натыкаясь на коленки парочек и нервно бормоча извинения. Я задержался во дворике. Втянул в легкие воздух, свежий от близости моря и надвигающейся ночи. Взглянул на блеклые, серые в тающем свете цветы.

За обедом я заставил себя говорить, рассказывать веселые небылицы о работе и друзьях, о прочитанных книгах и заполнять возникающие паузы бестолковой жизнерадостной болтовней.

— Жить в Лондоне здорово. Такая энергия вокруг. Столько всего интересного — выставки, театры… В «Уотерстоуне» по четвергам выступают писатели. Денег у нас немного, но это неважно. Мы все делаем вместе, даже приглашаем друзей на обед и выбираемся иногда на вечеринки. Нет, правда здорово.

Во время ужина я все спрашивал себя, почему ни разу не сказал отцу главное: мне нет дела до того, что он не стал каким-то там воротилой. Достаточно и того, что он был рядом, водил меня в школу по утрам, сидел со мной, когда я делал уроки, ходил со мной на пляж летними вечерами. Я говорил себе, что это из-за своей мягкости и щепетильности он оказался не в состоянии покупать мне все те красивые вещицы, которыми обладали счастливчики в Эдинбурге. Я так и не понял, что если бы какой-то из его проектов сработал, бизнес отнял бы у нас отца, лишил нас его общества, его застенчивой улыбки и доброты.

После ужина родители отправились спать. Я знал, что карьера банкира — а мне так и не удалось убедить их, что я не просто банковский менеджер, а нечто большее, — не по вкусу отцу. В семидесятые он был коммунистом и целый год жил с моей матерью в общине в Корнуолле, потому что презирал серебряный блеск больших городов. Медленно, опираясь на руку матери, отец поднялся по лестнице и шагнул в темноту. Я остался сидеть за столом и допил вино, кружа его в бокале.

В родной город в одиночку не возвращаются. Тебя всегда сопровождает твой же призрак времен былой юности. Он подсказывает, что ты видишь, он делает из города зеркало. Вы обнажаете и прячете элементы друг друга: ты, может быть, улавливаешь легкую дрожь разочарования, таящуюся в уголках твоих же юных глаз. Разочарования из-за того, что не ворвался в родной город на золотой колеснице «мерседес», что не прогуливаешься летним вечером, раздавая банкноты бездомным, которые обитают под балками пирса, густо обсиженными рачками. И ты оглядываешься, чуть виновато, на того голодного до жизни юнца со страстью к большому городу, с непомерными амбициями, провинциального во всем, от стрижки до одежды, привязывающими его к тому времени и месту, откуда он давно вырвался.

В тот вечер я прогулялся по набережной в последних, дрожащих лучах солнца. Мне она запомнилась другой. Теперь из пабов доносилась музыка, за столиками отдыхали молодые пары. Здесь стало лучше, а вот что нужно мне, чтобы повернуть жизнь к лучшему? Я попытался провести ревизию. Прежде всего, необходимо зарабатывать чертову прорву денег. В противном случае можно обратиться к отцу Генри, попросить работу в газете. Быть журналистом — это прекрасно, но для этого надо было не терять время, писать в университетскую газету, собирать портфолио. Мне ничего не стоило бы сочинять театральные рецензии, проводить один день в неделю в романтической задымленной комнате, за работой. Но я предпочитал веселиться и ничего этого не сделал, как не сделал, не достиг и многого другого, что мог бы сделать и чего мог бы достичь.

Волны спешили к берегу, длинные полосатые тени, скользившие в последнем горизонтальном луче солнца. Наблюдая за ними, я сделал небольшое открытие: приближаясь к линии прибоя, они как будто падают духом. Одни словно подумывают повернуть назад, другие замедляют в нерешительности бег. Перед тем как разбиться о камни, волны поднимаются — не как встающие на дыбы кони, но как принюхивающиеся к воздуху мыши. И затем, осознав безнадежность, распластываются по берегу с долгим, унылым вздохом.

Уже повернув домой, я поймал себя на том, что так ничего и не решил, а только еще больше запутался и заблудился. В конце улицы, что шла от набережной к дому родителей, я заглянул в паб, взял пинту пива и вышел посмотреть на загоравшиеся в небе звезды.

Какая-то девушка исполняла песню Тори Эймос. Голос ее запинался на высоких нотах и срывался на писк, но на нижних звучал сочно, мягко и бархатисто. Я вернулся в бар. Девушка была ненамного моложе меня, лет двадцать с небольшим, но в ее глазах, когда она обращалась к сидевшим вокруг пожилым завсегдатаям, я видел мечту. Кожа у нее была не очень чистая, с крапинками оспин, волосы обвисли, но она улыбалась, а поймав мой взгляд, едва заметно кивнула, как знакомому. Впрочем, кивок вполне мог быть и жестом благодарности сверстнику. Я уже стал подумывать, что, может быть, стоит остаться, подождать, пока она закончит и пригласит меня к себе. Я даже представил, как пересплю с ней. Но долгий день изрядно меня вымотал, хотелось поскорее добраться до постели, так что я оставил кружку и знакомым маршрутом вернулся к приземистому домику, облицованному декоративной штукатуркой, где ворочалась и стонала во сне мать и отец смотрел в потолок, сжимая и разжимая кулаки.

Я уехал на следующий день, после обеда и обрывочных разговоров за столом. Родители стояли у калитки — мать обнимала отца тощими руками, — а с моря уже наплывали тяжелые темные тучи. Тени пробегали по капоту, добавляя пестроты пологим холмам и укромным долинам Даунса. Я проехал, спотыкаясь, по дальним южным пригородам Лондона, через серый вакуум Кройдона, через реку и подкатил к нашему маленькому домику.

* * *

Я вернулся в Лондон поздно вечером в воскресенье. Дом в Фулхэме был молчалив и пуст. Понедельник на работе прошел тихо. Баритон отправился на гастроли со своим духовым оркестром. Бородач не появлялся уже две недели. Мы с Мэдисон работали над перспективной оценкой потока наличности для какой-то шведской компании по производству матрасов. Я думал о прекрасных блондинках, которых будут трахать на этих матрасах, о крепких младенцах, которые родятся в тихих белых роддомах, о стариках со спокойными голубыми глазами, которые умрут на этих матрасах.

Веро сдавала экзамены на диплом поверенного и засиживалась до глубокой ночи в библиотеке своей юридической фирмы. Приходя домой, я готовил бобы на тосте и отправлялся спать, так и не решив, нравится мне или нет этот меланхолический вкус одиночества. Некий глубоко сидящий в нас инстинкт подсказывает, что одиночество есть опыт, содействующий улучшению и укреплению души. С другой стороны, откуда нам знать, что это не унаследованный пуританский рефлекс, говорящий, что то, над чем мы работаем, должно быть полезно для нас самих же? В ту ночь друзей недоставало, и они вторглись в мой сон, они танцевали под музыку, которую играла та девушка из паба в Уэртинге. Из этой тяжелой, мрачной дремоты меня вырвал какой-то звук. Генри рвало.

Закрыть за собой дверь он не смог, а потом еще и промахнулся мимо унитаза, к холодному краю которого приник щекой. Лицо серое, измазанное слезами, соплями и рвотой. Я обнял его, прижал к груди.

— Боже мой, Генри. Что ты с собой делаешь? Ах ты, бедолага. Идем-ка умоемся.

Я поднял его, подхватив под мышки холодными руками. Он вдруг разом потяжелел. Я попытался удержаться, опереться о дверь, но она открылась, и мы оба завалились. Генри пробормотал что-то вроде извинения, но тут его снова вырвало — на мою футболку. Немного, но густо, словно вырвало кота. Генри ткнулся в меня лицом. Краем глаза я увидел Веро — в черных пижамных штанах и футболке со Снупи. Общими усилиями мы прислонили Генри к стене и раздели. Веро работала быстро и ловко, как опытная сиделка, но в то же время бережно. Под глазами у нее залегли темные круги, каждые несколько минут она кашляла — коротко и сухо.

Мы занялись Генри. Член у него съежился и напоминал свернувшуюся улитку. Веро смыла рвоту с лица, протерла руки, грудь, тощие ягодицы и между ног. Обмывая костлявую ступню, она едва заметно улыбнулась, отметив, как и я, нелепый символизм действа. Подхватив Генри с обеих сторон, мы перенесли его в комнату. Я не заходил туда около месяца и сразу обратил внимание на нездоровый сырой запах, какой бывает в спальне неопрятного подростка. Веро распахнула настежь окно. Потом мы сели на край кровати и с минуту смотрели в усталые глаза нашего друга. Веро погладила его по влажным волосам, поджала, как ребенок, ноги и взяла его руку в свои. Картина получилась столь трогательная, что я отвернулся.

В своей комнате я сменил футболку и натянул спортивные штаны. Направляясь к Генри, заглянул в ванную, ополоснул лицо и в какой-то момент — такое часто бывает в кино — увидел себя в зеркале. По щекам еще ползли капли, глаза под тяжелым лбом казались темными впадинами. Я открыл окно — проветрить ванную — и прочистил концом зубной щетки сливное отверстие. Потом прошел по коридору к комнате Генри.

Веро лежала, вытянувшись, на краю кровати, обнимая его одной рукой. На ее губах застыла бледная улыбка. Я взял ее на руки — она оказалась на удивление легкой и тут же уткнулась носом мне в грудь — и отнес наверх. Кожа у Веро была почти такой же серой, как у Генри, лицо усталое и словно смятое. Лицо пораженца. Я осторожно положил ее на кровать — она напряглась во сне, вздрогнула, потом расслабилась, — укрыл пуховым одеялом, поцеловал в наморщенный лоб и выключил свет. Когда я закрывал дверь, Веро еще раз кашлянула, и этот звук медленно прополз мне по коже.

Генри лежал, подвернув под себя руку. Где-то я читал, что при таком положении в конечности скапливается калий, который может затем попасть в сердце и убить. Многие бродяги умирают именно по этой причине. Я подтянул Генри повыше, заботливо укрыл и уже собирался чмокнуть в лоб, когда его снова начало трясти. Я повернулся и схватил мусорную корзину. Глаза у Генри вдруг распахнулись. Растерянный и смущенный, он всматривался в мир, освещенный настольной лампой. Я взял его за руку.

— Чарли. Слава богу, это ты. Что случилось? Где Джо? Мне нужно найти Джо. Ей серьезно плохо. Перебрала.

Он сел, и я положил руку ему на плечо. Он попытался встать — я не дал. Секунду-другую Генри еще боролся, но быстро сдался и разрыдался. Обхватив меня, прижав кулаки к моей спине, он плакал, снова и снова повторяя одно и то же имя.

— Ш-ш-ш… ш-ш-ш… — Я погладил его по голове. — С ней все будет хорошо. Уж если нам за кого и беспокоиться, так это за тебя. А теперь ложись. Ну же, Генри, уймись.

— Она осталась на вечеринке в «Ноттинг-Хилле». Это клуб, под Уэстуэем. Мне надо было проветриться, а она вышла следом. Потом мы как-то оказались на парковке, и ее стало рвать… по-моему, с кровью. Я сказал, что пойду позову кого-нибудь. Но в итоге приехал сюда. Не понимал, что делаю. Поедем. На твоей машине, а? Пожалуйста, Чарли. Пожалуйста.

Он был бледен, как мертвец, жалок и пьян. Часы на столике показывали четыре утра.

— Нет. Мы никуда не поедем. Ты не в том состоянии. Ложись.

Генри снова попытался подняться, но я уже видел, что он и сам понимает бессмысленность этих попыток. Через какое-то время он затих и уснул. По лицу его несколько раз пробежала, как облака над горой, дрожь. Он то и дело вскрикивал пронзительно, разрывая мягкую ткань ночи.

Я просидел с ним до рассвета, дожидаясь, пока проснется Веро. Она встала, наткнулась на что-то, натягивая халат, остановилась, вспомнив, наверно, события минувшей ночи, и через минуту вошла в комнату Генри, непричесанная, со свисающими на глаза прядями. Отбросив волосы, Веро глянула на меня. Генри держал меня за руку.

— Ты еще здесь. Спасибо, Чарли. Мне надо идти, у меня экзамен. Посидишь с ним?

Ничего другого и не оставалось. Я вдруг понял, что не хочу подводить Кофейные Зубки, коллег, что у меня появились обязательства и перед ними, и перед организацией под названием «Силверберч».

— Да, конечно. Не беспокойся. Удачи тебе, дорогая. — Я осторожно расщемил пальцы — ночью Генри схватил меня за руку да так и не отпустил — и, поднявшись, обнял Веро. Ее могло смутить мое несвежее дыхание и впитавшийся в одежду сырой, затхлый запах давно не проветривавшейся комнаты, но Веро крепко прижала меня к себе, а когда я посмотрел на нее, то увидел, что она улыбается. Вот только улыбка получилась невеселая и натужная, хуже слез.

* * *

Две недели спустя мы с Генри шли по берегу Большого Уза, неспешно пересекающего раскинувшуюся под вечным небом равнину Восточной Англии. День стоял прохладный и сырой, с Северного моря в сторону Лондона шли тяжелые тучи. В камышах у реки прокричала выпь. Лысухи и камышницы разлетались в стороны перед поганкой, словно слуги некоего восточного принца — кланяясь и расшаркиваясь перед разряженным господином.

Генри выглядел заметно лучше, кожа посвежела и приобрела здоровый цвет, одевался он теперь с уютной мешковатостью загородного жителя: куртка из флиса, коричневые вельветовые штаны, крепкие ботинки. О нем заботилась мать, взявшая ради этого недельный отпуск. Она же и откармливала сына — ветчиной, жареными цыплятами, супом со шпинатом и жерухой, карамельными пудингами и пирогами с патокой.

Наутро после того ночного срыва, когда Генри еще спал наверху, я позвонил его отцу. У родителей, когда они берутся за дело со всей решительностью и основательностью, есть такая особенность: при них ты всегда чувствуешь себя мальчишкой. За Генри приехали через два часа после звонка. Темно-синий «ягуар» остановился, мягко урча, у дома, отец деловито прошел в комнату, собрал какую-то одежду, прихватил зубную щетку и разную мелочь и забрал сына. Генри, опираясь на отца, прошел мимо меня, обернулся и улыбнулся, уже потерянный и далекий, но явно довольный, что снова оказался в надежных отцовских руках и возвращается домой.

Веро тоже уехала домой. Она позвонила мне в тот же день, немного позже. Голос звучал устало, нервно и доносился как будто издалека.

— Чарли, это я. Я больше так не могу. Пришла на экзамен, села и поняла, что напрасно стараюсь, что лишь впустую трачу время. Я не хочу такой работы, где нужно знать все о передаче собственности и потере права выкупа заложенного имущества, разбираться в земельном праве и коммерческой недвижимости. Я просто встала, ушла и взяла билет на «Евростар» до Кале. Я дома. Из поезда позвонила в офис, сказала, что ухожу. Решительно, а? — Она истерично рассмеялась — похоже, немного выпила и едва сдерживала слезы. — Они, конечно, заявили, что так нельзя, что я обязана отработать и подать письменное заявление в отдел кадров. Я ответила, что въезжаю в тоннель, и просто дала отбой. Вот так. Как-нибудь заеду за вещами. Хочу спокойно все обдумать, собраться с мыслями. Хочу побыть с родителями. Определить, черт возьми, что хочу сделать со своей жизнью. Скучаю по тебе. Послушай, не растрачивай себя впустую. Не позволяй им забрать то, что делает тебя тем, кто ты есть. Не хочу, чтобы ты стал таким же, как те жуткие парни с мертвыми глазами. Я этого не вынесу. — Она, наверно, прикрыла трубку, отвечая кому-то. — Oui papa. J’arrive…[8] Чарли, мне пора. Идем ужинать. Выпью за тебя сидра. За единственного, кто остался. Береги себя.

Я сидел в темном коридоре, понурившись и тупо глядя на телефон. Тревожный звонок, пищавший где-то на периферии сознания, зазвучал автомобильной сиреной. Мне стало одиноко, я повесил голову. Два лучших друга, единственные, кого я любил, ушли от меня. Я остался с работой, которая меня не интересовала, а те, кого я считал друзьями в Эдинбурге, те, в чей круг так старался пробиться, прятались теперь в дорогих ресторанах и пафосных клубах. Несколько следующих недель я работал на автопилоте, а однажды в пятницу, ускользнув пораньше из офиса, отправился через пульсирующий сексуальной горячкой вечерний Лондон на Ливерпуль-стрит, где сел на поезд до Ипсвича, к Генри.

Я позвонил заранее. Мы поговорили. Он был хмур и печален. Джо наконец нашлась, больная, с кровоподтеками, но живая. Родители обнаружили ее спящей на ступеньках утром после той ночи в «Ноттинг-Хилле». Она ничего не помнила: ни как добралась домой, ни откуда взялись синяки на теле, ни кто укрыл ее красным, в клетку, одеялом, под которым она и спала. Теперь Джо подумывала о том, чтобы уехать в Индию или вступить в кибуц. Видеться с Генри она не желала. Вместе они составляли слишком опасную смесь.

Мы гуляли у реки, и Генри рассказывал, как познакомился с Джо в клинике в Чилтернсе, куда он ездил навещать сестру. Как-то в воскресенье, в феврале. Джо собиралась выписываться из заведения, куда попала из-за пристрастия к спидам, неуправляемых приступов паники, ночной потливости и депрессии. Они посидели за чаем в теплой гостиной, и, уходя, Генри поцеловал ее в щеку и записал номер телефона на носовом платке. В клинику Джо вернулась отбывать остаток двухнедельного курса, на прохождении которого настоял ее психиатр. Тогда же, в клинике, она рассказала Генри о коммуне, обитавшей на ничьей земле, под арками. О людях, отвергших ту жизнь, что спланировали для них родители и учителя, и повернувшихся к более яркому и менее материалистическому будущему.

— Я скучаю по ней, — признался Генри, шагая чуть впереди меня по мощеной дорожке. — По ней и по ее идеям. По разговорам о вещах, которые значимы для нее. Она таким… таким детским голосом разговаривает о самом существенном, будто боится того, что может сказать. Будто пытается преуменьшить важность своих слов детскостью голоса. Но когда мы разговариваем, глаза у нее такие старые. Словно… словно в ней есть некая великая древняя мудрость. Ты заметил, какие старые у нее глаза? Я хотел привезти ее сюда. Под это огромное небо. Хотел, чтобы она вдохнула этот воздух — он будто очищает своей сыростью.

Некоторое время мы шли молча. К югу от нас небо разрезала стая гусей. Размытое, водянистое солнце клонилось к закату, и свисавшие над берегом ветви деревьев сливались в его ослабевших лучах в зеленые облака пышных крон. Генри пнул ногой камешек, и лишь этот звук нарушил тишину. Дожди прошли, ветер стих, умолкнул шелест листьев. Гуси больше не курлыкали, и даже шум волн, бьющихся о далекий берег, не долетал до нас.

Глава 5

Один в городе

Я переехал в маленькую квартирку в доме из красного кирпича на Мюнстер-роуд. Квартира находилась на первом этаже, и окно спальни смотрело на серый, угрюмый двор. В дождливую погоду посредине двора собиралась лужа, и по вечерам, читая при свете стоявшей у кровати черной настольной лампы, я с удовольствием прислушивался к крещендо тяжелых капель. Обитала во дворе и какая-то живность, некие ночные твари, чьи шелестящие шаги звучали саундтреком к моим снам. Кружа по стенам огромного кирпичного здания, ветер завывал и швырял в окно пригоршни дождя. В тот хмурый и сырой остаток лета я много читал. Читал в вагоне метро, читал за столом в «Силверберче», потом снова в метро и, наконец, в постели. Если не работал, то читал. В гостиной моей маленькой квартирки не было ничего, кроме печального серого кресла с потертыми подлокотниками и лопнувшими пружинами, которое я поставил в центре комнаты. В антикварном магазине на Лилли-роуд я купил кофейный столик, на который складывал книги. Я садился в неудобное кресло, щипал усталые подлокотники и погружался в чужие жизни.

Я будто наверстывал упущенное в Эдинбурге, будто пытался постичь то, чему следовало научиться на лекциях, которые пропускал, или в беседах с умными и серьезными людьми, компании которых некогда избегал. Меня живо интересовало, что читают пассажиры подземки: на Районной линии маленькая, похожая на птичку женщина в зеленом пальто листала том Буллока «Гитлер и Сталин»; на «Пиккадилли» парень с дредами толщиной с кубинскую сигару, темными татуировками на темной коже и ослепительной ухмылкой на лице изучал доктора Спока; на платформе «Эрлз-Корт» румяный старичок в твиде и с кустистыми бровями углубился в «Лолиту». Садясь за стол на работе, я прятал «Герцога» в «Трейдер мэгэзин» и с усилием выбирался из мира, в котором успел увязнуть.

Вечерами я ходил в театр. Стоял в очереди на дешевые спектакли, спешил на экспериментальные постановки Беккета и Брехта в жутковатых складах Уоппинга и мрачные интерпретации Шекспира, разыгрывавшиеся в освещенных лишь свечами криптах высоких викторианских церквей. После этих пьес я забирался на верхнюю палубу автобуса, смотрел в окно, на котором отраженный дождем свет воспроизводил узоры Джексона Поллока, и звонил Генри. Он работал в отцовской газете, помогал расследованию в отношении табачной рекламы, жил дома и каждое утро отправлялся в Лондон на отцовском «ягуаре». В голосе его звучала здоровая усталость. Я старался гнать прочь мысли о пустой квартире, лоснящихся простынях, сменить которые следовало бы еще пару недель назад, маленькой трагедии сыра на тосте и компании одного лишь радиоприемника.

Возле моего нового дома обитала бродяжка. Что это женщина, я понял только через неделю после переезда. Завернувшись в грязное тряпье, она сливалась с тротуаром, растекалась по пакетам, которые постоянно таскала с собой. Ее гнали из магазинов, где она укрывалась от дождя, и тогда единственным приютом оставалось сухое дерево, стоявшее у входа в наш дом. Воняло от нее невероятно. Чем-то темным, непонятным и опасным. То не был обычный запах потного тела. Вонь эта вообще не ассоциировалась с чем-то живым. От нее несло тухлой свининой, чем-то таким, на что слетаются мухи. Каждое утро, отправляясь на работу, я проходил мимо нее и, стараясь не воротить нос, наклонялся и оставлял рядом с ней яблоко. Со временем это вошло в привычку, стало чем-то, чего я ждал. Я покупал пакет яблок в магазине на углу, мыл одно в раковине перед уходом из дома и осторожно клал его на землю у ее ног. Она ни разу не поблагодарила — может быть, и не могла говорить, — но между нами установилась какая-то связь, и те дни, когда я, выходя утром, не видел бродяжку на месте, становились немного беднее из-за ее отсутствия.

Переезд из старого дома дался тяжко. Хотя мы не прожили там и года, срок этот казался больше из-за новизны самой жизни. Как и любое место, отмечающее начало новой эры, оно обрело особое значение. Через два месяца, на протяжении которых комнаты Генри и Веро пребывали в нетронутом виде — так могла бы поступить мать, оплакивающая сбитую грузовиком дочь, — за вещами Веро приехали ее отец и брат. Их прибытие возвестило конец всякого притворства. Отчасти я даже обрадовался необходимости покинуть сцену воспоминаний. Был холодный, пасмурный сентябрьский день. Они приехали на серебристом фургоне и любезно предложили перевезти и мои скромные пожитки.

Брат Веро, Ги, оказался высоким парнем в очках с толстыми стеклами, за которыми прятались ясные зеленые глаза. Ги работал в центре для беженцев в Кале. Поначалу я принял его за человека строгого и даже сурового, но он был просто серьезным и задумчивым. Ги отстраненно мне улыбнулся.

— Вы — Чарли? — спросил он, выйдя из машины и пожимая мне руку длинными холодными пальцами. — Вероник говорила о вас. Рад познакомиться. Должен сказать, мы очень довольны тем, что она вернулась, и… мне жаль вас. Вам, похоже, нелегко приходится. Давайте помогу.

Мы загружали вещи, а отец Веро оставался в салоне «мерседеса». Маленький, жилистый, он смотрел на город, как следователь на подозреваемого. По пути к моей новой квартире я сидел рядом с ним, стараясь не замечать сухоньких ног, свисавших с сиденья и болтавшихся при каждом толчке. Едва мы тронулись, как он положил свою ручонку на мою руку, но жест этот не был дружеским. Английский у него был строг и формален.

— У меня на Вероник были большие планы. Я всегда гордился ею. Видели бы вы ее лет в восемь-десять. Что-то невероятное! Настоящая динамо-машина. Постоянно в движении. Такая красивая, такая пылкая. Когда мы жили в Африке, она часто приходила в операционную — понаблюдать за мной. Смотрела, как я вскрываю грудную клетку, и хоть бы что. Каждую деталь ловила. Поразительно. Здесь она себя погубила.

Мы проезжали мимо бутика, где продавались сумочки с золотыми пряжками, и он вскинул руку.

— Не знаю, что вы, молодые люди, себе думали. Смотрю, как люди растрачивают себя впустую, и злюсь. Такая многообещающая молодежь! Но она теперь во Франции, и ей придется отучиться от всего этого. Будет работать с братом в лагере для беженцев. Вот настоящая работа. Уверен, Вероник ухватится за нее обеими руками. Станет приличным человеком. Не то что эти девчонки, которые только своей внешностью и озабочены. Вы, наверно, заметили, что как только девушка начинает ценить свою красоту, эта красота мгновенно теряется. А вот ее — вернется. Я всегда старался быть рядом с ней. Теперь мы восстановим прежнюю близость.

Пока мы с Ги выгружали мои книги и одежду, старик сидел в машине и смотрел прямо перед собой. Ветер подхватывал обрывки газет и пластиковые пакеты, швырял их в воздух, и они кружили, как птицы. Ги пожал мне руку, сел за руль и повернул ключ зажигания. Отец Веро высунулся из окна:

— Удачи, Чарли. Человек вы вроде бы хороший, но попали в ловушку. Помочь вам, как помог Вероник, я не могу, но удачи желаю. Прощайте.

Я махнул рукой и проводил их взглядом; на серебристом боку фургона мелькнули призрачные отражения деревьев.

Работа все глубже проникала в мою жизнь. В пятницу вечером Бородач, как обычно, ушел домой, а в понедельник утром на собрании персонала нам объявили, что он умер. Я был единственным, кто ахнул от удивления и тут же поспешно закашлялся. На следующий день Бородача сменил некий Лотар, заявивший о желании уйти от инвестиционной деятельности. Баритон рассказал мне, что Лотара выставили с прежнего места после интрижки с женой босса. У Лотара был высокий лоб с синими прожилками вен и узкие бледные губы. Он выступил перед нами с короткой речью, и, пока говорил, висок пульсировал голубым.

— Мне нужно, чтобы все работали в полную силу. Усталость — всего лишь слабость. Не расслабляйтесь — и мы будем друзьями. Подведете меня — никакой дружбы. Живите интересами компаний, которые ведете. Вы должны знать их показатели, как дату своего рождения. Жизнь нелегка. Жизнь — не забава. Мы занимаемся серьезным делом. Относитесь к жизни серьезно.

Через два дня после прихода Лотара случился забавный эпизод, единственное светлое пятно за всю ту унылую осень. Генеральный разослал предупреждение насчет антиглобалистских протестов на Беркли-сквер. Выступления могли перерасти в насильственные действия, поэтому нам надлежало проявить особую осторожность. Компания не возьмет на себя ответственность за служащих, у которых возникнет конфликт с анархистами. Нам настоятельно рекомендовалось одеться как можно неприметнее и попытаться прокрасться в здание незаметно. Ложась спать, я представлял бушующую толпу и даже себя в строю бунтовщиков — волосы торчат шипами, я выкрикиваю лозунги против всеобщего неравенства, сжигаю заработанную мелочь и бросаю яйца в продажных прислужников капитализма.

Прибыв на следующее утро на работу — в синем джемпере и джинсах, — я обнаружил на площади всего лишь трех протестующих, причем двое были явно смущены присутствием третьего, панка с огненно-рыжим ирокезом, уже пьяного и державшегося за ограждения так, будто стоял на палубе ныряющего в бездну корабля. Два других бунтаря — темноволосый парнишка и девушка с дредами — надели армейские куртки и изо всех сил старались согреться. Я посмотрел на них с презрительным высокомерием, но потом, проанализировав это чувство, понял, что завидую их неспособности интегрироваться в мир тяжкого труда и коммерции. Я завидовал их безусловной преданности делу и представлял, как они, возвратившись вечером домой, ужинают супом с чечевицей, пьют дешевое вино, ведут задушевные разговоры и выделяют час для энергичного, скучного секса.

В десять генеральный созвал нас на совещание для согласования графика перерывов на ланч и порядка ухода в конце рабочего дня. Когда он вошел в комнату, кто-то, не сдержавшись, фыркнул и тут же умолк. На генеральном были серые брюки с острыми стрелками, начищенные до блеска черные туфли и футболка с портретом Боба Марли и словами «Rastaman Vibration», написанными чередующимися красными, зелеными и золотистыми буквами. Изображенный в профиль Марли курил длинный косяк, под кончиком которого проступал сосок генерального. Футболка была совершенно новая, и краска отшелушилась в тех местах, где домработница провела горячим утюгом. Генеральный тряхнул седыми волосами и сложил перед собой ладони. Я отвел глаза, с ужасом понимая, что не сдержусь.

— Ну, — бодро объявил он, — похоже, мы, банкиры, встаем раньше, чем хиппи.

Комната взорвалась смехом. Я схватил Баритона за плечо, чтобы не свалиться со стула. Генеральный немного опешил, потом улыбнулся, решив, что шутка удалась. Остаток дня я работал, не смея поднять головы, чтобы не расхохотаться, если увижу вдруг шефа.

Мне поручили заниматься некоторыми компаниями из тех, что прежде вел Бородач, и теперь я час за часом просиживал за столом, стараясь разобраться в пометках, оставленных покойником на полях ежегодных отчетов и желтых страницах толстенных блокнотов. Рынки все еще стремились вверх; аналитики инвестиционных банков не щадили никого, обрушивая на компании шквалы безудержного оптимизма, и графики, которые мы распечатывали для портфельных менеджеров, представляли собой круто уходящие вверх склоны. Было ясно, почему они считали, что обойдутся без нас: каждое принятое ими решение оказалось верным, потому что принять неверное невозможно в мире самоусиливающих механизмов капитала, падающих процентных ставок и рвущихся вслед за западными экономиками Китая и Индии. Я понимал, что мое мнение не имеет никакого значения, а потому предпочитал разделять оптимизм портфельных менеджеров и вместе с ними отмечать каждый очередной финансовый успех.

Рекорд установил Бхавин Шарма, заработавший для компании за неделю двадцать миллионов. Он заказал для всех розового шампанского, и мы стояли с бокалами, глядя, как нежные серебристые пузырьки поднимаются через розовое вино, пока Бхавин вдруг не сорвался и не выбежал из офиса. Мы подошли к окнам и еще с минуту смотрели, как Бхавин с ревом носится по Беркли-стрит на только что доставленном «мазерати». В этом было что-то вульгарное, что-то неприличное.

На утренних летучках Кофейные Зубки постоянно выступала с пространными и сбивчивыми заявлениями о цикличном движении рынков. О том, что цены на бонды неустойчивы. Что капитал не неистощим. Что потребление в Соединенных Штатах не резиновое. Пророчества ее не были лишены здравого смысла, но потом я смотрел в ее хмурое лицо старой девы, на воспаленные пятна экземы на костяшках пальцев, на прыщики между бровями… Откровенно, вопиюще негламурной, ей определенно не было места в изощренном, искушенном мире дизайнерской одежды, мощных автомобилей и вечеринок с пикантным привкусом кокаина и «Кристаля». Я, правда, и сам не жил в этом мире, но стремился попасть туда и потому много и упорно работал. Продираясь через каракули Бородача, я дошел до того, что уже видел во сне какие-то числа, балансовые ведомости, бюллетени по движению наличности. Я проводил в офисе выходные, составлял отчеты по «Форду», «Дженерал моторс» и «Крайслеру», шел на ланч в пиццерию на Оксфорд-стрит, где читал за столиком Пинчона, потом возвращался в офис.

* * *

В ту осень мне было одиноко, как никогда раньше, так пусто, что я дребезжал, слишком быстро спускаясь по ступенькам метро. Угнетала и постоянная нехватка денег, которые заканчивались ровно за день до истечения месяца. При этом я покупал дорогое вино у «Джеробоама» на Дэвис-стрит или у «Ли и Сэндмена» на Фулхэм-роуд — чтобы поднять настроение; заворачивал по пути домой в «Уотерстоун» и выходил со стопкой книг, а потом читал до глубокой ночи, пока не начинали болеть глаза. Иногда я звонил знакомой по Эдинбургу девушке, приглашал ее на свидание в средней руки ресторан — «Chez Gérard», «Патара» или «Страда», — и мы сидели, не зная, что сказать друг другу, а потом она уходила в дождь с презрительным выражением.

У меня завелся новый долг. Растущий долг. Чтобы покрыть превышение кредита, я взял ссуду, но деньги все равно продолжали исчезать слишком быстро, и я оставался с долгом, сумма которого постоянно возрастала. Ссуда еще крепче привязала меня к работе. Я продолжал тратить и, даже получив к Рождеству — оно в тот год выдалось хмурым и холодным — бонус, смог закрыть лишь малую часть долга, что не мешало мне смотреть в Интернете большие загородные дома, прижиматься носом к витринам автосалонов, играть на рынке акций, движения которого никогда не совпадали с моими предсказаниями. Я не просто чувствовал себя дураком — я чувствовал себя нищим дураком.

Ощущение неуверенности, неустойчивости, шаткости кралось по пятам, как чудище из детства, прыгало на спину и повергало в ужас каждый раз, когда выпадала минутка отдыха. Прошли годы, прежде чем я усвоил: лишь немногие в мире финансов по-настоящему понимают, что делают. Финансы — это игра абстрактного блефа, ставка на то, что те, с кем ты играешь, пусть немного, но все же глупее тебя или недостаточно смелы, чтобы указать тебе на твои ошибки. Сложные концепции создаются прыщавыми аналитиками в исследовательских лабораториях больших инвестиционных банков, выбрасываются на широкий рынок и принимаются без вопросов, как нечто не требующее доказательств. Все как один боятся прослыть болтунами и, когда рынки идут вверх, бросаются покупать, не желая выставлять себя на посмешище за неспособность разглядеть годную сделку. Но когда рынки падают, начинается настоящая паника, и трейдеры топчут друг друга, спеша сбросить активы, которыми еще вчера дорожили, как самыми близкими друзьями. Над слабостью духа и претенциозностью этих людей можно было посмеяться, не обладай они такой властью.

* * *

За окнами уже стемнело, но мы с Мэдисон засиделись на работе. Был февраль, суббота, и часы показывали семь. Генеральному предстояло выступить с презентацией по состоянию экономики в Банке Англии, а нам с Мэдисон — ее подготовить. Я посмотрел на нее. Склонившись над столом, Кофейные Зубки читала какой-то учебник. Уродливый коричневый костюм. Сальные волосы неопределенного цвета между бурым и серым. На переносице, над золотой дужкой очков, — белый прыщ. На лице, там, где у мужчины могли бы быть бакенбарды, светлый пушок, как у персидского кота. Разглядывая ее, я вдруг, с немалым для себя смущением, понял, что и Мэдисон смотрит на меня с робким любопытством. Она покраснела, но потом мы оба улыбнулись. Я встал и потянулся, а ее щеки приобрели привычный цвет. Вспышка улыбки ненадолго сделала ее почти красивой.

— Может, сходим перекусить? — предложила она низким, мужским голосом с тягучим бостонским акцентом. — Я так устала. Едва глазами вожу по строчкам, и мысли разбегаются.

Я подал ей пальто из верблюжьей шерсти, и, пока лифт летел вниз, я стоял к ней спиной. Платаны на Беркли-сквер промокли от прошедшего днем дождя и выглядели массивными и тяжелыми в сиянии окружающих зданий. Мы с Мэдисон повернули к северной стороне площади.

Старик с трясущейся челюстью мастифа вел по улице опасливо оглядывавшуюся жену. На перекрестке они остановились — он заботливо приобнял ее, — пропустили такси и проковыляли через дорогу. Я позавидовал их летам. Впереди у них не было огромной унылой равнины, что зовется средним возрастом, дороги с рытвинами и ухабами в виде залоговых платежей, счетов за учебу, алиментов на ребенка и других изобретений для выкачивания из человека тяжко заработанных денег. У меня это все было еще впереди. Пожилая пара счастливо шла в темные воды смерти, предоставляя своим детям волноваться из-за налогов, медицинских счетов и рынков. Я остановился на секунду, глядя, как они неторопливо, с запинкой, удаляются по Дэвис-стрит. Кофейные Зубки успела уйти вперед, и мне пришлось ее догонять.

В итальянском ресторане, популярном много лет назад, было темно и пусто. Повесив пальто на дверь, мы сели за столик у окна. Заказ принял не первой молодости официант — других, похоже, не было — с подрагивающими руками; блокнот его парил в опасной близости от мигающего огоньком минарета высокой свечи. Кофейные Зубки с облегчением выдохнула, выскользнула из жакета и еще раз улыбнулась.

— Так приятно посидеть с тобой вне офиса, Чарлз. Суровые деньки выдались. Рынок трудный. Тяжело понять перспективу компании, когда видишь перед собой только последние отчетные данные. Показатели прекрасные, но такими они стали лишь недавно. Смотришь на них, видишь цифры, одна другой больше, и начинаешь думать, а не сошел ли мир с ума? Или, может, это я тронулась? Может, я просто дура? Чувство такое, что вот все шутку поняли и только до меня отчего-то не дошло.

Она закурила и принялась грызть заусеницу.

— Так продолжаться не может. Я три года провела в университете Брауна и два — в университете Уортона, изучала рынки, и все, что узнала там, говорит одно: так продолжаться не может. Нас ждет крах. Но когда я говорю об этом на утренних заседаниях, меня никто не слушает. Ни один портфельный менеджер не обращает на меня ни малейшего внимания, потому что перед глазами у них только огромные бонусы, которые они уже потратили, хотя до выплат еще десять месяцев. И теперь их пугает все, что может этим бонусам угрожать. Я тут недавно делала кое-что на компьютере Бхавина и заметила, что он заглядывает на веб-сайт «Фокстонс», подыскивает таунхаус в Челси. И Катрина в этом году, похоже, получит семизначный бонус. Чего только не узнаешь от секретарей. Вот у кого всегда ушки на макушке.

Она поправила очки.

— Я очень люблю свою работу, а повлиять почти ни на что не могу — вот что жутко. Я люблю ясность во всем. А еще люблю небоскребы. Знаешь, есть такие виды: солнце на небоскребе в Нью-Йорке или красные огни над ночным Токио. Для меня они — воплощение чего-то величественного. В детстве мне больше нравилось ездить в Нью-Йорк, смотреть на какой-нибудь небоскреб и представлять, как отец, в костюме, проводит презентацию и зал, все эти бизнесмены, слушает его с открытым ртом. Сказочная работа. Работа, о которой можно только мечтать. И при этом меня совсем никто не слушает.

Мэдисон опустила взгляд и тут же посмотрела на меня, а я вдруг понял, что еще никогда не заглядывал ей в глаза. И, заглянув, увидел безнадежность и испугался — а что, если в них отражается и мое будущее? Она улыбнулась и то ли откашлялась, то ли рассмеялась.

— Может, это только у меня так. Я слишком из-за всего беспокоюсь. Слишком много времени провожу сама с собой. Слишком много работаю и думаю. Так мама всегда говорит, когда я домой приезжаю. Я даже на Рождество заставляю ее смотреть финансовый канал. Рассказываю о рынке облигаций, кредитных деривативах, обеспеченных активах. Она, конечно, ничего в этом не понимает, но, может быть, в этом-то и дело. Может, мне и надо говорить с кем-то, кто ничего не понимает, для кого это все сложно и скучно, потому что только тогда и осознаешь, что есть люди, которые могут жить без рынков, без всей этой суеты. Извини, Чарлз, я слишком много болтаю. Где наш заказ? Умираю от голода.

Официант принес дымящиеся тарелки. Кофейные Зубки заказала чесночный хлеб и спагетти-вонголе, возможно, с тайной мыслью, что этим отобьет у меня желание соблазнить ее, а возможно, и это больше походило на правду, потому, что просто не думала ни о запахе изо рта, ни о своей коже, ни о своих кустистых бровях, ломаными волнами нависавших над очками. Мои равиоли лежали в жидком красном соусе, лужицы масла мерцали в дрожащем свете. В зале было тепло, и я, глянув в какой-то момент в окно и увидев холодный, неприветливый мир, ощутил в душе покой и уют, которые развеялись, стоило мне лишь перевести глаза на сидящую напротив Мэдисон. Женщина лет тридцати с небольшим, то есть в том возрасте, когда у меня, как я надеялся, будет дочка-малышка и загородный домик, в котором я смогу проводить уик-энды, греться на солнышке и смотреть спортивный канал; в возрасте, когда у меня, как я надеялся, уже будет солидный, на миллионы, счет в каком-нибудь люксембургском банке и жена с фигурой, не тронутой временем.

Но ведь Кофейные Зубки выполняла ту же работу, что и я. Просиживала в офисе выходные, отвлекаясь только на короткие вылазки в «Старбакс». Единственной радостью, которую она себе позволяла, была сигаретка, выкуренная на одной из скамеек, стоявших вдоль усыпанной гравием дорожки на Беркли-сквер, словно плакальщики в ожидании гроба. Я жалел ее и в то же время боялся, потому что она была воплощением пугающего сценария моего собственного будущего. Вроде того, что все может пойти не так, как я планирую. Что я могу застрять на работе, которая мне не интересна, которая меня не увлекает и не приносит радости, и что она, эта работа, может оказаться не временной, а стать всей моей жизнью. Мэдисон отщипнула кусочек своего чесночного хлеба и, еще не проглотив его, закурила. Я откинулся на спинку стула и, удержав на мгновение ее печальный взгляд, улыбнулся.

— Я тоже рад, Мэдисон. Рад возможности узнать тебя получше. Никак не могу привыкнуть к тому, что ничего не знаю о мире, а мы вроде как считаемся экспертами. По-моему, «Силверберч» никогда не принимал на работу много выпускников. Я пришел сюда новичком, можно сказать, мальчишкой и всегда чувствовал, что знаю намного меньше остальных, чувствовал себя голым и уязвимым рядом со всеми вами — с вашими-то годами опыта, квалификацией, знанием рынка с самих девяностых. Вы видели, как это начиналось, как развивалось. Видели, как все вырастало из прежней, простой модели акций и бондов. Думаю, все эти деривативы и структурированные продукты выглядят намного проще, если следить за ними с самого начала, видеть их первые, тогда еще робкие, шаги, видеть, как они набираются сил, взрослеют. Сказать по правде, порой я чувствую себя настолько не на своем месте, что хочется расшвырять все эти бумажки и уйти куда глаза глядят. Найти другую работу, делать что-то понятное. Пойти, например, в театр на Шафтсберри-авеню и предложить себя на любую должность. Продавать мороженое, убирать в гримерках, переносить оборудование. Думаю, в театре я был бы счастлив по-настоящему. По-настоящему доволен жизнью.

Я ушел в свои мысли, представляя себя под руку с хрупкой, изящной девушкой. Вот занавес падает, и я запускаю пальцы в ее волосы. Я сплю допоздна в пыльной студии в Сохо, где солнце сочится сквозь щели в старых деревянных ставнях. И тут Мэдисон расплакалась, сопливый нос наморщился, плечи и стаканы задрожали в ритм с громкими всхлипываниями, покрасневшие глаза распахивались с каждым вдохом.

— Извини, Чарлз. — Она поднялась, пошарила в сумке, достала салфетку, вытерла лицо. Потом бросила на стол двадцатку, коснулась моей руки сухими, по-мужски сильными пальцами и, набросив пальто, вышла из ресторана.

Я остался и доел равиоли. За окном молодежь тянулась в ночные клубы. У студентов наступили короткие каникулы, и девушки с высветленными волосами спешили за развлечениями; сопровождавшие их парни напоминали взрослых лебедей, приглядывающих за молодняком. Их ждали заведения на Дувр-стрит и Олд-Берлингтон-стрит, выпивка и танцы, горячка желания и проблема выбора, а потом обжимания в такси, путь на цыпочках по скрипучим половицам, мимо спальни родителей, и сладкий рай темной девичьей спальни.

Мэдисон уже поправила макияж и сидела перед монитором с пауэр-пойнтовской презентацией. Лишний свет она выключила, и теперь, подняв глаза от экрана, мы видели за окном гнетущую тьму ночи. По стеклу, прокладывая влажные дорожки, стекали капли дождя, подсвеченные тусклым светом внешнего мира. Я снова взглянул на Мэдисон. Она опустила голову, потерла ладонями глаза и тихонько откашлялась. Мы оба работали молча, и пустое пространство комнаты наполнял только стук клавишей да ровный гул кондиционера. Время шло. На часах было два, и все огни давно погасли, когда я наконец свел воедино графики, демонстрировавшие располагаемый доход населения в Китае, количество автомобилей, купленных за последний год в Индии, и задолженность по потребительскому кредиту в штатах Среднего Запада. Мэдисон поднялась и потянулась. Суставы захрустели, как у старухи.

— Чарлз. — После столь долгого молчания голос ее прозвучал неуверенно, с легкой запинкой. — Подойди сюда. Хочу показать тебе кое-что. — Она улыбнулась в полутьме. Глаза за стеклами очков, в которых отражалась застывшая на экране таблица, покраснели; холодный белый свет безжалостно подчеркивал все изъяны бледной, неухоженной кожи.

Я выбрался из-за стола и, остановившись за ее спиной, после секундной нерешительности положил руки ей на плечи и помассировал мышцы, скрученные в узлы; я прикасался к ней, и ее тело показалось вдруг таким хрупким. Но задерживаться я не стал — чтобы не подумала, что я заигрываю.

— Еще. Пожалуйста. Я так устала, и плечи жутко болят… Приятно, когда кто-нибудь трогает. Спасибо, Чарлз. — Мэдисон наклонила голову, и я прошелся пальцами по напряженной шее.

Она едва заметно вздрогнула и моментально покрылась мурашками. В последний раз я вот так массировал Веро, когда она, работая над одним делом, заглядывала ко мне поздно ночью. Я представил Веро с ее новым бойфрендом, Марком, которого она назвала в письме «интересным парнем». Дальше она писала, что мне бы он не понравился, потому что слишком на меня похож. Я представил их спокойную провинциальную жизнь, долгие прогулки, хорошее вино, обезболивающую рутину и попытался убедить себя, что плечи Мэдисон — это на самом деле плечи Веро, что мы находимся в нашем доме в Фулхэме или, еще лучше, в нашем собственном доме, где-то в теплых краях, где ночь напоена сладким ароматом жасмина.

Мэдисон повела плечами и негромко заговорила. Ее закрытые глаза отражались в голубом мониторе.

— Я позвала тебя, потому что хочу показать кое-что. То, что не показывала никому в компании. Надеюсь, ты не станешь считать меня какой-то сентиментальной дурехой. По крайней мере, еще большей дурехой, чем уже считаешь после моего сегодняшнего представления.

— Не беспокойся. Мне тоже было приятно прогуляться. Хотя, конечно, просидеть на работе субботнюю ночь удовольствие то еще. Так что ты хотела показать?

Она открыла глаза, покликала мышкой, и таблицу на экране сменила фотография с Мэдисон на парковой скамейке на фоне серого лондонского пейзажа. Рядом с ней сидел очень темнокожий мальчишка примерно лет десяти-одиннадцати, с большими глазами. Мэдисон держала его руку, а парнишка пытался высвободиться, не слишком, правда, настойчиво. На ней были джинсы и толстовка с капюшоном; на нем — черная кожаная курточка с желтыми полосками на рукавах и синяя бейсболка. На ногах — старые кроссовки «Найк» с дырками на подъеме. Похоже, эти двое чувствовали себя вполне комфортно. В выражении лица Мэдисон проступала гордость, мальчишка явно ощущал себя мужчиной-защитником. Пара определенно оживляла безрадостную картину.

— Это Рэй. Мой маленький секрет. Мой рассудок. Я присматриваю за ним по воскресеньям. Ходим в парк, в кино, на боулинг. Он — изумительный. Его мама умерла в прошлом году, а отец… Нет, он старается что-то делать, но слишком молод, чтобы заботиться о таком сыне, как Рэй. С Рэем я совсем по-другому смотрю на жизнь, на все это… — Она сделала широкий жест, включивший в себя всю нашу комнату и закончившийся на офисе генерального.

Мышцы у меня под пальцами напряглись и расслабились. Я еще раз посмотрел на мальчишку, отметив про себя и дерзость во взгляде, и развязность, под которой он прятал любовь к этой чудной, рассеянной девушке, чьи плечи я разминал побелевшими пальцами.

— Где он живет? Как ты с ним познакомилась? Вообще, то, что ты делаешь, это замечательно. Теперь такое редкость. Слишком многие из нас зациклились на собственной жизни и ни о чем больше не думают. Здорово, что ты можешь отвлечься. — Я даже позавидовал ей немного, заметив, как оживилась она, едва заговорив о мальчике, и вдруг осознал собственную эгоистическую обособленность.

— Живет в Долстоне. От Глостер-роуд я добираюсь туда за час. Но, знаешь, оно того стоит. Моя подруга работает в инвестиционном банке, и они — думаю, главным образом пиара для — завели такой порядок: один день в году работать на благотворительность. Эта моя подруга попала в фонд, подыскивающий наставников для детишек из неблагополучных районов. Однажды она увидела Рэя и предложила его мне. У нее свои дети есть, так что свободного времени меньше. Нет, она, разумеется, и сама бы справилась, но я же все равно по выходным либо работаю, либо по магазинам бегаю, либо дома сижу перед телевизором. А теперь у меня есть Рэй. Вот почему мне нужно попасть поскорее домой. Чтобы завтра быть в форме. Ты ведь уже почти закончил, да? А мы собираемся пойти в Аквариум. Рэй обожает акул, и я обещала его туда сводить. Если не уйду сейчас, утром точно не встану.

Я посмотрел на свой стол. Экран мигнул в ответ. Мэдисон осторожно убрала с плеч мои руки, легонько сжала пальцы и отпустила.

— Я останусь и закончу презентацию, а ты иди. И всего тебе хорошего завтра. Ты делаешь доброе дело. Может быть, и я когда-нибудь познакомлюсь с Рэем.

Я слышал, как она собирает вещи, выключает компьютер. Потом Мэдисон пожелала спокойной ночи и ушла, оставив меня в тишине пустого зала. Я выключил остальной свет и подошел к окну. Внизу, на площади, Мэдисон села в такси. Я вернулся за стол, вздохнул и взялся за работу.

Когда я проснулся на следующее утро, солнечный свет уже танцевал на листьях за окном, отбрасывая блики на оранжевые занавески, которые я так и не задернул, ввалившись в комнату в пять утра, пьяный от усталости. В глазах, когда я закрыл их, остался зеленый блеск монитора. Во сне мне являлись таблицы и графики, по пикам и впадинам которых я летал то вверх, то вниз, словно по американским горкам, мимо набегавших и исчезавших чисел. Очнувшись, весь в поту, я обнаружил, что давно проспал обед и от моего единственного свободного дня почти ничего не осталось.

Я вдруг почувствовал себя глубоко несчастным. Ощущение это, ясное, лихорадочное, вспучилось волной, пробившейся сквозь туман, окутывавший изнуренный мозг. Я ждал, пока оно уйдет, но грудь уже резал острый, крепнущий, сжимающий тиски страх. За ним, пронесшись, как ураган над равниной, как взрывная волна от ударившей бомбы, накатила паника. Я прижал руку к сердцу — оно билось быстро, сильно и — стоп, дрогнуло — с перебоями. Сердечный приступ. Я вскочил с кровати и метнулся в ванную, сунул голову под холодный кран, в потрескавшуюся сиреневую раковину, но тут же вернулся, пошатываясь, в комнату, вспомнив, что именно в ванной почему-то чаще всего умирают от инфаркта. Я не хотел умирать в ванной. Я вообще не хотел умирать. В венах на шее пульсировала кровь — дрожащими толчками, словно дергающийся в пробке автомобиль. Я натянул джинсы, футболку, ботинки на босу ногу и вывалился в холодный и ясный зимний день. Падавший с рваного неба свет не столько выявлял, сколько размывал контуры дрожащего мира. Не отрывая глаз от серой неровной мостовой, уверенный в том, что вот-вот свалюсь на камни, клонясь навстречу ветру, я двинулся по Мюнстер-роуд к больнице «Чаринг-Кросс».

Может, из-за холодного ветра, кусавшего голые руки, или постепенного осознания того, что смерть еще не схватила меня старческими костлявыми пальцами, или просто так, само по себе, сердце стало замедлять бег. Давление, что окружало меня со всех сторон — стискивало виски, шею, глаза и все прочие части тела, — понемногу начало спадать. Я стал замечать обступавшие меня грязные, бурые строения. Ощутил жаркое дыхание автобуса, увидел трех садящихся в него девушек с прыщеватыми лбами. Я медленно повернулся и побрел домой, потрясенный силой накрывшей меня волны. Я раскинул широко, как мог, руки, обратил к солнцу лицо и осторожно повернулся на каблуках.

Снова вернулся страх. Возникшие где-то в затылке дрожащие точки тьмы начали разрастаться, накрывать мысли, образы, ощущения. Но теперь они не имели никакого отношения к сердцу — я решил, что схожу с ума. Что-то подобное происходило с моим отцом. Может быть, теперь пришла моя очередь. Я открыл дверь трясущимися руками и забрался на кровать. Какое-то время смотрел на переплетение хлопчатобумажных нитей на наволочке, на извилины трещин на потолке, потом вытянул пальцы и попытался сосредоточить взгляд на многоугольниках клеток кожи, пятнышках и родинках, волосяных фолликулах, мягких полосках кутикул, наползающих на ногти в белых крапинках. После чего забылся поверхностным сном.

Когда я проснулся, день почти закончился. Мир погружался в безрадостный воскресный вечер. На канале Би-би-си шла программа, ведущий которой был откровенным расистом, а звонившие в студию — параноиками и психопатами. Похоже, бремя воскресного вечера давило не на меня одного. Уик-энд завершился, пришло время собрать вещи, разложить на столе карандаши — в строгом соответствии с их размером, — время выбрать галстук и рубашку и написать письма. Последнее постоянно откладывалось с учетом казавшихся бесконечными выходных, но забывать о себе не давало. Звонившие на радио выплескивали накопившийся гнев на иммигрантов, студентов, правительство. Может быть, они просто пытались отсрочить столкновение с неизбежным: признанием того неотвратимого факта, что впереди у каждого целая выматывающая рабочая неделя. Я ощущал их передававшийся радиоволнами гнев как исполненную страсти и жестокости музыку.

Слушая программу, я приготовил тост и все добавлял сахару в чай, ложку за ложкой. Набравший к ночи силу свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь листья, трепетавшие на ветру, отбрасывал странные рыжие тени. Не включая свет в комнате, я устроился в кресле и слушал, как доносившиеся из радио голоса смешивались со звуками ночи — воем противоугонной сигнализации, шорохом проносившихся в темноте автомобилей, шагами соседа сверху, гладившего рубашки на всю неделю. Он то выходил, то возвращался к гладильной доске, слушая то же шоу, что и я; щуплые проволочные вешалки позвякивали всякий раз, когда он вешал очередную выглаженную сорочку. Потом сосед почистил зубы и, напевая тихонько, ушел в спальню. Я тоже потащился к кровати, завернулся в холодное, засаленное одеяло и спрятал голову под подушку.

На следующее утро будильник вырвал меня из сна, наполненного смутными кошмарами, коридорами с запертыми дверьми, текущими кранами и скрипящими полами. А еще там было лицо, неузнаваемое, но знакомое и постоянно ускользавшее. Я оделся в темноте и стал чистить зубы, глядя на себя в зеркало, но не выдержал и отвел глаза, испугавшись того, что можно узреть, если долго смотреть в молодое лицо, лишенное надежды. Ощущение неясной беды, не столь острое, как накануне, но более глубокое, сдавило грудь сразу же, как только я шагнул под холодный дождь, поднял воротник и направился к подземке.

Бездомная старуха сидела на корточках, монотонно раскачиваясь и подтянув к груди узловатые колени. Кости ее скрипели, тонкий протяжный стон звучал то чуть громче, то чуть тише, одежды шуршали и хлюпали в сырой темноте. Как обычно, я положил рядом с ней яблоко, и она, впервые за все время, подняла голову и посмотрела на меня, оскалив желто-бурые зубы. Глаза ее, широкие, черные, были на удивление ясными, но смотрели как будто сквозь меня, в некую сумрачную, неприютную даль.

Сидя на работе, я чувствовал, как движется по венам кровь. Я вспоминал, как брел, держа руку на опадающем тяжело сердце, в больницу, и пальцы начинали холодеть, а дыхание учащалось. Структура моего страха была многослойной, сложной, осязаемой. Вокруг жили своей жизнью рынки, портфельные менеджеры требовали кофе, швыряли в гнездо телефонные трубки и метали друг в друга бумажные самолетики, а я сидел неподвижно, прислушиваясь к наползающему страху Мэдисон взглянула на меня — сначала дружелюбно, потом озабоченно, а когда я не ответил, продолжая смотреть прямо перед собой, в электронные глубины компьютера, — враждебно. Баритон взял отпуск и отправился с подругой из оркестра в Девон. Яннис, вернувшийся с легким загаром после уик-энда в Марракеше, раскачивался взад-вперед в офисном кресле и заунывно трепался на греческом по телефону с матерью, время от времени отворачиваясь от трубки, чтобы откашляться и сплюнуть серо-зеленую мокроту, пятна от которой уже окружали мусорную корзину. Лотар уехал вместе с генеральным, и его отсутствие было единственным светлым пятном в той тьме, откуда накатывала паника.

Страх шел волнами, различавшимися по тону и представленными каждая своим ужасом. Первым был страх перед сердечным приступом, память о последнем, предчувствие, что следующий будет тяжелее. Я осторожно пошевелился, и дыхание мгновенно участилось, а легкие мелко затрепыхались. Я втянул холодный неподвижный воздух и почувствовал наконец сердце, торопливое, настойчивое биение в горле, болезненное давление ребер и панику легких. Мысли побежали по кругу, подкрепляясь объедками информации, почерпнутой из брошюрок, разбросанных обычно на столе в больничных приемных, и сериалов про «скорую помощь». За острой болью в левой руке последовала колющая в центре груди. Я помассировал левое плечо — мышцы сжались и задрожали. Сердечный приступ часто путают с расстройством желудка. В животе тут же заурчало. Я выпрямился. Симптомами управлял мозг. Мной овладевал уже настоящий ужас.

Он набросился с вибрирующей, почти прекрасной яростью. Я встал, сбив со стола бумажный стаканчик с кофе, вспененная струя капучино описала в воздухе дугу. Мэдисон вскинула брови, и я попытался улыбнуться. Она прищурилась, смущенная перекосившей мое лицо гримасой, и вроде бы даже хотела что-то сказать, но потом отвернулась к своему экрану. Держась рукой за сердце, я прошел по коридору, спустился вниз и вывалился в туманную промозглость Беркли-сквер. Прохладный воздух на мгновение вернул меня в чувство. Я прислонился к стылому камню и попытался взять себя в руки, а потом побрел по улице — вдумчиво, неспешно, а мысли бежали той же дорожкой, что и накануне. Страх перед физическим коллапсом миновал, и меня снова охватила тревога перед надвигающимся безумием: а что, если это и есть первые симптомы неизбежного угасания, и я попаду в государственное учреждение и окажусь во власти санитаров с руками душителей.

На Беркли-стрит находилась аптека, торговавшая дорогущими растительными пилюлями от импотенции и располагавшая полкой с витаминами, что напоминала периодическую таблицу ипохондрии. Я вошел. Внутри было прохладно и сумрачно. Маленький индиец с мягкой, мудрой улыбкой усадил меня, налил чашку горячего чаю и встал рядом, потягивая ремешок часов.

— Сердце. А может, и не сердце. Ну какое может быть сердце в моем возрасте? Мне всего двадцать четыре. Но бьется очень быстро. Я его чувствую, адреналин. Приступы паники. Можете сделать ЭКГ или что-нибудь такое? Можете подтвердить, что я это все придумал?

Индиец улыбнулся, кивнул и, отвернувшись, выдвинул несколько ящичков из шкафа за длинным прилавком и наконец достал прямоугольную зеленую коробочку с нанесенной поверх этикетки рельефной надписью брайлем. Вытряхнув из нее две голубые пилюли, он положил их на мою потную, холодную ладонь.

— Когда в следующий раз почувствуете приближение приступа, примите одну пилюлю. Или даже половинку на первый раз. Если не поможет, примите вторую половинку. Сегодня я денег с вас не возьму. Давайте посмотрим, каким будет результат. Если не сработает, приходите сразу же, сделаем кое-какие анализы. Но думаю, что все будет хорошо.

Он снова повернулся к стене витаминов, а я добрался до двери и шагнул в туманное утро.

По пути в офис я купил бутылку диетической колы и опустился на корточки в самом сердце Беркли-сквер, под карликовой пагодой. Паника еще не ушла, задержавшись где-то на окраинах мозга, кружа, словно стервятник над пустыней. Я сунул в рот пилюлю, ощутил ее горечь и тут же проглотил.

Шли неторопливые минуты. Мир вокруг понемногу оживал. По голым макушкам деревьев скользнул слабый луч света. Где-то высоко надо мной запел дрозд. Сквозь туман медленно прорезался неумолчный суетливый гул Лондона. И паника исчезла. Потяжелели веки. Я медленно выпрямился и, словно во сне, вернулся в офис. День прошел быстро. Мысли текли спокойно и мерно, лишь иногда прерываемые вторжением чего-то извне. После ланча я вернулся к индийцу и купил упаковку из тридцати двух горьковатых голубых пилюль.

Глава 6

Успех

Я брел по миру вслепую, на ощупь. По утрам, направляясь на работу, клал за щеку половинку голубой пилюли и чувствовал, как она растворяется, ощущал ее привычную, успокаивающую горечь и, устроившись на потертом оранжевом сиденье метро, следил за вспышками вылетающего из темноты туннеля электрического света. Я перестал читать и только смотрел.

Я теперь с трудом представлял мир без размытого голубого мерцания пилюль. Через неделю после первой покупки я снова навестил индийскую аптеку и сказал, что собираюсь в командировку, долгую, на несколько месяцев. Что мне нужна еще пара упаковок. Старик-индиец не отказал, но посмотрел на меня печально. Присутствуя на затяжных совещаниях, я слушал экономистов, предрекавших обесценение доллара, конец рынка спекулянтов, неизбежность нового цикла. Их слова сеяли тревогу и беспокойство в чужих сердцах, а в моем царили покой и безмятежность. Пилюли помогли понять и оценить монотонную природу моей работы. Заполняя отчеты о движении денежных средств и балансовые ведомости, глядя на данные по движению наличных товаров и дебиторским задолженностям, я то низко склонялся над клавиатурой, то откидывался назад, как пианист, всецело ушедший в красоту музыки.

С Генри я общался редко. Он жил по-настоящему интересной жизнью: публиковал заметки под собственным именем, обрел свой стиль, ясный, зрелый, очень человечный. Его темой были обыденные катастрофы британской жизни: женский приют в Халле, лишившийся финансирования и находившийся под угрозой закрытия; группа наивных девочек-проституток в Бирмингеме, которых отправляли на родину, в Албанию, к родителям, которые сами же и продали их в сексуальное рабство; ветеран Эль-Аламейна, живший в Истберне в убогой съемной квартире без отопления и водопровода. Статьи сопровождались трогательными, пронзительными фотографиями, сделанными самим Генри в стиле, доведенном до совершенства в пору знакомства с бездомными и отчаявшимися, которых тянуло к Темзе, как железные стружки к магниту.

По воскресеньям я читал его статьи со смешанным чувством гордости и зависти и всегда отзывался на них коротким поздравлением. Он отвечал дружелюбно, но сдержанно. Мы вели себя, как два старых любовника, с уважением относящихся к прошлому, но хорошо понимающих, что оно ушло навсегда.

С каждой неделей мне требовалось все больше пилюль. По утрам я часто просыпался на влажной простыне, со слипшимися от пота волосами и ледяными ногами. Я брел в ванную и рылся в шкафчике, находил зеленую коробочку и принимал дозу покоя, сна и забвения. Лотар уже замечал, что я стал медлительным и вялым, что моя работа пестрит мелкими, очевидными ошибками, что я больше не обмениваюсь шутками с Баритоном возле кулера, не участвую в спорах с портфельными менеджерами по поводу вина, рынков или политики. Я подходил к жизни с отчужденностью постаревшей шлюхи, пытающейся снять кого-нибудь напоследок перед вынужденной отставкой. Каждое утро я по полчаса торчал в туалете, перечитывая текстовые сообщения годичной давности от Генри и Веро, просматривая их смазанные фотографии, сделанные дрожащей камерой телефона.

Однажды утром в начале марта, когда над Темзой, по Грин-парку и мне за ворот подули сибирские ветра, Мэдисон предложила сходить куда-нибудь на чашечку кофе. Мы молча спустились в лифте. Деревья на площади еще стояли голые. Ее огорчало, что наши отношения так и не пошли дальше после той ночи, когда мы задержались допоздна на работе. Никакого романтического интереса у нее ко мне не было, но я чувствовал, что она редко — может быть, никогда — доверялась кому-то так, как доверилась в ту ночь мне. Никто не знал, как она одинока, как боится пустоты своего существования, как зависит от активности рынков, как дорожит тем временем, что проводит с Рэем. Мэдисон показала мне бледное подбрюшье своей трагедии, и с тех пор я молчал и сторонился ее, став чем-то вроде тени, мелькавшей перед ней на протяжении дня.

— Ты в порядке, Чарлз? Такой молчаливый последние недели. Я думала, это из-за меня, но теперь знаю, что и Лотар тоже обеспокоен. Думает, что ты, может быть, подыскиваешь другую работу. Это он попросил поговорить с тобой, заверить, что тебя здесь ценят, что они высокого мнения о тебе и твоей работе. Лотар считает, что ты в последнее время рассеян, потерял концентрацию. Я тоже тревожусь. Что-то не ладится? Тебе плохо? Может, как-то помочь?

Мэдисон нервничала и слишком часто стряхивала пепел. Мы стояли на улице, от стаканов и от нашего дыхания валил пар, и его вместе с сигаретным дымом уносил ветер.

— Все в порядке. Серьезно. Просто думаю о многом в последнее время. После той ночи я понял, что должен как следует подумать над тем, куда движется моя жизнь. Этим и занимаюсь. Просто думаю. — Я выстрелил окурок в направлении сточной канавы и закурил вторую сигарету. — А еще я боюсь, что газеты окажутся правы. Что экономисты тоже правы. Что ты, Мэдисон, права. Что финансовые рынки рухнут, что хорошие времена не могут длиться вечно, что вся моя работа, все, что я сделал за прошлый год, чему отдал частичку жизни, что все это напрасно. Они ведь этим и цепляют. Плати хорошо тем, кто наверху, и ты обеспечен рабским трудом тех, кто готов пахать до потери пульса в надежде когда-нибудь заработать и для себя. Но что, если все меняется? Что, если золотые деньки на исходе?

Она посмотрела на меня, и я увидел злость в ее налитых кровью глазах.

— Не сдавайся, Чарлз, борись. На следующей неделе случится что-то важное. Какая-то крупная реорганизация. Лотар полагает, что генеральный займет должность председателя. Кто-то из высших портфельных менеджеров — наверно, Бхавин или Уэбб — перейдет на его место, и, значит, один из нас может получить повышение. Стать портфельным менеджером. Только не говори ему, что это я тебе сказала. Информация секретная. Лотар получил ее лишь потому, что входит в состав комитета по штату, и в его дневнике есть запись о собрании комитета на следующей неделе. Наберись терпения. Верь в себя. В нашем бизнесе главное — уверенность, и у тебя есть все основания верить в себя.

Мы допили кофе и вернулись в офис. Сказанное Мэдисон каким-то образом пробилось сквозь туман, окутывавший мое одурманенное сознание. Портфельный менеджер. Я мечтал увидеть эти слова, выполненные черными рельефными буквами, на моей визитке. Портфельный менеджер. Это не какой-то там аналитик. Даже звучит по-другому, основательнее, звонче. Круче. Лотар, скорее всего, останется главой аналитического отдела. Баритон начисто лишен амбиций и ни на что не претендует. Яннис ленив, недалек и слишком часто страдает от похмелья. Остаются двое — Мэдисон и я. Она пришла в фирму раньше, но ей недостает мужской фамильярности, позволяющей мне легко общаться с Бхавином и Уэббом. Когда ее припирали к стенке вопросами, она быстро сникала, а когда от нее требовали высказать собственное мнение, пугалась и замирала, как лань. Я знал, им нравится ставить Мэдисон в неудобное положение, а ее дискомфорт лишь утверждает их во мнении, что финансы — не женский бизнес. Даже Катрина, единственная женщина в группе портфельных менеджеров, холеная сорокалетняя австралийка с жесткими рыжими волосами, предпочитавшая до комичности строгие костюмы, и та относилась к невзрачной американке, ее бегающим глазам, тихому голосу и кофейным зубам с плохо скрытым пренебрежением.

В офис я вернулся будто бы выше ростом, целеустремленнее. Сел за стол, открыл таблицы, вычистил ошибки, еще раз проверил отчет. Лотар, подойдя сзади, остановился за спиной и положил руку мне на плечо:

— Как дела, Чарлз? А, вижу, работаешь над секьюритизацией[9] нефтепровода. Хорошо. Очень хорошо. Думаю, они еще взлетят. Интересный денежный поток. Продолжай в том же духе, Чарлз. Ты нам нужен.

Я зарделся от высказанной публично похвалы и, наткнувшись на взгляд Мэдисон, застенчиво ей улыбнулся. Где-то глубоко сидела ненависть к самому себе — таков был побочный эффект голубых пилюль. Я перестал доверять собственным эмоциям и не спешил принять покой и счастье из опасения, что они есть только синаптическая дрожь, вызванная химическим средством, что в этом ощущении нет ничего подлинного. Подобным же образом любой намек на депрессию, разочарование или сомнение в существующем положении вещей отзывался тем, что я опускал руку в карман, с облегчением глотал пилюлю и тихонько дрейфовал туда, где исчезали и время, и боль, и сомнения. Я понимал, что это все поверхностно, мерзко и совсем не то, к чему я стремился, но очень обрадовался похвале Лотара. Возбужденный от мысли, что меня могут повысить до портфельного менеджера, я до конца дня вкалывал изо всех сил и лупил по клавиатуре, пока руки не начали трястись.

Возвратившись вечером домой, я опустился в просевшее серое кресло, закурил и позвонил Веро. Ответил после третьего гудка ее брат.

— Bonjour. C’est… Pourrais-je…[10] — Запнувшись на французском, я переключился на английский: — Можно Веро? Пожалуйста. Это Чарли.

На другом конце повисла пауза. Что он делал? Искал сестру или решал, достоин ли я того, чтобы разговаривать с ней? Шаги по выложенному керамическими плитами полу… кто-то взял трубку… откашлялся.

— Чарли? Как ты? Почему не звонил раньше? Я так по тебе скучаю. Как Лондон? Как работа? Так много надо тебе рассказать. — В глуховатом от сигаретного дыма голосе звучала искренняя щенячья радость. Веро была слегка пьяна. Она накрыла трубку и, отвернувшись, крикнула в сторону: — Oui Marc. Je suis au téléphone. Mange sans moi.[11] — Через секунду голос вернулся, теперь — еще теплее. Я представил, как она угнездилась на диване и наматывает на палец телефонный шнур. — Извини. Это мой бойфренд. Собрались сегодня в кино. Теперь для меня и это большое событие.

— Господи, я уже забыл, когда ходил в кино. В последний раз, по-моему, с тобой. Мне так тебя не хватает. Здесь, в Лондоне, все просто ужасно. Так серо. Серо и хмуро. Как будто весь город страдает от сезонной депрессии. Да еще эти приступы паники. Наверно, слишком много работаю. К тому же принимаю таблетки от этих приступов и теряю из-за них концентрацию. А увольнение мне сейчас совсем не нужно — я в кои-то веки нашел место, где все ровно настолько бестолковые, чтобы платить мне за бестолковую работу.

Я затянулся, выдохнул дым в потолок и смотрел, как он окольцовывает слепящую яркую лампу под креповым абажуром.

— Не загоняйся, Чарли. У моего брата, когда сдавал на бакалавра, тоже были такие приступы. Ему даже пришлось принимать бета-блокаторы прямо в экзаменационном зале.

— Эти пилюли… они омертвляют мне мозг. Потому я тебе и звоню. Чтобы хоть что-то почувствовать. Знаешь, приступы паники ничем не лучше сердечных. По ощущениям — нечто чрезвычайное. Начинаешь по-другому воспринимать мир.

— Бедняжка. Может, приедешь к нам, в Нормандию? Вот было бы чудесно. Я бы познакомила тебя с Марком.

Предложение прозвучало без особой уверенности. Веро занервничала — я понял это по легкой заминке перед именем бойфренда. Понял, но продолжал гнуть свое:

— Я так надеялся… Надеялся, что ты, может быть, вернешься в Лондон. — Она тактично промолчала, но я представил, как она качает головой. Сам того не замечая, я заговорил быстрее, настойчивее: — Знаю, я не мастер убеждать. Знаю, Лондон не самый любимый твой город, но ты нужна мне здесь. От Генри уже несколько недель ничего не слышно. Кажется, отправился путешествовать с отцом. Собирает материал по Индии для газеты. Так что я здесь один и без тебя долго не протяну. Пожалуйста, Веро. Пожалуйста. — Меня трясло, и слова шли откуда-то издалека, рождались где-то, но не в моей голове и вообще не имели отношения ко мне, потому что сам я чувствовал себя ребенком, заблудившимся в темноте. Я пошарил по карманам, нашел пилюлю, раздавил клацавшими зубами. Веро, наверно, уже не лежала, распластавшись на подушках, и не наматывала шнур на палец, а сидела, напряженная, настороженная.

— Чарли… Чарли, дорогой… Все будет хорошо. Ты, главное, помни, какое ты чудо. Девушки готовы ехать на край света, чтобы только смотреть в твои глаза и целовать тебя. И я тоже приеду. Обязательно. Но не насовсем. Я живу теперь здесь. И… Мне надо сказать тебе кое-что. Марк сделал мне предложение. И я согласилась. Прости меня, Чарли. Я люблю тебя. Правда. Но сейчас мне нужен Марк. Он старше меня. Он повидал мир и вернулся. Как и я. Ох, Чарли…

Бросить трубку? Пусть послушает тишину, поволнуется, ожидая, может быть, выстрела или падения отброшенного ногой стула. Нет. Даже в том состоянии затуманенного сознания до меня дошло, что такой жест был бы театральным и неоправданно жестоким. Я закусил губу и постарался быстрее закончить разговор.

— Не беспокойся. Это замечательно. Правда. Поздравляю. Рад за тебя. Честное слово. Ты меня не слушай. Забудь этот разговор. Я просто перетрудился. Не более того. Все будет хорошо. С удовольствием познакомлюсь с Марком.

— Можешь звонить в любое время, когда только нужно. Я приеду после свадьбы, в июле. Оторвемся, как в старые времена. Сходим в «Boujis». Ты только держись, Чарли. Держись, mon amour.

Я положил трубку, приготовил тост с сыром и, жуя недожаренный хлеб, покружил по комнате, а потом лег на кровать, не раздеваясь, и уснул под вой ветра. Мне снилась Веро. Обнаженная, она нависала надо мной, огромная, темная на фоне голубого неба, в пятнышках облаков, и птицы носились вокруг ее головы. Глядя сверху, она улыбнулась мне, и в тот же миг сон разбился, а видение исчезло, не оставив ничего, кроме жуткого крика ветра.

Проснувшись утром, я еще секунд десять лежал в наступившей после звонка будильника блаженной тишине, прежде чем вспомнил, что Веро собралась замуж за другого, что я навсегда останусь один и что мои мечты заработать денег на загородный дом, где можно будет сибаритствовать, предаваясь сексуальным утехам, никогда не сбудутся. Я пришел на работу в мятой рубашке, с немытой головой и грязными нестрижеными ногтями. Проглотив по пути три пилюли, я даже не заметил царившего в офисе возбуждения, необычного для заурядной среды. Чаще, чем всегда, звонили телефоны, и все портфельные менеджеры собрались у двери генерального, словно блокирующие бухту корабли. На периферии этой шумной кучки маячил Лотар, пытавшийся уловить, о чем переговариваются генеральный и один из менеджеров. Мэдисон протянула мне «Метро». В глаза бросился заголовок: «„Порше“ менеджера хедж-фонда простоял на парковке шесть месяцев. „Я был слишком занят, чтобы его убрать“, — утверждает основатель компании „Силверберч“». В статье обсуждалось, сколько стоит наш генеральный директор, перечислялось его движимое и недвижимое имущество и размеры пожертвований на благотворительность, приводились детали памятного обеда в «Square», где официант получил 100 фунтов чаевых, а сомелье — «ролекс» ценой в две тысячи. Захлебываясь от возбуждения, автор статьи сообщал читателям о штрафе за просроченную парковку — 6000 фунтов — и приводил составленный в осторожных выражениях комментарий чиновника Национальной компании автостоянок и короткое заявление пресс-секретаря героя публикации. И лишь в самом конце, словно вспомнив о главном в последнюю минуту, репортер упоминал, что генеральный директор компании покидает свой пост, чтобы целиком сосредоточиться на выполнении обязанностей председателя. Комментария заинтересованного лица получить не удалось, но в статье высказывалось предположение, что освобождающееся кресло займет кто-то из компании.

Шум усилился. Дверь распахнулась. Вырвавшийся из кабинета Дэвид Уэбб оттолкнул Лотара и решительно направился к своему столу.

— Обалдеть! Назначить этого мудака! — бушевал он. — Вы, что ли, ни хрена не цените того, что я сделал для этой компании? Вот радость-то. Да я зашибись как счастлив, что вы тут теперь будете барахтаться без меня, а я — греться на песочке да почитывать про то, как он просрет эту фирму. Ты мне много чем обязан, Олдос, и ты меня кинул.

Подхватив одной рукой пиджак, а другой стопку красных папок, Уэбб промаршировал к выходу. Все притихли. Мы с Мэдисон придвинулись поближе к Лотару, потиравшему ушибленное при столкновении с Уэббом колено. Из своего офиса, приобняв Бхавина Шарму, вышел генеральный. Каждый держал по сигаре, дымок от которых растекался горизонтально, подвластный тем тайным течениям, что определял кондиционер. Генеральный закашлялся, затянувшись, и жестом поманил нас подойти ближе.

— Извините, леди и джентльмены, за то, что вынуждены были наблюдать этот неприятный инцидент. На каждого победителя приходится… его противоположность. Вы, должно быть, уже видели утренние новости. Наши парни из отдела по связям с общественностью подбросили прессе несколько пикантных деталей, касавшихся моей скромной персоны, замаскировав ими главное. Расскажи людям то, о чем они хотят услышать, и тогда на настоящие новости никто и внимания не обратит. Итак, прежде всего, давайте поздравим Бхавина Шарму — теперь он ваш генеральный директор. Выбор очевидный, поскольку он всегда прекрасно трудился. Скажу больше, я готовил его на роль преемника с тех самых пор, как он ушел из мира правительственных бондов и присоединился ко мне, чтобы заняться кое-чем поинтереснее. Было это… Когда? Лет семь или восемь назад, да, Бхав?

— Да, Олдос. — Бхавин выдохнул облако серебристо-серого дыма и попытался сглотнуть широченную ухмылку. Все его лицо как будто сходилось на странном розовом пятне, окружавшем рот. Возможно, то был след от давнего ожога или перенесенной в детстве коррекционной операции на заячьей губе. Частично пятно прикрывала аккуратная черная бородка, но, когда индиец улыбался, кожа просвечивала, и тогда в этой бледно-розовой полоске, перечеркивавшей рот, проступало что-то нечеловеческое, металлическое, неприятное. Я перевел взгляд на генерального — теперь председателя.

— Разумеется, отныне я буду больше времени проводить на яхте, с семьей. Работа грязная, но кому-то же ее делать надо. Думайте обо мне, как о родителе, который, видя, что вырастил нечто замечательное, отпускает вас на свободу, дает шанс по-настоящему испытать свой потенциал. А я буду приезжать, приглядывать за Бхавином.

Тут Олдос ткнул преемника в бок. Возможно, тычок получился сильнее, чем он рассчитывал, возможно, именно таким, как и задумывалось. Бхавин сморщился и подавился дымом.

— А теперь, леди и джентльмены, позвольте откланяться. Бхавин объявит о своем первом решении в новом качестве. Для меня было большим удовольствием работать с вами.

Ему похлопали. Лотар свистнул сквозь зубы. Кто-то выбил дробь на столе. Баритон состроил странный жест, изображая соло на трубе. Бхавин поднял руку с сигарой, призывая к тишине.

— Спасибо, Олдос. Конечно, ты не ошибся с выбором. Жаль, Уэбби ушел, но это бизнес. Идем дальше. Вместо нас с Уэбби главой команды портфельных менеджеров — причем единственной — назначается Катрина Майер. (Рыжеволосая австралийка вспыхнула и шагнула вперед, в тень от собственных огромных подплечников, слегка покачнувшись на тонких, как иголки, шпильках, которые удлиняли ее и без того журавлиные ноги.) Еще два назначения. Эти двое будут иметь удовольствие докладывать лично Катрине в ее новой роли. Итак, Яннис Ласкаридис и Чарлз Уэйлз — наши новые портфельные менеджеры. Добро пожаловать, ребята. Уверен, вы отлично поработаете.

Рот сам собой разъехался в дурацкой ухмылке. Яннис уже обнимал меня, Лотар жал руку, а Баритон бормотал что-то невнятное насчет того, как отлично все получается. Я подошел к Катрине, и она тоже обняла меня, заключив в облако «герлена», потом Янниса, а потом уже нас обоих, прижав щеками к своим внушительным синтетическим грудям. Бхавин сунул мне сигару, председатель потрепал по голове Янниса, и тут же откуда-то появился сервировочный столик с шампанским, запотевшими бокалами и чипсами. Только тогда я заметил, что Мэдисон осталась на своем рабочем месте и, сидя с прямой, как доска, спиной, колотит по клавишам, и очки подпрыгивают на носу при каждом ударе на клавишу пробела. Подошедший Баритон осторожно положил ей на плечо свою широкую ладонь, и Мэдисон вздрогнула. Я решил поговорить с ней попозже, но не успел — Бхавин потащил всех на ланч в «Лэнган». Мы упились, перекочевали в другой бар, где Бхавин и Катрина проставились еще раз и где я танцевал на барной стойке, задрав руки и совершенно позабыв про Мэдисон.

Потом мы отправились в клуб на Хай-стрит-Кен, но Катрину повело в сторону на глазах у вышибал. Я поймал для нее такси, но ее вырвало — прямо на туфли. Я поймал другое такси. Катрина упала в салон и растянулась на заднем сиденье, успев лишь помахать на прощание рукой. Ее увезли, а мы с Яннисом все-таки прошли в клуб.

О Мэдисон я вспомнил только следующим утром, когда, явившись на работу, увидел ее за компьютером. Мир колыхался в туманной дымке похмелья. Я прошел к своему старому столу, собрал книги и бумаги и направился к новому рабочему месту — с мягким кожаным креслом, ореховым шпоном и более высокой перегородкой. На столе уже лежали «блэкберри», ручка с логотипом «Силверберча» и кожаная папка с моим именем, тисненным золотыми буквами. Яннис притащился после одиннадцати, хотя и мое присутствие в офисе было чисто физическим. Катрина предусмотрительно взяла выходной, так что отвечать на звонки пришлось мне. Бхавин выглянул из кабинета именно в тот момент, когда я давился последним куском сэндвича с беконом и яичницей и по подбородку у меня стекал жир.

— Как стол, Чарлз? Как рынки? Чем занимаешься? — С заплывшей поросячьей физиономии на меня смотрели крохотные черные глазки. В бородке мелькали серебристые пряди, возможно крашеные: слишком похожий был узор седины в бороде и на голове. Розовое пятно вокруг рта потемнело и наводило на мысли о внутреннем органе, выставленном для демонстрации в залитой ярким белым светом операционной. Бхавин носил красивые галстуки «Эрме» и пользовался лосьоном со сладкими цитрусовыми нотками, странно мешавшимися с запахом моего завтрака. Разговаривал он всегда излишне громко, с ненужным напором, как пьяница, пытающийся убедить полицейского в своей трезвости. С собой Бхавин принес короткую клюшку для гольфа и теперь взялся продемонстрировать мастерство, послав мяч из своего кабинета в чашку из-под кофе, которую поставил за моим креслом.

— Что? А, да. То есть… Нефть идет вверх. Восемьдесят за баррель. Акции тоже. Хороший удар. Штатовские фьючерсы[12] еще выше. На автомобильном рынке кое-что подросло. Все спокойно.

— Меня это не удивляет. Трейдеры звонят с самого утра. Все хотят знать, кто победил в великой битве за власть — я или Уэбби. Рад был рассеять их страхи. Уэбби слишком эмоционален для такой работы. Хороший парень — я был шафером у него на свадьбе, — ничего не имею против него лично, но жидковат в коленках. Я вижу перспективу. У меня есть амбиции. А где Яннис? Знаю, мы вчера прополоскали горло, но это не значит, что он может не ходить на работу. Я серьезно.

Я кликнул мышкой и потащил курсор по экрану, радуясь, что нашел силы проделать путь до офиса через сумрачный рассвет, хоть явился мутным и неумытым. Я смотрел на Бхавина — тот открывал график за графиком на панели «Блумберга», в точности как старый генеральный в мой первый рабочий день.

— Послушай, Бхавин, а почему Мэдисон обошли? У нее ведь опыта побольше, чем у меня или у Янниса. И сидит всегда допоздна. Она бы не отказалась. Нет, я, конечно, рад, ты не думай, но мне казалось, очевидный выбор — именно Мэдисон.

Он посмотрел на меня. Пристально, с прищуром, так что глаза превратились в узкие щелочки. В углу левого глаза повисла бородавка. Когда он говорил, она дрожала.

— Слишком много эстрогена, Чарлз. Слишком много эмоций. Катрина была бы против. Мэдисон слаба. В этом бизнесе яйца нужны, а у нее их нет. И не только в буквальном смысле. Ты с ней ладишь?

— Да. Думаю, да.

— Ну так вот. Я бы на твоем месте попробовал дистанцироваться. Добейся уважения. Покажи, что ты уже не тот мозгляк, который целый год только и делал, что лизал задницу портфельным менеджерам да заполнял бессмысленные таблицы, на которые никто и не смотрел. Я бы не разговаривал с ней какое-то время. Делай вид, что все время занят. Например, так… — Он пощелкал мышкой, схватил телефон и набрал торопливо неизвестно чей номер, пролистнул журнал «Трейдер», отшвырнул его, развел в отчаянии руками. — Понимаешь? Ты должен создавать впечатление. Фасад — вот что самое главное.

Он наклонился ко мне и, заговорщически понизил голос; кожа вокруг рта сморщилась и задвигалась в свете монитора.

— Знаю, нельзя так говорить, это политически некорректно и все такое, но мне не нравится работать с женщинами. Не нравится проводить с ними совещания. Не нравится полагаться на них. У меня есть один трюк. Каждый раз, когда имею дело с женщинами — с Катриной, Мэдисон или с кем-то из этих сучек-трейдерш — и они начинают давить, добиваться каких-то уступок, жать на эмоции, я вспоминаю, как рожала жена. Полная потеря контроля, вопли, слезы, сопли. Помню, какой слабой она выглядела, а перед самыми, родами еще и обосралась. Найди себе что-то такое. Держит в фокусе.

Бхавин вернулся в офис, а меня чуть не вырвало. Я с грустью посмотрел на свой старый стол. Мэдисон уже переложила на него несколько своих книг. Наши взгляды встретились, и она робко подняла руку и улыбнулась, отчего очки поползли вверх по носу. Я нахмурился, притворившись, что не вижу ее, повернулся к монитору и несколько раз, подражая Бхавину, нервно кликнул мышкой. Экран моментально погас, а где-то под моим столом что-то отчаянно запищало. Прибежавший из технического отдела парень присел возле терминала, поковырялся недолго, и шум прекратился. Мэдисон рассмеялась.

К концу дня, когда печень уже напоминала о себе легким покалыванием, веки опускались и экран расплывался перед глазами, я собрал материалы за неделю, надеясь избежать необходимости приходить в офис до понедельника и зная, что, скорее всего, притащусь в субботу. Яннис обзванивал приятелей, спеша поделиться счастливой новостью.

— Портфельный менеджер, детка. Я теперь портфельный менеджер. Кто у нас папочка? Да, тебе должно понравиться. — Бхавин запустил в него шариковой ручкой, и Яннис понизил голос: — Отметим сегодня, друган. Мой брат в городе. Снимем девчонок. Да. Там и увидимся. Спокуха.

Я уже надел пиджак и шагнул к двери, когда Яннис выбросил руку, ухватил меня за галстук и потянул к себе:

— Чарлз. Чарли. Чарлз. Друган, ты куда? Нет, сегодня будем праздновать. Отметим как полагается. Вчерашний вечер — это так, разминка. Аперитив. Amuse-gueule[13] перед настоящей вечеринкой. Сегодня все будет по-взрослому. Из Бейрута прилетел мой брат, а уж он-то, сучара, в этом деле знает толк. Он чумовой, чувак. Вообще чумовой. Ладно, дай хотя пивом тебя угостить. Пошли в паб. Раньше чем через час ребята все равно не придут.

Спускаясь в лифте, мы стояли у стеклянного окна, смотрели в офисы, мимо которых проезжали. На втором этаже лифт остановился, и в кабину пропыхтел полный краснощекий мужчина, провонявший потом и профессиональным разочарованием. За атриумом, в самом дальнем от лифта офисе, я увидел молоденькую девушку, блондинку, судя по одежде — секретаршу, внимавшую седовласому мужчине за столом. Тот сидел спиной ко мне. На стуле висел синий пиджак. Девушка наклонилась, мужчина опустил голову ей на плечо, а она ласково погладила его по редеющим волосам. Седой поднял голову, и я смог разглядеть девушку — ничего необычного, усталое лицо, заботливая материнская улыбка. Лифт тронулся, и пара исчезла из виду.

Через несколько минут мы с Яннисом уже сидели в полутемном прокуренном пабе. В какой-то момент я обнаружил, что с прошлого утра не ношу с собой пилюли и держусь на волне успеха. От одной лишь мысли об этом меня захлестнула паника, но уже в следующую секунду я похлопал себя по карману и нашел — нет, не таблетки, а «блэкберри» и визитные карточки, показавшиеся еще красивее, чем при первом рассматривании. Буквы как будто стали рельефнее, слова «портфельный менеджер» мгновенно бросались в глаза, а серебристое безлистное дерево так и вспыхнуло в неярком свете.

Я посмотрел на Янниса и улыбнулся. Он курил сигарету без фильтра, то и дело сбрасывая пепел короткими, нервными щелчками. Смазанные гелем волосы были зачесаны назад, галстук давно снят, воротник выпущен на лацканы пиджака. На мизинце поблескивала внушительных размеров золотая печатка.

— А скажи-ка мне вот что, чувак. Если бы пришлось — ради дела, конечно, — если бы до того дошло, ты бы трахнул Катрину?

Я что-то залопотал в стакан с «Гиннессом», не зная, как тут ответить, не понимая, откуда вообще такой вопрос мог возникнуть.

— Хмм… даже не знаю. Не представляю, как такое может случиться. Она ведь довольно старая, ну? Да, конечно, держит себя в форме и все такое, но, однако ж…

— В форме ее держат пластический хирург и кокс, Чак. Ты не против, что я называю тебя Чаком? У меня в Майами друг по имени Чак. Бешеный, сучара. Носился на байке и — бум! Теперь овощ. Я иногда прошу сестренку, когда она там бывает, посидеть с ним.

— Чак так Чак. Друзья называют меня Чарли.

Яннис снова сходил к бару и вернулся с водкой и тоником для себя и еще одним «Гиннессом» для меня. Руки у него слегка подрагивали, ноги под столом тряслись, он егозил не переставая.

— Я так рад вырваться из этих долбаных аналитиков. Эта девица — как ее там? Мэдисон? — ей мужик нужен. Черт, мне такие скучные еще не встречались. А остальные двое? Лузеры херовы. Толковых трейдеров из них не получилось, так они теперь выкладывают свои идейки на бумаге, как будто это кого-то интересует. Взял бы да и засунул им эти листочки…

Разговор перешел на Бхавина, начинавшего с торговли кофе в «Ситигруп» и поднявшегося до управляющего государственными бондами, а потом переметнувшегося с Уэббом в «Силверберч», где им гарантировали семизначные бонусы. Яннис то и дело посматривал на часы и слушал только самого себя. Постукивая пальцами по столу, он сдвинул к краю картонный кружок под пиво, столкнул, поймал на лету, бросил на стол и начал заново. Стоило мне заговорить, как взгляд его начинал бродить по пабу у меня за спиной. И вдруг он просиял:

— Эй! Сюда, засранец!

Тот, кому он помахал, мог быть его двойником, прошедшим через прессовочную камеру. Высокие каблуки добавляли роста, но и в них он едва дотягивал до пяти футов. Волосы — длиннее, чем у брата, прижаты солнцезащитными «Гуччи», — лежали на выпущенном воротнике рубашки. На толстых пальцах — широкие кольца. Он даже сигареты курил те же, что и Яннис.

— Чак, это мой брат, Кристос. Кристос, познакомься, это Чак.

— Рад знакомству, Чак. У меня был друг, его тоже Чаком звали. Бешеный, сучара. Теперь овощ. — Он перекрестился жирными пальцами. Акцент у него ощущался еще сильнее, чем у брата. — Так что, заправимся сегодня по-настоящему? Как в последний раз?

— Это мне нравится. Ты что будешь? — Я поднялся из-за стола.

Кристос показал на водку с тоником, что стояли перед братом, и вытряхнул из пачки сигарету. Когда я протискивался мимо, он похлопал меня по плечу и дружески ткнул кулаком в грудь, а потом тоже потянулся к бару и, заказав бутылку шампанского, положил на липкую стойку две хрустящие бумажки по пятьдесят фунтов.

— Запивать же чем-то надо, — рассмеялся Кристос. — Начинаю нервничать, если нет под рукой шампанского. Даже в такой вот дыре.

Мы вернулись за столик, и братья тут же начали орать друг на друга на греческом. Спорили ли они всерьез? Не знаю. Потом Яннис вдруг расцвел, подался вперед и сжал пальцами подбородок брата.

— Ты имей в виду, этот парень тот еще фрукт. Ты с ним поосторожнее. И к дамочкам подход знает. Я у него всему научился.

Кристос ухмыльнулся, и мы сдвинули бокалы. Висевшие на стенках пузырьки устремились вверх, в прокуренную атмосферу паба.

Высокий блондин с подкрашенными волосами и бледно-зелеными глазами вошел в зал, картинно закурил, подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и лишь затем направился к нашему столику и обнялся с Кристосом, который едва ли был ему по грудь. На незнакомце был облегающий черный костюм, белая рубашка и черный галстук, остроносые туфли и черный лакированный ремень из крокодильей кожи. С Кристосом он затараторил на итальянском, сопровождая речь широкими круговыми жестами, при которых пальцы то собирались в щепотку, то разлетались, словно от взрыва.

Устроившись рядом со мной, блондин протянул руку. По-английски он говорил с резким акцентом, выдавая свои корни характерным растягиванием гласных. Угостив меня сигаретой из мятой пачки «Лаки страйк», он небрежно откинулся на спинку стула и оглядел тесный полутемный паб.

— Я — Лоренцо. Но ты называй меня Энцо. Я — друг Янниса. Учились в одной школе в Швейцарии. Сент-Галлен. Знаешь такую?

— Боюсь, что нет. Меня зовут Чарли. Чарли Уэйлз.

— А, так ты тот самый Чак. Яннис постоянно о тебе говорит. Приятно познакомиться. Тоже получил повышение? Поздравляю.

Некоторое время мы благодушно молчали. Братья продолжали перекрикиваться на греческом. Паб понемногу заполнялся. Первая волна принесла секретарей и агентов по недвижимости, за ними последовали менеджеры хедж-фондов, относительно недавно обосновавшихся в этой части города. Каждая группа держалась отдельно, замкнутым кружком. Мы дымили в их сторону.

— Ну, Энцо. Чем занимаешься? Откуда знаешь Янниса? Сам я о нем знаю мало. На личные темы мы с ним, в общем-то, и не разговаривали. Знаю только, что он из богатой семьи, но кто его отец?

Лоренцо с улыбкой повернулся ко мне, сдвинув к переносице темные брови:

— От сыновей ты многого не добьешься. Эти двое искрят, как фейерверки. У их отца экспертно-консультативная фирма по страхованию грузоперевозок. Человек ужасно скучный. Спустился с гор верхом на козле. В буквальном смысле. В Афинах его никто не знал. Сейчас — большая шишка. Стоит двести или триста миллионов евро. Живет на яхте и занимается главным образом тем, что жалуется на детей с их плейбойскими замашками да отправляет людей куда-нибудь на Филиппины разыскивать пропавшие корабли. Пираты перекрашивают их в Макао, потом гонят вдоль побережья к Малаккскому проливу. Мне такая работа по душе. Я про пиратов. Свежий воздух, приключения. Хороший навар парни имеют. Но эти свои амбиции я пока еще не реализовал. Работаю редактором художественного отдела в «Арене». Днем пытаюсь понять, что надо читающей публике, до которой мне нет никакого дела, а вечерами болтаюсь с успешными и знаменитыми, к которым мне скучно прибиваться. По-моему, в журналах самые несчастные люди собираются. Мне еще повезло — не приходится о деньгах беспокоиться. Отец владеет второй по величине в Италии сетью мобильной телефонии. Для меня главное — статус. Если не получается взять эксклюзивное интервью у горяченькой голливудской старлетки, для меня это смерть. Не слетать на важный футбольный матч за счет фирмы, не попасть за кулисы шоу, куда билеты на вес золота, — вот это для меня настоящее унижение.

Но самое трагичное — люди, с которыми я работаю. У них денег толком нет. Я по крайней мере могу купить себе какое-то удовольствие. Но остальные… Они вынуждены цепляться за фалды знаменитостей. Смотреть в замочную скважину на мир, который закрыт для них навсегда. И это их убивает. Живут в каких-то жалких квартирках, в трущобах, где черт ногу сломит и куда без проводника не доберешься. Каждое утро в подземку и на работу, а потом — вперед, к каким-нибудь тухлым ритм-н-блюзовым горлодерам или тупым звездам из мыльных опер. День пролетел, а ты и не заметил и вот уже сидишь в «тойоте-камри» с полуслепым нигерийцем за баранкой и пытаешься растолковать, как найти тупичок в № 17.

Яннис повернулся к нам. На висках у него выступил пот, а глаза расширились и потемнели.

— Поедем к девочкам. Мне уже не терпится. Здесь и посмотреть не на что. Пошли. — Он хлопнул меня по спине, схватил за воротник пиджака, заставил подняться. — Это хорошо, что ты познакомился с Энцо. Мой лучший друг. Крутой, сучара. Вроде тебя. Длинные слова знает, шарм и все такое. В тебе нет итальянской крови, а, Чак? По-моему, ты тоже чуточку итальянец.

Мы вышли, поеживаясь, сунулись в какой-то глухой переулок, потом все же выбрались на Шеперд-маркет и наконец поднялись по темной витой лестнице в клуб, где нас обыскал верзила-вышибала. В большой комнате играла музыка моего детства, приторно-сладкие хиты восьмидесятых, которые я любил когда-то, но успел забыть и теперь с удовольствием открыл заново. Помню, эти песенки слушала в машине мать, когда везла меня на соревнования по ориентированию. Постукивая пальцами по рулю, она тихонько мурлыкала что-то под нос, поглядывая то на карту, то в окно, потом нерешительно сворачивала, вдавливала в пол педаль газа, и мотор отвечал пронзительным воем.

Мы сели и, как по команде, закурили. Кристос заказал еще шампанского. Через несколько минут на сцену вышла и начала снимать одежду высокая чернокожая девушка. Сначала на ней остались тоненькие трусики-танга, потом не осталось ничего. Я бывал в разных стрип-клубах, в Эдинбурге заглядывал с парнями в «Бетти Браунс», «Шоу-Бар» на Лотиан-роуд, видел красные полоски от бикини, небритые подмышки, глаза, молившие о спасении или эвтаназии. Здесь было нечто другое, чудесное, абсолютно гламурное. Девушка вертелась вокруг шеста, словно призрак, обвивала его длинными ногами, вытягивая их вверх, мелькала туманным облаком в лучах прожектора, и эластичные, рельефные мышцы то проступали под кожей, то прятались в манящей темноте между бедрами. Какой-то нетерпеливый кореец, маленький и сильно пьяный, вылез на сцену, где его моментально швырнул на пол здоровяк-охранник, и, когда девушка рассмеялась, груди ее, словно бросая вызов законам физики, подпрыгнули вверх. На темной коже едва проступали темно-зеленые татуировки: туземные надписи и тотемные значки, древние и загадочные, сбегали по коже, будто кровь.

Я повернулся к Яннису:

— Изумительно.

— Что, нравится? Улетное заведение. Фантастика. Все девочки здесь студентки, медсестры, актрисы. Обалденные телки. Выпей, старик. Тебе не повредит.

Зал уже заполнялся зрителями: соседний с корейцами столик заняли японцы, и между ними тут же вспыхнула добродушная перепалка. Трейдеры из Сити притащили с собой клиентов и, распустив галстуки, потребовали шампанского. На сцену вышла новая танцовщица, и я, прихватив стакан, перешел к барной стойке. Вторая девушка была помельче первой. Кожа ее мерцала под яркими прожекторами, светлые волосы свисали длинными прядями, в широко раскрытых глазах застыло выражение невинности. В какой-то момент она посмотрела прямо на меня, и они, эти глаза, превратившись в разинутую пасть гремучей змеи, потянули к себе. Я сделал шаг, запнулся, — она прошептала что-то беззвучно и отвернулась.

Девушка выглядела совсем юной. На мочках клипсы, словно мать еще не разрешила ей проколоть уши. Подняв руки, она дотронулась до плеч длинными пальцами, и они медленно двинулись вниз по худенькому, немного мальчишескому телу. Волосы на лобке были тоже светлые — может, крашеные — и довольно густые. Отвернувшись от зрителей, она наклонилась, и я увидел розовую щель нижних губ и коричневое, как орех, очко. Я схватился за протянутый вдоль стойки золоченый поручень, скользкий от пота, теплый, и тут меня затошнило. Обитые бархатом стены и бархатные подушки сидений превратились на мгновение в пульсирующие, дышащие легкие. Подошедший сзади Энцо купил нам обоим пива. Мы молча досмотрели танец; Энцо побарабанил пальцами по стойке, придавил недокуренную сигарету и склонился ко мне:

— Как насчет приватного танца? Видел, как ты смотрел на последнюю девчонку. Держу пари, она даже сказала, что любит тебя. Пойдем попросим девочек раздеться для нас, а? Я плачу.

Энцо прошел к двери в задней части зала и заговорил со стоящим там крепышом-охранником. Тот окинул его цепким взглядом, после чего провел дальше. Я последовал за ними в лабиринт кабинок. Появилась какая-то девушка, забрала у нас пиво и пристроила его рядом с диваном в одной из кабинок. Я сел, чувствуя под собой грязную, затертую ткань банкетки. Энцо сказал что-то официантке, и через пару минут к нам пришли две стриптизерши, темнокожая, выступавшая первой, и блондинка. На блондинке была рубашка камуфляжной расцветки, белые джинсовые шортики и ковбойские сапоги под цвет кожи, так что я не сразу смог понять, где же они кончаются. Мой новый знакомый поднял бокал:

— Леди. Меня зовут Энцо. А это — Чак. Шампанского?

Темнокожая кивнула, и Энцо сделал знак официантке. Блондинка пристроилась рядом со мной, хотя свободного места почти не оставалось. Я придвинулся к Энцо, а девушка, двигая тощими ягодицами, втиснулась между мной и подлокотником. Принесли шампанское. Я заметил, что оно того же золотисто-зеленого цвета, что и глаза моей соседки. Она поднесла бокал к губам, и в вине отразились рассыпанные по ее щекам блестки.

— Меня зовут Лоретта. Приятно познакомиться. Спасибо за шампанское. — Тихий голос выдавал детство, проведенное где-то в шотландской глубинке и забытое в стремлении стать поскорее столичной штучкой. Опустив с наигранной скромностью глаза, она подтянула к груди ногу, тонкие пальцы принялись пощипывать нитки шва на ковбойском сапоге. — Хочешь, я потанцую? Или просто посидим, поговорим?

Темнокожая уже пристроилась на коленях у Энцо и, спустив топ, терлась о его губы своими восхитительными грудями.

— Да, хочу. В смысле… Да, танец…

Лоретта поднялась и сбросила сапоги, показав длинные и тонкие ступни. Ноги у нее были подернуты легким светлым пушком, от самых бедер до коленок — на обеих были заметны белые, из детства, шрамики — и дальше, по голеням, вниз. Зазвучала «Sunday Bloody Sunday», и Лоретта деликатно отставила бокал и задвигала, покачиваясь, бедрами — неторопливо, немного принужденно, немного печально. Склонившись надо мной, она стащила через голову обтягивающую рубашку. Под мышками виднелись бледные следы дезодоранта. Отбросив рубашку, девушка завозилась с застежкой бюстгальтера, который упал наконец и освободил маленькие груди с темными сосками. Она потерлась ими о мое лицо, извиваясь при этом и вертя бедрами, чтобы избавиться от шортов. Оставшись в одних черных трусиках-танга, Лоретта опустилась мне на колени, лицом в зал. Пару секунд она смотрела на другую девушку — обнаженную южанку, с задумчивым видом обрабатывавшую одного из японских бизнесменов. Перехватив мой взгляд, японец — коротышка в белой рубашке с короткими рукавами и болтающимся на шее желтым галстуком — поднял руку с выставленным большим пальцем и довольно ухмыльнулся.

Устроившись основательнее, привалившись к моей груди костлявой спиной, Лоретта откинула голову мне на плечо и уставила на меня взгляд светлых глаз. При этом она медленно двигала бедрами, перенося вес слева направо и обратно, и я ощущал напряжение ее мышц и ритм дыхания.

— Чем ты занимаешься? Где работаешь? — спросила она с легкой хрипотцой в голосе.

Ее темнокожая подруга уже полностью обнажилась и, опершись руками о диванчик и уткнувшись лицом в колени Энцо, медленно потянулась вверх, как собачонка с перебитыми задними лапами, пытающаяся поприветствовать хозяина привычным образом. Закончилось все тем, что она уселась ему на колени, а его лицо утонуло в ложбинке между ее грудей.

— Я… ммм…

Я увидел, как охранник вытолкал из зала трех трейдеров; обе стриптизерши проводили их неприязненными взглядами. Иметь что-то общее с этими хамами и невежами не было ни малейшего желания. Я не хотел, чтобы эта чудесная девушка хоть в какой-то степени ассоциировала меня с дикарями, которые лапали ее, не снисходили до разговора с ней и с надменным видом совали ей в трусики скользкие от кокса бумажки.

— Он профессиональный игрок в покер. Мы оба. — Энцо наклонился и слегка сдвинул темнокожую стриптизершу, чтобы мы могли его увидеть. — Только что взяли большой куш в Палм-Бич. Чак при больших деньгах. Всю прошлую ночь играли. Сегодня отмечаем. Вы можете пойти сегодня с нами, остаться до утра, а потом мы купим вам брильянты на Бонд-стрит.

— Да ладно? — Лоретта схватила его за галстук, потянула, а потом переглянулась с темнокожей и рассмеялась. — Ты глянь на этих шутников. Вы серьезно, парни? Вы действительно зарабатываете на жизнь картами?

Энцо посмотрел на меня. Я потряс головой и обнял Лоретту, стараясь не дотрагиваться при этом до ее грудей.

— Конечно. Я живу на озере Тахо. В Лондон приезжаю только на турниры. Энцо живет в Рино, и я вам так скажу: он великий игрок. В Вегасе мы всегда вместе.

— О, это круто. С удовольствием прокачусь в Вегас. Видела фильм с Николасом Кейджем. Гламурное место. Мне такие нравятся: за шиком и блеском — нутро стремное. Недавно один араб возил нас, всех девочек, в Дубай. Вот там примерно так и есть. Фасад — начищенное стекло и позолота, а зайди с черного хода, где потемнее, — шлюхи, наркотики, разврат. — Лоретта прижалась ко мне, смутилась, будто что-то вспомнив, обняла покрепче и заерзала жесткой попкой. Она была такая маленькая, ее вдруг так захотелось защитить.

— Ты давно здесь работаешь, Лоретта?

— Не очень. — Девушка слегка посмурнела, но взгляд ее тут же смягчился. — Год. Уже почти год.

— По ощущениям, наверно, долго.

— Знаешь, год есть год. — Она отчего-то снова насупилась.

— А деньги хорошие? Оно того стоит?

— Да, бывает, что очень хорошие. Случаются, конечно, и пустые недели, но вообще-то хватает. По крайней мере, уходить не хочется.

— По-моему, все работы такие. Везде платят столько, чтобы человек продолжал работать, чтобы не послал все к чертям и не ушел куда глаза глядят. Или, может, это как-то связано с нынешней стадией капитализма. В том смысле, что размер заработка значения не имеет, потому что стоимость вещей, без которых, как нам кажется, прилично жить нельзя, не позволяет вырваться из колеса. Мы запрограммированы на недовольство тем, что имеем. Мы чувствуем себя несчастными; нам внушили, что единственный выход — это достичь некоего мифического уровня богатства, который позволит ни о чем не беспокоиться.

— У меня все нормально, — сказала она. — И будет все нормально. Работа мне нравится. Могло быть намного хуже. Меня это не засосет. Я знаю девушек, которые во все это верят. Слушают разговоры о деньгах, машинах, вечных праздниках — и верят. Но это же смешно. А меня от этой работы просто вштыривает. И все.

Лоретта отхлебнула шампанского, икнула, и золотистая струйка, сбежав по подбородку, протекла между грудей и собралась маленькой лужицей в мягкой ложбинке на животе. Она оглядела зал, потом посмотрела на меня, как будто даже с жалостью.

— Черт, шеф… Слишком долго я тут с тобой… — Голос ее прозвучал неожиданно резко. Она отставила бокал и вытянула пальцы, так что они стали похожими на когти. — Буду заканчивать?

Лоретта приподнялась, ловко стянула стринги, и вот уж она совсем голая. Ее тело накатило на меня, как прибой на берег.

— Положи руку на колено, — прошептала она и, щекоча мне губы твердым соском, опустилась на мою влажную ладонь.

Я ощутил давление лонной кости, тепло густых, чуть скользких лобковых волос и попытался просунуть в нее палец, но не смог. Она выпрямилась и отстранилась; промежность у нее осталась сухой, не тронутой возбуждением, у нее между ног будто бомбейская утка.[14] Песня закончилась, я убрал руку, Лоретта поднялась и, прижав к груди одежду и не глядя на меня, отступила. Энцо протянул три бумажки по двадцать фунтов, и она, сложив их вчетверо, торопливо вышла через заднюю дверь.

Мы вернулись в бар, где все столы уже заняли парни из Сити. Японцы и корейцы ретировались, вокруг были только розовые рубашки и подтяжки, из зажимов для купюр высовывались двадцатки и полусотенные, и какой-то толстяк с потной багровой физиономией бросал в стриптизершу кубики льда. Один из вышибал оттащил его в сторону и прижал к стене. На выручку толстяку поспешили товарищи, охранника обступили, кто-то совал ему деньги. За соседним столиком три трейдера-азиата из «Беар Стернс» жаловались управляющему, что девушки выпили у них слишком много шампанского. Вымотанный, я плюхнулся на стул рядом с Яннисом. Он налил мне полный бокал и, похлопав по колену, повернулся к сцене.

Когда я вернулся домой, квартирка показалась мне крошечной, ободранные обои и дребезжащие трубы раздражали сильнее обычного. Сознавая убогость своего существования, я остро завидовал яркой жизни Янниса и Энцо. Из клуба мы вывалились около двух часов ночи — Кристос подрался с каким-то трейдером, отпустившим нелестный комментарий по поводу его габаритов, и вышибалы выставили нас вон. Голова раскалывалась от шампанского, память о ерзающей на коленях Лоретте отдавалась сердечной болью, покуда я среди холода ночи ждал такси до Фулхэма.

* * *

Утром в субботу я добрался до офиса в нелучшем состоянии: во рту сушняк, в горле першило, руки дрожали. По дороге на работу я несколько раз похлопывал себя по карману, проверяя, на месте ли заветная коробочка с голубыми пилюлями, страховочное средство на случай кризиса. Мэдисон уже сидела за столом и яростно стучала по клавишам, кивая головой, как клюющая зерно птичка. Я опустился на стул, попробовал почитать статью об отношениях «Форда» с профсоюзами, поработал над презентацией пенсионной калькуляции, списанной с интернет-сайта Ассоциации американских актуариев, и только тогда увидел лежащий на полу возле стола мяч Бхавина. Пнув мяч в дальний угол, я равнодушно заглянул в кабинет нашего нового генерального, посмотрел на фотографии его красавицы жены и улыбающегося малыша. Возвращаться за стол не тянуло. Я вышел, купил в «Старбаксе» два кофе, толстой белой струей насыпал сахару в латте и, потягивая горячий напиток, поднялся на лифте в офис. Мэдисон продолжала работать в том же яростном темпе, бормоча что-то себе под нос.

— Калькуляция со сложным процентом… понижающий коэффициент за последние месяцы… Кредитное плечо слишком высоко для этой отрасли в данной точке цикла…

Я поставил стаканчик возле ее мышки, придвинул кресло Баритона, сел рядом. Она продолжала печатать, словно не замечая моего присутствия. Я посмотрел на монитор через ее плечо. Работа касалась какой-то норвежской компании, занимавшейся производством упаковочной тары. Анализ рабочего положения компании, критика менеджмента, рекомендации по улучшению ситуации — все было безупречно. Не в первый уже раз я подумал о том, как несправедливо поступили с Мэдисон, не назначив ее портфельным менеджером. В конце концов она все же повернулась и посмотрела на меня насупленно и озлобленно.

— Конечно, я злюсь. — Голос ее прозвучал непривычно резко и сердито. — И у меня есть на то все основания. Что бы я там где-то ни говорила, мы оба знаем, что я заслужила это место. Да, конечно, ты не виноват, но я все равно виню тебя. Янниса назначили только потому, что его папочка выписал этой компании очередной чек на двадцать миллионов. Думаю, старика беспокоит, что сынок не растет в профессиональном отношении, вот он и подмазывает колесики. Ладно. Это я понять могу. Так работает бизнес. Но я лучше тебя. И богатого папаши у тебя нет. А это показывает, как важно вовремя лизнуть задницу начальству, чем ты и занимался. Похоже, Катрина высокого о тебе мнения. Говорит, что ты принес свежее дыхание. Считает тебя гением, который только ждет своего часа. По-моему, она хочет с тобой переспать. А я… я просто злюсь.

Я покрутил стакан с сиропным остатком на донышке и, проглотив его, поморщился от сладости. Стаканчик, пролетев через офис, угодил в корзину Лотара.

— Ты права, я ни при чем. Но мне от этого не лучше. Конечно, повысить следовало тебя. Посмотреть хотя бы на то, что ты сейчас делаешь. Я бы так и за миллион лет не написал. И я знаю, как много это для тебя значит. Прости, прости меня, Мэдисон. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями. Было бы неплохо сделать что-нибудь вместе. Не здесь. Может, познакомишь меня с Рэем?

Я взял ее руку. Она вздрогнула, но потом все же ответила мягким пожатием.

— Послушай, ты же знаешь, как неуверенно я себя чувствовал перед этим назначением. Как сомневался в своих возможностях. Представь, каково мне теперь. В понедельник надо начинать покупать бонды, принимать серьезные инвестиционные решения. Да, Катрина и Бхавин помогут на первых порах, но вечно так продолжаться не будет. Рано или поздно они поймут, что я только делаю вид, увидят пустоту за бравадой и хвастовством. И тогда меня наверняка прогонят, а ты пересядешь за мой стол. Так что не принимай все слишком близко к сердцу.

Мэдисон улыбнулась, и ее глаза блеснули за стеклами очков. Она убрала руку; в выражении лица промелькнуло что-то ироническое.

— Справишься, Чарлз. Ты же умнее их всех. У тебя светлая голова. Да и на фоне Янниса ты в любом случае будешь выглядеть неплохо. А если возникнут трудности, просто пришли мне е-мейл. Пусть я и злюсь из-за того, что ты перехватил мою работу, это не значит, что я откажу в помощи. А что касается Рэя, то я с ним больше не встречаюсь. Мы пообщались вчера; я угостила его пиццей и дала понять, что не могу с ним видеться. Боюсь, он отвлекает меня от работы. Наверно, правильно говорят, что нужно иметь перспективу, и он определенно дает мне это, но в то же время с ним я утрачиваю концентрацию. Грустно получилось. Мы сидели в «Пицце Хат» и плакали. Но так нужно. Я уже поговорила с девушкой, которая ведет программу наставничества. Она отнеслась к этому с пониманием. Мне будет так его не хватать, моего малыша Рэя. Он — молодец.

Голос Мэдисон дрогнул, в глазах блеснули слезы. Я наклонился и обнял ее. Она не издала ни звука, но что-то влажное просочилось через воротник моей рубашки. Краем глаза я заметил появившегося у двери Бхавина. На нем была рубашка поло и слаксы. Он посмотрел на нас, фыркнул неодобрительно и исчез в кабинете. Мы еще немного посидели обнявшись, потом я поцеловал Мэдисон в щеку, вернулся на свое место и помахал ей на виду у Бхавина. Новый генеральный раздраженно развел руками и метнул в меня карандаш.

Глава 7

Гость

Рынки продолжали расти. Бумаги с данными по инвестиционным банкам вопили об одном и том же: покупать! — покупать долги «Форда», «Дженерал моторе» и «Крайслера». Надбавки за риск, выплачивавшиеся нам по результатам инвестиций в эти компании, ежедневно падали, а рынки ценных бумаг шли вверх, представители инвестиционных банков, колумнисты влиятельных газет и мудрецы из «Блумберг-ТВ» и Си-эн-эн в один голос говорили о бесконечности рынка спекулянтов, тысячелетии экономической экспансии, мире, где само слово «рецессия»[15] почти выйдет из оборота и будет ассоциироваться с людьми в старомодных пальто и сюртуках, что простаивают, залитые черно-белым полусветом, в очереди перед обанкротившимися банками. Поскольку доходы падали, нам оставалось лишь идти на еще больший риск, занимать у банков, которые отчаянно старались всучить нам деньги и удвоить, а то и утроить наши ставки по инвестируемым компаниям.

Суммы были абсурдные. Я мог легко, в один присест, взять до двадцати миллионов фунтов по автоматически возобновляемому кредиту, открытому мне в «Беар Стернс». На утренних встречах я в общих чертах излагал, как планирую потратить добытое. Мы собирались к восьми в переговорной. Яннис макал миндальный круассан в старбаксовский латте, Мэдисон закидывалась эспрессо. Катрина тайком дула в сложенную ладошку, проверяя, рассеялся ли за ночь запах джина. Баритон поедал приготовленный женой и припасенный для ланча сэндвич с ветчиной, сыром и солеными огурцами — десять минут девятого поутру. Лотар рисовал хитрые загогулины космических станций и спутников на своем «блэкберри» и в блокноте, а Бхавин приносил короткую клюшку для гольфа и один за другим со свистом отправлял мячи через весь зал по специально выстроенному узкому коридору между цветочными горшками. Я докладывал о поступающих из Штатов позитивных сигналах ГДР,[16] о том, что потребительский долг не так страшен, как его представляют, что располагаемый доход намного выше, чем когда бы то ни было, что Американская Мечта становится явью при дешевой ипотечной задолженности. С искренностью раскаявшегося грешника, стыдящегося своего неверия в мощь великой американской экономики, я приводил мнения финансовых экспертов, обещавших светлое будущее. И все соглашались, довольные тем, что то, о чем читали, подтверждает воодушевленный проповедник. Соглашались и с радостью давали добро на более высокие допуски, большие риски, большие кредиты.

Возражала только Мэдисон. Может, пыталась культивировать имидж инвестора, что прет против рынка, возможно, старалась доказать Бхавину, что он ошибся, продвинув меня, а не ее. Я рассматривал эти высказывания как нападки на меня лично и реагировал соответственно. Мы снова отдалились, и я, зная, что остальные на моей стороне, просто затыкал ей рот. Куда легче и проще было принять настроения рынка, разделить общий оптимизм и поверить во всесилие ФРС,[17] Банка Англии и крупнейших инвестиционных банков, в их способность вести нас к будущему, где ждут роскошь и комфорт. Когда Мэдисон, как какая-нибудь школьница, поднимала руку, я неизменно доводил выступление до конца и лишь тогда с тяжким вздохом обращался к ней:

— Да, Мэдисон?

— Думаю, Чарлз, твои цифры не точны. Ты скорректировал доход по арендной плате? Учел возможность спада? У тебя все в таких розовых тонах…

— Разумеется, я все скорректировал и все учел. Я даже проверил на прочность пессимистические прогнозы самих компаний. Иногда бывает, что все на самом деле настолько хорошо, насколько кажется. И вообще, учитывая рост потребления в Китае и Индии, я думаю, что мы ведем довольно консервативную политику.

— Но они же по-прежнему зависят от Штатов. Что, если случится рецессия? Как можно десять лет вкладываться в одни и те же бонды? Скажи честно, неужели ты можешь заглянуть так далеко в будущее?

— Разумеется, у меня нет магического кристалла, но я верю в глобализацию, верю в прогнозирование и фундаментальную силу американского потребителя. И, будем откровенны, Мэдисон, если компания обанкротится, беспокоиться придется о вещах посерьезнее, чем пятимиллионное вложение в старшую облигацию.[18]

И тогда Бхавин брал клюшку, запускал мячом в какой-нибудь цветочный горшок и выступал с комментарием, из которого следовало, что он верит в капитализм и рынок, и тот, кто разделяет эту веру, может работать с ним, а тот, кто не разделяет, может катиться ко всем чертям куда-нибудь на Кубу. Мэдисон опускала глаза, и мне становилось стыдно, но Катрина и Бхавин смотрели на меня с гордостью, и я бежал к своему столу — покупать, продавать, а заодно и заглянуть на веб-сайты «Паркера» и «Котсуолд-он-Стратт».

Из офиса мы — Яннис, Катрина, Бхавин и я — вываливались уже в весенние сумерки, когда память о свежести ушедшего дня хранил только ветер, что кружил над Беркли-сквер. Мы выпивали в клубном баре на северной стороне площади, членом которого Бхавин стал после вступления в должность генерального. Он проезжал сто ярдов до клуба на «мазерати» или «порше» и оставлял автомобиль на парковке с включенной аварийкой. Мы с Яннисом всегда продолжали тусоваться и дальше. Компанию нам нередко составляли Кристос и Энцо. Обычно шли либо в «Лонг Бар» отеля «Сандерсон», либо в «Мамиланджи» на Кингс-роуд и смотрели на застенчиво танцующих девушек и упивающихся на спор парней. Когда я время от времени приглашал в нашу компанию кого-то из эдинбургских знакомых или случайно с ними сталкивался, то с гордостью представлял моих новых друзей, Янниса и Энцо, довольный тем, что меня видят со столь заметными представителями евротрэшевой аристократии. Мы сидели за лучшим столиком, с бутылкой «Серого гуся» в ведерке со льдом, под облаком дыма от дорогих сигар. Иногда платить приходилось мне, но Яннис, похоже, понимал, что с наличными у меня туго, даже после повышения; порой они с Энцо немного цапались из-за того, кто будет платить, но при этом ни тот ни другой никогда не ставили меня в неловкое положение халявщика.

Энцо всегда имел при себе кокаин, и мы с Яннисом обычно по очереди сопровождали его в туалет. Помню, однажды ночью, в среду, я очнулся в такси: в голове каша, по подбородку стекает кровь — сосуды в носу лопнули, не выдержав учиненного над ними издевательства, — а меня унесло так далеко, что я ничего не мог с этим поделать; белая рубашка залита красным, а таксист смотрел на меня круглыми глазами, покуда я расплачивался и потом тащился к грязному полутемному подъезду, как чудище из японского ужастика.

Иногда нас с Яннисом приглашали партнеры из инвестиционных банков. Эти лебезили и всячески нас обхаживали, угощали чудесными винами и прекрасными блюдами, засыпали поздравлениями в связи с назначением и расточали комплименты, превознося репутацию фирмы, а также наше личное обаяние. Мы обедали в «Джей. Шики» и «Куальино», в «Зуме» и «Le Trois Garçon», где шокировали друг друга наглостью, заказывая винтажное шампанское к главному блюду и переходя сразу же к «Château d’Yquem». И только в конце вечера, когда мы с Яннисом напивались и уже были готовы к походу по стрип-клубам и казино, а наши клиенты весь последний час пили исподтишка воду, разговор касался бизнеса. Только тогда кто-то из них упоминал сделку, ради которой нас и приглашали. Нам предлагали вложиться. Такой шанс выпадает раз в жизни. Они могли бы заглянуть на следующее утро. Или после обеда? Да, лучше после обеда. Дав обещание, мы уходили. Нередко, впрочем, инвестиционные договоры подписывались на месте, на спинах этих парней, и тем не менее даже такие сделки, похоже, приносили прибыль, к тому же мы всегда могли отказать, если наш собственный анализ не совпадал с той розовой картиной, что рисовали банкиры. Впрочем, выводы аналитиков мы читали редко — в нас глубоко засело чувство рынка и удачливость. Мы были супергероями. Мы были непобедимы.

Между тем компания уверенно росла. Мы стали в ряд крупнейших хедж-фондов столицы. Пенсионные фонды, целевые фонды университетов, суверенные фонды[19] быстро развивающихся азиатских экономик — все спешили отдать свои деньги «Силверберчу». Поток наличности казался бесконечным, и Бхавин метался от одной встречи к другой: утро в Катаре, обед в Гонконге, возвращение и ланч с председателем. Фондовая биржа била рекорд за рекордом, и цена наших инвестиций росла громадными рывками, похожими на прыжки идущего на нерест лосося.

Каждый день начинался с отчета о прибылях и убытках, поступавшего по электронной почте из нашего бухгалтерского отдела, и Яннис, приходя в офис, в первую очередь просматривал его. По утрам, когда я собирал графики и доклады аналитической группы, готовясь к летучке, Яннис заглядывал через перегородку и кричал:

— Сколько поднял, Чак? Ты как там сегодня? Делаешь деньги, брат? Я в этом месяце взял три миллиона.

— Неплохо, Яннис. Неплохо. У меня сегодня восемьдесят тысяч. За месяц выхожу на полмиллиона. Тише едешь — дальше будешь. Главное — с ритма не сбиться. К концу года я тебя догоню.

Я был инстинктивно осторожен и опаслив, как старуха, не привыкшая иметь дело с такими огромными суммами, и постоянно беспокоился из-за того, что моя несмышленость в больших финансах, незнание всех тонкостей теории инвестиций так или иначе обнаружатся. Я ненавидел эти утренние письма с цифрами прибылей, выглядевшими крошечными в сравнении с риском. И вместе с тем они пьянили, в них было что-то болезненно-притягательное. Катрина сказала как-то, что в конце года мы можем получить около десяти процентов от заработанного для фирмы. Я тут же произвел нехитрый расчет. Получалось, что при сохранении текущих темпов мой вклад составит десять миллионов фунтов, что принесет мне лично бонус в один миллион. Число это казалось совершенно невероятным. Я просто не мог представить такую сумму на своем банковском счете, не мог даже подумать, что, подойдя к банкомату, увижу перед балансом что-то другое, кроме минуса. С миллионным бонусом я мог бы купить квартиру в Челси, спортивный автомобиль, громадный телевизор с настенными динамиками. Я мог бы жить, как те, кому завидовал, обитать в идеальном мире.

Я действовал рассудительно, неспешно, каждое утро выспрашивал мнение экспертов и тщательно, как старые шахматисты, просчитывал каждый следующий шаг. Я взял за правило оставлять подробные примечания на аналитических записках Мэдисон и задавать те вопросы, с которыми портфельные менеджеры приставали когда-то ко мне самому. И все же преодолеть ощущение всесильности удавалось не всегда — особенно когда я усматривал в рынках закономерности, чувствовал, как все выстраивается, ощущал удивительное волшебство движений денег, когда мне открывался весь механизм огромной машины капитализма. Проведя особенно удачную операцию, я вскидывал над головой телефон и молча салютовал себе, регистрируя бланк сделки. В такие моменты я чувствовал, что чего-то добился сам.

А вот Яннису сдержанности недоставало. Я инвестировал почти исключительно в ценные бумаги, выпущенные крупными компаниями, публиковавшими внятные и не вполне внятные квартальные отчеты, а он вкачивал деньги туда, где ему больше платили. Я обходил стороной ценные бумаги, обеспеченные активами: меня отпугивали многочисленные стрелки, разбегавшиеся в случайных, как мне представлялось, направлениях от одного офшора к другому. Яннис вступил в соглашение с одним французским банком, пытавшимся увеличить долю клиентов своего хедж-фонда, что позволяло ему занимать вдвое больше того, что я каждое утро снимал со своего счета в «Беар Стернс». Яннис тратил деньги не задумываясь, с маниакальной сосредоточенностью уже немолодой жены богача, без разбору срывающей с вешалок модные платья от «Шанель». Его самоуверенность раздражала порой Катрину, но ему сопутствовал успех, он мог при необходимости пустить в ход обаяние или, сочетая это самое обаяние с попахивающей угрозами настойчивостью, добиться уступок от несговорчивых партнеров.

* * *

Однажды в пятницу после обеда меня навестил Генри. На следующий день в редакции газеты планировалась какая-то встреча, и он собирался переночевать у меня. Еще раньше я рассказал про него Яннису и предупредил, что вечером уйду пораньше. В Сити устраивали некую конференцию, и мы шумно поспорили из-за того, кому туда идти, поскольку работы хватало у обоих, а собрание ожидалось скучное уже потому, что организатором был какой-то никому не известный банк из Центральной Европы, пытавшийся утвердиться на лондонском рынке. По-видимому, мои аргументы звучали громче, потому что когда Бхавин выскочил из своего кабинета, то первой мишенью его раздражения стал я.

— Вы, двое, заткнитесь. Чарлз, на конференцию пойдешь ты. Это не обсуждается. Яннис, представь обоснование — на английском! — той сделки, что ты завершил на прошлой неделе. Пока что я вижу одни квадратики и стрелки. Для наших аналитиков этого, может быть, и достаточно, но не для меня. К утру полное обоснование должно лежать у меня на столе. Чарлз, приготовь краткое резюме по итогам конференции — пять ключевых пунктов. А теперь — за работу.

Я улыбнулся Яннису. С тех пор как меня повысили, я успел повидать не одну такую конференцию, так что составить список из пяти экономических банальностей и отбрехаться на утреннем совещании было проще простого. Мы с Яннисом договорились встретиться в «Эмбасси» на Олд-Берлингтон-стрит в одиннадцать. С Генри я собирался пересечься раньше и поужинать вместе. Мне только что заплатили, и теперь я горел желанием познакомить с Яннисом кого-нибудь из старых друзей. В том, что Генри, с его воспитанием и стилем, произведет сильное впечатление, не было ни малейших сомнений. Яннис всегда завидовал мне, потому что я мог разговаривать с приезжавшими на встречу с Бхавином банкирами не только о финансах, но и об искусстве, музыке и литературе.

В последние несколько лет с самыми богатыми банкирами случилось нечто удивительное. В восьмидесятые все они разъезжали на красных «феррари», ели красную икру и курили гигантские сигары в сумрачных барах Сити, где преимущественно и обитали. Эти люди ширялись деньгами, ходили в аватарах этого материалистического мира и потребительствовали напропалую. Часы «ролекс» размером с блюдце, платиновая секретарша/подруга с внушительным бюстом, резиденция в Челси и дом с вертолетной площадкой в Хэмпшире — и ни малейшего намека на культуру. Они даже не пытались притворяться, будто их интересует что-то кроме чистой материальной выгоды. Им нравилось задирать перед аристократией обсыпанный коксом нос, выслушивать жалобы на бесцеремонных грубиянов, становящихся повсеместно членами гольф-клубов, скупающих соседние имения или мелькающих в «Рице» с их «дорогой Гонорией».

Но теперь вдруг прорезался гедонизм. Выскочки, еще недавно выставлявшие напоказ свою особость, несносные дети, хваставшие скромным происхождением, возжелали вдруг удовольствий более эзотерических и элитарных. Главные менеджеры лондонских фирм принялись посещать оперу, из-за чего цены на билеты взлетели до небес. Стоя иногда в очереди на спектакль в Английской национальной опере, я вспоминал времена, когда мы втроем — Генри, Веро и я — ходили туда вместе послушать волшебную музыку, которая словно плескалась вокруг нас до самого утра.

И вот теперь парни из Сити начали посещать уроки дегустации вин, заглядывать в художественные галереи и театры. Впрочем, и здесь, в мире искусства, они сыпали деньгами столь же лихорадочно. Некоторые выкладывали на «Сотбис» баснословные суммы за какое-нибудь творение Уильяма Скотта или Бэкона, а потом через третьих лиц сообщали в редакцию «Телеграф», кто именно был анонимным покупателем. На благотворительных обедах в роскошных залах Сити трейдеры щеголяли своей новой страстью — страстью к искусству, а их супруги обсуждали свои коллекции картин, виолончельные занятия своих отпрысков и последнюю постановку «Вишневого сада».

Оказалось, что время в Эдинбурге не прошло совсем уж без пользы. Я мог легко и совершенно искренне говорить о театре, литературе или недавнем спектакле в Королевской академии искусств. Приходившие в офис управляющие директора всегда останавливались у моего стола и спрашивали, видел ли я Пинтера в Национальном, читал ли кого-то из номинантов на «Букера» и кто, по моему мнению, станет победителем. Я скармливал им то, чего они алкали, и презирал себя за это. Возможно, некоторые даже записывали потом мои комментарии, чтобы ввернуть их за обедом на вечеринке где-нибудь в Ноттинг-Хилле, куда пригласят какого-нибудь фотографа с женой-актрисой — ради того лишь, чтобы испытать мимолетный восторг от причащения к их гламурной артистической нищете.

По пути к пабу на Албермарл-стрит, где мы договорились встретиться с Генри, я заметил тучу, растянувшуюся поперек неба, словно оторванное птичье крыло. Генри сидел у окна. За то время, что мы не виделись, он заметно изменился: пополнел, волосы на висках поредели и отступили, еще больше обнажив белую ширь лба. Он отхлебнул пива, заметил меня и, улыбнувшись, робко поднял руку. Я заказал в баре «Гиннесс» и сел напротив Генри. Вместо столиков тут стояли перевернутые пивные бочки, пепельницу заменяла желтовато-белая раковина гребешка, музыкальный автомат играл «Jealous Guy» Джона Леннона; все вместе создавало смутно-сентиментальную атмосферу. Я посмотрел на старого друга, на лежавший у его ног потертый рюкзак «бергхауз», залепленный стикерами дальних стран.

— Как ты, Чарли? Выглядишь хорошо. Повзрослел. Как же странно так подолгу тебя не видеть… А что Веро? Готовится стать идеальной буржуазной домохозяйкой? Пустить корни и ежевечерне стряпать poule au pot для дражайшего Марка? Я… Откровенно говоря, я настроен довольно скептически. Наша Веро — боец, и так быстро соскочить с колесницы вряд ли получится. Вообще-то, мне многое надо тебе сказать. Так что бери пиво и начнем сначала.

И случилось чудо: воспоминания прошлого оказались прекраснее его самого. Все было так, словно мы и не покидали тот наш дом на Мюнстер-роуд, словно и не уезжали из Эдинбурга. Было покойно и весело, и разговор шел так, как редко бывает даже у близких друзей: я расспрашивал Генри вовсе не для того, чтобы потом самому ответить на свои вопросы, а потому что действительно хотел услышать его мнение. И он попал в то же настроение — говорил с тем же мягким юмором, подтрунивал надо мной. Мы постепенно напивались, а небо за окном растворялось в сумерках, в пабе зажгли свет, пепельница-раковина переполнилась окурками, и над ней взвихрялся пепел, когда кто-то открывал дверь.

— Помнишь, как мы пили целое воскресенье и свалились где-то в шесть, совсем убитые? Сейчас силы не те. Уж и не знаю, как у нас тогда все получалось. Были ли мы счастливы? Я вспоминаю то время как счастливое, но иногда было жутко. Ты не мог найти работу. И я бывал совершенно разобранный. О чем думал? Даже не знаю.

К тому времени, когда на столе появились начос, мы слегка расчувствовались и принялись вытаскивать длинные полоски сыра и втягивать их в рот. Пепельницу сменили, соседние столики освобождались и снова заполнялись, а мы никак не могли наговориться.

— Знаешь, Генри, мне даже думать не хочется о том бедолаге, каким я тогда был. Помню, что днем уходил куда-то, даже если никаких собеседований и не назначал, и просто бродил по городу, чтобы не оставаться дома. Иногда сидел где-нибудь в парке в Челси, смотрел на дома с коваными балкончиками и буквально кипел от злости — как же все несправедливо устроено. Но… Да, да. Мы были счастливы. Вы двое рядом. Когда приходил домой, я всегда чувствовал, что ничего по-настоящему ужасного случиться не может, пока вы со мной.

Генри встал, потянулся и направился к туалетам, но задержался на секунду у бильярдного стола и улыбнулся одному из игроков, который посторонился, давая ему пройти. Снаружи уже совсем стемнело. На противоположной стороне улицы, у освещенной витрины, спорила о чем-то парочка. Парень ходил туда-сюда по тротуару, но, отойдя от своей спутницы, каждый раз возвращался, чтобы сказать ей что-то и снова отойти, пнув заодно столбик ограждения. Девушка держалась очень спокойно, и только нижняя губа у нее то и дело начинала подрагивать. Я почему-то решил, что она-то и не права. В злости ее приятеля присутствовала нотка унижения, а нервозность, вспышки гнева и сжатые кулаки выдавали главное: он уже понял, что потерял ее. Вернувшись в очередной раз, он крикнул что-то ей в лицо и даже вскинул руку, готовый ударить. Я привстал, собираясь уже выскочить и вмешаться, но тут он сломался. Руки бессильно упали, лицо раскисло, плечи задрожали. Девушка — глаза ее оставались сухими и ясными — обняла его и прижала к себе. Рыдания понемногу стихли, и они рука об руку побрели прочь — в теплую неизведанность ночи.

Пара скрылась из виду, но какая-то горечь неразрешенного спора осталась в воздухе, и, когда Генри вернулся, я ощутил некую перемену, словно сгустилась сама атмосфера вокруг нас. Он взял в баре два двойных виски и неуклюже опустился с ними за стол.

— Чарли, я хотел поговорить с тобой, — начал он, помолчал, потом продолжил: — Это в прошлом, теперь уже ничего не поправишь, но поговорить нужно. Потому что… потому что это многое объясняет. И ты имеешь право знать. Может быть, это поможет нам пойти дальше, учитывая то, что происходит сейчас. Я был влюблен в Веро. Ты, наверно, и сам догадывался. Конечно, все это теперь далеко, многое осталось невысказанным, и ты нравился ей намного больше, чем я. Но она мне не безразлична. Господи, как же трудно об этом говорить. Не в моем стиле такие эмоциональные разгрузки.

Я молчал. Он вздохнул.

— В Эдинбурге я… я просто ждал, когда же вы с ней разойдетесь, когда эти ваши отношения, или что там еще, кончатся. Но они все не кончались и не кончались, даже после того, как она оставила тебя. Вас что-то связывало, что-то прочное, крепкое. Это что-то означало, что я не могу поговорить с ней по душам, признаться в своих чувствах, разве что когда мы оба напьемся, но и тогда она примет мои излияния за шутку. Не более того. Ты давал ей что-то, чего не могли дать другие. Между вами как будто была какая-то физическая связь, и она не рвалась, не ослабевала. Я чувствовал себя просто ужасно.

Иногда она целовала меня. Когда ты ходил куда-то с другими девушками, а ей нечем было заняться, она приходила ко мне — летом нашего второго курса. В этом было что-то… что-то подростковое. Иногда она позволяла мне пощупать ее под рубашкой, просунуть палец ей в штаны, но и только. Мы просто сидели при включенном свете и целовались. Для меня то были самые счастливые деньки. Самые счастливые за всю мою треклятую жизнь. Трагично, верно?

Что меня беспокоит — беспокоит по-настоящему уже несколько недель, — это то, что однажды ночью, незадолго до того, как она ушла, я позвонил ей. Мне было плохо — перебрал кислоты, вот крыша и поехала. Я лежал на скамейке в парке на Кингс-роуд и умолял ее бросить работу, уехать со мной из города, начать новую жизнь подальше от всего этого обмана, притворства, чванства. По-моему, — не уверен, но так мне показалось, — она задумалась. Я даже решил, что она уже согласна, что я убедил ее уехать. Но только не со мной. Веро сказала, что мы никогда не будем вместе, что у меня есть девушка и что я должен быть счастлив с ней. Я объяснил, что Джо — это так, временное, что я с Джо только до тех пор, пока не смогу быть с ней, с Веро. Тут она расплакалась и положила трубку.

Он говорил это все с несчастным видом, тихим, страдальческим голосом, и я, слушая его, чувствовал, как закипает во мне злость, как стягивает живот и грудь, но потом злость сменилась жалостью, ощущением абсурдности происходящего. Я посмотрел на Генри — он кусал губы, а потом схватил стакан, хотя там уже ничего не осталось. Веро выходила замуж за кого-то другого, и все эти чувства, вся история случившегося и не случившегося были уже не важны. Я добрался до бара, взял еще виски, вернулся, поставил перед Генри стакан и похлопал его по плечу.

— На хер все это, Генри. Уже неважно. У меня ведь и не было с ней ничего особенного. Ничего такого, что могло бы продолжаться. Мы ее забавляли. Да и бардака у нее в голове было больше нашего. Теперь пусть с ней разбирается Марк. Надеюсь, от души надеюсь, что мы все же останемся с ней друзьями. Что все будет проще и яснее. Без каких-то темных желаний и тайных томлений, которые только могут все испортить. Веро — необыкновенная девушка. И мы, когда все вместе, втроем, — просто замечательные.

«Закрываемся, джентльмены, будьте любезны…» — подал голос бармен, и мы с Генри улыбнулись друг другу. Пробившись к стойке, я взял без очереди по последней, а когда возвратился, Генри, порывшись в рюкзаке, достал два бледно-голубых конверта.

— Это пришло на мой адрес. Думаю, у нее нет твоего.

Я вскрыл конверт, узнав мелкий, с наклоном, почерк Веро. Это было приглашение на свадьбу 24 июля, Нёфшатель-ан-Брэ. В правом верхнем углу — мое имя. Не Чарли — Чарлз. На оборотной стороне Веро написала: «Пожалуйста, дорогой, приезжай. Ты мне нужен». Я пожал плечами, Генри улыбнулся, и мы вышли из бара. По Бонд-стрит — мимо золоченых фасадов и темных внутренностей бутиков, мимо закрывшихся ставнями модных ателье Сэвил-роу, мимо грузных швейцаров и изнеженного француза у входа в «Эмбасси», пропускающего гостей по списку приглашенных. В конце очереди я заметил Янниса и Энцо с тремя гречанками необыкновенной красоты.

Что-то жестокое и злое пробудилось во мне в ту ночь. Едва войдя, я наорал на официанта, потребовав найти нам столик в VIP-зале, куда мы поднялись по узкой лестнице позади бара. Три гречанки прошли с нами и тихонько сели, глядя на все большими темными глазами. Я распорядился подать шампанского, представил всем Генри, разбил, доказывая что-то, бокал и, потеряв нить мысли, тяжело свалился на стул.

К столику подходили и другие девочки, некоторые из них оставались, и мы с Энцо и Яннисом несколько раз отлучались в туалет — нюхнуть кокаина, имевшего резкий, металлический привкус. Генри сидел с гречанками и молча наблюдал за нами. Точнее, за мной. Я не видел в его глазах презрения — только печаль и сожаление. И каждый раз, когда я, пытаясь произвести впечатление, заказывал еще шампанского или сигары «Ромео и Джульетта» для всей компании — так что в конце концов наш столик напоминал укрытую туманом вершину, — Генри отодвигался чуть дальше. Когда я, взяв за подбородок одну из гречанок, смачно поцеловал ее в губы, он извинился перед ней. Потом они поднялись и спустились на какое-то время в бар, а когда вернулись, Генри посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. Пытаясь кому-то что-то доказать, я оставил на столе открытый бумажник с пачкой двадцаток, но Генри сделал вид, что ничего не заметил, и я украдкой убрал бумажник в карман. Генри тихо разговаривал с одной из гречанок, не принимал участия в наших спорах и не выходил танцевать.

Помню, однажды, на первом году в университете, я пригласил в Эдинбург школьного друга из Уэртинга. Звали его Колин Харрис, и он был одним из немногих, с чьим мнением я считался. Колин играл на гитаре в школьной команде, пробовал писать песни в стиле Ника Дрэйка и показывал их мне поздними вечерами, так что родители стучали в стену. После экзаменов мы вместе махнули на три недели во Францию; погрузились на паром в Ньюхейвене, сели на велосипеды и доехали до самого Бона. Денег было мало, и уходили они в основном на вино, ночевали мы в палатке, в чистом поле или у реки, просыпаясь по утрам, когда солнце уже жарило вовсю, купались, а потом разворачивали карту и планировали, куда отправиться дальше. Спокойный, умный, рассудительный, Колин был отличным спутником.

Я встретил его на вокзале. В Эдинбург он приехал ночным поездом и из вагона вышел усталый и растерянный. Колесико чемодана сломалось, и Колину пришлось тащить его за собой. На нем была поношенная футболка и джинсы, тесноватые и со слишком высокой талией, и я даже смутился, представив, как он встретится с Веро, Генри и другими моими друзьями, обществом которых я уже дорожил. Мы провели день в пабе — выпивали, развлекались игрой в дартс, — но промежутки между выпивкой и игрой заполняли с трудом. Колин поступил в университет Брайтона с желанием изучать музыку, но ушел уже через три недели: строгие рамки курса исключали всякую креативность. Теперь он гастролировал с прежней группой, выступая в убогих пабах захолустных городишек.

Вечером мы пошли обедать в «Рикс», и Колин совсем потерялся в толпе моих новых друзей, щеголявших в дизайнерских солнцезащитных очках, выставлявших напоказ огромные часы и наперебой рассказывавших о сафари в Национальном парке Крюгера и дайвинге на Бали. Генри и Веро пытались расшевелить его, но Колин отмалчивался, а если и отвечал на их расспросы, то односложно, вино заказал самое дешевое, а когда увидел счет, даже слегка вскинулся. Я только что получил студенческий заем и расплатился за него, после чего он немного приободрился, но все равно держался принужденно и определенно чувствовал себя не в своей тарелке среди незнакомых людей с чудными акцентами и продвинутыми взглядами. Все отправились в «Йо! Билоу», но Колин только зевал да потягивался. Потом мы с Веро вышли на танцпол и уже оторвались по полной да еще сбегали пару раз в туалет заправиться спидами, которые Генри купил у какого-то парня на Нортумберленд-роуд. Когда я вернулся, Колина уже не было.

Мы нашли его на лестнице, когда вернулись по ночному холодку к себе, потные и разгоряченные. Он сидел, завернувшись в старый свитер, и дрожал. Я отвел Колина в свою комнату, показал ему ванную и маленький холодильник, где доживали свой срок молоко и йогурт, торопливо пожелал спокойной ночи и поспешил в комнату Веро, в теплую гавань ее бедер. Проснувшись, я обнаружил, что Колин уже ушел. На столе, возле «Над пропастью во ржи», которую Колин читал всю ночь, — на обложке остались следы от большого пальца — лежала записка.

Чарли, ты изменился. Думаю, мы все меняемся. У тебя другой акцент, другая одежда. По-моему, ты и на мир смотришь по-другому. Возможно, я немного завидую — у тебя красивая подружка и богатые друзья, — но в целом, скорее, нет. Нельзя так сильно измениться, не потеряв какую-то часть себя. Я всегда буду с теплотой вспоминать то время, что мы провели вместе в школе и потом в Бургундии. Но мы не можем больше оставаться друзьями. Не исключено, что если команда состоится и я заделаюсь рок-звездой и заживу на широкую ногу, со мной случится то же самое. Надеюсь только, что переживу это с большим достоинством, чем ты.

Удачи тебе, дружище.

Всего наилучшего, Колин.

Примерно то же чувство осталось и после визита Генри: момент славы превратился в поражение, как будто у меня украли уже лежавшую в кармане победу. Я хотел похвастать перед ним своими новыми друзьями, доказать, что достиг по крайней мере чего-то из того, что когда-то наметил, что живу той жизнью, к которой мы все стремились, что мой Лондон близок к тому Лондону, о котором мы мечтали в университете. Но Генри ушел дальше. И когда все завалились в квартиру к Яннису на Олд-Бромптон-роуд — дом со швейцаром, выложенная мрамором ванная, просторная гостиная с огромным П-образным диваном, обтянутым белой кожей, — Генри принялся листать иллюстрированные альбомы. Мы же нюхали кокс, а потом пытались уговорить одну из гречанок показать стриптиз. Девушка разделась до трусиков и наклонилась, зажав между пальцев деликатно подсунутую ей пятидесятифунтовую банкноту, ее большие, тугие груди свесились, отражаясь в стеклянном столике, — и тут Генри поднялся.

— Мне пора, Чарли. Завтра утром надо быть в офисе. Дашь ключи?

Под глазами у него темнели круги, он слегка запинался, но не потому, что был пьян, а потому, что протрезвел. Вид у него был до того печален, что я отвел взгляд от крепких, литых грудей, отсутствие белых полосок на которых говорило о лете, проведенном на яхте с вертолетной площадкой, залитых солнцем бухточках и утреннем купании под не выветрившимся еще ночным кайфом. Я взял Генри за руку, похлопал по спине Янниса, потрепал по волосам Энцо, и мы молча спустились на лифте и вышли на сонную улицу.

Домой ехали на такси. За окном лежал темный, таинственный Сити. Равномерно, с четкостью метронома, мелькали фонари, бубнило что-то радио, а меня давил стыд. Прижавшись лицом к холодному стеклу, я чувствовал глухую пульсацию в висках и ускоряющийся ритм сердца. Я сунул в рот голубую пилюлю, раздавил ее зубами и провалился в темный сон, растянувшийся, как мне показалось, на долгие часы. Такси остановилось у моего дома на Мюнстер-роуд. Генри расплатился с водителем, и мы ввалились в вонючую прихожую с отставшими обоями и разбросанными по полу письмами, адресованными мертвым и выбывшим.

Мы разделись и встали к раковине плечом к плечу — в футболках и трусах, с одной зубной щеткой на двоих, и мне вдруг полегчало. Я даже попытался извиниться, как-то все поправить, но Генри поднял руку: молчи. Улеглись на мою двуспальную кровать. Я отдал Генри пуховое одеяло, а сам накрылся запасным из шкафа. Некоторое время мы лежали молча, глядя в потолок. Генри заговорил первым:

— Ты вовсе не обязан ни за что извиняться. Было весело. Правда. Год назад я посчитал бы за счастье вот так оторваться с твоими замечательными друзьями и… потрясающими девушками. О таком вечере я мог только мечтать: кокс, шампанское, гламур. Но теперь… я будто гораздо старше. Наверно, из-за того, что провожу много времени с родителями, присматриваю за Астрид. Но есть и еще кое-что. Веро выходит замуж, у меня работа… я чувствую, что делаю что-то полезное и значимое. Меня это изменило… изменило полностью. В каком-то отношении я завидую тебе. То, к чему ты стремишься, — наркотики, деньги, девушки — все это достижимо. То, чего хочу я… я даже не знаю, чего хочу. Чего-то глубокого, не скоротечного. Иногда я это нахожу в статьях, которые пишу.

Какое-то время я заставлял себя слушать его, хотя в крови еще гудел кокс, а голубая пилюля уже притупляла восприятие и подталкивала в сон. Я даже попытался объясниться.

— Я наблюдал сегодня за тобой. И с трудом тебя узнавал. Меня это смутило. Смутило и разбудило во мне что-то подлое, мерзкое. Я вел себя недостойно. И мне очень жаль. Такое чувство, что я облажался, все испортил. Дело не в тебе и не в Веро. Она все равно никогда меня не любила. И тебя тоже не любила. Она для этого слишком клевая и мудрая. Может быть, если бы Веро увидела тебя сейчас… Может быть, если бы она увидела тебя сегодняшнего, ей бы это и полюбилось. А я… я глуп и ребячлив… как и всегда. А закончится тем, что я сойдусь с какой-нибудь тупой блондинкой и у нас будет куча денег, чуточку секса и дети, западающие на компьютерные стрелялки и играющие с пластмассовыми куклами. Но я даже не представляю, чего еще искать в жизни.

У соседа наверху зазвонил будильник. Я понял, что скоро вставать, и ощутил внутри великую пустоту. Генри спал, с головой укрывшись одеялом. Я соскользнул с кровати и встал под душ, включая попеременно то горячую воду, то холодную. Потом оделся, вымыл яблоко для бродяжки и, оставив Генри с мягкой улыбкой на губах, вышел в серый рассвет.

Глава 8

Свадьба

Мы договорились, что поедем на свадьбу вместе. Мысль о том, что и для Генри это событие скорбное и тягостное, как-то придавала сил. Предшествовавшие отъезду недели выдались тяжкими и мрачными. Лето так и не пришло. Каждый день начинался с ясного рассвета над изысканными террасами Фулхэма, мимо которых я проходил по пути на работу, и солнце отважно разгоняло сумрачные остатки ночи, но потом с запада натягивало дождь, и к тому времени, когда я добирался до офиса, по Беркли-сквер уже кружил холодный ветер, небо закрывали низкие темные тучи и дождик с поразительной легкостью успевал промочить одежду.

Из Штатов стали поступать тревожные новости: рост просрочек по ипотечным платежам, сокращение расходов в сфере бизнеса, банкротство небольшой строительной компании. Мэдисон со страхом смотрела на предсмертно спрямленные кардиограммы рынков. Показатели прибыли в моих утренних мейлах больше не росли, инвестиционные банки распродавали свою недвижимость и готовились к ухудшению экономической конъюнктуры. Видя, как падают доходы, заволновался даже Яннис. Но Бхавин и Катрина по-прежнему излучали оптимизм и требовали от нас держаться прежней стратегии: занимать у банков, которые еще продолжали давать нам деньги, идти на рискованные сделки, вкладывать в сомнительные структуры. Я заметил, что Яннис стал сильно потеть. Пот выступал на висках и щеках, пятнал подмышки, и Яннис постоянно опрыскивал себя дезодорантом и лосьоном «Пако Рабанн», отгоняя висевший над столом неприятный, затхлый запах.

Мэдисон представила подробный, четкий и ясный аналитический доклад, обосновывавший неминуемый кризис, сравнимый по масштабам с Великой депрессией, — кризис, который подорвет рынки, приведет к сокращению рабочих мест, крушению корпораций и катастрофическим последствиям в сфере долговых инвестиций. Именно в той сфере, где работали мы. Бхавин, как обычно, лишь пренебрежительно махнул рукой, но я в тот вечер задержался подольше и обстоятельно поговорил с Мэдисон. Она сидела за столом, с тревогой наблюдая за подъемом цен на нефть и колебаниями на фондовых биржах, ростом безработицы и показателями инфляции. Экзема обострилась, и Мэдисон скребла ногтями воспаленную сыпь. Чешуйки кожи лежали на столе, вокруг клавиатуры, и кружились в голубовато-белом свете монитора. Я опять взялся помассировать ей плечи и вновь почувствовал напряжение и легкую дрожь — ей по-прежнему не хватало человеческого контакта.

— А если ты права? Если ты все время была права? Я просто ничего в этом не понимаю. Мне нужна твоя помощь. Я ведь только делал то, что они говорили. Инвестировал в компании, которые вроде бы неплохо управлялись и не шли на большой риск. Но что, если и они облажались? Что, если рухнет вся система?

Мэдисон повернулась. Она выглядела постаревшей и совершенно измотанной.

— Не знаю, Чарлз. Не знаю. Я не сплю уже несколько ночей. Лежу под одеялом, смотрю «Блумберг-ТВ». Тамошние эксперты хором говорят о замедлении китайской экономики, росте цен на продовольствие, а это означает, что миллионы людей останутся голодными. Банки шли на большой риск и теперь боятся друг друга и денег никому не дают. В том числе и таким фондам, как наш.

Думаю, дела пойдут плохо. Слишком долгим был период стабильности. Ребят из управляющих, вроде нашего председателя, с опытом, знающих, что такое рыночные циклы, повысили, и они оторвались от реального бизнеса, от повседневных рисков, на которые идут их фирмы. Все они либо ушли далеко наверх, либо уже на пенсии. А другие, те, что пришли им на смену, как наш Бхавин, делают вид, что знают все, но ведь он работает в Сити лет двенадцать, максимум тринадцать. Он и не видел настоящего кризиса. Даже в девяносто восьмом, когда дела шли плохо, пострадали, главным образом, развивающиеся рынки, а вся ситуация разрешилась довольно быстро. В 2001-м реального спада не было, скорее передышка, заминка после Башен-близнецов. Вот почему я говорю, что нынешние ребята еще не бывали в настоящей переделке. Мне страшно, Чарлз. Страшно оттого, что наш мир, может быть, идет к концу. И еще оттого, что меня никто не слушает и поэтому никто ничего не предпринимает.

Следующий день, четверг, был моим последним рабочим днем перед свадьбой Веро. Яннис явился в офис психованный и неумытый, в мятой рубашке и с темными пятнами пота под мышками. Тем не менее, сидя за столом, он то и дело потягивался и поднимал руки, будто с гордостью демонстрируя эти признаки стресса. На утренней летучке Яннис представил план сделки по деривативам с неким голландским банком, сделки вдвойне рискованной, но потенциально способной принести миллионы, если негативные слухи окажутся всего лишь страшилкой. Я видел, как поежилась, слушая его, Мэдисон. Растерялась даже Катрина. Но Бхавин встретил предложение аплодисментами.

— Отлично. Вот какие, мамашу вашу, должны быть у людей тут яйца. Вот так становятся героями. Молодец, Яннис. Вперед. Вставим им всем.

Сразу после собрания Яннис ушел в туалет, а когда вернулся, глаза его блестели от кокса. Я помог ему провести переговоры по условиям сделки, отправил письмо с предварительным соглашением и положил перед Бхавином готовый документ, который он не читая подписал. День завершался. Глянув коротко на Мэдисон, я понаблюдал за попытками рынков восстановить утраченные позиции, поговорил с ребятами из нескольких инвестиционных банков, и те в один голос утверждали, что спекуляции — всего лишь пугливая болтовня старушек, не желающих верить в непоколебимость моделей, согласно которым хорошие времена продлятся еще долго. Я проанализировал свое положение. Мои риски не шли ни в какое сравнение с рисками Янниса, но вызывали определенную тревогу, для предупреждения которой я проглотил голубую пилюлю и запил ее теплой диет-колой. Потом выключил компьютер, положил в карман «блэкберри» и ушел на выходные, первые настоящие выходные за время моей работы в «Силверберче».

Веро выходила замуж в субботу, и я взял отгул на пятницу. Мы с Генри уже решили, что утром вместе поедем в Дувр. Веро позвонила заранее, радостно взволнованная, прямо как невеста, что немало меня удивило.

— Я так счастлива, что вы с Генри приедете. И вы оба ответили на хорошем французском. На маму это произвело сильное впечатление. Все будет скромно, по-семейному. Только родственники и несколько человек местных. Марку будет приятно, если вы приедете в пятницу к вечеру — отметить его последний вольный день. Он с друзьями собирается в Онфлер. Это ведь не Амстердам, верно? Марк не хочет ничего помпезного. Потом свадьба. У меня такое забавное платье. Девственно белое. Все в кружевах. Папа даже засмеялся, когда увидел меня в нем. Очень тебя жду, Чарли. Мы с тобой так давно не виделись, топ amour.

Генри снова заночевал на Мюнстер-роуд. О той ночи в «Эмбасси» мы не вспоминали и Веро не обсуждали. Говорили о его работе, о рынках и слухах о возможном обвале. Съели пиццу, посмотрели телевизор и легли пораньше, молча, с надеждой, что это молчание доброе.

По дороге в Дувр нас настиг ливень; струи били в лобовое стекло с такой силой, словно вылетали под давлением из шланга. Шоссе превратилось в извилистую реку, и грузовики взметали огромные завесы маслянистого тумана. Прибыв к паромному терминалу, мы узнали, что рейс задерживается из-за штормовой погоды. Порт пустовал, кафе осаждали водители-дальнобойщики, и дождь хлестал по брезентовым навесам, под которыми, как я воображал себе, прятали испуганных беженцев. В конце концов судно, пыхтя и переваливаясь, вошло в бухту, и я, изрядно нервничая, въехал на борт.

Я поднимался по узкой, крутой лестнице, когда в кармане зажужжал «блэкберри». Проверив сообщения, я обнаружил сразу несколько от Бхавина, причем в первом фигурировала сумма моего дохода. Шедший впереди Генри обернулся, улыбнулся и нетерпеливо махнул рукой:

— Давай, Чарли, не отставай. Я еще хочу бросить прощальный взгляд на эту жалкую страну. Да убери ты свою игрушку.

Я выключил телефон и сунул его в карман пиджака. За время работы в «Силверберче» я ни разу не брал отпуск и проводил в офисе едва ли не все выходные. И вот заслуженный отдых с путешествием в страну хорошей пищи и отличного вина на свадьбу друга. А значит, можно забыть про рынки и Бхавина и постараться расслабиться.

Мы сели за столик у окна в ресторане на корме. Серые скалы быстро отступали, исчезая в черной пелене дождя. Качка усиливалась, судно то взмывало вверх, то обрушивалось на воду с грохотом, сотрясавшим громадный корпус. Лужицы блевотины хлюпали по углам, стекали в лестничный колодец и ресторан, где мы с Генри вяло пощипывали сухие круассаны, наблюдая за тем, как кофе, расплескиваясь, капает на замызганный пол. За соседним столиком расположилась женщина с тремя детьми, младшего, еще младенца, она безуспешно пыталась накормить грудью. Двое других, большеглазые мальчик и девочка лет двух-трех, похоже, близнецы, уже успели перепачкаться джемом и горячим шоколадом и теперь внимательно, с полной серьезностью, смотрели на кукурузные хлопья, которые мать поставила перед ними и которые, рассыпавшись по столу, падали ей на колени. Младенец заливался плачем, а женщина отчаянно силилась сделать два дела: удержать соскальзывающий поднос с завтраком и направить расплывшийся, величиной с блюдце, сосок в разинутый рот ребенка. Капли молока смешивались с соплями и слезами младенца и текли по сморщенному красному личику. Мать подавила всхлип, и близнецы тут же, как по команде, заныли, уронив головы на разоренный пластиковый стол.

Несколько смущенные пикантной ситуацией, мы с Генри поспешили на помощь. Я нервно откашлялся, но Генри сориентировался в одну сторону и кивком указал на близняшек, темные волосы которых уже впитывали разлившееся молоко. Я подхватил обоих, поднял и отступил, а Генри ловко смел все на поднос, отправил мусор в корзину и, вернувшись с охапкой салфеток, вытер начисто стол. Близнецы моментально умолкли, как только я принялся кружить их, и это движение каким-то образом совпало с очередным нырком парома. Приятно удивленный достигнутым эффектом, я преисполнился гордостью за себя. Детишки оказались не слишком легкие, и мне пришлось маневрировать, чтобы удержать обоих на весу. Мать посмотрела на меня с благодарной улыбкой, а Генри встал в очередь к буфету.

Я сел и, поерзав, — точно так же ерзал Яннис, договариваясь по телефону о важной сделке, — усадил на колени близнецов. Улыбаясь и гудя, как самолет, Генри отправил в рот каждому по ложке «Petit Filou», после чего я отнес их к заднему окну — посмотреть, как взлетают над поручнями и рушатся на палубу пенные волны. Насытившийся малыш уснул на руках у матери. Генри завел с ней разговор на ломаном французском, а я, держа близнецов за цепкие влажные ручки, учил их переставлять ноги в такт движению корабля. В конце концов они устали и тоже уснули — у меня на руках, пуская слюни и посапывая. Генри купил еще кофе и по глоточку вливал мне в рот. Через какое-то время море успокоилось и близнецы проснулись, потягиваясь и ворча. Я размял затекшие руки.

Франция, когда мы выкатились наконец на берег, еще не оправилась от промчавшейся бури. Вдоль шоссе валялись сломанные ветки, на земле у домов — куски битой черепицы. Проезжая через Булонь, Этапль и Аббевиль, мы смотрели, как толстошеие местные, стоя на лестницах, снимают пластиковые щиты. По радио пел Леонард Коэн, и Генри подпевал ему тихим, усталым голосом — идеальный аккомпанемент для дорожной печали, овладевшей нами по пути через унылую равнину. Мы остановились у заправки, и Генри, грызя твердый как камень багет, который я ему купил, грустно обозревал скучные окрестности. День, все еще тихий, словно стесняясь своего утреннего буйства, клонился к закату, когда мы в конце концов въехали в Нёфшатель.

Нёфшатель — спокойное местечко, нечто среднее между большой деревней и городком. Многочисленные окна больницы смотрят на дома, сбегающие с холмов в долину, где находится и центральная площадь с церковью, баром, банком «Креди агриколь» и многочисленными boulangeries. Дом Веро стоял в верхней части города — типичное нормандское шале из темного и светлого дерева, окруженное яблоневым садом. Собранные ранние фрукты уже лежали горками на мокрой траве. По западной стене расползался плющ, над крышей, подрагивая от редких порывов слабеющего ветерка, висел странный флаг — желтое солнце на красном поле. Мы еще не успели остановиться, а дверь уже распахнулась и из дома выбежала Веро — волосы собраны в хвост, глаза блестят.

— Добрались! А я уже беспокоилась — из-за непогоды. Так рада, что вы здесь. Входите, я вас со всеми познакомлю. И с Марком тоже.

Забрав чемоданы, мы прошли в кухню. Мать Веро, симпатичная миниатюрная женщина с высокими скулами, встретила нас улыбкой, отчего на лице обозначились не видимые дотоле морщинки, и обняла по очереди. На английском она говорила бойко, ничуть не смущаясь старомодной неуклюжести заученных давно выражений и оборотов.

— Зовут меня Патрисия. Слышала о вас много хорошего и очень вам рада. Будьте как дома.

Я вручил ей бутылку вина, и она снова меня обняла, прижав к надушенному воротничку. Отец Веро вкатился на каталке — с бабочкой на шее и беретом на голове, похожим на тот, что Веро подарила мне на Рождество.

— Привет, ребята. А, Чарли, с вами мы уже встречались. Рад, рад. Генри, меня зовут Арман. Добро пожаловать. У нас сегодня счастливый повод. Выдаем нашу малышку, наше сокровище. Так давайте отпразднуем хорошенько.

Генри, слегка смутившись, положил ему на колени бутылку шампанского, после чего мы от души пожали старику руку и проследовали за ним в просторную гостиную, стены которой покрывали пропагандистские постеры и репродукции граффити Ситуационистского интернационала.[20] Я сел в старое кожаное кресло под «Vivez Sans Temps Mort», Генри взгромоздился на стульчик у пианино под «Ne Travaillez Jamais».[21] У окна, спиной к нам и лицом к пострадавшему от бури саду, стояли двое мужчин. В одном я сразу узнал — по отражавшимся в оконном стекле очкам с толстыми линзами и длинным рукам с тонкими, женскими пальцами — брата Веро, Ги. Робко подойдя к ним сзади и привстав на цыпочки, Веро обняла обоих за плечи и повела знакомиться с нами.

Марк был вопиюще красив; в светло-коричневом джемпере и джинсах, с пирсингом в левом ухе, он больше походил на прогрессивного преподавателя английского, чем на провинциального стряпчего. Лицо обветренное, с сильным загаром, у глаз и на лбу глубоко исчерчено морщинами. Выглядел он старше, чем я предполагал, густые темные волосы подернуты сединой, щетина пестрила черным и белым. Двигался он с ленивой легкостью пантеры или профессионального спортсмена. Под обтягивающими джинсами перекатывались мышцы. В нем ощущалось что-то пренебрежительное, говорившее, что он знает обо мне все, нисколько меня не боится и немножко жалеет. Над левой щекой виднелся тонкий белый шрам. Брат Веро рядом с ним выглядел неуклюжим и неуверенным в себе. Я поднялся и, пожимая Марку руку, посмотрел в его голубые глаза, быстрые, как рыба в заводи, и казавшиеся особенно пронзительными на фоне темного лица. Генри не двинулся с места и, оставшись на стульчике, вперялся в Марка, покуда я не помог ему подняться. Забыв то немногое, что знал на французском, мой друг буркнул что-то невнятное и поздоровался за руку с обоими.

— Я требую, чтобы все говорили сегодня на английском, — объявил отец Веро, откупорил бутылку шампанского, привезенную нами, и направил струю в выставленные женой бокалы.

Веро принесла вторую бутылку, и мы все, собравшись в кружок, пили тепловатое вино. Генри принялся наигрывать что-то одним пальцем на пианино. Уже темнело, и мать Веро отчего-то начала нервничать. Марк держался чуть в стороне и, не забывая подливать в бокал, время от времени обращался на французском к Ги. Генри со скорбным выражением лица обсуждал политику с отцом Веро, но тут вдруг сама Веро вскочила, схватила меня за руку и повела наверх. Генри с явным облегчением последовал за нами.

Нам отвели комнату для гостей — тесную, душную, с двумя односпальными кроватями, застеленными розовыми покрывалами. Веро улыбнулась нам и ушла. Я повесил костюм в узкий шкафчик, заполненный кружевными платьями и тяжелыми зимними пальто. С собой каждый из нас захватил костюм-визитку, решив позабавить всех старомодной элегантностью. Судя по тому, как Генри бросил свой на кровать и швырнул в ящик коробочку с запонками, он был не в настроении развлекать кого бы то ни было.

У дома кто-то посигналил, и снизу долетел голос Ги:

— Генри, Чарли! Это за нами, спускайтесь. Поедем на мальчовник. (Я услышал, как Веро поправила его.) Да, мальчишник. Вы готовы?

Я вопросительно взглянул на Генри — тот скисал на глазах. Мы спустились по лестнице и вышли на дорожку, в прохладные сумерки, к потрепанному белому микроавтобусу с запотевшими окнами и открытой дверцей. Я шагнул в салон, где уже сидели Марк и Ги. Еще один парень устроился сзади с сигаретой. Марк напялил ковбойскую шляпу. Прежде чем представить нас, он ухмыльнулся и сделал пару глотков из бутылки с красным вином. Красные капли застряли в щетине на подбородке.

— Фред, это Чарли и Генри. Бывшие любовнички Веро. Приехали проводить ее в последний путь. Наша задача — помочь им все забыть. Поэтому говорим сегодня на английском, пока не напьемся так, что все забудем и заговорим на французском о том, что забыли.

Скатившись с холма, мы взяли курс на Онфлер. Марк перебрался назад, к Фреду, я растянулся на трех свободных сиденьях посередине микроавтобуса, а Генри сел впереди, с Ги, который тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Из валявшегося под ногами пакета он достал три бутылки пива и открыл их перочинным ножом:

— Мы ведь тоже можем себе позволить, да? Такова традиция подобных экспедиций, верно?

Ги презрительно взглянул на Марка и Фреда, которые уже свернули косячок и вовсю дымили в окно. Фред был в черном костюме и белой футболке, высокий, скуластый европейский аристократ. Держа в руке бутылку «Сент-Эстеф», Марк быстро опустошал ее крупными глотками и только качал головой в ответ на просьбы приятеля.

— C’est a moi. Je l’ai achète et je vais le boire,[22] — повторял он.

Фред, приподнявшись, попытался достать бутылку, Марк уклонился, и тут я выхватил вино у него из руки. Он сердито обернулся:

— А тебе, блядь, кто разрешил?

Я отпил примерно четверть содержимого, после чего передан бутылку Ги, который, сделав глоток, протянул ее Генри. Тот закончил дело и, опустив стекло, швырнул бутылку в придорожную канаву. Я посмотрел на Марка:

— Ты, Марк, начал раньше и выпил больше, теперь мы на равных. Оторвемся сегодня. Я намерен упиться так, чтобы утром нас откачивали.

Фред одобрительно хмыкнул, а Марк с недовольной миной откинулся на спинку сиденья. Ги прошептал что-то Генри, и оба рассмеялись. Я перебрался к Фреду. Оказалось, он банкир и работает в Париже, в «Сосьете женераль». Узнав, что я работаю в «Силверберче», Фред немедленно проникся ко мне уважением и вручил свою визитку. Я обещал связаться с ним по мейлу. Остаток пути мы обсуждали положение и перспективы рынков. Марк сначала слушал, откровенно скучая и картинно закатывая глаза, а потом отвернулся. Фред рассказал о рекордном падении индексов, отмеченном утром на парижской бирже, и последовавшем за этим смятении на Уолл-стрит, когда открылись американские рынки. Хуже пятницы никто не упомнит. Обвал вызвал панику, под прикрытием которой Фред и улизнул из офиса. Проверить «блэкберри» мне не хватило духа, и в результате телефон так и остался в кармашке на дверце машины. Я боялся увидеть пугающие цифры, боялся читать мрачные истории, предвещающие неизбежную бурю. Я вытряхнул сигарету из купленной на заправке пачки «Голуаз», затянулся, выдохнул, и дым тут же унесло в окно.

— Слушай, Фред, а откуда ты знаешь Марка? Разве он из Парижа?

Марк, похоже, уснул; в уголке рта еще дымилась сигарета.

— Нет. Я знаю его по Нью-Йорку. Марк был специалистом по корпоративному праву. Мы с ним провернули немало крупных сделок. Он прилично заработал и отошел на год от дел. Ездил по миру, трахал баб, прыгал с моста на тарзанке, кололся, баловался парашютизмом. А потом вернулся сюда, где вырос. Ему тридцать два. На пять лет меня старше. Из всех французов в Нью-Йорке Марк был самый безбашенный. Ни одной тусовки не пропускал, квартира в Трибеке, каждое лето снимал дом в Хэмптоне. А уж какие там вечеринки устраивал! — Фред покачал головой и присвистнул. Акцент у него был необычный: смесь нью-йоркской протяжности с резкими, на английский манер, тонами образованного француза. — Никто так и не понял, почему Марк вернулся сюда. Говорит, его всегда тянуло к Вероник. Она ему нравилась еще с тех пор, когда они совсем молодые были. Есть в этом что-то нездоровое. Он лет на семь ее, что ли, старше? Надеюсь, она скучать ему не даст. Не представляю, чем здесь можно зимой заниматься. Моя семья живет в Осере, так я приезжаю туда только на похороны и Рождество. Да и то стараюсь уехать поскорее. Хорошо, что хотя бы до Парижа недалеко.

Мы тащились через пригороды Онфлера, мимо уродливых домишек и деревьев, согнутых приходящим с моря ветром. Когда добрались наконец до центра города, уже стемнело, и вокруг вдруг стало тихо и красиво. Идеально квадратную пристань окружали высокие дома с закрытыми ставнями, рестораны с навесами над набережной, каменная арка, защищающая вход в бухту, где стояли самые обычные, непритязательные рыбацкие суденышки, совсем не похожие на те яхты с позолоченными перилами, что покачиваются у набережных Каннов и Сан-Тропе. На одной из лодок я увидел, как мужчина, открывавший бутылку сидра на глазах у трех детишек, позволил старшему слизнуть серебристую пену с горлышка. Мать готовила что-то у крохотной плиты, и вся семья выглядела счастливой, деля этот приватный миг с форумом бухты.

Нас ждал столик в лучшем городском ресторане, расположенном на дальней стороне залива. Мы шли по древним камням набережной, заглядывая в бары, антикварные магазинчики и галереи. Все здесь дышало состоятельностью, по тротуарам прогуливались пожилые парочки, дамы под ручку с кавалерами. Я шел впереди с Ги и Генри. Вдалеке виднелся огромный мост, переброшенный через устье Сены; огни, мигавшие с вершин бетонных башен, предупреждали пролетающие самолеты.

Марк вдруг спрыгнул с набережной и пробежал по деревянному причалу, сиганул на какую-то лодку, перелетел с нее на другой причал и, оказавшись на противоположной стороне бухты, помахал нам рукой. Последовавший его примеру Фред поскользнулся и едва не упал перед последним прыжком. На наших глазах оба растворились в ярком свете входа в ресторан. Я обнял за плечи Генри, похлопал по спине Ги, и мы продолжили путь по набережной — мимо засобиравшихся уличных актеров, мимо девушки, державшей в руке зеркальце и стиравшей с лица черную и белую краску, из-под которой проступала нежная бледная кожа.

Ресторан гудел. Марк и Фред уже сидели за угловым столиком, откуда открывался вид на лодки. С моего места был виден громадный мост, и я попытался представить, как проезжаю по нему в грозу вроде сегодняшней, — почувствовать, каково быть в сердце урагана. Ничего не видеть, потерять контакт с землей, со всем миром — эта мысль показалась мне вдруг соблазнительной. Подошедший официант эффектно явил нам меню. Генри потребовал карту вин и для начала заказал для всех кальвадос — к явному неодобрению сомелье — и три бутылки «Пуйи-Фюме», которые лежали в ведерке со льдом, ожидая своей очереди, пока мы поглощали устриц и мидий, запивая их бренди.

В глазах у Генри появилось некоторое буйство. Большую часть вечера он общался исключительно с Ги, обсуждая недавние выборы во Франции, систему социального страхования и качество морепродуктов, поступавших на наш стол непрерывным потоком: креветки и лангусты, крабы и лобстеры, трубачи и береговые улитки, которых мы сначала добывали из раковины с помощью особых иголок, потом обмакивали в каперсовое масло, резали на кусочки и ели руками. Вода с дольками лимона в чашах для ополаскивания пальцев скоро сделалась бурой, в ней плавали лапки креветок и блестящие кляксы растопленного масла.

Выпив все три бутылки белого, мы перешли к сидру — сладкий осенний напиток подали в огромных металлических кружках. Жажда накладывалась на усталость, и в какой-то момент я обнаружил, что пьянею с неприятной быстротой. Принесли еще кальвадоса. Я поднялся и, пошатываясь, направился в туалет. Кабинки там были снабжены вращающимися дверцами высотой в три четверти, как в салуне. Пустив в писсуар тугую горячую струю, я прижался лбом к прохладным плиткам и на мгновение уснул. Из забытья меня вывело глухое покашливание за спиной. Я выбрался из кабинки, плеснул в лицо холодной водой и вернулся в ресторан.

На столе, сметая на пол чаши и приборы, сопя и осыпая друг друга проклятиями, боролись Марк и Фред. Рядом, держа в руках стул, словно защищаясь от бешеного пса, замер Ги. И только Генри сохранял полное спокойствие; он лишь отодвинул тарелку, когда пыхтящие борцы подкатились слишком близко. Собравшиеся вокруг официанты заламывали руки и кричали. Прочие посетители, семьи и парочки, еще секунду назад мирно беседовавшие, наблюдали за происходящим с тем любопытством, которое почему-то всегда возбуждает в людях скандал. Первым опомнился сомелье. Озаренный вдохновением, он схватил ведерко со льдом и вытряхнул содержимое на сцепившихся, и те встали, ошалело озираясь. Я достал из бумажника несколько банкнот и, размахивая ими, направился к управляющему. Он выхватил у меня деньги и решительно указал на дверь:

— Maintenant. Dehors. Он je vais appeler la police. Vite.[23]

Марк угрожающе замахнулся щипцами для лобстеров с явным намерением напасть на сомелье, но Фред схватил его за руку и потащил к выходу. Ги, красный от смущения и стыда, сунул управляющему еще несколько бумажек. За столом остался лишь Генри, невозмутимый, с салфеткой под подбородком.

— Что, и мне тоже уходить? — Он мило улыбнулся мне, приложился к бутылке и отправил в рот большую зеленую мидию. — Я же вел себя безупречно.

Я помог ему надеть пиджак. Генри опустил в карман самую полную из оставшихся бутылок, раскланялся перед зрителями и лишь потом позволил мне вывести его на улицу. Ночь встретила нас свежим и резким, после теплого ресторана, бризом. Марк и Фред продолжали схватку, теперь уже шуточную, у стены бухты, толкаясь, боксируя и оглашая диким хохотом молчаливый залив. Ги подошел к нам, лицо у него вытянулось от почти клоунского отчаяния.

— Они вели себя ужасно. Схватились из-за пустяка — кто съел последнего лангуста. Можно же было заказать еще. Хотя зачем, мы же столько их съели. Какой стыд. Это любимый папин ресторан, а нас уже никогда сюда не пустят. Никогда. Должен сказать, вы оба вели себя прилично. Спасибо вам, что помогли уладить все по-тихому.

Я посмотрел на брата Веро — этого чудака в толстенных очках, с озабоченно нахмуренным лбом и скошенным, слабовольным подбородком — и улыбнулся. Всей душой преданный работе, искренний, добрый, он совершенно не вписывался в компанию Марка и Фреда — ушлых, залихватских. Я решил про себя, что сделаю все, чтобы не испортить Ги этот вечер, и порадовался тому, что у них с Генри получилось разговориться.

Холодало. Мы переходили от бара к бару, пили «Гиннесс» и кальвадос, которые смешивались в ужасную серую пену в крохотных стаканчиках, наполнявшихся быстрее, чем мы успевали их опустошать. Из одних баров нас выгоняли, в другие просто не пускали, поскольку весть о нашем буйном поведении распространилась по всему побережью. В одном эльзасском ресторане Фред стянул украшавшие стену оленьи рога, и хозяин заведения гнался за нами по улице, пока Генри не откупился очередной пригоршней евро. Марк приставил рога к голове и, удерживая их мощными пальцами, вознамерился атаковать Генри, который сначала изображал из себя матадора, а потом попытался поставить противнику ножку. В результате они схватились не на шутку и завозились, пыхтя, обмениваясь тумаками и выжимая из себя сдавленные смешки. Фред разнял их, и мы завалились в какой-то бар, где пили мятный ликер, «Бейлис», «Адвокат» и все прочее, вонючее и гадкое, что нам подавали. Вечер распался на эпизоды, мгновения ясности, разрозненные образы, собрать которые вместе предстояло либо позднее, либо никогда.

Помню, как Ги занесло вдруг на середину дороги и машины неслись по обе стороны от него, сигналя и слепя его фарами. Он стоял, испуганный, а потом согнулся и исторг поток рвоты, ударившей в асфальт с тяжелым, глухим плюхом. Потом Марк и Фред устроили забег наперегонки по стоявшим вдоль причала лодкам, тревожа спавших рыбаков и только чудом не падая в темную воду. В конце концов Фред все же провалился в застекленный люк; выскочивший на палубу хозяин долго посылал проклятия в адрес исчезавших в темноте фигур, тыча им вслед лучом фонарика, который прыгал по бухте, как какое-то ночное насекомое. На берег Фред вышел, сильно хромая. Он подтянул штанину, и мы увидели стекавшую по ноге кровь. Я вытер ее своим носовым платком и вытащил из глубокой темно-красной раны осколок стекла.

К месту происшествия прибыла полиция в дребезжащем допотопном фургончике. Голубой свет мигалки побежал по крышам высоких, узких домов, заботливо окруживших бухту. Жандармы, щурясь, выискивали нас во мраке. Мы разделились и побежали по тесным, коротким улочкам. Со мной бежал Марк, и через какое-то время я почувствовал себя участником состязания; ноги мелькали над асфальтом, нас орошало соленой водяной пылью, летевшей от волнореза.

Город остался позади. Слева начинался крутой подъем, справа открылось море. Я повернул голову — Марк бежал рядом, легко, умело работая руками, широким, уверенным шагом. На ногах у него были кроссовки, а у меня на одном ботинке подметка уже готова была отвалиться. И все же проигрывать я не собирался, хотя и знал, что преимущество на стороне Марка: он определял дистанцию и знал, где все кончится. Вот почему я не мог рассчитать силы, не мог приберечь их к финишному ускорению. Оставалось только одно — оторваться по максимуму. Вдруг Марк, потеряв меня из виду и не обнаружив за следующим поворотом, просто сдастся и вернется в город.

Я прибавил. Отклеившаяся подошва хлопала по асфальту. Я бежал на носках, чувствуя ритмичный пульс сердца и шум адреналина в крови, выставив грудь и отталкивая воздух руками. Первую сотню ярдов Марк пытался держаться, но потом начал отставать. Тем не менее, оглядываясь, я каждый раз видел его далеко за спиной — с опущенной головой, едва переставляя ноги и опустив руки, он все же не сдавался. За очередным поворотом мне вдруг ударил в лицо свежий ветер. Тучи расступились, и по макушкам невысоких волн скользнул лунный свет. Тут у меня открылось второе дыхание, и я, радостно возопив, поднажал.

Долгий и плавный изгиб дороги закончился, впереди был длинный прямой участок, уходивший к гористому мысу. Скалистая стена слева резко свернула вниз, и теперь море лежало по обе стороны от меня. Ветер бил в грудь, кружил, словно заблудился. Волны пенились и перехлестывали через узкую полоску суши, и я вдруг увидел впереди мост, его гладкое подбрюшье, тросы и одиноко громыхавший грузовик. Я добежал до конца мыса, остановился и посмотрел на Марка, который уже не бежал, а просто плелся, согнувшись, опустив плечи, вскидывая время от времени руку и будто отгоняя встречный ветер. За широкой полосой воды виднелся нефтеперегонный завод в Гавре, пламенеющий на фоне ночи газовый факел. Небо над ним расцвечивала мозаика галогенных ламп. У причалов темнели тяжело осевшие в воду танкеры. Подсвеченный луной силуэт моста с прорезавшими его тонкими тенями тросов едва заметно покачивался.

Наконец подтянулся Марк. Волосы его слиплись от пота, рубашка приклеилась к спине. Хрипло отдуваясь, он забрался на камень, положил руку мне на плечо. Ежась от ночного холода, достал себе сигарету и протянул пачку мне. Я щелкнул зажигалкой, отвел полу пиджака, защищая огонек от ветра, и мы оба склонились над тонким трепещущим язычком. Выпрямившись, Марк рассмеялся и выдохнул в ночь густую струю дыма.

— Ну, это было круто. Только вот я уже староват для таких игр. Не могу даже припомнить, когда в последний раз так бегал. Знаешь, мы припустили, и в какой-то момент я понял, что не хочу останавливаться. Никогда этого не хотел. Ты тоже, да? Бежишь и хочешь, чтобы это не кончалось никогда. Ты молодец, что так долго держался рядом. Я даже подумал, что смогу вытянуть, не отстать, а потом — фьюить! — и тебя уже нет. Черт, да ты просто улетел. Шикарно!

Тут только я понял — к собственному стыду, — что Марк вовсе и не думал меня задирать, что ему просто нравилось бежать и что он даже видел в этом некую связь меж нами, шанс узнать друг друга лучше. Я похлопал его по плечу.

— Я бегал кроссы в школе. Восемьсотметровки, летом. В беге мне нравится ощущение одиночества, а чтобы уж точно остаться одному, надо быть впереди всех. Какой вечер… чудной, Марк. На мальчишнике я впервые, но этот точно запомнится.

Мы повернули к городу. Шли долго, беспрестанно курили, прикуривая друг у друга от бычков. В небе сияла луна, ветер бережно поддерживал сзади. Марк говорил устало, голос по временам прерывался, нам вторил шепотом хор ночных деревьев.

— Мой первый мальчишник был в Вегасе, перед первой женитьбой. Клевая вечеринка. Денег у каждого было некуда девать. Думали, так будет всегда. Думали, что сможем поднимать столько кэша, сколько хотим. Арендовали «харлеи» и на весь день укатили в пустыню. Без всяких странных наркотиков, конечно, не обошлось — все как у битников. Там и Фред был. К ночи вернулись в город: чудили в казино, таскали шлюх в номера, носились по улицам на байках. Сколько денег спустили — даже не сосчитать. Дурь, понятно, но как круто. Потом неделю лечились, до работы никто доползти не мог. Фред вообще попал в больницу — сильно печень попортил. На этот раз я хотел, чтобы все было потише. По-взрослому.

Я посмотрел на него. Сунув руки в карманы джинсов, Марк глядел в небо. С губы свисала сигарета.

— Так ты уже был женат?

— Женился на американке, когда попал в Нью-Йорк. Теперь понимаю, это была ошибка. Растерялся, испугался большого нового города. Все казалось таким серьезным. Мне нужен был проводник, кто-то, кто помог бы устоять на ногах среди всего того стекла и денег.

Я женился на Люси перед самым 11 сентября. У нас был медовый месяц, когда это случилось. Люси выдержала, сохранила самообладание, но я был молод, а ее родители, люди очень богатые и очень заботливые, хотели, чтобы мы каждый уик-энд приезжали к ним в Уэстчестер. Кем я был раньше? Мальчишкой-французом со смешным акцентом и полными карманами баксов. Получив Люси, сразу обрел уверенность. Знал, что войду в комнату — и все девчонки будут смотреть только на меня. Понимаешь? Брак продлился всего один год. Я и теперь пишу ей иногда. Она не отвечает.

Какое-то время шли молча. Город виднелся в отдалении — я и подумать не мог, что мы так далеко забрались.

— Почему уехал из Нью-Йорка? Зачем вернулся сюда?

— Я проиграл, чувак. Все имел и все потерял. Кокс и работа, работа и кокс — я устал. Мне все осточертело. Начал выделываться. Нарочно. Рассылал клиентам злобные е-мейлы, угрожал, пытался выманить побольше денег. Решил, что мне нужен еще один год, чтобы заработать по-настоящему большие деньги, а потом вернуться в Европу. Жить рядом с родителями. Выращивать цыплят. Меня выперли через полгода. Удивляюсь, что продержался так долго. Я же сам не понимал, что творю, кто я вообще. Год назад появился у стариков на пороге. Никакой.

Марк поднял с земли палку и рубанул по придорожному кусту, спугнув спавшую там птаху, и она с воплями умчалась в темноту.

— Придя в себя, я первым делом позвонил Веро. Поговорили. Она собиралась на экзамен и сильно нервничала. Познакомились-то мы давно. И знаешь, отношения сложились какие-то странные. Мне было двадцать два, и летом, на каникулах, я работал в баре в центре Нёфшателя. Веро частенько заходила туда купить сигарет, выпить «перно» или пива. Наши родители дружат, поэтому я, конечно, знал, что она еще несовершеннолетняя. Она приходила с друзьями, и я спрашивал у них удостоверение личности, но у нее никогда. Чтобы разговаривать с ней наедине, без помех.

Марк продолжал рубить кусты, ожесточенно и ритмично.

— Да, хорошие были времена. Знаешь, как бывает, — слова вдруг становятся сильнее, увесистее? Вот так и у нас с Веро было. Мы сидели в том говенном баре в центре забытого богом городишки и чувствовали себя единственными философами в нем. Мы думали, что когда-нибудь уедем вместе и изменим мир. Все годы, что мы не виделись, я вспоминал ее такой: в темном баре, с сигаретой в руке. Она была символом всего, что я оставил. Символом всего, что потерял. Символом невинности. А потом стала символом того, к чему я хотел вернуться.

И вот, все испортив и облажавшись по полной, я возвратился и первым делом позвонил ей. Сказал, что еду в Нёфшатель. Что города для меня больше нет, что я с ним завязал. Что деньги у меня имеются, по крайней мере на первое время хватит, а потом займусь юридической практикой, а она сможет работать учительницей в школе. Сказал, что мне нужен ее оптимизм, ее невинность. Ты только представь! Мы не виделись пять лет, не спали вместе почти семь. Но когда она позвонила и сказала, что возвращается ко мне, попросила встретить ее с поезда в Кале, когда я увидел ее в тумане на железнодорожном вокзале, все было так, словно мы ни на день не расставались. Она так и осталась моей малышкой Веро.

Мы добрались до первых городских домов. Далеко на горизонте уже звучали, пока еще робко и нерешительно, первые аккорды рассветного хора. К плеску волн добавлялись скрип дерева и клацанье металла — это рыбацкие лодки снимались с якоря и уходили в море.

— Веро никогда не говорила о тебе. Я думал, что хорошо ее знаю, но она ни разу не обмолвилась о тебе.

— Я ее бросил, не по-хорошему. Это было перед ее экзаменом на бакалавра. Я только что сдал свои в Дофине и подал заявку на работу в Нью-Йорке. Мы с ней лежали в постели в доме моих родителей. Вечер был изумительный, солнце только-только опустилось за больницу, и в дом вдруг залетел ветер. Залетел и сбросил с нее простыню. Я смотрел на нее и думал, какая же она юная и как я люблю ее. Я знал, что разобью ей сердце, может, даже сорву ей экзамены, но все равно сказал, что уезжаю в Америку. Она сразу как-то переменилась, как будто постарела вдруг, понимаешь? А потом собрала свою одежду в охапку, прижала к себе и вышла из дома. Оделась уже почти на дороге.

Веро собиралась в Сорбонну, но в последний момент, уже после экзаменов, она подала документы в Эдинбург. По-вашему называется, кажется, сведение счетов. Думаю, Веро хотела быть подальше от меня. Чтобы ничто обо мне не напоминало. Чтобы забыть. Я, конечно, следил за ней издалека, через Ги. Мы с ним переписывались по электронной почте. Он всегда меня сторонился, но был неизменно вежлив. В отличие от отца, который меня, надо полагать, не выносит. Когда я вернулся, то первым делом взял у Ги ее номер телефона.

Марк швырнул палку через стенку набережной, закурил очередную сигарету и повернулся ко мне:

— Думаю, им обоим, Ги и старику, сильно не нравится, что мы с Веро вместе. Они, конечно, счастливы, что она вернулась. Им и в кошмарном сне не могло привидеться, что их драгоценная сестра и дочь превратится в материалистического сноба, одержимого внешностью и всей это вывихнутой английской кастовостью. Но вот то, что Веро вернулась именно ко мне, для них сильный удар. Старик — настоящий патриарх, pied-noir,[24] привыкший к тому, чтобы его женщины всегда были рядом. В тот день, когда мы с ней расстались, он прикатил к нашему дому и потребовал, чтобы мой отец прислал меня на поединок с ним. Псих. Посторонним трудно понять, почему мы снова вместе, а вот Веро все понимает. Мы оба понимаем друг друга.

Дорога пошла вверх, в город. Я едва поспевал за Марком. У главной площади он остановился, взглянул на серебристо-синее небо, потом на меня. Мы стояли на пустой, сонной площади, а город постепенно возвращался к жизни.

Когда мы сели в такси, на улице уже появились первые туристы в поисках кофе и круассанов. Онфлер остался позади. Деревья по обе стороны от дороги стояли, опустив тяжелые после дождя ветви. До Нёфшателя доехали молча. Я вышел у подножия холма, на котором стоял дом Веро. Марк поехал дальше, к родителям. Светало. В придорожных канавах, превратившихся после недавних дождей в небольшие речушки, зашевелились лягушки и тритоны. Разбегавшиеся по воде круги привлекли внимание цапли, которая несколько раз ткнула клювом в мутную воду, но при моем приближении лениво взмахнула крыльями и улетела.

Я осторожно поднял щеколду на калитке и зашагал по тропинке. Веро сидела на крыльце с сигаретой, съежившись под кустом белых роз. Увидев меня, она выстрелила окурком в мою сторону. На ней был толстый белый джемпер поверх пижамы и отцовские шлепанцы. Я молча сел рядом. Веро предложила сигарету, сунула в рот другую и щелкнула зажигалкой. Я обнял ее за плечи, она опустила голову мне на плечо и глубоко вздохнула. Прилетела цапля, устроилась под деревом над небольшим прудом в углу сада и, поглядывая на нас одним глазом, опустила клюв в бурую воду. Веро откашлялась и заговорила. Вокруг уже вовсю щебетали птицы, и их гам почти заглушал ее слова.

— Генри вернулся в три часа. Дотащил Ги от автобусной остановки. Таким пьяным я Генри еще не видела, а Ги я не видела пьяным вообще никогда. Я дала им алка-зельцер и уложила. Что вы, парни, такое натворили? Ги все бормотал про какое-то полицейское дело. Наблевал в папин портфель. Не знаю, зачем ему понадобился портфель, но он бродил с ним по дому, собирал какие-то вещи, пытался переставить мебель. Вот Генри молодец. Пьяный, а все равно душка. Взялся отчищать тряпкой бумаги от блевотины. Я заглянула к ним час назад. Генри спал как ребенок, закутавшись в одеяло. У Ги на кровати все разбросано, уснул сидя. Вы испортите мне брата.

Я вздохнул:

— Веро, мне нужно сказать тебе кое-что. Держать это при себе я не могу. Хочу, чтобы ты по крайней мере понимала, что собираешься сделать… — Я хотел сказать ей, что Марк такой же, как я. Что он даже хуже меня. Что она достойна лучшего, что даже я люблю ее больше, чем он.

— Чарли, я все знаю. Знаю о его прошлом. И о настоящем тоже знаю. Знаю, что он был женат. Знаю, как сам сломал себе жизнь. Он далеко не идеал, но он — тот, кто мне нужен. Он — провокация. Он пережил то, что пережила и я. Хлебнул того же дерьма. Когда он ушел в прошлый раз, я пообещала себе, что никогда не заговорю с ним, никогда не помяну его, но получается так, что стоит ему позвать, и я всегда возвращаюсь. Он бросил меня перед самыми экзаменами в школе. Я зажала тогда все в себе, придавила все чувства и отпустила только тогда, когда перестало болеть. И вот мы снова вместе, и я хочу, чтобы ты принял его как друга. И никак иначе. Только так мы сможем видеться дальше. А теперь тебе нужно отдохнуть. Посмотри, какая погода, а? Как будто сюда, специально по случаю моей свадьбы, переехал Эдинбург. Спокойной ночи, Чарли. Люблю тебя.

Опять пошел дождь. Птицы сначала раскричались, а потом умолкли, укрылись под широкими листьями, спрятали головы под крыло и снова уснули. Я посмотрел в сторону пруда, и цапля уставилась на меня. Крупные, тяжелые капли шлепали по бурой воде. Я поднялся, и цапля тоже поднялась — взмахнула лениво крыльями и неторопливо взмыла в небо одного цвета с ее оперением. Лишь тогда я заметил, что деревьев над прудом было два, но со временем они срослись — старая толстая ольха с мертвыми ветвями и полым, разоренным докучливыми насекомыми стволом и тоненькая, хрупкая с виду рябина. Кора обоих деревьев за долгие годы соединилась, проникла одна в другую. Теперь рябина поддерживала тяжелую умершую ольху, баюкала ее в объятиях. Порыв ветра взъерошил пруд, и дождь пошел сильнее.

Я затушил сигарету о влажную землю, поцеловал Веро в мягкие волосы, собранные на макушке, и ушел в дом.

Генри лежал, поджав ноги, на узкой кровати и тихонько сопел. Я лег в свою постель, даже не раздеваясь, и мгновенно уснул. Мне снилось, что я нахожусь на борту огромного океанского лайнера, который увозит меня в какую-то жуткую, темную, пугающую даль. Я шел, почти бежал по полированной деревянной палубе, к корме, унося ноги от страшного и неведомого пункта назначения, но могучие двигатели упорно несли корабль вперед, через бурливое море, и я знал, что, когда достигну поручней на корме, мне останется только одно — повернуться лицом к тому, что ждет впереди. Я проснулся, сунул руку в карман пиджака, выдавил из серебряной фольги две таблетки и положил их в рот. За окном, между неплотно сдвинутыми розовыми занавесками, по-прежнему шумел дождь.

* * *

— Проснись! Проснись, Чарли! Все уже давно встали. Я сегодня выхожу замуж. Люди скоро придут. Вставай!

Веро запустила в меня подушками, которые отобрала у Генри. Сам Генри стоял, посмеиваясь, у нее за спиной. Веро еще не оделась и была в черных кружевных трусиках и бюстгальтере, подтягивавшем грудь. Увидев, что я открыл глаза и смотрю на нее, она отступила в объятия Генри и опустила голову ему на плечо. Облаченный в визитку, Генри выглядел свежим как огурчик и вполне счастливым. Он нежно поглаживал ее по спине, опускаясь ниже и ниже, вдоль полоски светлых волосков, постепенно темневшей и сбегавшей под трусики. Она схватила его за руку, и они вместе выскочили вон. Кое-как поднявшись, я стащил мятую, липкую от пота рубашку и в одних трусах проковылял в коридор, где остановился, пряча глаза от яркого света. У двери своей комнаты стоял, болезненно морщась, Ги. Костюм сидел на нем косо, волосы зализаны назад, стекла очков слегка затуманились.

— Чарли, мне плохо. Что мы натворили прошлой ночью? Что случилось?

Я молча прошел мимо и свернул в ванную, выдержанную в розовом цвете и абсолютно женскую. Лифта в доме не было, и отец Веро мылся, должно быть, где-то еще, внизу; здесь же полновластной хозяйкой была ее тихая крошка-мать. Я встал под душ. Вода ударила иголками в спину, запустила пальцы в волосы. Мне хотелось одного — вернуться в Лондон. Я не желал видеть Марка, не желал видеть, как Веро выходит замуж. А еще не мог понять, чему так радуется Генри. Тщательно вытершись, я посмотрел на себя в зеркало: чрезвычайно недовольное лицо.

Мы с Генри встречали гостей у садовой калитки. Все отпускали трогательно провинциальные комплименты по поводу наших костюмов. Я выбрал жилетку небесно-голубую, цвета утиных яиц, у Генри же она была бордовая и выглядела так, словно ее замарали кровью. Он вспомнил несколько французских слов и каждого входящего приветствовал лучезарной улыбкой и бодрым «Enchanté».[25] Дождь прекратился, но небо оставалось серым, и обрывки туч, гонимые холодным ветром, проносились едва ли не над головой. Возле пруда расставили стулья, в шатре с другой стороны дома разместили столы с вином и закусками. Отец Веро раскатывал на своей каталке, одетый в грязноватый темный костюм, с серым шерстяным ковриком на коленях. Мать выглядела чудесно в лазоревом платье, благодаря которому ее глаза казались почти черными. Наблюдая за тем, как она встречает гостей, я подметил, что супруг ни на секунду не выпускает ее руку. Взгляд ее то и дело устремлялся к окну дочери, и каждый раз Веро махала в ответ.

Провести официальную церемонию надлежало мэру Нёфшателя, лысому социалисту с большими руками и обветренной кожей, что говорили о нелегкой жизни среди работяг. Стоя перед собравшимися, он нервно теребил пурпурный галстук. Гостей набралось человек тридцать, все весьма пожилого возраста и только местные. Веро смотрела на них сверху. Генри ее не видел, но, когда наши взгляды встретились, она прижалась лицом к стеклу, сплющив нос и щеки. Думаю, Веро сделала это в шутку, но смешно не вышло — на губах не было улыбки, и образ получился гротескный и трагический, словно красота ее вдруг исчезла. Когда Веро отступила от окна и черты восстановились, я заметил оставшийся на стекле след от макияжа.

Последние прибывшие заняли свои места, когда на дорожке появились Марк и Фред. Я поздоровался с женихом за руку, и он тепло улыбнулся, подмигнул, напоминая о ночных приключениях, потом отвернулся и обнял Генри. Они сели в переднем ряду. Я отвел взгляд в сторону и увидел, как отражавшееся в окнах больницы небо внезапно раскрылось, словно раковина, и через дымку облаков прорвалось солнце. Мы с Генри едва успели занять места в заднем ряду, как дверь у нас за спиной хлопнула — Веро вышла из дома.

На ней было белое платье из тонкого шелка, и я видел контуры бюстгальтера и темный треугольник трусиков. Лицо застывшее, почти суровое. Веро прошла по дорожке между притихших гостей, и Марк поднялся ей навстречу. Он взял ее руки в свои, и она выпрямилась, привстала на цыпочках и поцеловала его в щеку. Генри щелкнул парочку со стула и продвинулся вперед, чтобы снять их крупным планом.

Служба закончилась быстро. Марк взял Веро за подбородок и крепко поцеловал в губы. Гости зааплодировали. Я отошел к калитке и стал смотреть на город. Группа ребятишек катила с холма на велосипедах. Один парнишка налег на педали и, вырвавшись вперед, вскинул руку с раскрытой ладонью, словно хотел поймать ветер. Две девчушки рванули за ним, изо всех сил стараясь настичь беглеца. Он обернулся, и я увидел на его лице счастливую ухмылку. Зазвучала музыка — Ги перебирал струны гитары длинными, женственными пальцами. Последний велосипедист повернул к городу и исчез из виду.

Чуть погодя мы с Генри стояли у залитого солнцем пруда. Прислонившись к ольхе, я отковыривал кусочки старой, мертвой коры. Близился вечер, и гости, негромко переговариваясь, прогуливались по саду. Несколько старушек, удовлетворившись церемонией, потянулись к выходу, осторожно ступая по скользкой дорожке. Сад окружала живая изгородь из кустов боярышника; нависавшая над ними жимолость испускала ароматы в теплый воздух. Кружившие над жимолостью белые бабочки выстраивались в дрожащие мраморные колонны, которые распадались в вечерних сумерках и тут же создавали новую комбинацию. Генри, глушивший стаканами кальвадос и арманьяк и кувшинами — сидр, изрядно набрался и курил уже пятую сигару. Курил, как сигарету, втягивая в легкие густой темный дым и выдыхая его через нос. Ни с того ни с сего он вдруг сел, свесив ноги в пруд. В ботинки постепенно набралась вода.

— Веро замужем. — Генри умоляюще посмотрел на меня и выронил сигару в пруд. Какое-то время она просто покачивалась на воде, потом от нее начали отпадать чешуйки; она медленно разворачивалась, расправлялась, словно появляющаяся из куколки бабочка. — В смысле… Я ведь знал, что она собирается замуж. Поэтому мы сюда и приехали. Но, говоря откровенно, мне как-то не верилось, что это на самом деле случится. Я всегда верил… убеждал себя, что Веро… она ведь такая… драматичная, такая пылкая… Так вот, я думал, она устроит что-то такое… примчится ко мне, попросит увезти ее куда-нибудь, подальше от всего этого. Я думал об этом все утро. Она была так чертовски мила, целовала мне руки, обнимала, тискала, как маньячка… Ну, ты же ее знаешь. Я все ждал, когда же она скажет, что это не для нее, что она не в силах заставить себя пройти через такое…

Штука в том, Чарли, что… не знаю, как тебе, но мне Марк показался, в общем, мудаком. Он, конечно, интересный парень, живой, но… изрядный мудак. Я думал, что она и сама это поняла. Чертовски жаль, что нам теперь придется еще и его терпеть. О… Смотри-ка, у меня ботинки промокли. Не поможешь?

Я помог ему подняться, и мы побрели к шатру, где, устроившись в темном углу, перебирал струны Ги. Усилитель отключили, но музыка звучала ясно, перекрывая жужжание пчел и тихие голоса в саду. Веро стояла на середине танцпола, держа за руки отца, сидевшего перед ней в каталке и с улыбкой кивавшего в такт музыке. Колеса кресла тихонько поскрипывали.

К семи люди стали собираться на ужин. Вечер выдался неожиданно теплый, и в шатер никто не спешил. Наконец все расселись. Отец Веро постучал ножом по бокалу:

— К нам приехали из Англии друзья Вероник. Они заботились о ней, и самое меньшее, что мы можем сделать, это позаботиться о них здесь. Поэтому попрошу не критиковать слишком уж сурово мой английский. Alors…[26] Я уже стар, а посему буду краток. Эти молодые люди спешат жить и не хотят сидеть и слушать старика. Они хотят пить и танцевать. Но у старика есть право быть занудливым, так что потерпите, пока я расскажу кое-что.

Он выпил белого вина, вытер губы волосатым запястьем и продолжил:

— Так вот… Много лет назад, когда Вероник была еще маленькой, нам довелось провести зиму в Сьерра-Леоне. Я работал в тамошней больнице, а Ги и Вероник, бывало, приходили и помогали чем могли. Помню, лет в шесть или семь она уже подавала мне скальпель для операции на катаракте, успокаивала какую-нибудь женщину, когда я резал ее сына, ходила к бухте, присматривалась к людям, расспрашивала. Меня всегда поражала ее серьезность, ее сострадательность. И всем понятно, что с самого начала она была особенным человеком.

Потом Вероник уехала в Эдинбург, а оттуда в Лондон. Когда она приезжала сюда, я с трудом ее узнавал. Отцу тяжело смотреть, как взрослеет дочь. Сын-то менялся по-хорошему — это означало, что он мужает. А у Вероник любая перемена означала потерю. Теперь она снова с нами. Снова в Нёфшателе, тут не так гламурно, как в Лондоне, и не так живописно, как в Шотландии. Но наш город — настоящий, реальный, и Вероник вернулась к нам тоже настоящая, реальная. Она вернулась к парню, которого всегда любила. Это в духе моей Вероник. Такая решительная! Работа, которой она занимается со своим братом, — она переводчица в центре для беженцев в Кале, — эта работа для моей Вероник. У меня такое чувство, что она сделала круг и вернулась на свое место. Спасибо, Марк, за то, что вернул ее домой, к нам.

Он подался вперед, выпил еще вина, откашлялся и, обернувшись, посмотрел на Веро. В уголках глаз блеснули слезы. Снова пошел дождь, и капли застучали по навесу. Все смотрели на старика, не зная, закончил он или нет. Небо пролило, что накопило, дождь перестал, и под шатром стало тихо, словно все затаили дыхание. Отец Веро улыбнулся:

— Добро пожаловать домой, Вероник. Нам тебя не хватало. А теперь веселись, пей, гуляй, дитя мое чудесное. Этот вечер — твой.

Веро рассмеялась и захлопала в ладоши. Остальные тоже зааплодировали, а она поднялась, прошла вокруг стола и поцеловала отца в щеку. Потом встал Марк:

— Благодарю вас, месье Кавеллен. Весь город согласится со мной, если скажу, что для меня честь знать вас. Я горжусь тем, что живу в одном городе с таким человеком, как вы, — целостным, почтенным. И я должен поблагодарить вас в первую очередь за Веро. Она всегда, еще до того, как я познакомился с ней, присутствовала в моей жизни. Когда-то мы были, как две борзые в клетке перед забегом, которым неймется, хочется вырваться наружу. Потом мы оба повидали мир, побывали на разных континентах и вернулись сюда, в Нёфшатель, к друзьям и родным, чтобы быть вместе. Каждый прошел свой путь, и в конце этого пути мы обрели друг друга. И теперь я хочу, чтобы мы остались здесь навсегда. Потому что здесь — честность, здесь — счастье, здесь — покой. И нигде, во всем огромном мире, мы не нашли этого. И нигде они не присутствуют так явно, как здесь, когда я держу Веро в объятиях и слушаю далекие звуки города, который знаю и люблю. Мы изжили потребность бежать, излечились от непоседливости и амбиций.

Он твердо опустил руку на плечо Веро. Она чуть вздрогнула, а улыбка на мгновение поблекла.

— Спасибо всем, что пришли. Веселитесь. Медовый месяц мы с Веро проведем дома, поработаем в саду и, надеюсь, порадуемся лету, когда эти англичане уедут и заберут с собой свою погоду. (Слушатели рассмеялись.) Особенно хочу поблагодарить вас, Чарли и Генри. Вы хорошо приглядывали за моей малюткой Веро. Берегли ее, пока я был далеко. Ей повезло с друзьями. А теперь, прошу вас, давайте выпьем за мою жену, Вероник.

Мы встали. Я поднял бокал и повернулся к Генри. Сердитая линия губ, угрюмо нависшие брови… Он смотрел на нее в упор, не отрываясь, не мигая. Веро перехватила его взгляд и улыбнулась, но улыбка сразу же поблекла, а глаза ушли в сторону. Генри продолжал пялиться на жениха и невесту, забыв про сигару в уголке рта. Я отвел его к столу, усадил на стул, забрал потухшую сигару и налил нам по стакану мускадета. Кто-то поставил перед нами тарелки с паштетом из оленины. Большую часть обеда Генри просидел молча, разглядывая свои руки, не обращая внимания на еду, снова и снова заходясь в кашле.

После обеда, когда мы с Генри стояли в углу, Марк и Веро вышли на первый танец — «Lovecats». Увлеченные друг другом, они смеялись и улыбались друг другу. Баром служили козлы в другом конце шатра. Я прошел туда, обойдя стороной старушек с фотоаппаратами, и налил две кружки сидра. К нам присоединился Фред, измученный и уставший. Когда почти все гости вышли на танцпол и неуклюже задвигались, пытаясь попасть в такт музыке, мы втроем выбрались из-под шатра на свежий воздух.

У Фреда нашлось немного кокса. Мы сели на крыльце, выложили три дорожки на покосившемся деревянном столе. Поначалу Генри заметно нервничал. Я знал, что он не принимал наркотики с той давней ночи, когда его вырвало в туалете. Знал, что они пугают его. Он долго смотрел на меня, словно это был какой-то тест и от меня требовался правильный ответ, потом опустил голову и шумно втянул носом белый порошок, а у меня почему-то возникло чувство, что тест я провалил. Мы сидели и разговаривали. Играла музыка. Время шло. Первые парочки, самые пожилые, потянулись к калитке. Последними в темноте исчезали яркие платья женщин. Молодожены направились к дому; Веро вкатила коляску по пандусу, в ярко-желтый квадрат света в открытой двери.

Фред принес из шатра бутылку кальвадоса, и мы пустили ее по кругу. Алкоголь не сошелся с коксом: я был счастлив и одновременно чувствовал себя опустошенным. Марк вышел из дома, сел с нами и тоже приложился к бутылке. Все молчали, потом Генри поднялся, пробормотал что-то нечленораздельное и, покачиваясь, удалился к шатру. Я подождал немного, глядя на безумие высыпавших на небе звезд, и последовал за ним.

В шатре было тихо и темно. Генри спал на стуле, похрапывая, с полуоткрытым ртом. Я вздрогнул от неожиданности, увидев в центре шатра Веро. В пижаме, с собранными на макушке волосами, она смотрела на Генри, и ее большие глаза мерцали в темноте бледным светом. Она была босая и дрожала от холода. Я начал тоненько напевать «Lovecats», и Веро улыбнулась. Я шагнул к ней.

Мы танцевали в темноте, она стояла босыми ногами на моих ботинках и крепко обнимала, просунув руки мне под мышки. От нее пахло ужином и треволнениями прошедшего дня. Когда я умолкал, забывая слова и не зная, чем их заменить, мы останавливались, и мир тоже останавливался и умолкал, прислушиваясь в этот миг только к нам. Я наклонился и поцеловал ее в щеку, а потом потянулся к губам. Веро отступила на шаг и опустила руки.

— Нет, — прошептала она.

— Я люблю тебя.

— Нет, Чарли. Пожалуйста, не сегодня. Сегодня нельзя.

— Только один раз. Всего раз. Последний. Пожалуйста.

Я шагнул к ней, обнял, приник губами к ее губам. Она задрожала, а потом ее горячий язык проскользнул в мой рот, и мы прижались друг к другу так, что я почувствовал пульс в ее крови, потерял границу между нашими телами, и даже не пришлось закрывать глаза, потому что нас окружала тьма. Я обхватил ее сзади, ниже спины, ощутив под фланелью теплую кожу. Она снова отступила, оттолкнула меня, повернулась и выбежала из шатра, свалив стул. Я сел рядом с Генри и опустил голову на стол.

Марк и Веро уехали рано утром. Они вздорили, я слышал их голоса: ее — низкий и резкий, его — сбивчивый, злой. В шатер на секунду заглянул Фред, споткнулся об упавший стул и, наклонившись, осторожно его поднял. Я наконец встал, потянулся и потрепал по голове Генри. Он проснулся, и мы поплелись в комнату, как несчастные дети, которым не дали досмотреть счастливый сон. Я помог Генри раздеться и свалился на кровать, чувствуя во рту вкус Веро.

Проснулись мы уже к полудню. Мать Веро приготовила круассаны и кофе с молоком в желтых кружках. Потом они с Ги проводили нас до калитки и махали, пока я заводил «поло», и мы покатили с холма вниз. В последний раз я увидел Нёфшатель в огромных слепых глазах больницы. Мы ехали молча до самого Кале с его унылыми, серыми корпусами промышленных зданий. Генри повернулся ко мне, улыбнулся, прикурил две сигареты и сунул одну мне в рот.

— Ну, видимо, вот и все, Чарли, — сказал он.

Глава 9

Мэдисон

На пароме я читал деловые страницы «Санди таймс». В новостях сообщалось о проблемах с ипотечными выплатами на Среднем Западе, о возможном банкротстве одного крупного субстандартного кредитора,[27] о громадном падении цен на бирже, о нестабильности акционерных капиталов. В комментариях мелькали кредитно-финансовый кризис, депрессия, стагфляция. Корабль неспешно рассекал спокойные воды пролива, и мною все сильнее овладевало ощущение беспомощности. Я просмотрел полученные за последние дни сообщения. Моя прибыль упала в пятницу утром на 20 000 фунтов. Бхавин назначил общий сбор на утро понедельника. Пророчества чередовались со спекуляциями. Яннис просил срочно ему позвонить. В четыре часа ночи с субботы на воскресенье Мэдисон прислала длинное, беспокойное письмо с подробным рассказом о событиях за день.

Чарлз,

Я еще в офисе. Бхавин только что ушел. У него будто кровоизлияние в глаза — такие они у него красные. Яннис потерял сегодня 800 000 фунтов. По итогам года он пока еще в плюсе, но ты же знаешь, насколько рискованное у него положение. Ты знаешь, сколько он занимал, в какие ненадежные структуры инвестировал. Сегодня он три часа просидел у Бхавина. Я слышала, как они кричали. Не понимаю, почему все вдруг так резко стало плохо. С экономикой все вроде бы в порядке. Я не заметила ничего, что могло бы оправдать такое резкое падение. По-моему, это просто чрезмерная реакция. Не знаю, что и думать. Мне кажется, мы в плену прежних представлений. Так долго все шло хорошо. Что, если теперь мы наблюдаем предсмертные судороги капитализма? Ты — философ, ты много читаешь, — скажи мне. Неужели все кончилось? Я здесь одна, но уйти не могу. Такое чувство, что если уйду, обязательно случится что-то ужасное. Возвращайся скорее, Чарлз. Ты нам нужен.

Мэдисон.

Я поднял голову — мой друг резался в какую-то компьютерную игру с парнем гораздо младше себя. Играли, похоже, во что-то боевое: склонившись над джойстиком, Генри ожесточенно тыкал пальцами в кнопки. Мальчишка в спортивном костюме и бейсболке, с брильянтовой серьгой в ухе и двумя выбритыми на бровях вертикальными полосками держался куда спокойнее. Героиня Генри — юная китаянка, — описав дугу, хлопнулась на землю; ее противник — зеленое чудище с копной рыжих волос — пролетел разделявшее их расстояние, взгромоздился на поверженного врага и вырвал из груди трепещущее черное сердце. Губы юнца в бейсболке тронула надменная ухмылка. Генри в отчаянии упал головой на игровой автомат. Меня укачало, я устало поднялся и, толкнув тяжелую дверь, вышел на палубу. Внизу гуляли стальные волны, легкий бриз шевелил волосы, над головой с пронзительными криками кружили чайки.

За спиной хлопнула дверь, и Генри положил руку мне на плечо.

— Не силен я в этих играх, хотя когда-то получалось неплохо. Помнишь, во что играли в «Юнионе»? Я всех там громил. Я был непобедим. Должно быть, растерял навыки, реакция уже не та, да и воля к победе ушла. Неприятно, когда молодежь начинает нас обходить. Пойдем выпьем. Что-то я не в духе.

Я высадил Генри на Ливерпуль-стрит и поехал домой по тихим улочкам. В прихожей дохнуло сыростью. Заглянув в спальню, я увидел, что в комнату со двора, где над забитыми стоками собрались большие грязные лужи, просочилась вода. Я постелил на пол старые футболки, включил отопление и, слушая рев проносящихся над домом самолетов, в какой-то момент ощутил прилив старой привычной меланхолии. Уик-энд заканчивался. Я приготовил себе одинокий ужин.

Сосед наверху ожесточенно собачился по телефону с бывшей женой. Уже ложась в постель, я услышал, как он изо всех сил швырнул телефон на пол и заплакал. Я лежал и без толку беспокоился о завтрашней работе, стараясь не смотреть на таблетки, но, промаявшись час или больше, отступил — разломил пилюлю и проглотил половинку, запив водой из стакана, стоявшего в комнате, наверно, с неделю. Во дворе забегали крысы. В конце концов я уснул, скупая по Генри, думая о Веро. Сосед наверху гонял по кругу «The River» Брюса Спрингстина. Каждый повтор сопровождался приливом рыданий, невнятных бормотаний и стонов, в которых, если прислушаться, можно было уловить некую мелодику. Я проснулся весь в поту — батареи за ночь нагнали жару, — под мокрой простыней, в молчаливом, пустынном мире.

Когда я пришел утром в офис, Мэдисон стояла у окна с Лотаром. Другие портфельные менеджеры еще не появились. Я сел, включил компьютер и, дожидаясь, пока он загрузится, читал и перечитывал не сулящие ничего хорошего заголовки в «Файнэншл таймс». Мэдисон начала что-то кричать, и Лотар положил руки ей на плечи и легонько встряхнул. Через какое-то время, когда она успокоилась, они вместе направились к еще темному офису Бхавина.

— Хороший же день ты выбрал для отпуска, — заметил, проходя мимо, Лотар.

— Это ужасно, Чарлз. Просто ужасно. Все как будто с цепи сорвались. Думаю, нормальной работы уже не получится.

Мэдисон остановилась и нервно теребила воротничок блузки. Глядя на нее, можно было подумать, что за весь уик-энд она так и не сомкнула глаз.

— Бхавин назначил на девять большое собрание. Надо что-то делать, надо менять стратегию. Нам нужно твердое, уверенное руководство. — Лотар принялся расхаживать взад-вперед, размахивая руками.

Яннис и Бхавин появились вместе. Оба выглядели слегка растрепанными, усталыми и возбужденными. Когда Яннис, перегнувшись через стол, обнял меня, от него пахнуло таким душком, что я сразу вспомнил обосновавшуюся у моего дома бродяжку и поспешил отстраниться, но он обошел стол, отрезав мне единственный путь к отступлению.

— Чак! Рад тебя видеть, сучонок. Как свадьба? Посмотрел, как цыпочка стелется под другого? Ну, старик, ты много чего пропустил. Рынки просто взбесились. Нефть рвет вверх, а все остальное летит к черту. Это какой-то дурдом, чувак.

Он сел к своему компьютеру и полез со своим паролем на «Блумберг». Руки у него заметно дрожали. Бхавин направился к своему кабинету, но остановился, нерешительно поглядывая на нас.

— Где Катрина? Чарлз, ты у меня из этого херова здания не выйдешь больше. Рынки в пятницу повалились, будто на них порчу навели. Сглазили. Всем отметить свои позиции. Жду в девять. Каждый должен знать, что происходит. А пока начинайте обзванивать клиентов: нам нужно продлить кредитные линии, ждем рывка. На рынке ничего не изменилось. Имеет место краткосрочная коррекция. Причина — прекращение платежей по залогам со стороны нескольких уродов где-то в жопе мира. О фундаментальной коррекции не может быть и речи. Будем покупать. Вот когда начнут покупать китайцы и японцы, тогда и нам придется туго. Их надо опередить. Где же, черт возьми, Катрина?

Время шло к девяти, и мы с Яннисом принялись обзванивать наших клиентов в инвестиционных банках, излагая предложенную Бхавином версию о краткосрочной коррекции, настаивая на удвоении и утроении ежедневных кредитов, чтобы воспользоваться временным падением рынка облигаций. Я договаривался с одним итальянским коммерческим банком, предложение которого о кредите когда-то высокомерно отверг, тут подошла Мэдисон и встала за моей спиной. К тому времени, когда люди потянулись к залу заседаний, мы успели перекопать всю нашу клиентскую картотеку. У Янниса контактов было больше, он легко устанавливал нужные связи через друзей отца. «Беар Стернс», «Меррил Линч», все откликались на его просьбы; рынок жаждал дать ему денег. В его активности они видели целеустремленность, драйв, оптимизм — столь желанное обезболивающее их чувству беспомощности. Бросив трубку, Яннис испустил победный вопль, и мы вслед за остальными пошли в зал. Попавшаяся нам в коридоре Катрина вымученно улыбнулась, и от уголков ее усталых глаз разбежались трещинки морщин. Я разглядел разводы пудры у нее на щеках: ей было не до макияжа. Она встала рядом с нами, и на меня одновременно накатили две волны запахов: несвежего тела — от Янниса и перегара вперемешку с сигаретным дымом — от Катрины. Я прикрыл ладонью нос и стал дышать через рот. Пришедшие раньше расселись вокруг большого стола, те, кому места не хватило, подпирали стены переговорной.

Бхавин хлопнул в ладоши; его маленькие поросячьи глаза как будто вспыхнули. Он развернул руки ладонями вверх на манер политика, приветствующего группу преданных сторонников, и я заметил, как потные ладони влажно блеснули, как задрожали короткие пальцы.

— Спасибо, что пришли. Тянуть не буду, драматизировать — тоже, но хочу, чтобы вы очень внимательно выслушали то, что я скажу, поскольку от этого зависит будущее фирмы и карьера каждого. На ипотечном рынке США есть небольшие проблемы, но к акциям, в которые инвестируем мы, они никакого отношения не имеют. Субстандартов мы не касались. Итак, главное: не волноваться, смотреть в оба, не читать финансовую прессу — эти парни просто завидуют, потому что сами ничего срубить не могут. Как говорится, кто ничего не умеет, тот учит. Кто не может научить, пишет в газете. Долго это не продлится. Рано или поздно такое должно было случиться, и я рад, что оно случилось, но нам нужно быть настороже и воспользоваться моментом, когда рынки начнут восстанавливаться. Бондовые спрэды[28] сильно сжались, но теперь коррекция дает простор для маневра. Вопросы?

Он шагнул вперед, выставил бородку и потер потные ладони. Мэдисон робко откашлялась и подняла руку. Бхавин прошел взглядом по залу, вздохнул и только затем обратил внимание на нее.

— Что, если коррекция не краткосрочная? Если дефолт ударит по всему потребительскому рынку США? У нас огромные риски по ипотечному рынку. Да, мы не стали связываться с субстандартами, но что, если это только начало обвала? Вы читали воскресные газеты? Смотрели Си-эн-эн? Люди обеспокоены по-настоящему. Знаю, вы отмахиваетесь от журналистов, но эти ребята дело знают и наблюдают за рынком очень внимательно. У этих парней есть голова на плечах.

Бхавин снова повернул руки ладонями вверх и улыбнулся:

— Мэдисон, Мэдисон, Мэдисон. Вечный пессимист. Давай поболтаем об этом немного позже, ладно? Вместе пройдемся по цифрам, развеем твои страхи. А сейчас я только хочу, чтоб все понимали: через месяц такой проблемы не будет. Это я вам гарантирую.

Вечером я заглянул в знакомую аптеку. Маленький индиец уже запирал дверь, когда я постучал в стекло:

— Привет. Извините, я… Я потерял свои пилюли. Мне нужно еще. Я бы взял с расчетом на месяц. Пожалуйста.

Он поцокал языком, качая головой, порылся в ящичке за столом и наконец посмотрел на меня совиными глазами:

— Вам нужно остановиться. Если долго принимать, будет плохо. Это средство не для длительного применения.

Я кивнул, схватил с прилавка упаковку, бросил деньги и выбежал из аптеки.

Яннис развалился за столом в позе инсультника, то и дело вздрагивая. Дверь в кабинет была закрыта, но оттуда доносился голос Бхавина, разговаривавшего по телефону и оравшего что-то на хинди. Катрина, не таясь, прикладывалась к стоявшей на столе бутылке «Гордона». Мэдисон сидела перед компьютером совершенно неподвижно, руки на клавиатуре. Я тоже сел и уставился на экран. 300 000 фунтов. Столько я потерял в тот день. Столько должен был перевести Бхавину до отъезда. Я посмотрел на Янниса. Прямо в окно светило солнце; его лучи просачивались сквозь кроны деревьев, подрагивавшие от легкого ветерка. Поймав мой взгляд, Яннис заговорщически улыбнулся, мотнул головой и вышел в коридор. Я последовал за ним — сначала в коридор, потом в туалет.

Мы заперлись в кабинке. Он выложил на крышке две широкие дорожки кокса, наклонился, втянул одну и отступил. Я уже принял несколько пилюль и соображал не вполне ясно, но понимал, что все, ради чего работал, рассыпается у меня на глазах, что доходы тают и к концу года я вполне могу остаться ни с чем — без бонусов и, может, даже без работы. Вдох получился слишком глубоким, кокс обжег нос и, как мне показалось, прошел до глаз и ударил по зрительным нервам. Мы вернулись на свои места и попытались разобраться в потоке входящих — безрадостных — прогнозов из США, чуть более бодрых новостей из европейских банков, представители которых, похоже, разделяли оптимизм Бхавина в отношении рынка, и унылом докладе Мэдисон, рисовавшем картину еще более мрачную, чем даже американские банкиры. Но кокс уже действовал; я чувствовал, как пляшут под столом колени, и неприятные слова проплывали мимо.

Та неделя была худшей в истории рынка ценных бумаг. Мы пытались устоять перед нагрянувшей бурей. Закрыли наши кредитные линии и покупали все, что могли, в том числе торговавшиеся по смехотворным ценам облигации. Мы верили в себя, верили в рынок. Верили до следующей торговой сессии, когда увидели, что купленные нами бонды упали на двадцать процентов. К концу недели я потерял больше миллиона фунтов, и все заработанное за год улетело в трубу. Сидя перед экраном, я вспоминал, с каким пылом бросался в телефонные баталии, выбивая из клиентов уступки, приносившие мне двадцать или тридцать тысяч. Вспоминал долгие бессонные ночи, потраченные на подготовку сделок. Вспоминал тот огонь, что горел во мне, когда я мечтал, как буду приглашать университетских знакомых к себе в Челси, в апартаменты с широкими окнами, выходящими на зеленую, напоенную летними ароматами улицу.

Один день из того жуткого времени особенно крепко запал в память. Какой-то трейдер отказался от сделки, и я орал на него по телефону. В те дни я сильно подсел на кокс и был постоянно взвинчен. Мэдисон молча стояла рядом и морщила нос, покуда я пытался найти еще кого-нибудь для сделки. Это вошло у нее в привычку: подойти к моему столу и застыть бессловесным призраком, глядя, как я работаю, ничего не говоря и только перебирая беспокойно пальцами. В соседней кабинке происходило то же самое: Яннис орал на трейдера, только что закрывшего свою кредитную линию.

— Какого черта? Ты что, дерьмо куришь? Надо быть сильным, бэби. Надо быть сильным. Не обрезай меня. Продержись еще неделю, и все будет тип-топ. Верь в Янниса, бэби. Яннис — вот кто тебе нужен.

Катрина организовала телеконференцию и собачилась с каким-то рейтинговым агентством, негативно оценившим кредитоспособность «Силверберча» и угрожавшим понизить рейтинг в связи с неблагоприятной конъюнктурой рынка и нашими рискованными операциями с автомобильными компаниями. Крики не стихали, и постоянный шум действовал на нервы.

Около половины седьмого все вдруг умолкли. Офис словно накрыло покровом тишины. Я поднял голову и увидел, что все собрались у западного окна. Мэдисон, Баритон, Яннис и Катрина, ребята из технического и юридического отделов, секретари — все, словно завороженные, смотрели на что-то. По-прежнему гудели компьютеры, звонили телефоны, но их тут же глушили.

Из своего кабинета вылетел Бхавин:

— Что такое? Почему тихо? Почему никто не работает? Звоните, договаривайтесь, занимайтесь делом. Что тут, черт возьми, происходит?

Он подошел к Лотару, который, встав на стул, смотрел в окно поверх голов остальных.

— В чем дело, Лотар? Почему никто не работает? Это что, забастовка?

— Это закат. Все смотрят на закат.

— Закат?.. А… О… — От увиденного у Бхавина захватило дух. — Это… Ну ни хера себе…

Он подошел туда, где стоял я и откуда был виден весь залитый светом западный край неба. На всех лицах застыло выражение тихого, восторженного изумления. Внизу, на площади, до того спешившие домой прохожие тоже останавливались и, заслонившись ладонью, смотрели вверх, на потрясающий в своей величественной красоте закат. Я скользнул взглядом по восточной стороне Беркли-сквер — люди прильнули к окнам, и у каждого в глазах было то же выражение детского восхищения.

Близилась ночь, и небо прямо над нами уже потемнело. Недобрые багровые тучи тяжело наползали одна на другую, обещая ливень, и отражались мрачными голограммами в стекле окружающих зданий. Вдоль горизонта, разрываемая черными комьями грозы, растянулась яркая, составленная из отдельных мазков полоса заката. Уходящее солнце как будто представило несколько экспозиций света, они отличались друг от друга едва уловимым оттенком: на севере, над Оксфорд-стрит, этот свет был зеленоватым и канареечно-желтым, над Хилтоном и Керзон-стрит он переходил от оранжевого в пурпурный, еще дальше к югу он уже почти сливался с грозовыми тучами — розовато-лиловый и темно-синий сталкивались, напоминая волны бушующего моря.

Эти всполохи расходились по горизонту, будто круги от прыгающего по воде камушка. Архипелаг света, острова надежды в темном и опасном небе. Мы все как один подались к окну. Бхавин пробормотал что-то насчет Капри. Катрина тихонько замурлыкала.

А потом свет начал меркнуть. Сначала зеленый, потом оранжевый и, наконец, индиго над памятником Альберту, все они растворились в расползающейся тьме грозовой ночи. Пошел дождь, и последние из остававшихся на площади зрителей подняли над головой «Метро» и поспешили к автобусной остановке, в подземку и к автостоянкам. Ночь затянула город холодной пеленой, и все вдруг поникли, словно вместе с угасшим светом умер последний росток надежды.

В ту пятницу я долго сидел за столом, обхватив голову руками. Пережить день помогали пилюли: первая — в метро, по пути на работу, вторая — на утренней летучке, перед выступлением Бхавина. Генеральный держался из последних сил. Выступая, он размахивал руками, и с толстых пальцев искристыми каплями разлетался пот. У Янниса зоны потливости тоже расползлись от подмышек вширь и почти смыкались между лопатками, так что на спине у него как будто темнели два крыла. Чаще всего он сидел в одной позе: руки за головой, спина выпрямлена. Казалось, демонстрация этих влажных пятен ему доставляет какое-то омерзительное эксгибиционистское удовольствие. Глотая тройные латте и двойные эспрессо, мы просматривали утренние газеты и аналитические записки. Повсюду — между строчками и под кофейными чашками — мы искали скрытый смысл, какой-то тайный намек, указание на то, когда же все это закончится. Мы несли невосполнимые потери и уже начали проедать запасы, запускать руку в деньги наших инвесторов, тратить их прибыль. Модель фонда создавалась без расчета на такой удар. Коридоры пропахли страхом. Катрина за своим столом разговаривала то сама с собой, то с монитором:

— Это все неправильно. Неправильно, блядь. Так не должно быть. Мы ошибаемся. Точно ошибаемся. И что, если мы ошибаемся? Тогда нам полный копец…

Она не пила больше на рабочем месте, но ее всегда окружал резкий, сладковатый запах алкоголя, замаскированный «герленом», жевательной резинкой и шампунем, по-девичьи свежий аромат которого постоянно висел над ее головой. Монологи с собой Катрина вела на протяжении всего дня, лишь иногда отвлекаясь на звонок в банк. Она выкрикивала в трубку инструкции по торгам, но я ничего не мог разобрать в торопливых, будто лающих словах, в грубом носовом произношении австралийки.

Мы с Яннисом гнули свою линию и продолжали тратить, аккумулируя огромные резервы в виде облигаций, займов и обеспеченных ценных бумаг. Нам звонили из инвестиционных банков. Звонили с надеждой услышать в наших голосах что-то, обещающее хоть какой-то просвет, какой-то якорь, какое-то указание на улучшение. Звонили с затаенным злорадством и тревожным ожиданием неминуемых потерь для себя же.

— Привет, Чарлз. Как торговля? Купил что-нибудь по дешевке? Слышал про «Френчис»? Потеряли сотню миллионов. Похоже, их ждут большие сокращения. Получил данные по ОБО?[29] Да, знаю, показатели хуже некуда. И сделать ничего нельзя. Жаль. Вот увидишь, сейчас Баффет начнет все скупать. Китайское правительство готовит план спасения. Как думаешь, кто на очереди? Кто спишет свои инвестиции в ноль? Господи, ну и рынок, а? Жуть. Охереть, какая жуть.

Я слушал их, слышал, как мечутся они от надежды к отчаянию, слышал в их голосах жадность и страх и думал, что рынок — это отражение психологии работающих на нем трейдеров. Всех этих самоуверенных честолюбцев с ужасно хрупким эго. Их уверенность держалась исключительно на частых и многократных инъекциях успеха. Если рынок сыпался обвально, то потому лишь, что некому было его остановить. Все они соответствовали одному типу — типу рыночного дельца, и потому, когда дела пошли из рук вон плохо, все повели себя одинаково: сорвавшись с пика бездумного расточительства, они миновали рассудочную середину и ударились в слепую панику.

Однажды, уже под вечер, ко мне подошел Баритон. Его одолевала сенная лихорадка, и в носу у него хлюпало, а пальцы нервно теребили галстук.

— Чарлз, я… Просто хотел пожелать тебе удачи. Если могу чем-то помочь… хотя и не знаю чем… В общем, можешь на меня рассчитывать.

Он сжал мне плечо крупной, волосатой рукой. Я поднял голову и увидел в обычно безжизненных глазах какое-то странное выражение. Я встал, доплелся кое-как до туалета и посмотрел на свое отражение в зеркале. Серое, осунувшееся лицо. Провалившиеся глаза под набухшими веками. Паутина морщин. Я плеснул в лицо холодной водой, сделал несколько глотков. Струйка сбежала по подбородку, потекла за расстегнутый ворот, охладила тело.

По вечерам мы с Яннисом держались на коксе. За весь день это было самое прекрасное время. Ясное летнее небо понемногу бледнело, растворяясь в сумерках, листья платанов на площади дрожали, обласканные светом, словно наэлектризованные. Белый порошок прочищал мозг и обострял чувства. Возвращаясь на место, мы видели всю картину, все скрытые связи, объединявшие рынки, пути к восстановлению, прибылям и успехам. Эффект держался до обеда и даже после, покуда не застывал жир на коробках от доставленной пиццы, в которых болтались обгрызенные корки и недоеденный лук. Сессия закрывалась, мы фиксировали позиции и сообщали выходившему из кабинета Бхавину, сколько потеряли за день. Он выслушивал и, не сказав ни слова, скрывался за дверью.

Все это время Яннису удавалось опережать меня. У него был больший запас, он умел добиваться уступок от партнеров и убеждать конкурентов помочь нам, поддерживая падающие цены. Яннис обладал особым инстинктом и, ведя переговоры, мог пристыдить трейдера, с которым вел дело. Там, где я, напуганный финансовыми новостями, опускал руки, Яннис принимал ситуацию как данность и оставался единственным оптимистическим голосом на тонущем рынке. Слушая его одним ухом, я сам рыскал по рынку в надежде отыскать компании, достаточно твердо стоящие на ногах и способные перенести макроэкономическую катастрофу, а другим улавливал обрывки сложных переговоров с обменом по принципу «ты мне — я тебе», детали сомнительных в юридическом отношении сделок и ни намека на какую-либо мораль.

— Маркус, рад тебя слышать, братан. Как тебе рынок? Знаю, знаю. Одно слово — дерьмо. Ставлю не ниже доллара, что доллар не станет ниже. Да-да, это я тебе говорю. Ладно, давай-ка ближе к делу. Те сделки по кредитным карточкам… да, с плавающей ставкой. Я их возьму. Заплачу по пятьдесят. Знаю, знаю, чувак, знаю. Но ты не забывай, сейчас на рынке условия диктует покупатель, а у меня деньги жгут карман. Теперь слушай: я плачу шестьдесят, но ты в следующем месяце регистрируешь их по семьдесят. А крайслеровские бонды, что я купил в понедельник? Да. Выставляй по семьдесят пять. О’кей? Ты все понял? О’кей, договорились на двадцать миллионов. Обмен активами по курсу фунта. Заметано. Спасибо, брат. С меня причитается.

В конце недели, с ужасом ожидая надвигающегося вакуума уик-энда, — хуже работы нет ничего, кроме ее отсутствия, — я сказал Бхавину, что потерял три миллиона фунтов.

— Блядь. Блядь, Чарлз. Как же так? Ты же вроде бы поосторожнее Янниса. Я думал, твоя проблема именно в этом. Яйца пожиже. Три миллиона. Черт. Яннис пусть и потерял все, что заработал, но по крайней мере в минус не ушел. Отличный у нас итог за неделю получается. И где носит, мать ее, Катрину? Я ее с ланча не видел. Ладно, иди. Отдыхай. Но на следующей неделе все восстановить. Вот увидишь, ты еще сделаешь к пятнице три миллиона. Береги себя, Чарлз. Береги себя. Ты хороший парень, Чарли.

Бхавин посмотрел на меня с надеждой, улыбаясь, а я подумал: вот ведь странно, он богат и всемогущ, а выглядит так, словно я нужен ему больше. Может, генеральный и впрямь старался подбодрить меня, но интуиция подсказывала другое, и я уже уловил в его словах заискивающие нотки школьного лузера, огребающего со всех сторон и в отчаянии таскающегося по площадке в поисках того, кому можно отдать свои карманные деньги. Я поблагодарил его и торопливо вышел из кабинета.

В тот вечер я задержался подольше, проглотил еще одну голубую пилюлю, но около десяти почувствовал резь в глазах. Мэдисон осатанело что-то печатала и не слышала, как я подошел сзади. Я положил руки ей на плечи. Она закончила работу, и мы вместе спустились в метро, нисколько не тяготясь молчанием. При расставании она почти рассеянно чмокнула меня в щеку, а ее тонкие, плотно сжатые губы дрогнули в подобии улыбки. В вагоне я задремал и, очнувшись на «Уимблдоне», обнаружил пьяного с усыпанной крошками бородой и грязными пальцами. Пристроившись рядом, он пытался незаметно вытащить мой бумажник из кармана пиджака.

Уик-энд прошел в тумане голубых пилюль. Я даже не пытался вести им счет и уже не думал о побочных эффектах: дневная сонливость сменялась к вечеру ощущением бодрости, чувство голода — приступом тошноты, а жуткая головная боль заставляла зарываться в матрас и под подушку. Поздно вечером в воскресенье я позвонил Веро. Она ответила густым сонным голосом:

— Allo. Oui, Чарли? Господи, который час? Ты в порядке? Это ты?

Я отозвался не сразу — вылавливал подходящие слова в мутном мозгу.

— Веро. — Хриплый клекот и больше ничего. Я сидел, морщась от натуги, пытаясь произнести что-то еще.

— Ох, Чарли, Чарли.

Я выдавил из себя что-то, запнулся, перевел дыхание и услышал, как она прошептала:

— Прощай.

Молчание в трубке передразнило мое. В шкафчике на кухне нашлась бутылка водки. Первый глоток опалил горло, водка пролилась на подбородок, где и испарилась, оставив на коже ощущение прохлады и сухости. Я вырубился и проспал все воскресенье, лишь иногда выныривая из забытья и снова отправляя себя туда же с помощью пилюли или глотка водки.

Понедельник был как благословение; поневоле пришлось встать под душ, одеться, спуститься в метро. Вынужденная активность спасла меня от еще больших глубин отчаяния. А ведь так — перетаскивая себя из одного дня в другой, цепляясь дрожащими пальцами за привычные ритуалы обыденной жизни, — живут, наверно, многие. Я подумал о соседе сверху, представил, как он остается один на один с гнетущей пустотой своего существования и полным отсутствием надежды и любви.

В офисе было очень тихо. Я сел за стол. Постанывал кондиционер, мягко гудел компьютер, через окно просачивался приглушенный уличный шум. Потом к этим звукам добавились голоса Мэдисон и Лотара. Я читал «Файнэншл таймс», пока не пришла Катрина, взъерошенная и нервная. Широкие плечи черного костюма напоминали крылья, ногти она выкрасила ярко-красным, серые глаза бегали, как суетливые рыбешки.

— Мне нужны все данные. — Она посмотрела на меня сверху вниз. — Приготовь все по состоянию на вечер пятницы. Потом вместе с Мэдисон разработайте три сценария. Плохой, умеренный и оптимистический. Она этим уже занимается. Мы — Мэдисон, Лотар и я — работали весь уик-энд. Меня немного удивило, что ты в этом не участвовал. Знаю, ты больше не аналитик, но твоя голова не была бы лишней. Черт, у меня встреча. Поговорим позже.

Она поспешила на выход, листая блокнот, кусая ярко накрашенную пухлую губу.

Часы показывали без десяти девять, а ни Бхавин, ни Яннис еще не появились. Катрина с Лотаром сидели в зале для совещаний, просматривая распечатанные Мэдисон сводки. Я подсел к ней, и мы вместе наметили сценарии возможного развития, проанализировали взаимодействие рынка ценных бумаг и цен на нефть, сложили картину будущего из хлама настоящего. В десять на пару сгоняли в «Старбакс». Мэдисон нервничала, расхаживала даже в кабине лифта, пока мы спускались, заказала два двойных эспрессо, один из которых закинула, как стопку текилы, прямо возле стойки.

Когда мы вернулись, председатель уже стоял посредине офиса. Темно-серый костюм, расстегнутая на вороте белая рубашка оттеняла загар. В уголках глаз пролегли морщинки, седые волосы отросли и завивались над ушами, как мелкие штормовые волны. Разговаривая с Баритоном, он откидывался назад, смеялся и много жестикулировал, что, как и раньше, придавало ему сходство с каким-нибудь политиком. Только теперь этот политик оказался в трудной ситуации. Лидер нации, он просчитался, неверно истолковал волю народа и преувеличенно компанейскими жестами демонстрировал способность управлять ситуацией даже под прессом обстоятельств. Катрина решительно направилась к залу заседаний и, прихватив по пути Лотара, попросила всех следовать за ней. Вместе с нами потянулись чудики из техотдела и девчонки из юридического. В ярко освещенной комнате все расселись вокруг длинного стола орехового дерева. Председатель шел последним, разговаривая с Баритоном о рыбалке.

И только когда мы заняли места, он взял бразды правления в свои руки, шагнув под луч прожектора, установленного, похоже, в выходные и расположенного как будто специально так, что свет падал на серебряные буруны волос. За то время, что мы его не видели, председатель постарел, съежился и выглядел уже не столь уверенным. Голос, однако, остался прежним — густым, звучным, размеренным, с богатыми модуляциями, как и положено политику.

— Что ж, вот и я. Про отставку говорят много хорошего, но не говорят главного: как же это скучно. Всей рыбы не переловишь, ресторанов с приличной кухней на Багамах ровно столько, сколько есть, и не больше, и по-настоящему интересных книг не так уж много. Я здесь, потому что по-прежнему владею тридцатью процентами этого бизнеса и не желаю видеть, как то, что создавалось упорным трудом, разрушается несколькими идиотами, идущими не в ногу с рынком. Итак, я вернулся, и, боюсь, вам придется к этому привыкнуть, хотите вы того или нет. А если серьезно, то я счастлив снова быть здесь. Мне трудно выразить те чувства, одновременно облегчения и разочарования, что я испытал, когда Катрина и Лотар позвонили мне на прошлой неделе и рассказали о ваших проблемах.

Он широко улыбнулся, кивнул Катрине и Лотару и обвел взглядом собравшихся.

— Вы вряд ли удивитесь, узнав, что я выпроводил Бхавина Шарму. В бизнесе важно признавать свои ошибки и решительно их исправлять. Я полагал, что у Бхавина есть все необходимое, чтобы стать великим финансистом. Я видел в нем человека, равного себе. Я ошибался. Мы въехали в затяжной, болезненный кризис. Это видит любой дурак. Если бы Катрина и Лотар не сыграли на понижение, не обеспечили сохранение капитала и не спасли тем самым бизнес, я приехал бы только для того, чтобы вручить вам всем уведомления об увольнении. Теперь мы получили еще один шанс. Мне нужно, чтобы вы сосредоточились на продаже всего, что у нас есть. Вся наличность идет в краткосрочные ценные бумаги. Мне нужно, чтобы вы сократили риски по всей бирже. Когда я сегодня утром просматривал наши позиции по рискам, мне хотелось плакать.

Он сложил ладони и заговорил вкрадчиво:

— Еще я прошу от вас честности. Сегодня утром мы уволили также Янниса Ласкаридиса. Фальсификация данных, принуждение к тому же трейдеров, проведение неучтенных сделок. Мы еще не разобрались до конца, но, похоже, речь может идти о потере десяти или даже пятнадцати миллионов. Для такой небольшой фирмы, как наша, это огромная сумма. Поэтому, если вы теряете деньги, скажите нам, и мы поможем. Судя по тому, что мне известно, отличную работу проделал Чарлз. Он сумел свести к минимуму риски, даже исполняя нелепые инструкции Бхавина. Теперь о хорошем. Компанию Чарлзу и Катрине составит Мэдисон Дюваль. Для поддержки Робина и Лотара мы постараемся найти еще одного хорошего аналитика. Итак, идите и спасайте бизнес. Будьте умницами, делайте деньги, но, прежде всего, не теряйте те, что есть. Мы выберемся из ямы, потому что у нас есть люди, которых можно назвать лучшими в этом бизнесе. Удачи всем. Моя дверь неизменно открыта.

Так начался процесс восстановления утраченного. Мы карабкались по склону, к вершине, с которой только что скатились, карабкались, срывая ногти, упираясь свинцовыми от усталости ногами, разрывая кашлем грудь. Катрина успевала везде, подгоняла и требовала, отслеживала все переговоры и не давала спуску, пока мы не доводили сделку до конца. Вдвоем с председателем они часами просиживали над документами, проверяя и уточняя наши позиции, корректируя план действий, просчитывая, как искусный шахматист, каждое решение на много шагов вперед, пытаясь предугадать поведение талантливого, но взбалмошного оппонента. Мэдисон досталось наследство Янниса, и я видел, как она побледнела, оценив масштаб стоящих перед ней проблем, объем субстандартных сделок, неликвидность заемов, предоставленных американским компаниям, о которых никто из нас и не слышал, сложность обеспеченных активами ценных бумаг. Она все больше замыкалась, сплетая вокруг себя непроницаемую паутину молчания.

Отправляясь на ланч, мы старались выбирать маршруты в обход неизменно многолюдной Беркли-стрит. Возвращаясь домой, я делал крюк через Шеперд-маркет и шел к автобусной остановке на Пиккадилли. Мы избегали билбордов, держались подальше от перекрестков, чтобы не видеть афиш с кричащими заголовками вроде «Кровавая драма Сити» или «Мясорубка на рынке — последние новости». Натыкаясь на оставленные кем-то газеты, «Метро» или «Ивнинг стандард», мы сразу отправляли их в мусорную корзину. Но паника была уже повсюду. Включая по утрам радио, я узнавал об очередных потрясениях на восточных биржах. В путаных объяснениях комментаторов — всегда одних и тех же сладкоголосых экономистов из малоизвестных брокерских контор — причудливо мешались наигранная бодрость, неоправданный оптимизм и откровенный страх. Ведущие новостных выпусков безжалостно пытали ничего не соображающих политиков, и я, слушая их, радовался, что не купил телевизор. Когда таксисты по дороге в Сити заводили разговоры о курсах акций, я отключал интерком и изображал громкий разговор по телефону.

В субботу первого уик-энда после возвращения председателя я проснулся довольно рано и пешком отправился к Мэдисон, снимавшей квартиру на Глостер-роуд, в многоэтажном современном здании из светлого кирпича, стоявшем в глубине квартала. Я позвонил и поднялся по ступенькам в коридор, чем-то напоминавший отель: бордовый ковер на полу, газеты под дверью. С собой у меня были данные по компаниям из портфеля Янниса, сведения по некоторым из заключенных им сомнительных сделок, кофе из «Старбакса». Мэдисон встретила меня в коричневом спортивном костюме, коричневых кожаных туфельках и строгой розовой рубашке. Она была без очков и, судя по всему, только что из душа, и я оказался в облаке лимонного аромата. Мы обнялись, и я, уткнувшись ей в шею, с удовольствием вдохнул этот чудесный запах. Выплеснувшаяся из пластиковых стаканчиков кофейная пена лениво осела на ковре.

Квартирка была маленькая и очень современная, нашпигованная дорогими электронными штучками: огромный телевизор, блестящая хромированная кофеварка. Мебель, тоже современная, вызывала какое-то печальное ощущение, словно ее привезли из дома, где кого-то постигла преждевременная смерть, или из обанкротившейся компании. Обтянутая светло-коричневой замшей Г-образная софа с аккуратно разложенными подушечками выглядела так, будто на нее давно уже никто не ложился. Перед телевизором стояло кресло, но потертость на ковре наводила на мысль, что хозяйка предпочитает сидеть на полу, как ребенок, подтянув к груди колени. Получив разрешение воспользоваться туалетом, я попал в ванную с дорогой фирменной косметикой, духами, большими бутылками шампуня. Потом мы сидели за стеклянным столиком у окна и смотрели, как солнце пытается пробиться через плотную пелену облаков.

Мы работали весь день с короткими перерывами. Стоя с сигаретой у окна, я видел прохаживающихся внизу туристов и думал о том, что эта часть Лондона, с многочисленными отелями, съемными квартирами для иностранных рабочих и таунхаусами сельской знати, не имеет собственного лица, лишена характера и в значительной мере эфемерна и иллюзорна. Солнце прорвалось-таки сквозь дымку облаков, но уже далеко на западе, когда мы закончили наконец тяжелый, кропотливый анализ. Мэдисон повернулась ко мне. Глаза у нее покраснели от долгого чтения и контактных линз, которыми она пользовалась лишь от случая к случаю. Я улыбнулся и положил руку ей на плечо. Она машинально сбросила ее и тут же, смягчившись, опустила свою поверх моей. Я заговорил — негромко, чтобы не спугнуть воцарившуюся в комнате тишину:

— Мы с Яннисом условились сегодня вечером встретиться.

Я позвонил Яннису в пятницу после работы и с удивлением узнал, что его выставили из офиса без объяснений, в сопровождении двух охранников, с вещами, собранными в мешки для мусора. «Меня называют аферистом, — со смешком сказал он. — Беспокоятся, что об этой истории пронюхает пресса. Обещали дать рекомендацию, если я буду держать рот на замке».

Выслушав, Мэдисон как-то странно взглянула на меня из-под ресниц и моргнула.

— Как ты можешь видеться с ним? После всего, что он сделал. После всех этих неприятностей. Я бы даже смотреть на него не смогла, тем более что мне еще и разбираться во всей этой путанице.

— Знаешь, я не виню Янниса. Он считал, что понимает правила. И поступал соответственно. Одно лишь упустил из виду: главное — чтобы тебя не поймали. Яннис хорошо все прятал. Думал, что прорвется, переживет нынешний спад без больших потерь. Не исключаю, что он был прав. Все эти ходы с субстандартными операциями выглядят сомнительно, похоже, там действительно могут быть убытки. А вот с остальным, на мой взгляд, больших проблем быть не должно. Неплохие, я бы даже сказал хорошие, инвестиции. Да, Яннис манипулировал ценами, ну и что с того? На этом рынке цена — всего лишь «утка». Ставишь ты что-то по девяносто, семьдесят или пятьдесят, это никак не меняет того факта, что рынки перестали работать. Никто не покупает, никто не продает, никто не дает взаймы. Система рухнула, а мы беспокоимся из-за какой-то цены. Даже смешно. Я еще больший идиот, потому что работаю так, как будто ничего не изменилось, работаю по устаревшим правилам. Я похож на того мультяшного персонажа, Уайла И. Койота, который бежит по краю каньона, изо всех сил стараясь не смотреть вниз.

Наверно, мой ответ ей не понравился. Мэдисон поднялась, потянулась у окна, вздохнула.

В тот вечер мы оба чувствовали себя неловко в присутствии друг друга. Мы с трудом подбирали подходящие слова и подолгу, так что губы деревенели, молчали. Постепенно смеркалось. Мэдисон достала из маленького футуристичного холодильника два пива. Когда я уходил, она так и осталась у окна, с пивом в руке, на фоне хрупкого электрического вечера. Выйдя на Глостер-роуд, я посмотрел вверх и нашел ее окно и даже разглядел саму Мэдисон, одинокий силуэт, смягченный повисшей в воздухе дымкой копоти. Я помахал ей рукой, но она не заметила, и я спустился в метро и сел на поезд до Фулхэма.

Стоя на почти пустой пересадочной станции в темном, жарком туннеле, продуваемом сухим ветром, я думал о ней. О ее одиноком существовании, без друзей, без каких-либо интересов, кроме работы. Достойна ли Мэдисон большего сочувствия, чем трейдеры, культивирующие всевозможные увлечения — вроде горного велосипеда, или кайтинга, или, может, моторок — с тем же маниакальным драйвом, с каким предаются работе? Бывая по делам в больших банках Сити, я с интересом поглядывал на рабочие места трейдеров и неизменно отмечал, как стараются они выделиться, утвердить свою индивидуальность. Фотография непримечательной девушки в серебряной рамке, журнал «Экстрим спортс», оставленные на видном месте альпинистские кошки или тарелка-мишень. Возможно, Мэдисон сделала верный выбор: научись ценить работу превыше всего — и тогда свободного времени уже не останется, не надо придумывать, чем занять выходные и праздники, не надо искать опасных приключений, что ненадолго заполняют адреналином вакуум жизни.

Энцо и Яннис ждали меня в пабе на Фулхэм-Бродвее. Завсегдатаями здесь были мужчины в рубашках с вышитой эмблемой Георгиевского креста, женщины с кислыми лицами и шумная ребятня, уплетающая куриные наггетсы и жирные чипсы. Похожих пабов я видел немало вдоль дороги от Уэртинга; само заведение, как и его клиенты, словно переместились из чахнущего провинциального городка в богатый западный Лондон. Мой выбор места встречи, похоже, слегка шокировал Энцо, а вот Яннис оглядывал помещение и публику с интересом, принюхиваясь к непонятным запахам. Мы устроились за столиком и еще несколько минут досматривали концовку футбольного матча, в котором одна команда решительностью и доблестью уравновешивала превосходство в классе своего континентального оппонента. Хозяин паба болел за проигрывающую сторону и, перегнувшись через стойку, с кружкой в руке, поносил соперников, судью и всех, кто по неосторожности подходил слишком близко к экрану. После финального свистка бедолага обхватил голову руками и медленно скрылся за баром.

— Буду работать с Энцо. Писать о жизни в Сити для «Арены». Рассказывать, как оно есть. О жадности и грязи. Так сказать, взгляд изнутри. Псевдоним — Аферист. Круто, да, Чак? Будешь подбрасывать мне идейки, а, Чак? Делиться свеженьким дерьмом. Поможешь, бэби?

Как и Энцо, Яннис пришел на встречу в темном костюме и голубой рубашке, расстегнутой до середины груди, густо заросшей черными волосами. Приняв дозу кокса, он говорил громко, с напором, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— Конечно, помогу. Рад, что ты нашел что-то так быстро. Я тебе завидую. Теперь, когда все пошло наперекосяк, каждому хочется узнать побольше про финансы. Так им и надо, этим самоуверенным ублюдкам. Хватит с них. Когда начинаешь?

— В следующем месяце. Отец сказал, чтоб я возвращался в Афины и работал у него. Но этому не бывать. Черта с два. Быть у старика на побегушках — нет. Чтобы проверял, кого я привожу домой? Я вот что тебе скажу, Чак, мой старик привык всех контролировать. Просто свихнулся на этом. Я лучше буду работать жиголо, чем вернусь под его крыло.

Энцо улыбнулся и кивнул:

— Если и с тобой, Чак, случится что-то в этом роде, возьму с ходу. Яннис говорит, что умнее тебя никого не встречал. Писать умеешь? Если нет, можешь заниматься редактурой или чем-то еще. Самое главное, чтобы человек был хороший, а ты, Чак, хороший парень. Ты мне нравишься.

— Спасибо, Энцо. Если и дальше так пойдет, воспользуюсь твоим предложением. А писать я умею. Давненько этим не занимался, но в школе сочинял пьесы.

Пока мы сидели, начался второй матч. Турнир проходил в другой стране. Зрители бросали на поле оранжевые файеры, и дым застилал трибуны с прыгающими фанатами. На поле была какая-то английская команда, и хозяин, похоже, ненавидел ее так же, как любил предыдущую. Каждый раз, когда мяч переходил к игрокам в красном, он ревел и ухал, а когда забили первый гол, погрузился в скорбное молчание. Яннис и Энцо собирались на вечеринку в «Перпл», и я прогулялся с ними до «Стэмфорд-Бридж», попрощался и пешком отправился домой.

Усталость брала свое. Перед глазами плыли освещенные окна баров, я шарахался от людей и из последних сил противостоял накатывавшим одна за другой волнам паники. Как же легко Яннису. Имея надежный тыл, он мог без проблем пережить смену карьеры, стать вдруг журналистом, жить той жизнью, о которой я только мечтал. И дело было не в том, что его вполне устроило предложенное Энцо жалованье, и не в том, что выплачиваемого отцом содержания хватало на съем квартиры и распутную жизнь, а в том, что крепкие подпорки богатства позволяли ему относиться к жизни легкомысленно и беспечно. Если для меня работа в «Силверберче» означала очень многое и мой жизненный успех определялся тем, как я выстрою карьеру, то Яннис мог легко скакать из одного мира в другой, посмеиваться над всеобщей глупостью и над кризисом. Ему никогда не грозила настоящая катастрофа, бремя завтрашнего дня никогда не давило на день сегодняшний.

На следующей неделе рынки провалились еще глубже. К среде я продал половину своего портфеля ценных бумаг, потерял еще миллион, но при этом смог увидеть выход из кризиса. Если только он не затянется слишком уж надолго, если только финансировавшие нас банки проявят сдержанность, если только компании примут режим экономии, сократят расходы и будут осторожны, я продержусь. А когда цены начнут восстанавливаться, смогу воспользоваться ситуацией и, располагая отложенными средствами, сыграть на повышение. Вечером во вторник я пообедал в пустой гостиной, с улыбкой читая длинное письмо от Генри, вспоминавшего свадьбу Веро. Потом уснул и во сне видел их обоих; они приехали ко мне в Фулхэм, рынки пошли вверх, и я купил дом с высокими окнами для нас троих.

Все утро понедельника Мэдисон провела в кабинете, за закрытыми дверьми, с председателем и Катриной и вышла оттуда с покрасневшими глазами. Кожа у нее на запястьях шелушилась, и каждый раз, когда она двигала руками, в воздух взвивалось пыльное облако. Мэдисон вернулась к столу, села и заплакала. Я прихватил свой стул, сел рядом и обнял ее за плечи:

— Что случилось? Что не так?

— Я победила. В конце я все-таки победила. Но с каким трудом. Нам не следовало продавать сейчас портфель Янниса. Это безумие. Хорошо хотя бы то, что твои бумаги вполне ликвидные. По крайней мере, ты знаешь, что их кто-то купит. Они не понимают, насколько сомнительны те структуры, которые он купил. Некоторые и создавались специально для него. Я просто не могу вот так взять и продать их на рынке. Мы потеряем в три или четыре раза больше того, что уже потеряли. Это так типично для них. Действуют так, словно хотят себя же и наказать. Катрина, похоже, считает, что у нее могло бы получиться. Но председатель отдал эту работу мне, и я доведу ее до конца. Они планируют еще одно собрание в начале сентября. Но до тех пор все срочные распродажи откладываются. Остается только надеяться, что к тому времени все закончится, рынки вернутся в более или менее равновесное состояние. До недавних пор цены росли слишком быстро, все играли на повышение, рынок перегрелся, но теперь паника загнала его в другую крайность. Нужно набраться терпения, подождать, пока все успокоится, пока активы государственных инвестиционных фондов, частные акции, активы пенсионных фондов начнут продаваться по умеренным, средним ценам. И когда мы дойдем до дна, вот тогда, думаю, и начнется резкий рост. К сентябрю все вернутся из отпусков, и ситуация изменится к лучшему. А до сентября всего-то три недели.

Я потер ей плечо, придвинул мой почти нетронутый латте, и она улыбнулась, отчего очки сползли на самый краешек носа.

— Спасибо, Чарлз.

— Все будет хорошо, Мэдисон, я знаю. Рынки цикличны, ты постоянно мне это твердишь. К тому, что было, мы уже не вернемся, но этот сброс лишний. Уверен, к сентябрю положение поправится. Ты правильно все сделала. Приняла верное решение.

Но решение оказалось неверным. С каждым днем ее потери только возрастали и вскоре превысили даже потери Янниса и составили сначала двадцать, а потом и двадцать пять миллионов. Три дня подряд Мэдисон оставалась ночевать в офисе и спала на диванчике в кабинете председателя — в блузке и колготках. Я приходил в половине седьмого. Во сне она была похожа на ребенка. Я покупал нам обоим кофе и круассаны, смотрел, как она спит, легонько тряс, и она медленно просыпалась, потирая глаза и потягиваясь, как кошка. Я щекотал ей пятки, и Мэдисон сонно улыбалась, но потом вспоминала, где и почему находится, улыбка таяла, и она закрывала лицо руками. Глядя на нее, мне хотелось плакать.

Сентябрь принес дожди, которые появлялись внезапно, вдруг, словно возникали из самой глубины синего неба. Я постоянно промокал, от костюмов в офисе шел пар. Выходя покурить или купить что-то на ланч, я неизменно забывал захватить зонт. Мне нравилось чувствовать, как теплые струйки бегут по волосам, стекают по лбу, срываются каплями с носа. В ту первую, горькую неделю сентября Мэдисон вообще не уходила домой. В конце августа мне удалось провернуть выгодную сделку, воспользовавшись короткой паузой, когда рынки остановились, не имея возможности идти вниз, и даже попытались двинуться вверх, пока волна продавцов, которые, как и Мэдисон, напряженно ждали малейшего указания на восстановление, не бросила на рынок свои бонды и не обрушила в очередной раз цены. Я все чаще и чаще брал на себя работу Мэдисон. Неудача окончательно ее вымотала, выжгла все ее силы. Она резко постарела, молчала как каменная, замкнулась. Я уже начал подумывать, что нужно позвонить ее матери, поговорить с Катриной, попытаться как-то помочь ей.

Мы стояли перед офисом и ожесточенно курили. Было утро понедельника, и рынки только что снова открылись понижением. Мэдисон как будто укрылась блестящей пленкой дождя, что хрусталем окутала ее коричневый плащ, повисла жемчугом у нее на ушах. На одиннадцать у нее была назначена встреча с Катриной и председателем, и я, стараясь отвлечь ее, говорил о каких-то пустяках, в частности о первой колонке Янниса для «Арены». Это была пространная, полная сарказма обвинительная речь против плохо одевающихся трейдеров, сердитая атака на культивируемую в инвестиционных банках практику понижения требовательности к форме сотрудников. Объектом презрительных нападок стали слаксы, расстегнутые воротнички и дешевые коричневые мокасины тех, кто колонизировал Лондон, притащив с собой «Брук бразерс», «Хилфигер» и «Ралф Лорен». Но Мэдисон не слушала. В какой-то момент она посмотрела на меня пустыми глазами, и я увидел, что экзема все же взяла верх. Воспаление добралось до тонких губ, распространилось по щекам, коснулось уголков глаз, рассыпалось по лбу. Она подняла руку и осторожно потерла тыльной стороной ладони по щеке, обдирая кожу и с лица, и с чешуйчатой руки.

— Что, если рынки не цикличны? Кто сказал, что обязательно должны быть какие-то циклы? Просто нас этому учили, вот и все. Нам предлагается верить в это потому, что так происходило когда-то в прошлом. Но если рынок и научил нас чему-то, то прежде всего тому, что прошлое будущему не указ. Потери на субстандартных залогах — это ведь нечто совершенно новое. Ни одна из существующих моделей не предсказывала такого коллапса, потому что раньше ничего похожего не случалось. Помнишь, как мы убеждали друг друга, что все будет хорошо? Почему? Потому что это следовало из моделей? А они ошибались, потому что определяли будущее на основании прошлого опыта. Но история — это всего лишь история. Что, если дальше будет только падение? Как я скажу председателю, что мы должны продолжать ту же линию на восстановление, если у меня нет в этом полной уверенности? Если я уже начинаю верить в то, что цены продолжат падение?

Она смотрела на меня умоляюще, прижав руку к щеке, и дымок сигареты быстро таял в сыром воздухе.

— А что, если так, Мэдисон? Что, если рынки обрушатся, и нас ждет коммунистическое будущее, и мы вернемся к натуральному обмену? Так ли уж это ужасно? У меня бы, мне кажется, получилось. Если эта модель цивилизации не удалась, это еще не означает, что мы все ни на что не способны. Уверен, ты преуспела бы в любой сфере. Что бы ни произошло, твой ум, твоя прозорливость, твоя энергичность останутся с тобой. Тебе лишь нужно научиться расслабляться. Не принимай все слишком близко к сердцу. Пойди к председателю и скажи, что ты передумала, объясни все плюсы и минусы продажи портфеля. Он — хороший человек. Он поймет твои доводы и будет уважать за честность.

Они втроем просидели в кабинете председателя около часа. Я вышел купить что-нибудь на обед и задержался дольше обычного, выбирая сэндвичи, а в конце концов — зная, что она по особым случаям позволяет себе такое, — взял для Мэдисон шоколадный кекс. Несколько недель назад у нее был день рождения, и вот тогда-то я заметил на ее столе кекс, а на экране поздравление от матери. Я вышел на улицу, купил букет цветов в «Мойзес Стивенс», поставил их в стакан из-под хлопьев и оставил у нее на столе. Она прислала короткое смущенное «спасибо», и больше мы этой темы не касались. Я уже возвращался в офис с пакетом для ланча, когда увидел Мэдисон и окликнул ее, но она только махнула рукой, отвернулась и, торопливо прошмыгнув мимо, выскочила под дождь. Я выбежал за ней следом.

Она перебежала улицу под сердитые сигналы такси и укрылась под деревом. Я подошел, остановился рядом и взял ее за худенькое плечо:

— Что случилось? Что они сказали?

— Она… Они…

Мэдисон повернулась и посмотрела на меня ясными глазами, но как будто откуда-то издалека. Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука и молча шагнула в мои объятия. С минуту она так и стояла, опустив голову мне на грудь, глядя под ноги. У меня появилось чувство, что Мэдисон как будто уплывает, растворяется. Потом она заговорила — тихо, почти шепотом:

— Катрина продала весь портфель сегодня утром. Предложила по смешной цене одному инвестиционному банку. Они, конечно, только что с рукой не оторвали. Мы потеряли около ста миллионов. Мне не дали даже рта открыть. Сказали, что допустили ошибку, назначив меня портфельным менеджером. Меня так унизили, Чарлз. Разозлили и унизили. Катрина всегда меня ненавидела. Сказала, что была против моего назначения. Я чувствовала себя такой неудачницей. Я всегда думала, что рынок — это единственное, в чем я разбираюсь. И вот оказалось, что у меня и здесь ничего не получилось. Я знаю, что некрасива, с меня кожа клоками сходит, и никто не понимает почему. Я плохо одеваюсь — это ведь и про меня писал в той колонке Яннис. У меня нет бойфренда, а единственный по-настоящему близкий человек — мама. И вот теперь я не смогла справиться с единственным делом, в котором что-то понимаю.

Наверно, мне следовало бы сказать, что я ее люблю. Потому что так оно и было. Я проводил с ней больше времени, чем с кем-либо еще, ждал встречи по утрам, с удовольствием покупал ей кофе и наблюдал, как в течение дня у нее темнеют от него зубы. Мы были одной командой, мы сражались на одной стороне, и она была близким и дорогим мне человеком. Но никаких особенных слов я тогда ей не сказал. Только развернул пакет и протянул кекс, показавшийся вдруг маленьким и каким-то синтетическим в пластиковой упаковке под туманным светом в тени мокрого платана. Мэдисон взяла шоколадный маффин и убежала. Я смотрел ей в спину. Она бежала по песочной дорожке между пустыми скамейками, расставленными под плакучими деревьями. У нее был длинный и легкий шаг, и я подумал, что она отличная бегунья. Мэдисон пробежала мимо местного представительства «Порше», свернула за угол и исчезла из виду.

На работу в тот день она уже не вернулась. Новость о нашей продаже разлеталась все дальше, и рынки, соответственно, опускались все ниже. Эксперты ставили под сомнение выживание самой компании. Журналисты из новостных агентств досаждали телефонными звонками с просьбами прокомментировать последние события и слухи о возможном банкротстве. Председатель был великолепен. Отвечая бесстрастным голосом на вопросы, он приводил статистические данные, говорил о наших возможностях, о кредитных линиях, открытых крупнейшими банками, о значительных ресурсах, созданных на такой вот крайний случай. Мы с Катриной молча сидели в кабинете, пока председатель очаровывал журналистов, разговаривая на французском с обеспокоенным инвестором, а потом задержался допоздна, чтобы ответить на вопросы из редакций «Уолл-стрит джорнал» и «Барронс». Я ушел из офиса далеко за полночь. Председатель остался сидеть — сложив домиком ладони, в мягком круге света накрытой зеленым абажуром лампы. Я негромко пожелал ему спокойной ночи, и он улыбнулся в ответ, устало и добродушно, и молча поднял руку.

Когда я пришел на работу утром во вторник, рабочее место Мэдисон пустовало. Запыхавшаяся и взбудораженная, как врач, опаздывающий к постели умирающего пациента, примчалась Катрина. Примчалась и сразу включила «Блумберг» в ожидании новостей с только что открывшихся рынков. После девяти я позвонил Мэдисон. К этому времени признаки оживления были уже налицо. Власти создавали механизм для спасения ипотечных заимодателей. Ожидалось, что Банк Англии снизит ставку на полпроцента. Пресса раздула сделанные председателем заявления до размеров статей и теперь вовсю расхваливала «Силверберч» за агрессивное перепозиционирование портфеля в более надежные инвестиции. Я хотел сообщить Мэдисон, что ее прогноз оправдался, что рынок пошел вверх, что система устояла. Мобильный переключился на голосовую почту. Я попросил одну из секретарш найти ее домашний номер, набрал и слушал гудки, пока не зазвенело в ушах, после чего положил трубку.

— Где Мэдисон? Надо же, в такой день и не пришла. Похоже, припекло, а? — прошипела у меня над головой Катрина, глядя на пустой экран, в котором отражались ровные стопки файлов и аккуратно разложенные ручки на столе Мэдисон.

— Она… Она не очень хорошо себя чувствует. Думаю, поехала к матери. Будет завтра.

Возвращаясь в тот вечер домой, я с тревогой думал о Мэдисон и даже почти собрался заглянуть в ее странную квартирку на Глостер-роуд, но время шло к полуночи, у меня болели глаза, а рот противно изъязвило. Уже выйдя из метро, я позвонил ей еще раз по обоим номерам, а ложась спать, решил, что утром залезу к ней в компьютер, узнаю адрес матери, позвоню и удостоверюсь, что все в порядке. Я убеждал себя, что ей просто нужно отдохнуть и забыть на время о рынках, которые так ее подвели.

Мэдисон Дюваль опередила само время. Она предсказала кризис, когда мы все ожидали наступления века процветания. Она предвидела всплеск активности, который продлится несколько дней. Мэдисон видела скрытый от других порядок вещей, понимала сложные связи и механизмы, двигавшие миром, и даже предугадала волну самоубийств, захлестнувшую в ту осень Сити.

Мать нашла ее утром в среду. Хотя Мэдисон и перерезала вены на запястьях — представляю, с каким удовольствием она подносила лезвие к этим чешуйчатым символам предавшего ее мира, — умерла она не от кровопотери. Проглотив с десяток таблеток снотворного, Мэдисон запила их бутылкой водки и улеглась в горячую ванну. Когда на следующее утро ее мать зашла проверить, все ли в порядке, и узнать, почему дочь не отвечает на звонки, вода в ванне лишь порозовела. В какой-то момент Мэдисон вырвало — я представил зацепившийся за губы тонкий след шоколадного маффина, — после чего она соскользнула под воду, а инстинкт самосохранения задохнулся в теплых объятиях алкоголя. Я представил, как ее мать стоит над ней в этой аккуратной, чистенькой квартирке, как наклоняется, вытаскивает дочь за плечи и прижимает груди.

Перед ланчем председатель вызвал нас с Катриной к себе в кабинет. Утром я уже пытался найти в почте Мэдисон какую-то информацию о ее матери, но она сохраняла только рабочие письма и содержала почтовые ящики в таком же порядке, что и квартиру. Председатель сидел за столом с похоронным лицом, и в первый момент я подумал, что фонд идет на дно. В груди шевельнулась паника. Председатель заговорил негромко, бережно, опустив взгляд на руки в старческой гречке и коротких волосках, серебряной пылью припорошивших суставы.

— Мэдисон умерла прошлой ночью. Покончила с собой. Мне так жаль. Не знаю, что и сказать. Осталась записка. Думаю… думаю, она не выдержала всего этого. Мне очень жаль.

Повисшее в комнате тяжелое молчание давило на барабанные перепонки. Катрина сжала кожаный подлокотник кресла, и темно-красный лак на побелевших пальцах потемнел еще сильнее. Подавшись вперед, она расплакалась, как ребенок, с громкими, дрожащими всхлипами. Я наклонился, взял ее за руку, и Катрина ответила слабым пожатием.

Объявление для всей компании сделали уже в зале для совещаний. Кто-то охнул, кто-то тихонько всхлипнул. Баритон хмуро усмехнулся. Лотар побледнел и, скрывая подступившие слезы, отвернулся к стене. Председатель весь день общался с полицией, журналистами и — по телефону — с матерью Мэдисон. В притихшем офисе его голос звучал непривычно громко. Он говорил о ее стремлении к успеху, о давлении падающих рынков, о том, как ему горько.

На ланч мы вчетвером отправились в паб. Катрина и Лотар сидели вместе и, склонившись друг к другу, тихонько переговаривались. Я сидел напротив Баритона. Заказав пинту «Гиннесса», он неторопливо, задумчиво потягивал пиво. На кончике большого красного носа повис клочок пены, и я, подавшись через стол, смахнул его ладонью. Он смущенно поблагодарил.

— Чертовски печальная история. Девочка мне нравилась. Такая умница. Такая умница. А каково теперь матери… По-моему, у них обеих никого больше и не было, кроме друг дружки. Мать специально сюда приехала, чтобы быть поближе. Раньше я часто слышал, как Мэдисон разговаривает с ней по телефону. У них были особенные отношения. Если б мой сын так меня любил…

Я отправился к бару, взять еще выпивки. Лотар вызвался помочь. Его высокий лоб прочертили борозды морщин, кожа посерела, как будто Мэдисон пустила кровь не только себе, но и ему тоже. Пока бармен наливал пиво и большой стакан золотистого вина для Катрины, Лотар открыл бумажник, вытащил фотографию и показал мне. Светловолосая женщина с умными голубыми глазами держала за руку мальчика лет двух или трех. Ребенок стоял как-то неуверенно, опущенные глаза и невыразительные, как будто смятые черты выдавали синдром Дауна. Простодушное личико освещала улыбка.

— Жена и сын. Его зовут Ули. Видимся мы не очень часто, и времени я провожу с ним слишком мало. Он чудесный. Некоторые считают это проклятием, а я — благословением. Настоящим благословением. Когда такое случается, ты многое, очень многое понимаешь.

Не зная, что сказать, я поднял свою кружку. Он кивнул и, вернувшись за столик, показал фотографию Катрине. Она улыбнулась и снова заплакала.

Похороны Мэдисон прошли через неделю, в небольшой церквушке в Уэст-Бромптоне. Компания в полном составе приехала на такси, все дела были отложены. Рынки продолжали расти, но в их восстановлении ощущалась какая-то безнадежность, словно волна, едва поднявшись, потеряла силу. Базовые показатели не давали повода для оптимизма. Федеральная резервная система и Банк Англии не могли поддерживать рынок вечно. Кто-то сравнил рынок с прыгающим по воде камушком: как бы высоко ни подскакивал, судьба одна — погрузиться в пучину. Я продал еще кое-что из своего портфеля и начал открывать короткие позиции, готовясь к надвигающейся буре.

Утро было ясное. На дереве за окном возились скворцы; их трескучий щебет сопутствовал мне, пока я шел по Мюнстер-роуд. Собравшись в офисе, мы говорили о Мэдисон. Катрина, помня о последних резких словах в адрес покойной, не скупилась на похвалы. Пресса ухватилась за историю о смерти молодой женщины, увидев в ней приговор и бизнесу, и веку в целом. В «Ивнинг стандард» появилась большая статья о студентке-отличнице из Бостона, честолюбивой, увлекавшейся лакроссом, подававшей большие надежды. Газета поместила снимок, сделанный еще в университете Брауна, на котором Мэдисон сидела на траве в окружении других студентов. Одна девушка играла на гитаре, и Мэдисон, глядя поверх камеры, явно пела. Затемнив большую часть фотографии, автор заметки поместил Мэдисон в черный круг.

Церковь была маленькая, и мы заполнили ее целиком. Я уселся во втором ряду, между председателем и Катриной, незримый орган выводил хрипловатые арпеджио. Впереди стояла хрупкая темноволосая женщина, представившаяся Анни Дюваль. Когда я назвал себя, она крепко сжала мою руку, хрустнули хрупкие косточки ее ладони. Мне было не по себе, я чувствовал себя виноватым, чувствовал, что должен был помочь Мэдисон. Глядя в глаза ее матери, я пробормотал слова соболезнования. Она держалась стойко, собрав, наверно, весь запас сил, чтобы стоять рядом с теми, кто внес свою лепту в смерть ее дочери. Орган затих, а потом заиграл фугу Баха. Появился священник. Дверь уже закрывалась, когда в церковь проскользнула девушка в темно-сером костюме, тащившая за руку мальчика в школьной форме. Я узнал в нем Рэя, того парнишку, за которым Мэдисон присматривала по воскресеньям. Девушка, довольно красивая, с темно-золотистыми волосами, показалась мне знакомой. Она пристально посмотрела на меня печальными, мудрыми глазами. Я отвернулся.

Гроб стоял на платформе перед алтарем. Я представил, как она лежит там, представил молодое, но уже тронутое тленом тело, ползающих по коже червяков. Однажды, еще в Эдинбурге, мы уехали на уик-энд в Лондон, оставив в мусорной корзине половину цыпленка, а когда вернулись, увидели массу отвратительных, ворочавшихся, расползавшихся личинок, омерзительное подобие жизни. А еще я подумал, что ей не забыли почистить зубы и они светятся в мрачной темноте деревянного ящика.

Священник начал читать смутно знакомые молитвы. Я посмотрел искоса на председателя — он стоял с каменным лицом. Сквозь мозаичное стекло высокого окна просачивалось солнце. Священник призвал нас к минуте молчания в память о Мэдисон. Я выбрал из памяти февральский вечер в итальянском ресторанчике… ее горящие глаза… худенькие плечи с узлами напряженных мышц… К кафедре, опираясь на палку и демонстрируя презрение к этой крючковатой деревяшке, маленькими агрессивными шажками вышла мать Мэдисон. Прежде чем заговорить, она постучала пальцем по серебристому микрофону.

— Спасибо, что пришли. Я — мать Мэдисон, Анни. Мне бы хотелось прочесть короткое стихотворение.

Я опустил глаза, уставившись в каменный пол. Солнце вдруг скрылось за тучу, церковь погрузилась в темноту, и голос Анни зазвучал по-старушечьи раздраженно. В память мне запало и потом еще долго отдавалось эхом первое трехстишие. Я слышал в нем пронзительные нотки матери и глубокие, насыщенные, — Мэдисон.

Унынье излей

Из желчного сердца,

Что горесть не сделает слаще.[30]

Стихотворение как будто вобрало в себя всю унылость того времени, всю печаль и невзгоды, что принесли нам ледяные ветры осени.

После похорон все пошли в паб на Кромвель-роуд. Разбившись на группки, мы разговаривали приглушенными голосами, над нами сгущались тучи, они несли дождь и тени, что ложились на наши лица, скрывали глаза и губы. Мать Мэдисон сидела, опершись на палку, у длинного стола. Председатель принес ей стакан хереса, и они разговаривали, сдвинув головы, на общем языке старости. Рэй и странно знакомая девушка тоже вошли в паб и уединились в уголке. Я оставил Баритона с Катриной; говорить им было не о чем, и он смотрел поверх ее головы на дорогу и машины с мечущимися по лобовому стеклу дворниками.

Девушку я узнал, как только подошел ближе. Это была Джо, подружка Генри, с которой я познакомился под арками, у реки. Наши глаза встретились, и я понял, что она тоже узнала меня. Джо провела ладонью по костюму, словно смущенная его несоответствием тому виду, в котором она предстала мне при первом знакомстве.

— Привет. Джо, да? А ты, должно быть, Рэй. Мне про тебя Мэдисон рассказывала. Не хотите выпить?

— Мне «бадвайзер».

— Нет, Рэй, тебе нельзя. Ты будешь колу. А ты Чарли?

— Верно. Я тебя помню. Мы были с Генри… У него все хорошо.

— Знаю. Читаю его заметки. Немного непривычно, мы все такие взрослые, а?

Я сходил к бару, купил колу и пиво и, вернувшись, сел рядом с Рэем. Джо выглядела потрясающе, чудесно загорелая, глаза темные, немного настороженные. Рэй, расстроившись, что получил колу, расслабил галстук и выбрался из черной куртки.

— Так ты знала Мэдисон? Вы дружили?

— Вообще-то нет. Мы были просто знакомы. Я работаю в детском благотворительном центре, где она познакомилась с Рэем. Я веду волонтерские программы. Ну и приглядываю за малышней. Я им вроде свахи — подыскиваю наставников. Рэй был одним из первых, для кого мне удалось найти друга. Мэдисон была замечательная, просто замечательная, так много давала Рэю, хотя и баловала его немножко, да, дорогой? Жаль, очень жаль, что с ней такое случилось.

Некоторое время мы сидели молча. Народ понемногу уходил, люди возвращались в офис, где им еще предстояло провести остаток этого холодного, хмурого дня. Последним ушел председатель. Подняв зонтик, он кивнул матери Мэдисон, шагнул под дождь и, остановив такси, обернулся и помахал мне рукой. Оставшись одна, Анни Дюваль рассеянно допила херес, потом проковыляла к нашему столу и, отодвинув стул, неловко села.

— Хочу поговорить с вами, Чарлз. — Она откашлялась в красный носовой платок. — Мэдисон часто говорила о вас. Рассказывала, что вы были добры к ней, помогали в самые трудные дни. Я хотела поблагодарить вас. Вы хороший парень. Я вижу. В своей записке Мэдисон написала… написала много всякого странного. Насчет каких-то циклов, кризиса. О своих проблемах с кожей. Что я сделала с моей бедной девочкой? Почему моя дочь стала такой? — Она покачала головой и тихонько всхлипнула. Через минуту поднялась и, тяжело опираясь на палку, побрела к двери.

— Миссис Дюваль, хотите я вызову такси? Посидите, я сам все устрою.

Я вышел на улицу и сразу попал под дождь. Два такси с ревом пронеслись мимо. Я шагнул на дорогу, и третья машина, едва успев затормозить, остановилась. Миссис Дюваль пожала мне руку и на прощанье поцеловала в щеку, оставив жирное пятно помады и какой-то по-домашнему теплый запах косметики.

Вернувшись в паб, я увидел, что Рэй сидит за столиком один и хлещет пиво из моей кружки.

— Джо пошла отлить, — с ангельской улыбкой объяснил мальчишка.

Как и говорила Мэдисон, ему было лет двенадцать. Короткая стрижка, от глаза к виску тянулся небольшой шрам. От него пахло дешевым дезодорантом и всем тем, чем должен пахнуть подросток.

— Тебе сколько сейчас? — Я забрал у него кружку.

— Пятнадцатого октября уж двенадцать будет. В восьмой пошел. Школа в Хэкни. Форма паршивая, да? Там, где я раньше учился, мы ходили в чем хотели. Мэдисон сама себя убила, да? Мне никто ничего не говорит, но она всегда грустная была, как будто что-то очень любимое потеряла.

Не зная, что ответить, я посмотрел в сторону туалетов — не идет ли Джо. Потом, сделав серьезное лицо, повернулся к нему:

— Да, Рэй. Мэдисон покончила с собой. И ты прав, она была грустная. Я знал ее довольно хорошо, и мне очень жаль, что так случилось. Ей было ради чего жить.

Рэй посмотрел на меня немного странно, сложил пальцы домиком, примерно так же, как делал недавно председатель.

— Я думал про это… самоубийство… когда мама умерла. Но это ж хреновое дело, да? Тогда папа совсем один остался бы. А ему и без того хватило, когда мамы не стало. Мне бы, конечно, стало легче — сиди там, на небесах, с арфами, девами и все такое, — а ему-то как. Вот я и решил, что дело это нехорошее.

Он вдруг разозлился отчего-то и сердито отставил банку — мол, разговор закончен. Из туалета вышла Джо. Я положил руку на плечо Рэю, но он ее сбросил и повернулся к Джо:

— Может, пойдем, а? Мне тут уже надоело.

— Это не очень вежливо, Рэй. Но мне и впрямь нужно возвращаться. Послушай, Чарли, ты что сегодня делаешь? Тебе обязательно надо на работу? Может… Если, конечно, не слишком обременительно… Может, вы с Рэем сходите куда-нибудь вместе?

Я достал «блэкберри». Тридцать новых сообщений. Одно от Катрины — спрашивала, когда я вернусь, ей требовалась моя помощь. Похоже, оживление на рынке продолжалось недолго. Я взглянул на Рэя, который смотрел на меня большими черными глазами, и улыбнулся:

— Запросто. Как насчет прогуляться по Фулхэму? Посмотрим кино, перекусим?

— А в «Сабвэй» можно? Я, бля, от него балдею.

Джо улыбнулась и тут же постаралась придать себе строгий вид.

— Что за выражение, молодой человек. Послушай, Чарли, может, позвонишь мне? Вот моя визитка. Буду рада видеть. Верно говорят, что мир тесен. Вообще-то я в совпадения не верю. Ты только дай ему на проезд, ладно? А дорогу он сам найдет.

Мы попрощались с ней, вышли под дождь и побежали по лужам, брызгая друг на друга. Рэй вдруг сорвался и помчался с диким хохотом, а я бросился за ним, хватая ртом сырой воздух.

Глава 10

Рэй

В пятницу вечером я ушел с работы пораньше. Обвинительно пустой стол Мэдисон, очередное свободное падение рынков, назойливое присутствие Катрины, постоянно маячившей за спиной, сомневавшейся в каждом моем решении, отдававшей сквозь зубы указания, — все действовало на нервы. Свернув на Беркли-стрит, я достал визитку Джо, небольшую, тонкую, с изображением ухмыляющегося клоуна. Я остановился у витрины «Маркс энд Спенсер», неподалеку от подземки, и набрал ее номер.

— Джо? Это Чарли. Тот, с похорон.

Она то ли смутилась, то ли разволновалась. Я услышал, как хлопнула дверь, потом ее голос, запыхавшийся, слегка истеричный:

— Конечно. Чарли. Привет. Подожди… Да. Рада была увидеться. То есть… обстоятельства, разумеется, трагические… ужасные, но все равно… Как ты? В голове не укладывается, что Мэдисон покончила с собой. Рэй, бедняга, просто убит горем. Винит себя в ее смерти.

Последние слова прозвучали спокойнее. Я слышал, как Джо села в кресло, представил, как она кладет ноги на столик. Тонкие ноги в кроссовках «адидас» и обтягивающих джинсах.

— Я тоже был рад тебя увидеть, Джо.

— Да. Это что-то невероятное. Столько времени прошло. Тебе не кажется, что жизнь идет не линейно, а словно толчками? И вот сейчас как раз случился такой толчок. Все так быстро сдвинулось. И стало лучше. Лучше, чем было. Послушай, Чарли, если ты ничем особенно не занят… то есть, наверно, ты чем-то занят, но на всякий случай… Может быть, сходишь со мной в субботу в гости? Вечеринку устраивает мой друг, художник, и там будут его знакомые, все такие известные и модные. Нормального человека там и не встретишь.

— Конечно. Не знаю, правда, насколько я нормальный, но схожу с удовольствием. Знаешь, мне понравилось гулять с Рэем. Милый мальчишка.

— Чудесный, правда? Послушай, это все будет в Спитлфилдзе, в одном старом гугенотском доме. Может, встретимся в восемь на Ливерпуль-стрит и перекусим заранее?

Все субботнее утро я ходил по магазинам, пытаясь подобрать одежду, более или менее подходящую для домашних посиделок в Восточном Лондоне. В конце концов, разочарованный, я вернулся домой и достал из шкафа черные джинсы, черный свитер и серый вельветовый пиджак, которые должны были придать мне вид загадочного, пусть и немного мрачного, интеллектуала. По дороге в город я заглянул на работу, посидел за столом со стаканчиком кофе из «Старбакса», и мной овладела глубокая меланхолия, навеянная, возможно, вкусом теплого кофе. Я сел в кресло Мэдисон и провел пальцем по столу — вдруг да остались еще, не замеченные уборщиком, чешуйки ее кожи. Я поднял палец, повернул к свету и увидел блеснувшие крохотные пылинки.

Накануне председатель прислал письмо, в котором сообщал, что нанял консультанта, к которому нам следует обращаться при малейших признаках стресса или утомления, вызванного состоянием рынков или прессом рабочей рутины. Я знал — звонить никто не станет. Мэдисон предпочла покончить с собой, но не обращаться за помощью, и в этом отношении мы все были немножко похожи на нее. Мы толкали себя к неким далеким целям, к той чудесной, сказочной Аркадии, которую капитализм всегда прячет за горизонтом, за следующим поворотом дороги.

Я стоял на станции «Ливерпуль-стрит», наблюдая за деловито бурлящим миром. Спешили к поездам семьи, отправлявшиеся в аэропорт Стэнстед; отцы тянули за собой упирающихся сыновей, матери подбирали оброненные малышами игрушки. Группы футбольных фанатов в белых и красных майках, хлынувшие в подземку после только что закончившегося матча, местного дерби, выкрикивали добродушные гадости, распевали гимны и скандировали оскорбительные для противной стороны речевки. Часы показывали четверть девятого, и я уже начал думать, что Джо не придет, но вдруг увидел ее на ступеньках эскалатора. На ней было черное летнее платье, и пронесшийся по станции ветерок вдруг приподнял подол, обнажив загорелые бедра и ободранные коленки. Волосы ее в просторном зале станции казались светлее. Темные глаза, когда я обнял ее, тепло блеснули. Между нами сразу, неожиданно, возникла удивительная близость: прижав ее к себе и почувствовав под легкой тканью уступчивое тело, увидев в вырезе платья плавный подъем груди, взволнованной неглубоким, торопливым дыханием, я не испытал ни малейшего смущения.

— Извини за опоздание. Совсем запуталась в этом жутком метро. Проехала четыре остановки в другую сторону. Зачиталась. Сам знаешь, как это бывает.

— Ничего страшного. Я уже давно не сидел вот так, без дела, просто глядя на людей. Пойдем перекусим. Ты не знаешь, здесь есть что-нибудь поблизости? Что читаешь?

Джо достала из сумочки потрепанную, с загнутыми уголками книжку судоку, улыбнулась, взяла меня за руку и повела за собой через толпу, к выходу, в холодный вечер. Я снял пиджак, набросил ей на плечи, обнял за талию, и мы пошли по Брашфилд-стрит, мимо уродливых строений, появившихся здесь в последнее время и приставленных к старому рынку как некий безобразный, но высокотехнологичный протез. Мы пересекли Коммершел-стрит и вышли на Брик-лейн. Прежде я ни разу здесь не был и теперь с удовольствием окунулся в пеструю, живую атмосферу с пульсирующими огоньками, криками зазывал и манящими запахами. Проходя мимо группки отчаянно жестикулирующих молодых людей, Джо улыбнулась и помахала им рукой. Наконец мы остановились перед индийской закусочной на углу. Джо вошла первой и, оглядевшись, кивком предложила мне следовать за ней.

Мы сидели у окна в уютном молчании, наблюдая бурлящую за окном жизнь. В шумном ресторане она смотрелась еще краше: волосы засияли над смуглой кожей, пальцы терзали попадом[31] на металлическом блюде. Я заказал пиво.

— Ну, Джо, рассказывай, как здесь оказалась? Ты такая… такая собранная, такая сдержанная. Когда я видел тебя в последний раз, под арками, ты была… сама знаешь. Кстати, помнишь, что мы целовались? Смотрю на тебя и даже не верю, что ты — та самая сумасшедшая девчонка, которую я там встретил.

Она усмехнулась, оставила в покое попадом и отхлебнула пива.

— Конечно, помню. Нехорошо, понятно, учитывая, что я встречалась с твоим другом. Как оказалась здесь? Ну и вопрос. В университет я не пошла. Меня и в школе к учебе не тянуло, и родители решили, что не стоит тратить время зря. Я даже выпускные экзамены сдавать не стала, а сразу после школы отправилась на Карибы. Работала на яхте, присматривала за детишками неких супербогачей. Довольно необычное занятие для девушки моего возраста, но ужасно скучное. Познакомилась с Конрадом — его родители, среди прочих, арендовали эту самую яхту. Он только что закончил Оксфорд и хотел немного развлечься, не более того, но я, разумеется, приняла все очень серьезно. Отправилась за ним в Лондон, попала в ту компанию, что тусовалась под арками. Там все сидели на наркотиках, все воображали, что выстраивают какое-то новое существование, некую достойную альтернативу материальному миру. Можешь представить, какая каша в голове от наркотиков. Но я была самой молодой, и ребята взяли меня под крыло, а когда Конрад наконец внушил мне, что не хочет больше спать со мной, я нашла других бойфрендов. Вообще-то время было не самое веселое. Иногда я днями просиживала у костра, ничего не делала и спала с каждым встречным. Мне тогда еще и двадцати не исполнилось.

Принесли заказанное. Я надкусил толстую креветку, и из нее во все стороны брызнул красный сок. Джо рассмеялась и промокнула салфеткой мои щеки и подбородок.

— Как же ты ушла от них? И почему?

— Да просто вернулась к родителям и стала работать на благотворительность. Поняла, что быть счастливой, жить в согласии с собой можно только тогда, когда помогаешь другим. Да, это пошло, но я так чувствую. Я ежедневно даю людям повод жить. Я говорю и о детях, и о тех, кто работает наставниками. Жаль, что Мэдисон пришлось отказаться от Рэя. Такие встречи помогают и тем и другим, у каждого появляется то, чего он ждет, к чему стремится. Я занимаюсь этим уже больше года, и мне нравится, нравится по-настоящему. Посмотри, какую открытку сделали для меня дети. Я всегда ношу ее с собой. Как напоминание о том, для чего я здесь.

Джо достала из сумочки ярко раскрашенную открытку с безобразными рисунками. На них была Джо, нарисованная плохонькими фломастерами, каждый из шести маленьких портретов уродовал ее по-своему, не так, как другие: на одном у нее был вытянутый нос, на другом — чудовищно разбухшие бедра. Нечто вроде рождественской открытки, выполненной инвалидами. Я перевел взгляд на Джо и увидел, как потеплели ее глаза. Мне стало неловко — как же мало надо кому-то для радости. Она сунула открытку в сумку и выпила еще пива.

— Знаешь, может быть, и мне нужно почаще бывать с людьми. Я днями сижу за столом и смотрю на цифры, живу среди каких-то абстракций. Иногда сутками ни с кем не разговариваю. Единственный человек, с кем случалось переброситься парой фраз, покончил с собой. Так что похвастать нечем. Чего бы я хотел… Послушай, как думаешь, может, мне взяться за Рэя? Могу брать его по воскресеньям. У меня воскресенье совершенно пустой день. Чаще всего провожу на работе. Ты не против?

— Отличная мысль! После того как вы сходили в кино, он позвонил мне и спросил о том же самом. Ты мог бы даже стать его наставником. Ты нравишься ему, Чарли. А Рэй в людях хорошо разбирается. Не будь к себе слишком придирчив. Ты еще не безнадежен. В тебе еще есть огонь. Я умею распознавать тех, кто продался Сити без остатка. Ко мне приходят, просят. Кого-то подталкивают к этому друзья, кого-то партнеры, они притаскиваются нехотя, нервничают, отводят глаза, когда я знакомлю их с детьми. Люди пропадают в числах, в символах достатка, в безудержном стремлении к успеху. Я никогда не допущу, чтобы с ребенком работал человек, потерявший душу. А из тебя получится отличный наставник. Послушай, нам пора.

Она настояла на том, чтобы заплатить за себя, и мы вышли на улицу, ярко освещенную неоновыми лампами. Начавшийся дождик смазывал их резкость, приглаживал волосы Джо и холодил мою руку, лежавшую на ее плечах. Пройдя по Хэнбери-стрит, мы свернули налево, к растянувшимся в ряд внушительным старинным зданиям. То, где проходила вечеринка, было в самом конце. Дверь оказалась не заперта, и мы проникли в спертое нутро дома. Люди сидели на деревянных ступеньках, лежали, завернувшись во что-то, на диване, смотрели телевизор с выключенным звуком. В кухне, в задней части дома, несколько человек курили, рассевшись вокруг большого дубового стола.

— Привет, Джо. Добро пожаловать. Рад, что пришла. — Высокий парень с темной бородкой поднялся из-за стола и, обняв мою спутницу, оторвал ее от пола.

Я огляделся и увидел через стеклянную дверь сад, представлявший собой, по сути, огромную, растянувшуюся ярдов на двадцать и терявшуюся в темноте оранжерею.

— Роланд, познакомься с Чарли. Чарли, это Роланд. Роланд — замечательный художник. У моих родителей есть его работы. Господи, этот сад просто сходит с ума. Великолепно. Как у тебя отношения с советом? Не донимают? Они ведь давно угрожают снести оранжерею. И соседи жалуются, говорят, здесь настоящий рассадник болезней. Ты не против, если я покажу Чарли студию? Думаю, ему твои работы понравятся.

— Конечно, не против. Поднимайтесь. Но сначала выпейте. Пива? Вот, берите.

Мы взяли по банке «Ред страйп» и поднялись по скрипучим деревянным ступенькам, обходя выпивавшие парочки. Наверху было темно. Джо толкнула дверь, взяла меня за руку, и мы ступили за порог тьмы. Она щелкнула выключателем, и высокую комнату залил мягкий свет. Сотни птиц свисали с потолка, прекрасных райских птиц с длинными пестрыми хвостами. Присмотревшись, я понял, что они сделаны из консервных банок, полосок материи, сигаретных пачек. Джо щелкнула другим переключателем — и помещение наполнилось звуком. Поначалу это было тихое чириканье, потом в нем прорезалась одинокая трель, долгая, плавная, растекающаяся в неподвижной тишине ночи. Птицы медленно задвигались, и мы, не разнимая рук, легли на деревянный пол и долго смотрели на них. Пение понемногу стихло, и я вдруг почувствовал, насколько близко от меня Джо, почувствовал ее влажную ладонь в моей. Повернув голову, я посмотрел на нее. Джо продолжала наблюдать за птицами, которые все еще кружили в вышине, но уже молча.

— Спасибо, что привела сюда. Похоже, ты меня уже немножко спасла.

Она улыбнулась, потом вскочила и потянула меня за руку:

— Подожди, ты еще не видел сад. Сад совершенно прекрасен.

Мы спустились по ступенькам. В кухне нам приветливо помахал Роланд. Я прихватил еще две банки пива и вышел за Джо в сад. Там было жарко. Я видел дождь на грязном стекле, чувствовал удушливую влажность воздуха. Джо отвела в сторону лист папоротника, и я последовал за ней по мшистой тропинке. Стена папоротников сомкнулась, и мы оказались в полной тишине, нарушаемой лишь мягким плеском воды. Справа от тропинки с топкого берега падал в крошечное озерцо небольшой водопад. Разнообразные животные, сделанные из подручных материалов и выброшенной за ненадобностью утвари, стояли у воды с опущенными головами. Уже знакомые мне птицы свисали с потолка и сидели на верхушках пальм. Здесь были иволги, удоды, пчелоеды, все ярко раскрашенные, сияющие в мерцающем рассеянном свете.

— Я часто приходила сюда, когда решила бросить коммуну. Роланд — удивительный человек. Они с Фрэнком — это его бойфренд — практически удочерили меня на какое-то время. Иногда я оставалась здесь на всю ночь. Сидела, смотрела на животных, на водопад. Видел броненосца? А вон там обезьянки — посмотри! Есть еще малютка-гиппопотам. Здесь так чудесно. Я рада, что смогла показать тебе все это.

Она повернулась ко мне, и я поцеловал ее в теплые губы. Мы оба вспотели в тропической духоте оранжереи. Я сбросил с плеч пиджак и расстелил его на земле. Мы сели, и я обнял ее, привлек к себе и поцеловал. Ее юркий язычок нырнул мне в рот. Я немного смутился, вспомнив про съеденное карри. Она отстранилась и вопросительно улыбнулась.

— Лучше бы я не ел карри.

— Не говори ерунды. Выпей еще пива. Ты отличный парень, Чарли.

Мы полежали еще немного, потом, держась за руки, вернулись в дом. Джо легко заговаривала с незнакомцами, без проблем общалась с художниками и артистами, учеными и мелкими знаменитостями. Наблюдая за ней со стороны, я проникался гордостью и старался не думать о Генри.

В ту ночь я пошел домой к Джо, вместе с ней прокрался по лестнице в доме ее родителей на Элгин-кресент и лежал потом в ее постели на чердаке с застекленной крышей, переделанном в жилую комнату. Целый час мы разговаривали, держась за руки, прижавшись друг к другу под теплым одеялом. В полутьме я видел, как она улыбается. А потом что-то подхватило нас, и она сорвала с меня трусы, а я стащил с нее пижаму. Мы сшиблись телами, ощутили, как бьется внутри нас жизнь, ее жестокую силу, что прижала ее худенькие алчные бедра к моим.

Потом мы лежали, запыхавшиеся, умиротворенные. Я обнял ее крепко, прижал ее голову к груди. Она быстро уснула, а мне не спалось. По ясному, безмятежному небу медленно крался рассвет. Джо позабыла опустить жалюзи, и я смотрел, как свет ползет к ней, касается ее грудей, как бьется о ребра сердце. Я приник губами к соску, она проснулась, и мы снова занялись любовью, как старые друзья, которым приятно и легко быть вместе. Джо кончила бурно, вскинулась, затрепетав, и резко выпрямилась, схватившись за грудь.

Утром я позавтракал с ней, смущенный, как мальчишка, знакомством с родителями. Ее седовласый отец смотрелся благородно; мать, смуглая, моложавая, живая, слушала, настроив приемник на Радио-3, Малера, Брамса и Шуберта. Джо дала мне адрес Рэя и пообещала позвонить ему и предупредить, что я приду в полдень. Мы стояли на крыльце, она — в японском халате поверх пижамы. На прощанье Джо наклонилась и поцеловала меня, а я, просунув руку под халат, погладил ее по мягкой коже, округлому животу. Потом она долго смотрела мне вслед и вернулась домой, когда я уже поворачивал за угол. Я поймал такси и поехал к себе, наслаждаясь тишиной утренних улиц.

Отец Рэя жил в квартире на первом этаже уродливого серого дома неподалеку от Кингслэнд-роуд. Оставив «поло» у тротуара и немного нервничая, я прошел к нужной двери мимо других квартир. Кое-где окна были заколочены досками; где-то плакал ребенок, где-то орал телевизор, пахло жареным беконом и сыростью. Я остановился у двери с номером двенадцать. Позвонил. Подождал. Дверь приоткрылась. Рэй выглянул в щель, снял цепочку и настороженно посмотрел на меня. К двери подбежала собачонка. Я протянул руку, но она настороженно зарычала. Следующим в прихожей появился плотный мужчина в белой жилетке и джинсах. Беззлобно выругавшись, он ухватил пса за ошейник и оттащил в сторону.

— На место, зараза. Ну-ка, пошла. Ты, должно быть, Чарли. Джо говорила про тебя. Хорошая девушка, Джо. Добрая. И про ту, последнюю, рассказала. Как ее там… Мэдисон, да? Вот же хрень какая, а? Рэймонд хочет поплавать. Можешь отвести его в бассейн? Это в сторону Клэптона.

— Конечно, отведу. Мне только купить кое-что надо. Для купания. Но конечно, мы туда сходим.

— Да не дури ты. Одолжу я тебе плавки. Проходи, не стесняйся. Кстати, меня зовут Тони. Рэймонд — мой сынишка.

Я прошел в тесную, душную квартирку, прокуренную, провонявшую псиной. Тони усадил меня в кухне, налил чаю и ушел в спальню — искать плавки. Через щелку в двери было видно, что у отца с сыном одна комната на двоих. В углу стояла раскладушка, аккуратно застеленная одеялом с изображением Бэтмена. Там же лежала школьная форма Рэя. Поиски завершились победным воплем Тони. Через секунду он вернулся в кухню с пластиковым пакетом из «Теско» и черными, еще влажными плавками «спидо».

— Держи, приятель. Пользуйся. Можешь не стирать. Только занеси на обратном пути. Как чай?

— Спасибо. Вкусный. Если вас устраивает, привезу его после ланча. Сходим в «Сабвэй». Как, Рэй, согласен?

— Ладно, ребята, пока. Ключи не забыл, Рэймонд? Я тут к Дэнни загляну, посмотрим футбол.

Увидев мой неказистый «поло», Рэй презрительно поморщился, а устроившись с опаской на переднем сиденье, настроил радио на местную музыкальную станцию.

— Ты же в Сити работаешь, должен бабло лопатой грести, а ездишь на такой говнюшке. — Он закивал головой в такт музыке.

— Я работаю в хедж-фонде. Как бы в Сити. Но я еще молодой. Мой праздник впереди. Надеюсь, ждать не слишком долго.

— А разве вы сейчас не в дерьме? Отец говорит, что вы все скоро потеряете работу. Если так, придется мне забирать тебя оттуда и платить, чтоб ты в бассейн сходил. — Его, похоже, страшно развеселила собственная шутка, и он зашелся от смеха.

— Думаю, в конце концов все уладится. И работа у меня останется. Просто придется работать еще больше, отдавать все силы. — Я понимал, что должен подавать мальчишке положительный пример, являть собой позитивный образец.

— А она тебе нравится? Ну, работа. Нравится этот… как его… хедж-фонд?

Я придавил педаль газа, медля с ответом.

— Нет, Рэй, не нравится. Работу я не люблю. Мне нравятся люди, нравится разговаривать с ними, нравится то, что можно потрогать, подержать, оставить себе. В этом смысле моя работа дает не так уж много.

— Не понимаю. Если бабки не грести и работа не по вкусу, то зачем туда ходить?

— Потому что однажды, когда-нибудь, я получу кучу денег и смогу уйти и заниматься тем, что нравится по-настоящему. Я бы хотел писать пьесы или быть журналистом, рассказывать о тех пьесах, что пишут другие. Если все будет хорошо, то смогу уйти из Сити годам к тридцати пяти.

— Херня какая-то, Чарли. Если не нравится что-то делать, не делай. А таскаться куда-то только потому, что когда-нибудь кто-то выпишет тебе большой чек, по-моему, глупо.

— Спасибо, Рэй. Спасибо за совет.

Мы припарковались возле бассейна и вошли внутрь через широкие деревянные двери. Я заплатил за нас обоих. Рэй протянул мне замызганное серо-зеленое полотенце:

— Это я для тебя прихватил.

В раздевалке меня встретили запахи и виды, с которыми я не сталкивался с тех пор, как уехал из Уэртинга. Пол застелен синими резиновыми ковриками, хлипкие шкафчики не внушали доверия, в воздухе стоял запах дезинфицирующего раствора, хлорки и антигрибковой пудры. Переодевались мы вместе. Уже голый, Рэй, ничуть не стесняясь, делал растяжки, упирая ноги в скамейку. Я взглянул на него и тут же смущенно отвернулся.

— Это хорошо, что ты не педо. Я про тебя и не думал, но в наше время осторожность лишней не бывает. — В его речи нередко проскальзывали взрослые интонации — эхо наставлений Мэдисон — и грубоватые отцовские обороты.

Плавки оказались мне очень велики, приходилось следить, чтобы спереди не выскочило ничего лишнего. Наблюдая за моими ухищрениями, Рэй только что не покатывался со смеху.

— Ну ты и дрочила, Чарли. Серьезно. Такой дрочила.

В душе он вдруг повернулся ко мне с серьезным видом и, подбоченясь, объявил:

— Вообще-то, Чарли, чтоб ты знал, — плавать я не умею. Чего притворяться, да? Мы на той неделе классом в бассейн идем, и мне сегодня же надо научиться. Не хочу позориться перед девчонками. Ты меня научишь?

Отваги ему было не занимать. Он барахтался, бил ногами и руками, глотал литрами воду и пару раз шел ко дну. Поддерживая рукой, я пытался показать, как нужно двигать руками и ногами. Ему удавалось преодолеть какую-то дистанцию, но, как только я убирал руку, Рэй начинал паниковать, колотить по воде и тонуть, и мне приходилось тащить его наверх. Через час я сказал, что нам надо уходить.

— Я должен, бля, научиться плавать! — Рэй шлепнул по воде ладонью.

Дежурный спасатель сурово посмотрел в нашу сторону. Я плюхнул мальчишку на спину, взял его за ноги и подтолкнул в направлении дальнего конца бассейна:

— Давай, отталкивайся. Работай, Рэй.

Он снова начал тонуть, потом, сделав над собой усилие, выбросил ноги и поплыл, взбивая в пыль воду и поднимая фонтан брызг. Другие купающиеся торопливо расступались.

— Руки, Рэй! Работай руками. Разгребай воду.

Он выгнул спину, задвигал руками, сбился с курса, но сам же выровнялся и, решительно сжав губы, продолжил путь. Коснувшись наконец голубого бортика, Рэй облегченно выдохнул, выбрался из воды и в полном изнеможении упал на холодный, выстеленный кафельными плитками пол.

Я встречался с Рэем каждое воскресенье до конца той долгой, холодной осени. Чаще всего ходили в бассейн, а потом перекусывали в «Сабвэе» на Мэр-стрит, но иногда отправлялись в кино, на какие-нибудь ужастики, куда дети до восемнадцати не допускались и куда Рэй проскальзывал, натянув на голову капюшон. Но пожалуй, лучшими были те дни, когда мы уезжали в Хэкни и носились наперегонки по промерзшему лугу. Я так ждал этих воскресных встреч. Рэй с гордостью показывал мне ведомость успеваемости и значок пловца, а однажды даже рассказал — в самых красочных деталях — о первом поцелуе с девочкой по имени Лиэнн. Я указал ему, что первый поцелуй за велосипедной стоянкой — это банально. Он послал меня подальше. Как-то раз я предложил Тони сходить с нами пообедать и обнаружил, что имею дело с человеком умным и мягким, глубоко переживающим смерть молодой жены и обозленным на весь свет, но готовым на все ради сына.

Каждый уик-энд я теперь проводил в доме Джо и, уходя с работы в пятницу вечером, испытывал огромное облегчение. Обычно я шел по Бонд-стрит, спускался в подземку на станции «Ноттинг-Хилл» и, уже затемно, прогуливался по Портобелло-роуд, поглядывая на манящие теплом и уютом окна пабов и ресторанов. Мы отправлялись в «Е&О» или «Электрик», заказывали шикарный обед и напивались так, что начинали лапать друг друга под столиком, а потом возвращались в ее симпатичную комнату под самой крышей высокого белого дома. И было неважно, что Джо не отличается великим интеллектом, что ее не оторвать от какого-нибудь кошмарного реалити-шоу, что перед сном она читает «Грацию» или «Хит», а не Генри Джеймса, как я. Со мной Джо была мягкой и заботливой, и за обедом в ресторане мы всегда находили темы для разговоров, пусть даже кому-то они могли бы показаться мелкими и пустячными.

Ее родители часто уезжали — у них была вилла в Салон-де-Прованс, — но, когда нам случалось завтракать вместе, они неизменно были внимательны и доброжелательны, расспрашивали меня о работе и Рэе. Мать Джо каждый раз потчевала меня чем-то из музыкальной классики. В ожидании особенно вдохновенного момента она поднимала руки и замирала, затаив дыхание, а потом начинала раскачиваться в такт мелодии.

В начале ноября город накрыла волна самоубийств. В самом названии этого месяца есть что-то жесткое, суровое, и, когда подули восточные ветры, в квартире похолодало так, что не хотелось даже вылезать из-под одеяла. По утрам я оборачивал вокруг шеи два шарфа, натягивал перчатки, надевал две пары носков, но по пути к метро все равно успевал замерзнуть и подъезжающий к платформе поезд встречал как спасение. Батареи отопления в доме на Мюнстер-роуд дрожали от напряжения, силясь удержать тепло перед лицом немилосердного натиска с востока. Иногда, просыпаясь среди ночи, я обнаруживал, что они остыли. Когда это случалось, я надевал на себя все, что только мог, прижимал к груди залитую кипятком грелку и с тоской думал об уютной комнате в доме на Ноттинг-Хилл, где меня ждало теплое тело Джо. Мы подумывали о том, чтобы съехаться, но я много работал и не хотел, чтобы она видела меня уставшим и раздражительным, провонявшим сигаретами неудачником. Я берег ее для выходных, ее загорелое тело было маяком, свет которого пронизывал серую хмарь пятничного вечера.

Если смерть Мэдисон была тихой, камерной, то самоубийства, прокатившиеся той зимой по Сити, определенно срежиссировал некий небесный эстет. Танец смерти был прекрасен и демонстрировал глубокое понимание важности этого финального аккорда. Сама подача их прессой подталкивала к отысканию красоты в заключительном акте, заставляя молодых людей, не желавших более терпеть рутину тусклого бытия, стремиться превзойти предыдущую смерть, выжечь еще более четкий образ на коллективной сетчатке.

Шла первая неделя декабря. Мир пребывал во тьме, а Рождество казалось слишком далеким, чтобы предложить хоть какое-то утешение. Хотя бонусы и были повсеместно урезаны или отменены, жены все равно хотели «шанель», дети требовали новейший компьютер, и все жаждали засветиться на лыжных курортах. Впрочем, никто уже не возлагал на зимние каникулы больших надежд.

Один инвестиционный банк, что находился в Кэнери-Уорф, только что объявил о крупных убытках и увольнении всей команды, занимавшейся кредитными операциями. Генеральный директор подал в отставку, и сотрудники компании, собравшись в просторном мраморном атриуме, с надеждой встретили его сменщика. Новый генеральный ступил на подиум, глубоко вздохнул и даже успел произнести несколько слов, когда за спиной у него пролетело что-то, напоминающее огромный маятник. Генеральный обернулся, испуганно вобрав голову в плечи, а маятник, судорожно дергаясь, качнулся в другую сторону и замедлил ход, так что собравшиеся смогли наконец разобраться, что же такое происходит. Кто-то ахнул. Кто-то вскрикнул. В петле длинного стального каната висел Пол Стюарт, бывший глава кредитного отдела, рассчитавший свой последний выход так, чтобы он совпал с началом выступления генерального. Пройдя накануне в офис — якобы за вещами, — он остался там на ночь, спрятавшись в лифтовой. Вынуть его из петли, обрезав стальной канат, смогли только через час. К тому времени лицо изрядно посинело. Кто-то сделал снимок — мертвец в петле и стоящие понуро его бывшие сослуживцы.

Джо позвонила в тот вечер, когда я, выключив в замерзающей квартире свет, согревал руки между сжатыми коленями.

— Чарли, это я. Ужасная история, я видела в новостях. Кошмар. Хочу, чтобы ты знал — я тебя люблю. Пожалуйста, не забывай, что ты всегда можешь прийти и жить здесь. Тебе не надо зарабатывать, не надо ничего делать — надо только быть со мной. Я не знаю, что делала бы без тебя, Чарли.

— Понимаю. Все будет хорошо, Джо. Я не сломаюсь. Раньше, до тебя, до Рэя, может быть… Но теперь у меня есть то, ради чего стоит жить. Главное, у меня есть ты. Спокойной ночи, милая. Добрых снов.

Рынки фактически закрылись. Банки списывали миллионы на безнадежные долги, компании не могли выпускать новые облигации. Я все еще оставался в минусе по итогам года, но ухитрился извлечь какую-то прибыль от коротких продаж до наступления пятницы, дня плохих новостей, когда трейдерам приходится закрывать позиции на уик-энд. По субботам на работу уже никто не выходил. За шесть месяцев активы «Силверберча» сократились вдвое, но шансы выжить пока еще сохранялись.

Председатель ушел в отпуск на весь декабрь, оставив вместо себя нас с Катриной. Перед уходом он пригласил меня в кабинет.

— Решил сказать сам, пока ты не услышал от других, — начал он извиняющимся тоном. — Бонусов в этом году не будет. Инвесторы нас не поняли бы. Но мы подняли твою зарплату до шестидесяти тысяч, потому что мы ценим твой вклад в поддержание компании на плаву. Обещаю, что когда дела пойдут на лад, ты будешь достойно вознагражден.

Вообще-то я ничего и не ждал, но все же надеялся на какой-то жест признательности, достаточный хотя бы для того, чтобы к Рождеству купить что-то особенное Джо и Рэю. Я шел по Оксфорд-стрит. Улица тонула в счастливой предрождественской суете, сияющие витрины отражались в глазах покупателей, горячее дыхание туманило студеный воздух, дети смеялись на плечах отцов. Я нашел дешевый DVD-плеер и набор умеренно образовательных дисков для Рэя и лосьон после бритья для Тони и, возвращаясь по Бонд-стрит в офис, остановился у ювелирного магазина. Суровая дама глядела на меня сквозь витрину, а я таращился на чудесное ожерелье с изумрудами. Я представил, как оно будет смотреться между грудок Джо, и страстно захотел купить его.

— Здравствуйте.

Я потопал ногами на коврике у порога.

Женщина холодно посмотрела на меня поверх очков:

— Чем могу помочь, сэр?

— Э… то ожерелье в витрине…

— Да, какое именно? — переспросила она арктическим тоном.

— То, что с изумрудами.

— О, великолепная вещь, не правда ли? Желаете посмотреть? — Она наклонилась, любовно положила ожерелье на черную бархатную подушку, повернула к свету. — Чудесно, да?

— Да. И… сколько оно?..

— Поглядим. Так, 24 000 фунтов без НДС. — Голос ее звучал почти торжественно, словно сама сумма добавила ей гордости.

Я уже представлял лицо Джо, когда она откроет футляр… и вот, как удар под дых. Женщина едва заметно улыбнулась.

— О… Боюсь, это немного за пределами моих возможностей. — Я повернулся и шагнул к двери.

— И каков он, если позволите, предел ваших возможностей? Вы ведь ищете подарок для супруги?

— Я… я рассчитывал потратить что-то около тысячи.

Это было больше того, что я мог себе позволить. Мне пришлось бы воспользоваться кредитной карточкой, причем именно тогда, когда мое финансовое положение только-только стабилизировалось.

Женщина презрительно усмехнулась:

— У нас есть милые сережки за тысячу… м-м… триста фунтов. Вполне симпатичная пара.

Она достала пару сережек, украшенных почти невидимыми брильянтами. На черном фетре они напоминали две далекие звезды. Я сказал, что возьму, и потом долго с тревогой ждал, пока она вела напряженные переговоры с «Америкэн Экспресс», но платеж наконец был проведен. Прижимая пакетик к груди, я вернулся на работу, убрал покупку в ящик стола и запер его на ключ. Весь остаток дня мне стоило немалых усилий не открывать ящик, потому что мысль о потраченных деньгах вгоняла в отчаяние. Я думал о том, что мог бы использовать их с куда большей пользой, о том, что будет, если Джо не сумеет оценить подарок по достоинству и сочтет меня позером.

По выходным мы создавали свой собственный мир под крышей дома на Ноттинг-Хилл. Я садился, поджав ноги, на кровать и смотрел на Джо — как она ходит по комнате, как соскальзывают бесшумно и опускаются мягко, словно кружащиеся в воздухе листья, ее одежды. Ночи стояли ясные, и звезды, пробиваясь сквозь свет и дым города, подмигивали нам. В самом городе, если смотреть на него в темноте сверху, проступает что-то трогательное; каждый огонек, каждая светящаяся точка как будто подает надежду, обещает сложносочиненную жизнь. Когда по крыше стучал дождь, я представлял, как другие парочки прячутся под теплыми одеялами, слушают бурю и драгоценные звуки тела: биение сердца, дыхание, вздохи.

Прежде чем лечь, я шел за Джо в ванную — ее тонкое обнаженное тело манило и удивляло внезапным переходом от смуглой спины к маленькой белой попке. Сидя на краю ванны, я смотрел, как она моется, как натирает мылом тело, как бреет, осторожно орудуя бритвенным станком, ноги и подмышки, как жмурится, втирая в волосы шампунь, и как едва различимые морщинки у глаз превращаются в темные бороздки. Она улыбалась мне, показывала язык, и тогда я раздевался, становился под душ и крепко прижимал ее, чистую, скользкую, к себе.

Помню, одной декабрьской ночью мы лежали и читали, как примерная супружеская чета, каждый свое. Родители Джо уехали на свою виллу во Францию, и я ощущал под собой основательность пустого дома, вдыхал роскошь предоставленного нам свободного пространства. Вдруг что-то — то ли некий шум, то ли наступившая внезапно тишина — насторожило нас, заставило одновременно отложить книги. Я был голый, Джо — в моих пижамных штанах. Я посмотрел на нее и вдруг увидел на внутренней стороне запястья белую полоску. Взгляд мой скользнул дальше, к локтю, замечая тут и там такие же полоски, шрамики, напоминающие следы, оставленные лыжами на склоне. Джо наблюдала за мной молча, ожидая моей реакции, и за ее спокойными глазами угадывалась нервозность. Я взял ее руку, поднес к губам и поцеловал испещренное белыми следами запястье, после чего вернулся к книге.

Какое-то время мы молчали, потом Джо наклонилась к моему уху и прошептала:

— Спасибо.

Она пристроилась поближе ко мне, и мы продолжали читать. Ее шрамы значили для меня не больше, чем поцелуи ее бывших любовников, пролитые когда-то слезы или те давние, девичьи ночи, когда она, подтянув колени к груди и покачиваясь взад-вперед, сидела и часами смотрела в пустоту. То, что у нас получилось вместе, было новым, совершенным, и прошлое ему не мешало.

* * *

В пятницу накануне Рождества родители Джо устроили обед для Рэя, Тони и меня. Уходя пораньше с работы, я достал из ящика серьги и спрятал коробочку во внутренний карман, потом метнулся в Фулхэм за машиной и помчался через Лондон за Тони и Рэем. Дорога шла по Эмбэнкменту, откуда многочисленные компании офисных служащих отправлялись в плавучие пабы.

Дверь открыл Тони — в коричневом костюме, концы галстука болтались на груди.

— Живо, — прошептал он. — Пока Рэймонд не вышел. Завяжи мне этот чертов галстук. Раньше как-то не приходилось, не хочу, чтоб мальчишка знал, какой у него папаша неумеха.

Я зашел ему за спину и, чувствуя под руками быстрое, горячее дыхание, завязал галстук полувиндзором. Шея и плечи у Тони были крепкие, тугие, и только живот слегка расплылся и тянул пуговицы рубашки. Я развернул его, поправил узел и ободряюще улыбнулся. В прихожую вышел Рэй в школьной форме.

— Пап, так мне можно шампанского? Чуть-чуть, а? И почему я должен идти в школьной форме? Мы же вроде бы на вечеринку собираемся. Там же развлекаться полагается. Так хотя бы шампанского можно, а, пап? Один бокал?

— Нельзя. Даже один нельзя. Радуйся, что тебя на взрослую вечеринку позвали. И ведите себя, бля, прилично, молодой человек. А что касается школьной формы, так это потому, что ничего лучше у тебя нет. Все, Рэймонд, закрой рот. Скажи-ка, Чарли, ты у них уже бывал? Как дом? Весь из себя, да?

— Там мило. На пару миллионов потянет.

— Ни хера себе. Рэймонд, не расколоти там что-нибудь ненароком. А иначе останешься без подарков.

В машине Тони сел рядом со мной и, убедившись, что Рэй пристегнулся, включил радио и принялся крутить ручку настройки. В результате мы всю дорогу слушали драм-энд-бейс. Тони и Рэй поддерживали ударника, цокая, причмокивая и производя прочие ритмические звуки, ускоряя ритм, пока кто-то не сбился, и оба покатились со смеху. Мы остановились у большого белого дома и, выйдя из машины, попали в прямоугольник света под окном столовой.

Я купил две бутылки шампанского и, пока мы шли по садовой дорожке, сунул одну Тони.

— Спасибо, Чарли. А я и забыл, что надо бы что-то прихватить. Явился бы с пустыми руками и выглядел полным мудлом.

— А как же я? — подал голос Рэй. — Я тоже должен что-то принести. А то буду выглядеть полным мудлом.

Я вручил Рэю вторую бутылку и нажал кнопку звонка. Нам открыла мать Джо. Она улыбнулась и тут же хихикнула, как девчонка, получив от Тони и Рэя по бутылке «Вдовы Клико». Рэй, демонстрируя хорошие манеры, отвесил хозяйке поклон:

— Какой у вас дом симпатичный. И район очень милый.

Тони потрепал сына по голове:

— Не наглей.

— А я ничего. Это Чарли сказал, чтобы я так сказал.

Я нервно рассмеялся, и мы прошли в ярко освещенную столовую. Навстречу мне устремилась Джо — в длинном черном платье, волосы перехвачены серебристым ободком, совсем юная на вид, хоть глаза и древние. Ее отец успел промочить горло до нашего прихода, что не помешало ему угостить всех холодным шампанским, которое он разлил по широким бокалам. Рэй тоже взял бокал, и я заметил, как Тони бросил на сына предостерегающий взгляд.

— Надеюсь, никто не против, — сказал Рэймонд, копируя мою интонацию.

— Только один. — Тони предостерегающе взял его за плечо.

После обеда все перешли в гостиную. Я достал подарки для Тони и Рэймонда. Мать Джо купила мальчику комплект книг Артура Рэнсома. Он развернул пакет и улыбнулся:

— Чудесно. Люблю хорошую книгу.

Пока Тони разворачивал свой подарок — галстук из «Хэрродза», — Рэй наклонился ко мне и заговорщически прошептал:

— Кто такой Артур Рэнсом? Я могу сдать их обратно? Ты мне чек достанешь? Укради у нее из сумочки, а?

Зато DVD-плеер определенно пришелся ему по вкусу. Я опасался, что он сочтет мой подарок чересчур дорогим и обидится, поскольку сам подобных трат позволить себе не мог.

— Здорово, Чарли. Мы о таком давно мечтали. Теперь старый видак можно выкинуть. Спасибо, друган.

Тони уже открыл флакон и щедро побрызгал лосьоном себе на шею и запястья. Густой аромат сандалового дерева распространился по комнате, и мать Джо слегка поморщилась. Я вывел Джо в холл. Она немного захмелела от шампанского и по пути в опустевшую столовую споткнулась. Я достал из кармана коробочку и, увидев на ее лице выражение ужаса, не сразу понял, в чем дело.

— О нет, нет, Джо. Ну, то есть… Господи, еще рано. В смысле… Нет.

Я открыл футляр — тень разочарования мелькнула в ее глазах, но уже в следующее мгновение Джо повернула сережки к свету, и брильянты вспыхнули, поймав пламя свечей. Они смотрелись крупнее и внушительнее, чем в магазине. Джо приложила их к ушам и подбежала к зеркалу.

— Какая красота, Чарли. Ты так меня напугал. Но все равно спасибо. Это мой самый лучший подарок за всю жизнь.

Она крепко обняла меня, провела ладонью по волосам, а потом надела серьги и выскочила вприпрыжку в гостиную — покрасоваться. Мать ахнула от восторга, отец громко зааплодировал.

Я повез Рэя и Тони домой. Мальчишка быстро уснул, уткнувшись лицом в холодное стекло.

— Послушай, Чарли. Рэймонд говорит, что ты не очень доволен работой. Если так, то почему не уйдешь? Какой смысл заниматься тем, что не радует? — Тони изрядно набрался и теперь настроил радио на станцию, передававшую романтические песни. Обращаясь ко мне, он то и дело одобрительно повизгивал под Марвина Гэя и Отиса Реддинга, бормотавших милые глупости.

— Мне нужны деньги, Тони. Осталось уже недолго. Вот куплю дом, обустроюсь и брошу это все. Тогда и найду работу по вкусу.

— Тебе вряд ли нужен совет такого, как я. Я ведь ничего толком не добился, верно? Но по-моему, жизнь — чертовски короткая штука. Смерть мамы Рэя научила меня: никто не знает, кому сколько еще осталось. Взять хотя бы эту вашу знакомую, Мэдисон. Когда об этом задумываешься, то понимаешь, что время надо тратить на людей, на тех, кого любишь, надо делать то, к чему лежит душа, а не заниматься дурью только из-за того, что так можно загрести чуть больше наличных.

Остаток пути проехали молча. Рэй, когда его разбудили, закапризничал — он еще не протрезвел после бокала шампанского. Я сидел и смотрел, как они идут к дому. У двери Тони обернулся и помахал рукой.

Джо ждала меня в постели, в одних сережках. Я быстро сбросил одежду и забрался к ней под одеяло. Она приникла ко мне долгим поцелуем, а потом уселась сверху. Сережки гипнотически раскачивались в такт нашим движениям, а когда она откидывала голову, брильянты описывали в темноте магические круги. Потом мы долго лежали, обнявшись, и ее сердце стучало у меня под боком. Я подумал, что она уснула, и прошептал ее имя.

— Джо.

— М-м?.. Что?

— Знаешь, я подумал… Наверно, брошу эту работу. Хочу уйти из Сити. Попрошу Генри подыскать место в газете. В любом случае мне нужно поговорить с ним. О нас с тобой. Но вообще-то, как мне кажется, пришло время кое-что изменить. Взять жизнь в свои руки. Заняться тем, что будет интересно мне самому.

Она села, потом склонилась ко мне и поцеловала, глаза сияли, как брильянты у нее в ушах.

— Я давно жду, когда же ты это скажешь.

Глава 11

Прочь из Сити

Уход из Сити я спланировал по пути в Уэртинг на Рождество. Мысленно сочинил письмо Генри — приглашу выпить, а потом отдамся на его милость, попрошу прощения за предательство, за то, что сплю с девушкой, которую он любил. У Биллингхерста образовалась пробка минут на десять. Я не стал выключать двигатель, и стекла запотели от моего дыхания. Наконец мы сдвинулись с мертвой точки, и я увидел врезавшуюся в дуб машину — скорее всего, ее занесло на крутом повороте. На девушку, что уже грузили осторожно в «скорую», надели широкий белый хомут. Ноги у нее дергались. После этого никто уже не спешил, люди ехали осторожно, сбрасывая скорость на поворотах, представляя родителей, ждущих дочь к Рождеству, и нетронутые подарки под деревом.

Едва переступив порог дома, я как будто шагнул в прошлое. Наряженная ель распространяла густой аромат, одновременно волнующий и печальный. Отец читал книгу в гостиной. Мать готовила копченого лосося и омлет — наши традиционные рождественские блюда.

— Чарли, дорогой, проходи. Оставь вещи здесь. Дай-ка на тебя посмотреть. О, да ты похорошел. Есть девушка? Похоже, она заботится о тебе.

— Ну, кое-кто есть…

Отец, подойдя сзади, положил руку мне на плечо:

— Молодец. Расскажи-ка нам про нее, в подробностях. Но сначала пойдем, послушаешь пластинку, что я купил на днях.

Вечер прошел в счастливых воспоминаниях о временах давно минувших. Мама неспешно хлопотала по дому, мы с отцом разговаривали и играли в шахматы, потягивая бургундское. Лежа потом в постели, я смотрел на тускло мерцающие флуоресцентные звезды, которые сам и наклеил на потолок, когда был еще мальчишкой. Они напоминали сережки Джо. Около полуночи я набрал ей сообщение — «С Рождеством» — и подумал, что, может быть, стоит добавить, что я ее люблю, но удовольствовался поцелуями в конце.

Утром я открыл подарки от родителей — книги и носки — и съел на завтрак сэндвич с беконом. Маме я купил шарф «Эрме», отцу — эстамп в рамке, картину Уильяма Скотта с фруктовой вазой. После ланча мы гуляли по набережной, и я рассказал им о Джо, как мы с ней познакомились.

— Мне кажется, она хорошая девушка, то, что тебе и нужно. Я так рада за тебя, Чарлз. У тебя лицо светлеет, когда говоришь о ней.

Отец взял меня под руку, и мы сбежали к морю и бросали камни в бушующую воду. Меня радовало, что ему стало лучше. Мать рассказала, что он подумывает учредить литературный журнал, что у него грандиозные планы на будущее.

На следующий день, сидя в отцовском кресле в нашей уютной маленькой гостиной, я послал Генри такое сообщение:

Надеюсь, у тебя все хорошо. С Рождеством. Ты в Лондоне на следующей неделе? Было бы здорово встретиться.

Я уехал из Уэртинга вечером, ободренный и исполненный оптимизма. Нашел радиостанцию, которая передавала соул, и Джеймс Карр с Энн Пибблз помогли смягчить горечь погружающегося в ночь мира. В Кройдене мне попалась на глаза семья, направлявшаяся, должно быть, на обед в паб; дети вырвались вперед — у них в подошвах ботинок были скрытые колесики, и со стороны казалось, что они скользят над землей.

Едва я вошел в квартиру, как зазвонил телефон. Дисплей показал номер Веро. Я сел в свое продавленное кресло и, прежде чем ответить, сбросил ботинки. Веро заговорила сразу, быстро, и с первых слов стало ясно, что она немного пьяна.

— Привет, Чарли. С Рождеством. Ты так и не позвонил вчера, почему? Мы же всегда перезванивались на Рождество.

В ее голосе проскальзывали нотки обиды, а меня поразило, что я даже не вспомнил о ней накануне, что все мысли занимала Джо. В тот момент я даже подумал, как это здорово, что впервые за многие годы Рожество и Веро не объединены грустью, что теперь мы можем быть просто друзьями, без всяких подспудных чувств и желаний.

— Извини, милая. Столько дел, совсем закрутился. Ездил в Уэртинг. Отец в отличной форме, мы с ним много общались. Как семейная жизнь?

— Да ничего… В общем, все хорошо. И у Марка тоже. Работаю в лагере для беженцев, с Ги. Знаешь, самое лучшее в моем возвращении во Францию — это возможность находиться рядом с братом. То, что он делает в Кале, — замечательно. Я целыми днями работаю с матерями, помогаю правильно заполнять бланки, слежу за тем, чтобы семьи оставались вместе. Эта работа действительно что-то значит, и неважно, что на этом не сделаешь состояние. Неважно, что одеваюсь кое-как и уже давно перестала краситься. Слышала о самоубийствах в Сити. Как же я рада, что сбежала из этого мира. А ты остался, и я за тебя волнуюсь.

— Не волнуйся, милая. Я уже решил уйти с этой работы. Все представляется каким-то бессмысленным, пустым. Собираюсь поговорить с Генри насчет места в газете. Я ведь всегда хотел этим заниматься.

— О, Чарли, какая чудесная новость! Это же отлично. Я так рада за тебя. — Она помолчала. — Что… что, если я приеду? Хочется с тобой повидаться. С тобой и Генри. Можно? Мне так недостает вас обоих. Вы такие молодцы, что приехали на свадьбу, и… мы ведь остались друзьями… Мне надо вас увидеть. — Она говорила вполне серьезно, может быть, даже слишком серьезно, как будто вот-вот расплачется.

— Конечно. Конечно, приезжай. Здорово.

Позже от Генри пришло сообщение с предложением встретиться следующим вечером в пабе на Албемарл-стрит, где мы выпивали перед поездкой на свадьбу Веро. Охваченный тревогой и волнением, в ту ночь я долго не мог уснуть.

Генри сидел в темном углу паба с пинтой «Гиннесса». Ссутулившись за перевернутой бочкой, он с трудом помещался в тесном пространстве и едва не касался головой спиральной лестницы у себя за спиной. Я помахал ему и прошел к бару. Сердце заторопилось, в горле вдруг пересохло, и даже голос на мгновение пропал. Я взял две пинты, поставил кружки рядом с его, уже наполовину пустой, и вымученно улыбнулся.

— Чарли, боже мой! Да ты отлично выглядишь. Я-то думал… уф, сказать по правде, на свадьбе у Веро ты был совсем убитый. Нет, не настолько, конечно, как я, но все же. Мне казалось, ты едва держишься. Сейчас совсем другое дело. Рад за тебя. Как дела в мире коммерции? Слышал насчет твоей подруги… Мэдисон, да? Ужасно. Должно быть, сильно тебя подкосило.

Я кивнул, задумчиво вертя кружку.

— Признаюсь, меня эти самоубийства немало заинтересовали. И не только из-за того, что у меня погиб друг. В этом крещендо смертей есть что-то мрачное и одновременно завораживающее. Я почти ожидаю чего-то грандиозного, некоего коллективного заявления вроде самосожжения целого инвестиционного банка. Или, может, несколько генеральных соберутся вместе и подорвут себя перед фондовой биржей. Хотя генеральные ведь никогда ничего такого себе не позволяют, да? Обычно жертвами становятся фигуры второстепенные, те, кто только стремится чего-то достичь.

— Мы готовим сейчас большой материал по самоубийствам с упором на исследование причин. В духе похмельного послепраздничного настроения. Собирался спросить, не хочешь ли ты выйти из игры? Или она так затягивает?

Генри откинулся назад, прислонившись спиной к лестнице, широко развел руки и потянулся. Я подался вперед и, глядя ему в глаза, положил локти на стол.

— Нет. Я бы хотел… Вообще-то… вообще-то я собирался сказать тебе кое-что, Генри. Пару вещей. Я намерен уйти из «Силверберча». Пришел к выводу, что оно того не стоит. Постоянное давление, тягомотина… Никакого удовольствия. Понял не сразу, да и признаться в подобной ереси непросто, но работа и впрямь нудная и утомительная. Мне вот интересно, ты не мог бы предложить мне что-нибудь в газете?

— Э-э… то есть… Черт возьми, Чарли, это же отличная новость. Конечно, я поговорю с отцом. Уверен, что-нибудь получится. Дела сейчас идут не блестяще, но бизнес у нас небольшой, на плаву держимся, хотя многие уже пошли ко дну. Я так понимаю, ты хотел бы что-то по театральной части? Уверен, что сработаешься с Жерве Верити? Он ужас какой хищник, этот гей…

— Мне очень нужна эта работа. И если, чтобы получить ее, надо отсосать у мистера Верити, ну что ж, я готов. Я знаю, Генри, как тебе нравится то, что ты делаешь, и тоже хочу работать с удовольствием.

— Хорошо, Чарли, я помозгую. А здорово было бы работать вместе, а? Я всегда об этом мечтал.

Генри снова откинулся к лестнице; было видно, что он уже принялся обдумывать сказанное.

— Есть еще кое-что. Я встречаюсь кое с кем. С девушкой, которую ты знаешь. Не думаю, что тебе это понравится…

Он отодвинулся и пристально посмотрел на меня:

— Не с Веро же? Нет? Астрид? Господи, Чарли…

— Нет, Генри. Да нет же. Это Джо. Я встречаюсь с Джо. Мы с ней увиделись на похоронах Мэдисон. Мне очень жаль. Я и сам не думал, что так случится.

— Джо… Ты встречаешься с моей Джо…

Он замолчал и с минуту сидел, покачивая кружку, постукивая пальцами по бочке. По губам его медленно расползлась циничная усмешка.

— Вот, значит, как. Забавно. Ты так хорошо притворялся… строил из себя этакого простодушного парня, попавшего в водоворот стихии… притворялся, что не хочешь работать в Сити, что тот мир не для тебя… Думаю, если ты заглянешь себе в душу, то увидишь, что ты именно тот тип, холодный и расчетливый, презрение к которому ты так убедительно изображал. Ты, наверно, и сам веришь, что все это… между тобой и Джо… все это совпадение, да? Ты — гад, Чарлз Уэйлз. И ты идеально вписываешься в тот мир, в котором сейчас обитаешь. Пойду курну.

Я проводил его взглядом. Генри протолкался к двери и вышел в темную, ветреную ночь, туда, где полгода назад я видел ссорящуюся парочку. Генри исчез из виду, а я еще долго смотрел в кружку и спрашивал себя, прав он или нет. Разве не все мы расчетливы в той или иной мере? Будь оно иначе, разве не брели бы мы по жизни слепо, не имея возможности влиять на происходящее, пребывая во власти случайностей и обстоятельств? Я поймал в зеркале свое отражение — в складках у рта, в глубине глаз определенно сквозила некоторая жестокость. Генри все не возвращался. Я вышел на улицу, огляделся. Он ушел. Я вернулся домой на метро, с острым ощущением одиночества, и долго сидел в темной, пустой комнате, слушая завывание ветра за стеной.

Измотанный и опустошенный, я потащился утром на работу, думая о семьях, оставшихся дома, в тепле, наслаждающихся этим островком свободного времени между Рождеством и Новым годом. Позвонить, что ли, Энцо? Спросить его насчет работы в «Арене»? Но ведь я хочу писать о театре, хочу работать в серьезной газете. Не может же моему уходу из «Силверберча» помешать нечто столь чистое и жизнеутверждающее, как моя любовь к Джо.

В тот день Катрина в офисе даже не появилась. Я побродил по Интернету, пробежал по порносайтам с претензией на художественность, размышляя, следит ли технический отдел за тем, на какие сайты мы ходим, — а потом Баритон предложил прогуляться в паб. Сидя за столом, я слушал его рассказ о рождественском концерте в соборе Святого Павла. За окном уже смеркалось. Я поднялся, извинился и, оставив расчувствовавшегося и слегка захмелевшего Баритона в уютном пабе, вернулся на работу. На рынках царило затишье, и я решил уйти пораньше.

Мобильный зазвонил в лифте. Прием был плохой, но я понял, что звонит Генри, и ответил. Его голос с трудом пробился через треск помех.

— На улице… встретимся… извини…

И все. Я вышел в атриум, прошел мимо невзрачной рождественской елки, уже начавшей осыпаться. Мертвые иголки падали с тихим звоном стекла, бьющегося где-то далеко. Оказавшись на улице, я тут же увидел Генри — он стоял перед нашим зданием, сигарета тлела в темноте. Он застенчиво улыбнулся и неуверенно протянул руку.

— Чарли, послушай, может, выпьем где-нибудь? Я вчера вел себя как говнюк. Там же, где вчера, а? Притворимся, как будто ничего не было.

Мы молча прошли по Дувр-стрит. Свернули в бар. Генри взял по пинте, и мы сели за тот же столик, но поменялись местами, и под лестницей оказался я.

— Не знаю, почему ты на меня не злишься. Я не имел никакого права говорить то, что сказал. Тем более после всей той ерунды между мной и Веро. Ты не холодный и не расчетливый. Ты чертовски хороший друг. Вчера вечером я разговаривал с Джо. Она так счастлива. Никогда не слышал, чтобы кто-то был так счастлив. Сказала, что ты самый добрый из всех, кого она встречала, что заботишься о ней. Конечно, я еще… Джо мне не безразлична, но я всегда воспринимал ее как заменитель Веро. Я и тогда это понимал, но мне было наплевать или, может, думал, что сделаю из нее новую Веро. Но в глубине души, в каком бы состоянии я ни был, когда мы лежали в спальнике там, под арками, я всегда ждал темноты, ждал, когда же потухнет костер, чтобы, глядя на Джо, представлять лицо Веро. Печально, да?

Генри вздохнул.

— В общем, прости меня… прости, что я так отреагировал. Потому что на самом деле я так не думаю. Ты — хорошая пара для Джо. А она — для тебя. Сегодня утром я поговорил с отцом. Ему идея понравилась. Твердо обещать он не может, но если бы ты после Нового года встретился с Верити и если бы вы сошлись, то отец постарался бы как-нибудь тебя всунуть. Он считает, что газете нужна свежая кровь. Хотя я и сам был глотком свежего воздуха. А если серьезно, то мне очень хотелось бы работать с тобой.

В глазах защипало. Я положил руку ему на локоть:

— Спасибо, старик. Спасибо. И не только за возможность познакомиться с Верити. За все. Спасибо.

— И вот что еще, Чарли. Я бы очень хотел… Знаю, тебе это может показаться странным, и я пойму, если ты откажешься, честно, но… Что, если вы с Джо проведете Новый год у нас, в Саффолке? Компания будет небольшая, в основном местные. Мы будем очень рады, если вы приедете. Мой отец всегда был высокого мнения о тебе. И я хочу, чтобы родители узнали тебя получше. Давай, скажи «да».

— Спасибо за приглашение. Я поговорю с Джо. Уверен, она согласится. Да.

Генри убрал мою руку со своей, допил пиво и вышел из паба. Я смотрел ему вслед сквозь туман окон, пока высокая фигура не скрылась в темноте.

* * *

Перед Новым годом я получил выходной. Джо работала в приемном центре в Хэкни, куда дети из семей наркоманов приходили на выходные, играли в футбол, обедали, смотрели кино и сражались в компьютерных баталиях. Джо всегда говорила об этом центре с неподдельным энтузиазмом, отчего мне всегда было неловко.

— Все дело в структуре. На время каникул центр встраивает их жизнь в прочную структуру. Наши дети не входят ни в какие уличные банды. Лишь немногие носят при себе ножи. Мы настраиваем их на позитивные цели. На то, чтобы они достигли большего, чем их родители. Я люблю их всех. Они не унывают, не теряют надежды, шутят, играют и обнимают меня даже тогда, когда все остальное в их мире отвратительно и мерзко.

Нежась в постели, я с удовольствием наблюдал, как она носится по темной комнате, расчесывает густые волосы. Завязывая шнурки, Джо низко наклонилась, выставив зад, и едва не упала, а заметив, что я смотрю на нее, улыбнулась. Потом подбежала, поцеловала и ушла, а я остался и, растянувшись по диагонали и заложив руки за голову, глядел на постепенно светлеющее небо. То было время большой надежды. Мир как будто светился оптимизмом. К десяти часам облака рассеялись, и я отправился на Портобелло-роуд, за кофе и круассаном. Я сидел в кафе, с газетой, поглядывая на двух мальчишек в одинаковых синих пальтишках, раскатывавших по тротуару на самокатах, пока их мать разговаривала с подругой. Щеки их раскраснелись от холода, белые облачка дыхания повисали в прозрачном воздухе. Один из мальчишек остановился и посмотрел на меня серьезными голубыми глазами. Я кивнул, и он вдруг расцвел в улыбке, махнул рукой и, оттолкнувшись, покатил по тротуару на своем серебристом скакуне.

В Хэкни я поехал на «поло». Широкие улицы с вытянувшимися в ряд голыми деревьями выглядели пустынными. Я припарковался возле большого здания на Куинсбридж-роуд, где находился благотворительный центр. Раньше здесь помещалась школа для мальчиков. Построенное в Викторианскую эпоху, оно производило внушительное впечатление уже одной лишь безобразной солидностью. От былого великолепия не осталось и следа, теперь его густо обвивал плющ, а стены из красного кирпича украшали граффити. Я прошел на спортплощадку с полустертой меловой разметкой. По углам росли сорняки, буддлея с потемневшей шелухой цветов, увядших с памятью о лете, и, чуть ниже, в трещинах кирпичной стены, кипрей.

В самом здании повсюду звучали детские голоса, как память о тех мальчишках, что носились когда-то по этим коридорам. Взбежав по лестнице, я вошел в столовую. На стенах пестрели детские рисунки, в воздухе висел запах лазаньи и разгоряченных тел. Джо стояла во главе стола, обнимая одной рукой прижавшуюся к ней девчушку. Плечи малышки дрожали от рыданий, а на сером джемпере Джо расплывалось темное пятно. Отрезая кусок горячей лазаньи, она наклонилась и поцеловала бедняжку в мягкие кудри. Два других волонтера — мужчина с лысиной и и пухлая улыбчивая женщина — стояли в углу с парой ребят постарше, готовых, похоже, вот-вот сцепиться друг с другом.

Судя по всему, Джо из последних сил удерживала контроль над оравой голодной ребятни. Увидев, что плачущая девочка выскользнула из-под руки и, безутешная, умчалась, я поспешил на помощь. Заметив меня, Джо устало улыбнулась. Я двинулся вдоль длинного стола, раздавая бумажные тарелки с водянистой пастой и с настороженной вежливостью обходя не отличавшиеся деликатностью вопросы.

— А ты парень Джо? Вы женаты? Ты с ней живешь? Ты похож на педика. Ты педик?

— Да, я парень Джо. Нет, мы не женаты, но живем вроде как вместе. Этого вполне достаточно для ответа на последний вопрос. Кому еще апельсинового сока?

Джо, присев на корточки, разговаривала с маленькой девочкой, которая, упрямо опустив голову, с тонким скрипом возила ботинком по полу. Мальчишка на другом конце стола, чем-то напоминавший Рэя, ни с того ни с сего запустил в меня теннисным мячом. Я поймал мяч и вернул, но уже посильнее. С реакцией у парня был полный порядок. Мы еще раз обменялись бросками, но тут решительно вмешалась Джо:

— За столом никаких игр. Вас, проказников, ни на минуту нельзя оставить.

Замечание почему-то вызвало смех. Мы уже собирались уходить, когда плакавшая девочка подбежала, обняла Джо обеими руками и тихонько прошептала:

— С Новым годом, Джо.

Небо в Саффолке слепило глаза. Здесь не было ни мутного желтоватого смога, ни серых многоэтажек. К дому родителей Генри мы подъехали, когда солнце уже клонилось к западу, но еще не померкло. Генри встретил нас в прихожей. Когда он обнял Джо, мне почему-то вспомнилась та застенчивая девчушка в благотворительном центре. Потом Генри показал нашу комнату в конце гулкого коридора, холодную и старомодно обставленную.

— Приезжать начнут около семи. Ничего особенного, ровным счетом. Несколько друзей семьи. Вы тут устраивайтесь, а потом, может быть, немного оттянемся. Отец установил в пристройке эту фигню — домашний кинотеатр. Там еще бильярдный стол, выпивка и все такое. Подозреваю, что он воспользовался моим возвращением как предлогом, чтобы устроить небольшой клуб для джентльменов. Будете готовы — спускайтесь. Я рад, что вы приехали.

Вторую половину дня мы провели в пристройке. Валялись на диване, посмотрели, затаив дыхание и забыв даже про выпивку, фильм Хичкока. После того как Джо разгромила нас на бильярде, мы поднялись в столовую. Гости понемногу съезжались. Все женщины отличались худобой и держались со сдержанной сердечностью бывших красавиц, понимающих, что на одной только внешности больше не выедешь и что они всего лишь неофиты в мире пустых разговоров и обходительности. Среди мужчин преобладали румяные бородачи. Я узнал нескольких журналистов и писателей и бывшего капитана английской команды по крикету. Всех встречал отец Генри, высокий, с ясными глазами, добродушный весельчак. Мы с Джо сидели у окна и негромко разговаривали, а гости — такие воспитанные, вежливые, милые — сами подходили и представлялись. Глядя на них, я спрашивал себя, почему всегда так упрямо стремился в грязную, бурливую пену Лондона. Жизнь здесь была куда спокойнее, вдумчивее.

Перед обедом в столовой ненадолго появилась Астрид. Она собиралась на вечеринку у соседей и нарядилась по случаю в сверкающее золотом платье. Войдя в кухню, она обняла меня, и мы выпили шампанского у гранитной стойки. Отец Генри рассказал какую-то пресную и путаную историю о том, как играл в гольф с министром иностранных дел. Астрид зевнула, выпила из моего бокала, кивнула Джо, покрутилась перед братом и, счастливая как ребенок, ускакала.

За обедом я сидел рядом с матерью Генри. Она пила бренди и к главному блюду успела изрядно набраться, но при этом осталась милой и приятной собеседницей: хихикала как школьница и с заговорщическим видом, заслонившись ладошкой, делилась со мной пикантными деталями.

— Он просто голубой. Женился на ней лишь потому, что на неженатого политика в те времена смотрели неодобрительно. Она же души в нем не чает. Вы посмотрите, после инфаркта она только что не с ложечки его кормит. А ему это как ножом по сердцу. Такое унижение. Думаю, это ее месть за все его годы содомии.

После обеда, когда мы уже собирались улизнуть в пристройку и посмотреть предновогодний обратный отсчет по телевизору, мать Генри схватила меня за руку и заглянула в глаза так пристально, что я не выдержал и отвернулся.

— Вы всегда были для нашего сына самым близким другом. Для нас это многое значит. Генри сказал, что вы хотели бы перейти на журналистскую работу, и я хочу, чтобы вы знали, что мы… что Оливер сделает для этого все возможное.

Мы с Джо крепко уснули в холодной комнате, а за окном по огромному, пустынному миру гулял ветер. Посреди ночи я проснулся и встал, чтобы достать из шкафа пуховое одеяло. Джо открыла сонные глаза, а я взмахнул одеялом и, раскинув, мягко опустил на нее.

— С Новым годом, милая.

— И тебя тоже. Он будет хороший, я чувствую.

Утром мы возвратились в Лондон. После пребывания в другом, скрывшемся в густом тумане мире кружилась голова. Генри и его родители махали нам, пока их не поглотила оставленная нами серая тишь. Пытаясь создать что-то похожее на привычный мир в коконе машины, мы слушали радио, но сигнал слишком часто терялся. На подъезде к Лондону Джо задремала, положив ладонь мне на колено, как будто одно лишь ощущение моего присутствия каким-то образом защищало ее в мире снов.

* * *

Готовясь к встрече с Верити, я разработал особый план, к осуществлению которого приступил после рождественских каникул. В начале января я принялся кашлять — сухо, пронзительно, надсадно, кашель перерастал постепенно в душераздирающий скрежет и заканчивался скрипучим хрипом. Катрина закрывала ладонями уши, председатель захлопывал дверь, а Баритон перед ланчем положил мне на стол упаковку убойных леденцов от кашля. Мы с Верити уговорились встретиться ближе к вечеру в пятницу, и я все утро перхал, прокашливался, громко сглатывал, сплевывал мокроту и утирал глаза платком. В конце концов Катрина не выдержала:

— Да черт, Чарлз, иди к врачу! У меня голова не соображает, когда ты тут помираешь. Шуму-то сколько.

Председатель поддержал ее аплодисментами за закрытой дверью.

Страдальчески улыбаясь, я благодарно кивнул, собрал вещи и, держа платок у рта, вышел из офиса. Горло болело от долгих усердных попыток изобразить бронхит, но, оказавшись на улице, я едва не пустился в пляс, вдохновленный перспективой навсегда покинуть этот ужасный мир. Добравшись до Клеркенуэлл-Грин на такси, я поспешил в паб, уютно расположившийся позади высоких зданий восемнадцатого века. Верити я узнал по знаменитым опущенным усам и оранжевому шейному платку под воротником не совсем свежей белой рубашки. Критик растянулся на зеленой плюшевой банкетке, а на столе уже стояли несколько пустых стаканов из-под мартини. Немного нервничая, я приблизился. Листая какую-то книгу, он то и дело протягивал руку за стаканом и каждый раз обнаруживал его уже пустым. Мне Верити показался стариком, его длинные пальцы подрагивали паучьими лапками, шаря по столу в поисках выпивки. Удостоверившись, что он уже заметил меня, но не подал виду, я взял в баре два мартини и подошел к столику.

— Чарли? Да садитесь же, дорогуша моя, садитесь. А, вы принесли мартини. Отлично. Ваше здоровье. Что думаете об Ибсене? Мне он всегда представлялся немного слишком скандинавским. Таким угрюмым, таким беспросветно отчаявшимся. Помню, я как-то видел постановку «Гедды», в которой…

Я покорно слушал его целый час, время от времени помогая не потерять ход мысли, отлучаясь к бару и возвращаясь с очередной порцией напитков, кивая с умным видом и наблюдая, как он напивается. Когда я усаживал его в такси, он крепко сжал мою руку:

— Мы еще поработаем с вами, Чарли.

— Рад был познакомиться, мистер Верити.

— Перестаньте. Называйте меня Жерве, мой мальчик. И вот что, позвоните завтра утром, и мы обговорим детали вашей работы. А теперь спокойной ночи, дорогуша моя. Сладчайших снов.

Я позвонил ему с работы, из зала заседаний, нервно теребя телефонный шнур. На новом месте меня ждали в начале марта, после ухода из «Силверберча». Начальное жалованье определили в 18 000 фунтов плюс расходы. О деньгах Верити говорил усталым голосом и как-то неловко, как будто сама финансовая тема изрядно его утомила, а необходимость касаться ее — смущала. Названная сумма заставила меня задуматься. Для журналиста она была достаточно внушительной, но я понимал, что в привычный стиль жизни придется внести серьезные изменения: отказаться от кредитной карточки, сигарет и «Старбакса», съехаться с Джо. Самым важным было последнее. Срок аренды моего жилья истекал в конце мая. Если удастся как-то продержаться и, может быть, написать пару материалов для «Арены» в свободное время, то все будет не так уж и плохо. У меня появится более стабильный ежемесячный доход без огромных вычетов за квартиру. Джо давно хотела, чтобы я переехал к ней, тем более что ее родители все чаще уезжали на виллу во Франции, предоставляя весь прекрасный белый дом в наше полное распоряжение. Я уже чувствовал, что беру жизнь в свои руки, и даже видел свет в конце туннеля.

Заявление об увольнении я подал председателю в конце января. Рынки пребывали в состоянии депрессии, цены медленно падали. Если кто-то и продавал что-то, то лишь для того, чтобы рассчитаться с незадачливым инвестором, или когда хорошие новости ненадолго взбадривали какую-нибудь компанию. В намеченный день я пришел в офис пораньше. Этим утром, угрюмым и морозным, метро заполнили полуживые люди с текущими носами и красными, слезящимися глазами. Я сел за стол и напечатал заявление. Сомнений не оставалось, меня подхватило и несло ощущение предопределенности. Решение было принято, и жизнь на всех парах устремлялась к новым горизонтам, новым, ярким впечатлениям. Письмо получилось вежливое. Я поблагодарил председателя за поддержку, написал, что занимался интересной работой и что мне будет недоставать всего того, что отличает это место от других: людей, энергии, мощи. Я не во всем кривил душой, потому что еще помнил пьянящее волнение ранних дней, когда мы делали деньги, когда рынки летели вверх, когда все мои решения представлялись правильными и я ощущал себя всесильным и непобедимым. Я помнил безудержную, сумасшедшую радость тех дней, и была в этих воспоминаниях странная угрюмая ностальгия.

В кабинет председателя я вошел около десяти, нервничая сильнее, чем ожидал, чувствуя, как стучит, разгоняя кровь, сердце. Стремительный поток подхватил меня, и изменить его направление я уже не мог — он вынес меня из-за стола и доставил в тихий, с приглушенным освещением кабинет. Председатель сидел за столом и читал «Файнэншл таймс». В последний рабочий день недели, демонстрируя уступку дресс-коду вольной пятницы, он надел галстук, в котором можно было усмотреть невнятный намек на юмор. Скачущий по желтому полю мяч для гольфа попадал в конце концов в круглый аквариум, повергая в страх его единственного обитателя. Я смотрел на галстук, не понимая, как аквариум мог оказаться на поле для гольфа. Может быть, невидимый игрок отрабатывал удары в помещении? Я подумал, что где-нибудь во Флоренции какой-то дизайнер потешается над собственным сюрреалистическим замыслом с мячом и золотой рыбкой в аквариуме.

Председатель откашлялся, и я, вспомнив, зачем пришел, вынул из кармана пиджака конверт и положил перед ним.

— Господи, Чарлз. — Пробежав глазами по строчкам раз, другой, он бросил листок на стол. — Ты же понимаешь, что делаешь глупость? Да, время сейчас нелегкое. Это я понять могу. Мэдисон умерла, ты не получил бонус, рынки в плачевном состоянии. Но все это — ценнейший опыт. За последние полгода ты пережил уйму неприятностей, но это все тот багаж, благодаря которому ты станешь однажды отличным портфельным менеджером. Я всегда предпочту взять парня, прошедшего медвежий рынок.[32] Думаю, именно этого недоставало Бхавину. Он познавал рынок в восьмидесятые и подсознательно сохранил типичный для той эпохи безудержный оптимизм яппи. От этого оптимизма его даже обвал начала девяностых не излечил.

Он постучал длинным пальцем по конверту:

— Ты хочешь стать журналистом. Не самый легкий бизнес. Платят мало, да и сама печатная журналистика все больше становится анахронизмом. Я даже немного удивлен. Ты определенно вышел из иной, чем большинство твоих коллег, среды, но именно это меня в тебе и привлекало. Полагаю, ты еще возвратишься, но останавливать сейчас не буду. Ты во многом напоминаешь меня самого. Я тоже уходил из бизнеса лет десять назад, пытался заниматься собственным виноградником. Но вернулся, потому что с простотой успеха в этом бизнесе не сравнится ничто. Деньги хороши своей исчисляемостью. Они — мерило объективного успеха. В журналистике этого достичь трудно. Что ж, пожалуй, следует пригласить сюда Катрину. Она уже знает?

— Нет. Я с ней пока не говорил.

— Это ее наверняка убьет. Катрина очень высокого мнения о тебе. Послушай, Чарлз, еще не поздно сделать вид, что все это было кратковременным затмением. Я соберу немного деньжат тебе на бонус, мы даже поднимем тебе зарплату до семидесяти пяти тысяч. Мне и впрямь не хочется тебя отпускать.

Предложение прозвучало соблазнительно, и я выглянул из кабинета, чтобы председатель не догадался о моих сомнениях. Посмотрев на два стола, мой и Мэдисон, осиротевший после ее смерти, я подумал о днях, проведенных в беспокойстве о рынках и компаниях и страхе перед собственной некомпетентностью. Подумал и уже с ясными глазами повернулся к председателю:

— Я все решил. Давно хотел попробовать себя в журналистике. И потом, нынешняя ситуация на рынке, весь этот негатив… давит. Мне очень жаль, что приходится так поступать, оставлять незаконченными некоторые дела, но я должен пройти свой путь до конца. Надеюсь, вы понимаете.

Я окликнул Катрину, и она вошла в кабинет, встревоженно морща лоб.

— В чем дело? У меня через десять минут телеконференция с японцами, так что задерживаться не могу. — Она села на диван, сбросила туфли под кофейным столиком, но тут же выудила их оттуда, заметив, что председатель смотрит на ее ноги, обтянутые прозрачными колготками.

— Чарлз решил покинуть нас. Ну же, Чарлз, говори свою речь.

— Извини, Катрина. Мне было очень приятно…

Ее губы сжались в тонкую белую ниточку, по скулам, будто изливаясь из глаз, потекли красные пятна.

— Куда ты уходишь? К конкурентам? Если да, то, клянусь, я тебя урою. Ты многое здесь получил, Чарлз. Мало кто решился бы дать шанс зеленому новичку с комплексами. Это я сделала из тебя настоящего трейдера и не потерплю, чтобы плодами моих стараний пользовался кто-то еще. Чем мы можем его удержать, Олдос?

— Думаю, здесь дело не в деньгах, так, Чарлз?

— Прости, Катрина. Я хочу работать журналистом. Давно об этом мечтаю. Ужасно неприятно, что вот так тебя подвожу. Конечно, ни о каком переходе к конкурентам нет и речи. Я прекрасно понимаю, как много вы для меня сделали, и очень вам благодарен.

— Журналистом? Ох, перестань. Каким еще журналистом. Они ж шиш что получают. Нет, правда, Чарлз, не смеши меня. Оставайся, а мы сделаем так, что не пожалеешь. Как только рынки зашевелятся, такая гонка начнется. Ну это же глупо — работать так, как ты, и ничего от этого не получить. Уверена, мы в состоянии наскрести бонус. Что думаешь, Олдос?

— Чарлз хочет уйти, и я думаю, что нам не следует ему препятствовать. Я, конечно, не могу обещать, что, если ты пожелаешь вернуться, для тебя обязательно найдется работа. Понимаешь, да? Но тебя здесь ценят, и всем жаль, что ты нас покидаешь. Обычно отсюда уходят налегке, с вещичками в пластиковом пакете, но, поскольку ты не перебегаешь к конкурентам, думаю, тебе стоит доработать до конца месяца. Спасибо за все, что сделал. Нам будет тебя не хватать.

Он поднялся и крепко пожал мне руку, а я не смог ответить тем же, потому что ладонь вдруг вспотела. Расстроенная Катрина обняла меня за шею, ткнулась носом в ключицу, глубоко вздохнула и вышла из кабинета. Я спустился на лифте и выбрался на яркий свет Беркли-сквер. За эти несколько минут мир как будто неуловимо изменился. К облегчению примешивалось беспокойство. Сознавая, что бросился в иной, незнакомый и пугающий мир, я набрал номер Джо.

— Сделал. Только что.

Джо вскрикнула, и я услышал наступившую внезапно тишину — все дети, наверно, умолкли и смотрели на нее. Ее радость как будто передалась мне, и я сорвался и побежал вприпрыжку по тропинке между деревьями. Жизнь подчинялась мне. Мир вставал на место.

Глава 12

Друзья возвращаются

Вечеринку решено было устроить в квартирке в Фулхэме. На том, чтобы отпраздновать перемену в моей карьере, настояла Джо. Она даже хотела собрать всех у себя, в Элджин-Кресент, но тут уж уперся я. Сумрачная комната, гудящие трубы, сырость и атмосфера отчаяния представлялись более подходящим антуражем для поминок по прошлой, оставленной навсегда жизни. Пустая гостиная со стопками книг и одним-единственным продавленным креслом служила убедительной иллюстрацией моего жалкого существования, напоминала о тех минутах, когда я, в те первые, самые мрачные месяцы после обвала, подходил к самому краю. Планировалось, что мы пообедаем в дешевом тайском ресторанчике по соседству, а потом вернемся и устроим проводы с выпивкой и разговорами о пустой и никчемной старой жизни.

Я отпечатал приглашения на работе и попросил секретаршу размножить их. Увольнительная вечеринка Чарли — золотыми буквами на голубом фоне. Я позвонил Мехди, — увидел его номер у себя в телефоне, и в груди печально екнуло: мы не встречались и не разговаривали больше года. Ничего, однако, не изменилось, и они с Лорой по-прежнему жили в Фулхэме, по-прежнему работали бухгалтерами и по-прежнему хотели уехать. Они, правда, перебрались на новую квартиру, в сторону Патни, но до них все рано было рукой подать. Мехди сразу согласился, сказал, что они обязательно придут. Следующим в списке был Генри. Оказалось, я так понравился его матери на новогоднем обеде, что она еще несколько дней только и рассказывала всем о том чудесном мальчике. Он спросил, можно ли привести Астрид. Они стараются помочь ей, устроить так, чтобы она побольше общалась. Компания старых друзей — это как раз то, что ей надо.

Куда труднее оказалось дозвониться до Веро. Я бы вряд ли дождался ответа, если бы, слушая монотонные гудки, не отвлекся на подвернувшийся под руку кроссворд.

— Oui? — Голос был сонный и сердитый. — Allo?

Мне показалось, что она немножко пьяна.

— Веро, это я, Чарли. Как ты, милая?

— Чарли? Ох, Чарли, это и вправду ты. — Она радостно пискнула. — Ты ушел с работы? Я знаю, ты звонишь мне, чтобы сказать, что бросил наконец эту работу.

Я выдержал паузу.

— Я ушел с работы.

— О, Чарли. Это же чудесно. Я так горжусь тобой, amour.

— Заявление подал на прошлой неделе. Буду работать в газете, с Генри. Писать театральные обзоры, вести блог на веб-сайте, рассказывать о новых книгах и спектаклях.

— Ты молодец, Чарли. Я так рада… так рада. — Голос дрогнул, она вздохнула, переводя дыхание. — Ну вот, теперь мы все сбежали. Ты, Генри и я. Это хорошо.

— Послушай, Веро, хотел спросить, сможешь ли ты приехать. Я устраиваю небольшую вечеринку в следующую субботу. Знаю, тебе это непросто, далеко ехать, и вы с Марком только начали притираться друг к другу, но для меня важно, чтобы ты была здесь.

Она ответила сразу, быстро и неожиданно резко:

— Конечно, буду. Конечно, приеду.

Ночь с пятницы на субботу Джо впервые провела у меня, в Фулхэме. На работе я даже перестал притворяться, что занимаюсь делами, и ушел около трех. Остаток дня мы с Джо просидели в пабе на Норт-Энд-роуд. Там был автомат с видеоиграми, и, отходя по очереди к бару за пивом и чипсами, мы ставили кружки на узкий деревянный бортик. Играли на выигранное, но довольно скоро спустили все мигающему ящику и потом долго брели по тихим задворкам к Мюнстер-роуд.

Я толкнул дверь, и мы переступили порог моей убогой квартирки. Вид она и впрямь имела отчаянный. Я словно впервые увидел бурые пятна на ковре и серые простыни, услышал, как копошатся крысы во дворе. Джо прошла по комнатам и, вернувшись, нежно обняла меня и негромко рассмеялась.

— Чарли, Чарли, ну почему ты ничего мне не сказал? Да, ты говорил, что она скромная, аскетическая, но то, что я вижу… это уж слишком. Если бы я только знала, что все так плохо… Тебе придется прожить здесь еще несколько месяцев, но только не в таких условиях. Здесь нет телевизора. Нет картин. Даже моей фотографии нет.

Мы пообедали в ресторане на Нью-Кингз-роуд, а потом легли в постель под шум холодного дождя, эхом заполнявшего тесный дворик. Посреди ночи отключилось отопление, и Джо, бормоча во сне, теснее прижалась ко мне. Когда мы проснулись, солнце светило вовсю. Я вышел купить что-нибудь на завтрак в недавно открывшуюся кулинарию. Под ясным небом все выглядело чистеньким и нарядным.

Потом Джо отправилась по магазинам, составив для меня перечень необходимых работ по дому: переставить в центр комнаты кофейный столик, аккуратно сложить книги в углу, повесить занавески и открыть окно в гостиной. Последним пунктом значилась покупка ножниц для ногтей и стрижка разлохматившегося кресла. Закончив со всем, я натянул джинсы и сел у окна, предаваясь приятным мыслям о встрече с друзьями, и в особенности с Веро. По крыше дома напротив боязливо скакала кошка. Попрыгав, она села и облизала серую шерстку, тут же заблестевшую под солнцем.

Я все еще бездельничал в кресле, когда из подъехавшего такси вышла обвешанная желтыми пакетами Джо. Как был босиком, я выскочил на холодный тротуар. Босыми ногами по стылому камню — в этом есть что-то освежающее и чудесное, что-то, отчего ты чувствуешь себя молодым и свободным. Забрав сколько мог пакетов, я вернулся в квартиру. Джо ввалилась следом и, звякнув бутылками, упала в кресло.

— Давай сначала перекусим. Умираю от голода.

Она принесла несколько коробочек с салатом и вкуснейшей ливанской выпечкой. Роскошно было поедать табуле с металлической тарелки в окружении ярких желтых пакетов. Я взглянул на Джо, она широко улыбнулась, склонилась ко мне, поцеловала в щеку.

— Я немножко увлеклась. Извини. Ничего не могла с собой поделать. Здесь так… так неуютно, так… безрадостно. Твои друзья наверняка подумают, что я совсем о тебе не забочусь. Купила выпивки на вечер, а еще кое-каких мелочей — оживить комнату.

Она принялась разгружать желтые пакеты, и я увидел две рамки с репродукциями книжных обложек — «Великий Гэтсби» и «О дивный новый мир» — и маленькую репродукцию Уильяма Скотта, похожую на ту, что я купил на Рождество отцу. Внимание, с каким Джо выбрала подарки, глубоко меня тронуло. Я вышел в коридор, поднялся по лестнице и постучал в дверь соседу. Он встретил меня с куском холодной пиццы в руке. Прежде я видел его только однажды, да и то издалека, и теперь меня удивило, как старо он выглядит. Сосед был в джинсах с высокой талией и белой рубашке поло с вышитым Георгиевским крестом.

— Привет. Меня зовут Чарли. Живу под вами. Послушайте, не хотелось бы вас беспокоить, но у вас не найдется молотка и гвоздей? Подружка купила пару картин, и я хотел бы их повесить.

Он посмотрел на меня мутными глазами.

— Чарли… Да, я видел ваше имя на ящике. Найдутся, конечно. Минутку.

Он исчез из виду, а я, заглянув в щелку, увидел комнату, мало чем отличавшуюся от моей. Центральное место в ней занимали огромный телевизор и колонки. У стены стояла неприветливая тахта, под надтреснутой полкой опасно полыхал газовый камин. Сосед скоро вернулся со старым ржавым молотком и несколькими гвоздями. Я поблагодарил его и вдруг понял, что он хочет что-то сказать.

— Чарли… Если что, заходите. Выпьем, сходим в бар…

Голос у него был усталый, живот нависал над джинсами, а в волосах белели седые прядки.

— Извините, не знаю вашего имени…

— Гэвин. Меня зовут Гэвин.

— С удовольствием загляну, Гэвин. Вообще-то… у меня сегодня небольшая вечеринка, придут друзья. Сходим в тайский ресторанчик, а потом вернемся. Может, и вы заскочите? Было бы отлично. Если, конечно, у вас нет других планов.

Глаза у него вспыхнули, по одутловатому лицу разлилась ухмылка:

— Ну, я подумывал сходить куда-нибудь с приятелями, но лучше приду к вам. Уверены, что никто не будет против?

Я спустился по темной лестнице и, войдя в комнату, увидел, что она изменилась до неузнаваемости. В центре кофейного столика стояла лазоревая чаша, наполненная водой, в которой плавали три зеленые свечи, распространявшие густой аромат жимолости. На полу появился тонкий коврик того же бледно-золотистого цвета, что и волосы Джо. Кресло, покрытое синей с белой каймой накидкой, переместилось в угол. Мое старое радио исчезло, и на стопке книг красовался новенький блестящий цифровой приемник, игравший тихую, приятную музыку. Джо, забравшись на пластиковый стул, прилаживала абажур к свисавшей с потолка голой лампочке. В какой-то момент она пошатнулась, и я обхватил ее за крепкие бедра. Благодаря смягчившему резкий свет абажуру в комнате стало уютнее и как будто теплее. Джо сняла белую оберточную бумагу с двух серебряных рамок и достала из сумочки фотографии: себя самой и нас с Рэем на рождественской вечеринке в доме ее родителей.

— Проезжала мимо и захватила. По-моему, фотографии в доме очень важны. Они рассказывают о мире за стенами квартиры, напоминают, что твоя жизнь проходит не только в этой унылой комнате.

Поставив рамки на полку, она отступила и с очевидным удовольствием оглядела результаты своей работы. Я обнял ее сзади, притянул к себе. В распахнутое окно ворвался свежий, чистый ветер.

— Спасибо, Джо. Тронут. Ты прекрасно все сделала. Правда.

— Жаль только, что в такси не поместилось больше. Но мы обязательно перевезем это все, когда ты переедешь ко мне. Ну что, так ведь и впрямь намного лучше?

Потом мы сидели на новом коврике, надували и перевязывали воздушные шары. Джо привезла ящик пива и десять бутылок шампанского, которые заняли весь холодильник. Она заставила меня выбросить здоровенный кусок чеддера и пакет прокисшего молока, бывших дотоле единственными обитателями крохотной хрипящей машины. Стемнело. Джо зажгла еще несколько свечей и выключила верхний свет. Наблюдая за мягкими движениями ее ловких пальцев, я вдруг заметил за окном бредущую бездомную старуху и внезапно ощутил прилив любви к этой несчастной, желание выбежать и обнять ее. Вместо этого я взял руки Джо в свои и прижался губами. Мы легли на коврик и молча смотрели в потолок.

В тайский ресторанчик мы пришли рано. Брали здесь недорого, кормили и обслуживали хорошо и разрешали приносить с собой выпивку. Стены украшали выцветшие картины с золотистыми пляжами и качающимися пальмами, и я подумал, как было бы хорошо отправиться туда, где тепло и сухо, где можно разгуливать в купальниках и шортах и есть фрукты в тени деревьев. Я знал, что мои мечты основываются на ее богатстве, что она всегда будет платить по счету в ресторанах, что мы будем жить в ее доме, ничего на это не тратя, и потому чувствовал себя виноватым, немного кастратом. Но Джо была неизменно великодушна и щедра и притом абсолютно естественна в проявлении этой щедрости. Она понимала, что именно деньги увлекли меня на кривую дорожку, и ей доставляло огромное удовольствие показывать, что беспокоиться по этому поводу мне уже не придется.

Первым прибыл Гэвин, переодевшийся по случаю в пеструю полосатую рубашку, отутюженную с особым тщанием. Он принес с собой бутылку вина и букетик печально поникших цветов. Я познакомил его с Джо и увидел, что она произвела на него сильное впечатление. Сев за столик, он принялся многословно и сбивчиво благодарить нас за приглашение. Я попросил симпатичную молоденькую официантку поставить цветы в вазу. Потом явился Генри. Такси остановилось перед рестораном, и я увидел протянутую за сдачей длинную, худую руку. Он вошел, широко улыбаясь, поставил на столик бутылку шампанского, обнял нас обоих и тепло поздоровался за руку с Гэвином. Пенящаяся светлая жидкость хлынула в бокалы, и я предложил тост за Генри.

— Хочу поблагодарить тебя. За все. Не только за работу, но и за многое другое. За дружбу, за все, что ты делал для меня в эти мерзкие годы. Гэвин, этот парень — самый лучший друг.

Генри смущенно потупился, потом, повертев в руке бокал, поднял голову и посмотрел на меня:

— Мне, конечно, приятно, но ты сделал все сам. Ты понравился Верити. По-моему, он даже проникся к тебе теплыми чувствами. Откровенно говоря, не думаю, что старик протянет долго. Тебе нужно наладить через него контакты, познакомиться с актерами и режиссерами, а потом, когда он умрет или уйдет в отставку, ты сам будешь всем заправлять. Уверен, тебя ждет успех. Что касается дружбы, то мы… да, мы пережили нелегкое время. Помню, когда мне было совсем плохо, ты оказался рядом. И я старался быть рядом с тобой. А вот и Астрид.

Астрид шла к ресторану от метро — короткая стрижка, какие-то блестки на лице, пухлые щечки. Увидев меня, она радостно вскрикнула и бросилась мне на шею.

Ждать остальных пришлось недолго. Лора и Мехди выглядели постаревшей, но счастливой парой. Девушки мгновенно прониклись взаимной симпатией и разговорились. Джо рассказывала о своей работе в благотворительном центре, Лора с интересом ее слушала. Мехди и Гэвин живо обсуждали футбольные темы. Оказалось, оба болели за одну команду и переживали за ее неудачи в последних матчах.

Следующими были Тони и Рэй — первый в том же, что и на Рождество, костюме, второй — в школьной форме. Тони купил бутылку «Вдовы Клико», которую и презентовал мне широким жестом. Рэй подарил мне поздравительную открытку, на которой нарисовал нас обоих. Я обнял его, а он изобразил легкое смущение:

— Отцепись, гомик. Серьезно, чувак, что леди подумают?

Яннис и Энцо заявились под кайфом, на что я отреагировал совершенно спокойно. Были любезны, расспрашивали о моей новой работе и даже вежливо поднялись, когда Джо собралась в туалет. Яннис купил мне красивую авторучку «Фабер-Кастелл», а Энцо — блокнот-молескин. Я поблагодарил обоих и налил шампанского. Разговор пошел веселее, мы кричали, шутили и хохотали. И вдруг все стихло.

Веро вошла в ресторан с маленьким черным чемоданчиком. На ней было люминесцентно-голубое платье, и от ее красоты перехватило дух. Она шла ко мне, а я смотрел на нее и не мог отвести глаза. А потом чары рассеялись и Веро тяжело упала в мои объятия.

— Чарли, боже, как мне тебя не хватало. И Генри… Астрид! Господи, Лора, Мехди. Как же я рада всех вас видеть. Где можно оставить сумку? Уснула в поезде. Волосы, должно быть, жутко растрепались. Это Джо, да? У меня такое чувство, будто мы уже знакомы. И Чарли с тобой совсем другим стал. Ты ведь счастлив, да, дорогой?

Веро села между мной и Генри, и я видел — все в зале смотрели только на нее. Я спросил, как дела у Марка, и она ответила коротко, сдержанно и тут же постаралась перевести разговор на меня. Яннис, перегнувшись, представился Веро, взял ее за руку и театрально поцеловал. Я поймал себя на том, что сижу спиной к Джо, но она разговаривала с Лорой и лишь погладила меня по руке, когда я, наклонившись, поцеловал ее в шею.

Рэй сидел напротив Веро и не отрываясь, хотя и смущенно, смотрел на нее большими круглыми глазами.

— Вы — француженка? Bonjour mon ami. Comment allez-vous?[33] — Он посмотрел на меня, ожидая одобрения, и я кивнул ему.

Веро ласково потрепала мальчишку по щеке.

— Bonjour, — мягко ответила она. — Comment t’apelles tu?[34]

— Je m’appelle Ray,[35] бэби.

Он рассмеялся, сконфуженный собственной смелостью, и Веро, потянувшись, чмокнула парнишку в щеку и налила ему шампанского. Я заметил, что в тот миг, когда ее пухлые губы коснулись его щеки, бедняга пропал.

После ужина Генри поднялся, постучал ножом по бокалу и смущенно откашлялся.

— М-м… Мне выпало сказать несколько слов и… Как чудесно вас всех здесь видеть. У меня такое чувство, что мы пережили какое-то страшное испытание, жуткую катастрофу. Знаю, некоторые из вас все еще занимаются нелюбимым делом, и я призываю вас последовать примеру моего обожаемого друга Чарли, дорогой Веро и Янниса и уйти, пока еще не поздно. Хочу поблагодарить всех за то, что пришли сюда, в это место, с которым у многих из нас связаны смешанные воспоминания. Признаюсь, я сам шел сюда не без страха. Фулхэм ассоциируется у меня с отчаянием и депрессией, но сегодня, вспоминая наши попойки, я нашел здесь лишь теплую ностальгию. Давайте же выпьем за Чарли, принявшего наконец верное решение. За его новую карьеру, за исполнение желаний.

Его слова были встречены одобрительными криками. Джо покинула ресторан пораньше, чтобы приготовить все к нашему возвращению. Мы еще немного поговорили и, захватив недопитые бутылки, отправились ко мне на квартиру. Энцо и Янниса ждала другая вечеринка, куда они и поспешили, причем Энцо настоял на том, чтобы заплатить по счету за всю компанию.

— Ты все правильно делаешь, Чарли, — сказал он, пожимая мне руку.

— Мы с тобой еще напишем книгу, братан, — подхватил Яннис. — Разоблачим «Силверберч», как только эти мудаки вылетят в трубу. Будет здорово. Жаль, что пора уходить. Слишком много вечеринок на один день. Везде празднуют кончину капитализма.

Прощаясь, Энцо салютовал мне, а Яннис изящно, будто актер из какого-нибудь черно-белого фильма, протанцевал вокруг столба. Остальная компания потянулась в мою отсыревшую холостяцкую квартиру.

Из нового радио лилась музыка, и мы сидели группками на полу, каждая со своей пепельницей и свечами. Джо выставила несколько тарелок с чипсами, но их никто не трогал, и все только пили шампанское и курили, так что получилось мило и даже богемно. Гэвин и Тони уже сошлись на почве футбола и, открывая банку за банкой пива, увлеченно о чем-то спорили. Веро и Рэй болтали в углу. Он горячо доказывал ей что-то, а потом отвернулся к стене, и она положила руку ему на плечо. Рэй плакал, и я подумал, что они, должно быть, говорили о его матери. Веро умела слушать и располагала к откровенности, и даже незнакомые люди часто раскрывались перед ней и поверяли свои самые сокровенные тайны. Я поймал ее взгляд и улыбнулся. Генри и Астрид рассматривали сложенные в углу книги и, выбрав ту или другую, вытаскивали ее, пролистывали и наперебой, со смехом, пересказывали друг другу сюжет и пытались вспомнить действующих лиц. Джо и Лора шептались в крохотной кухне, потягивая шампанское прямо из бутылки.

Я сидел с Мехди. Волосы у него, когда-то длинные и густые, заметно поредели, на макушке проглядывала лысина. Отпив из бокала шампанского, он ткнул сигаретой в пепельницу.

— Ты молодец, что решился, Чарли. А вот мы с Лорой все тянем. Думаю, теперь нам все же хватит духу подвести черту. Твоя девушка, Джо, — просто замечательная. И работа у нее такая отличная. Лора всегда мечтала заниматься чем-то похожим. Например, открыть благотворительный центр в Южной Африке. Это большое дело. А я решил защитить докторскую. Хочу учиться дальше, вернуться в мир науки. В Лондоне мне совсем не нравится. Не знаю, зачем мы вообще сюда приехали. Теперь это выглядит глупо, а тогда все рвались сюда, и нам не хотелось отставать от вас. Но время пришло. Это как сон — мы здесь, мы — лицензированные бухгалтеры. Сон… или кошмар. Скорее, второе.

Бутылки опустошались, в пепельницах высились пирамиды окурков, а разговоры продолжались. Без четверти двенадцать Тони объявил, что им с Рэем надо идти, чтобы успеть на метро. Астрид собралась с ними. Они с Генри жили в доме родителей, в Челси, и она устала от шумной компании после слишком долгого заточения. Перед уходом Генри взял сестру за руки и поцеловал в щеку, а я не в первый уже раз подумал о том, как много в нем доброты и участливости. Рэй стиснул мне руку и улыбнулся; слезы уже высохли, но на лице остались влажные дорожки.

— Клево оторвался, Чарли. Веро — потрясная девчонка. Ты спроси, может, мы с ней прошвырнемся куда-нибудь.

Тони обнял сына за плечи. Рэй взял Астрид за руку, и они втроем зашагали по Мюнстер-роуд; Рэй и Астрид уже болтали о чем-то, и их дыхание змеилось в воздухе серебристыми ленточками.

За ними засобирались Мехди и Лора, мы все обнялись на прощанье в круге бледного света под уличным фонарем. Джо и Лора договорились встретиться в следующую субботу, и я вдруг подумал, что, может быть, разорвав свои цепи, помогу сделать то же самое другим. Проводив друзей, мы вернулись в квартиру. Гэвин, совсем пьяный, поднялся к себе, и я слышал, как он сразу повалился на кровать.

Свечи в гостиной догорели. Джо снова открыла окно, и лежавшие на полу воздушные шары зашевелились, заметались неприкаянно, словно заблудшие души. Пепел рассыпался по новому коврику, и темные пятна напоминали грозовые облака над пылающим закатным небосклоном. Я был изрядно пьян и, грубо притянув к себе Джо, впился ей в шею жадными губами. Она увернулась, хихикнув, и ушла в кухню. Я двинулся за ней, и мы вместе мыли посуду, прижимаясь друг к другу у маленькой раковины. Генри и Веро разговаривали, сидя на стопках книг.

В гостиной, когда мы вернулись туда с Джо, что-то незримо изменилось. Атмосфера сгустилась, будто затаившаяся на время депрессия, неотъемлемое свойство самой квартиры, расползлась, утверждая себя, теперь, когда противостоящие ей силы уменьшились количественно. Генри стоял у окна, прижав ладони к стеклу. Джо подошла к нему, положила руку на плечо и, наклонившись, закрыла окно. Шары затихли, улеглись. Веро смотрела на Генри влажными глазами. Внезапно, словно на нее что-то нашло, она вскочила неловко, опрокинув стопку книг, которая с мягким шлепком рассыпалась по полу.

— Совсем забыла. У меня же подарок от папы. Бутылка кальвадоса. Папа никогда не видел, чтобы кто-то пил кальвадос, как вы, англичане. Этот кальвадос делает один его друг. Десятилетняя выдержка. Крепкий, как огненная вода.

Пока она рылась в чемоданчике, я успел заметить, что вещи сложены в большой спешке, рубашки и жилетки скомканы, черные кружевные трусики просто заткнуты в угол. Откопав наконец бутылку без этикетки, она вытащила пробку и приложилась к горлышку, а когда оторвалась, по подбородку стекала золотистая струйка, а в глазах прыгало пламя.

— Кто хочет?

Я сделал глоток. Алкоголь обжег горло. Я поперхнулся, выпил еще и мгновенно ощутил приток энергии и сил. Джо и Генри тоже отхлебнули понемножку. Генри зашелся кашлем и тяжело свалился в кресло. Выглядел он неважно — уставший, постаревший, — и я вдруг осознал то, о чем раньше как-то не задумывался, — что мы все уже ближе к тридцати, чем к двадцати, что молодость уходит, что мы скоро станем взрослыми и несчастными и что нужно хвататься за каждый шанс, который предлагает жизнь. Я снова приложился к бутылке, ощутил, как кальвадос испаряется прямо у меня во рту, потряс головой.

Мы сидели и разговаривали. Веро говорила быстро, напористо, словно доказывая что-то, водя пальцами по пятнам, вдавливая пепел в ковер. Джо устроилась у ног Генри, прислонившись головой к подлокотнику кресла, а он поглаживал ее по волосам, пока она не уснула. Генри притих, и я заметил, что он старается не смотреть на Веро. Бутылка ходила по кругу, и комната начала расплываться, свет из-под нового абажура раздражал, и я поднялся и, качнувшись, подошел к окну. Веро тоже встала, смахнув с кофейного столика кальвадос. Бутылка свалилась на пол, срыгивая содержимое на коврик. Джо вздрогнула и проснулась. Улыбнувшись, она взглянула на осоловевшего Генри и рассмеялась:

— Ты совсем выдохся, Генри. Послушай, завтра утром мне надо быть в Хэкни. Мы устраиваем день рождения для мальчика, у которого только что умер отец. Чарли, можно мне взять несколько шаров? И послушай, ты не против, если я вернусь сегодня домой? Я так устала, а прошлой ночью еще и замерзла. А может, всем поехать сейчас в Ноттинг-Хилл? Места там хватит.

Я все еще стоял у окна. Веро погладила меня по спине, и я чувствовал тепло маленькой ладони. В стекле отражались ее глаза, резко очерченные скулы, дымчатые волны волос, призрачно вырисованные на фоне черноты. Я оглянулся, посмотрел на Джо и снова отвернулся.

— Поезжай домой, Джо. Веро остановится у Генри и Астрид, а я переночую один. Напомню себе, с чем расстаюсь.

Я подошел к ней, помог одеться, вызвал по телефону такси. Мы собрали обмякшие, печальные шарики. Джо обняла сгорбившегося в кресле Генри. Мы вышли вдвоем, и она прислонилась ко мне, уткнулась в плечо тяжелой головой. Я поцеловал ее в щеку, погладил по спине.

— Спасибо за все. Ты — замечательная. Ты сводишь меня с ума.

Такси унесло ее в холодную темень. Я помахал ей и, слегка покачиваясь, вернулся в квартиру. В комнате висела пелена дыма. Воняло кальвадосом. Генри посапывал в кресле, опустив голову на грудь. Веро стояла у окна, глядя на Мюнстер-роуд. Она медленно повернулась, и я увидел в ее глазах слезы.

— Чарли… О Чарли… — Она шагнула ко мне, и я обнял ее, прижал к груди заплаканное лицо. — У нас с Марком ничего не получается. Не складывается. Совсем. Он никак не уймется. Я его не устраиваю. Он все время кричит на меня…

Веро всхлипнула, отстранилась и, отойдя, опустилась на стопку книг и закрыла лицо руками. Я посмотрел на Генри — он зашевелился было, но снова обмяк и уснул.

— Генри говорит, что я сама виновата. Пожинаю, что посеяла, так он выразился. Что сама все решила, что водила вас обоих за нос. Что, может быть, получила по заслугам. Но мне так грустно. Так одиноко. Ну не знаю… наверно, он прав. Наверно, надо перетерпеть. Ты не представляешь, каково это, сидеть и ждать его с какого-нибудь совещания в Париже, а его все нет и нет, и в окнах этой треклятой больницы уже всходит солнце. И так не раз и не два. Мне так жаль, Чарли. Наконец-то я нашла дело по душе, я чувствую, что в моей жизни появился смысл, но Марк все испортил. Я все испортила.

Я опустился на колени, привлек ее к себе. Я так хорошо знал это тело, а сейчас волосы у нее были грязные, от них сильно пахло. Я прижался губами к нежной коже шеи, и мы долго просидели в объятиях друг друга, а по улице проезжали редкие машины. Колокол на церкви пробил два. Наконец Веро поднялась, перегнулась через столик, подобрала бутылку с остатками кальвадоса и сделала несколько глотков. Опустила руку, медленно разжала пальцы. Бутылка выскользнула. Веро сердито взглянула на меня и закашлялась.

— Не стоило мне приезжать. Испортила тебе вечеринку. Извини. Я такая пьяная… — Она вскинула руку и, зажав рот, побежала в туалет.

Я слышал, как ее рвало, слышал, как она плачет. Потом рыдания стихли, и из туалета доносились лишь всхлипы. Я нашел в кухне тряпку и стал оттирать пятна, но сделал только хуже, размазав пепел по всему коврику. В конце концов я сдался. Укрыл Генри одеялом и выключил свет в гостиной. Дверь в туалет осталась незапертой. Веро сидела на унитазе, колготки спущены на колени, платье задрано до талии. Туфли соскользнули с ног, но не упали, а подпирали ее ступни под каким-то неестественным углом — казалось, у нее сломаны лодыжки. Наклонившись вперед, она тихонько всхлипывала. Я позвал ее шепотом, и она подняла голову и устало посмотрела на меня.

— Чарли. Черт… извини. Помоги.

Веро попыталась встать, покачнулась, и я подхватил ее и держал, пока она, оторвав туалетную бумагу, подтиралась, а потом подтянул колготки. Веро смущенно улыбнулась:

— Спасибо, Чарли. Ты такой молодец.

Я положил ее руку себе на шею и повел в спальню. Она тяжело свалилась на кровать. Я включил лампу и раздел Веро до белья. Нежная, бледная кожа бедер, худенькие плечи, по-детски тонкие, хрупкие руки… Отыскав в шкафу старую футболку со «Smashing Pumpkins», я натянул ее на Веро через голову, потом просунул под футболку руки, расстегнул и вытащил бюстгальтер. В широком рукаве была видна левая грудь. Веро заметила, что я смотрю на нее, и подала вперед плечи, чтобы показать больше: груди с темными сосками… плоский, твердый живот. Я привлек ее к себе и увидел, как полыхнули жарким пламенем темные глаза. Наши губы нашли друг друга. Она улыбалась. Горячий рот, кислый запах алкоголя и рвоты. Я отстранился — она упала на постель — и вышел из комнаты.

Потом я сидел на стопке книг у окна, смотрел на пустынную улицу. Пошел дождь, и капли, брошенные на стекло ветром, складывались в изящные серебристые узоры. Генри замычал во сне. В холодильнике нашлась недопитая бутылка белого вина, и я высосал его из горлышка. Было холодно и хорошо. Я прилично набрался и знал, что смогу бодрствовать всю ночь, приглядывать за друзьями, убеждать себя в том, что поцелуй Веро всего лишь дань прошлому, эхо умершей любви. Мимо окна прошла молодая пара. Он держал над головой развернутую газету, она прижималась к нему. На нем было длинное пальто с поясом, на голове — фетровая шляпа. Она перестаралась с макияжем, который уже начал подтекать.

На плечо легла рука.

— Не могу уснуть, — жалобно прошептала Веро заплетающимся языком.

Она взяла меня за руку и повела в спальню. Черные трусики валялись на полу, и я понял, что под футболкой на ней ничего нет. Грудь ее поднималась и опускалась от быстрого дыхания. Мы снова поцеловались. Свет настольной лампы отбрасывал на стену громадные тени. Я толкнул ногой дверь. Веро захватила и втянула в рот мою нижнюю губу, вцепилась в грудь маленькими пальчиками, потом отстранилась на секунду, прижалась ко мне всем телом, снова отстранилась и села на кровать.

— Разденься.

Я сбросил одежду и стоял перед ней голый, немного стесняясь своей наготы. Она наклонилась, взяла в рот, и я прислонился спиной к холодной стене. Я запустил пальцы ей в волосы. Я чувствовал ее мягкий ритм, ее дыхание. Рот был горячий, к хлюпающим звукам добавлялось низкое горловое урчание. Веро вдруг остановилась, протянула руку к лампе, выключила свет, и я упал в темноте на кровать. Мы лежали рядом в полной тишине, и только какая-то мошка билась в оконное стекло. Дождь усилился и уже барабанил по лужам во дворе. Веро спала. Несколько минут я просто смотрел на нее, потом обнял горячее тело и незаметно задремал.

Когда я проснулся, было еще темно. Дождь прекратился. Веро зашевелилась во сне, уткнулась в меня острыми грудями. Футболка сбилась вверх, и она прижималась голым животом. Плохо соображая, что делаю, я проскользнул в жаркое, влажное лоно, и оно захватило меня и втянуло в себя. Я задвигался, и Веро тихонько вскрикнула. Звук получился такой, словно его испустило какое-то ночное существо. Она задрала футболку и прижалась ко мне, отчаянно, плюща груди. Кое-где уже зажглись окна, их сияние, отраженное в лужах, обвело ее ребра тонким контуром. Я оставался в ней, двигаясь небольшими кругами, чувствуя переполняющую ее, стекающую по бедрам влагу. Кончилось все тем, что мы снова пьяно уснули.

Над нами стоял Генри. Наступило утро, и со двора в комнату вливался яркий зимний свет. Я позабыл сдвинуть шторы и чувствовал этот свет на себе, резкий, жесткий, осуждающий. Рядом, завернувшись в одеяло, безмятежно спала Веро. Поймав мой виновато-настороженный взгляд, Генри покачал головой и вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь. Веро открыла глаза, потянулась и улыбнулась.

— Ты просто сумасшедший, Чарли. Я тебя люблю.

Она повернулась, выкатилась из-под одеяла и, обняв меня, поцеловала влажными губами. Я не пошевелился. Холодная ладошка скользнула ниже, но, когда добралась до живота, я накрыл ее своей, потом поднялся и, чувствуя на себе жадный взгляд Веро, повязал вокруг пояса полотенце.

Мы молча оделись, вышли и отправились в «Старбакс» на Доз-роуд. За столиками сидели парочки, некоторые читали «Санди таймс», и их спокойное довольство, их ленивое благодушие воспринимались мной как упрек. Я знал, что виноват, и ждал, когда же чувство вины придавит меня тяжким бременем, но стоило мне лишь посмотреть в темные глаза Веро, услышать ее звонкий, детский смех, как я ловил себя на том, что в глубине души рад случившемуся. В моем представлении она слишком долго мучила меня, и прошлая ночь стала в некотором смысле местью.

— Извини, Чарли. — Она отпила кофе и погладила меня по руке. — Надеюсь, у тебя не будет из-за этого никаких проблем. Мы с тобой как дети. Ничего с собой поделать не можем.

Зазвонил мой телефон. Джо. Я отключил звонок и положил телефон на столик, где он продолжал мигать, покусывая мою совесть.

— У меня поезд в двенадцать. Проводишь до метро?

Мы прошли до Парсонс-Грин, и я, оставшись за турникетом, смотрел, как Веро тащит за собой по ступенькам подпрыгивающий чемодан. В последний момент, перед поворотом, она обернула ко мне осунувшееся печальное лицо и махнула рукой.

Во второй половине дня я поехал в Хэкни, чтобы забрать Джо из благотворительного центра. Ждать пришлось довольно долго. Сначала из здания выходили дети с пакетами подарков, потом появилась Джо. Я думал, что обниму ее крепко, прижмусь к ней, спрячу свою вину за каким-нибудь нежным жестом, но, увидев ее, ничего не почувствовал. Джо устало направилась к машине, нагруженная сумками с остатками праздничных угощений, а у меня перед глазами встала Веро, ее искрящиеся глаза, огонь ее страсти. По пути домой я не смог даже заговорить с Джо. Как будто это она толкнула меня к измене, будто ее следовало наказать за то, что ночь с Веро стало чем-то, о чем я сожалел. Мы молча пообедали перед телевизором, а вечером я лег пораньше и, когда Джо через какое-то время вошла в комнату, притворился спящим.

Глава 13

Новая жизнь

Я думал о Веро в сумрачных театральных залах. Долгими вечерами, просматривая постановки политических пьес в «Хэкни эмпайр» и «Килберн трайсайкл», я думал о Веро. Даже когда мне удавалось изгнать из головы мысли о той ночи, даже когда удавалось сосредоточиться на происходящем на сцене, какая-то фраза одного из действующих лиц или мелькнувшее в глазах актера темное пламя возвращало ее. Она была заразной хворью, инфекцией; при мысли о ней в джинсах начинался пожар, по ночам меня преследовал один и тот же образ — Веро стаскивает с себя футболку — и запах ее грязных волос.

Последнюю неделю в «Силверберче» я тоже занимался по большей части тем, что наблюдал за другими. Рынки снова ожили, как будто те, кто мешал им быстро восстановиться, вдруг скорчились и умерли. Унылый, безнадежный февраль развеял ожидания фондов, существовавших на грани и уповавших на то, что новый год принесет новый оптимизм и крутой рост цен. В октябре и ноябре, в дни хаоса, многие инвестиционные менеджеры удержали инвесторов от резких шагов, но теперь их никто не слушал, и те же самые инвесторы массово снимали деньги со счетов. Капиталы из хеджевых фондов уносило, точно отливом. Конкуренты «Силверберча», те, что поменьше, закрывались один за другим по мере того, как банки обрубали кредитные линии, а инвесторы выстраивались в очередь в надежде получить хотя бы часть своих средств. В финансовых кругах снова пошли слухи о надежности «Силверберча».

Люди, сделавшие состояние на игре против американского рынка недвижимости и учредившие новые фонды, теперь обратили свое внимание на инвестиционные банки. Используя ложные слухи и практику коротких продаж, они сеяли панику на рынках и добивались обвала фондовых индексов. Те же самые инвесторы, спекулируя на деривативах, разгоняли цены на нефть до рекордных уровней. Я наблюдал за их действиями со смешанным чувством уважения и ужаса. Они делали состояния, но одновременно разрушали систему. Воображение рисовало жуткие картины: агрессивные спекулянты пляшут на улицах разоренного, дымящегося Нью-Йорка, размахивая пачками обесцененных инфляцией долларов и платиновыми кредитными карточками банков, утопить которые они же и помогали.

Председатель «Силверберча» проводил нескончаемые встречи — с бесстрастными корейцами, грубыми русскими, жирными саудовцами в белоснежных дишдашах. Последние беспрестанно курили, отчего в кабинете висел сизый туман. Каждый день ему приходилось отвечать на звонки из «Файнэншл таймс» и «Уолл-стрит джорнэл» и собственной жены, уставшей от пустых обещаний уйти в отставку и угрожавшей разводом. Я слышал, как он умоляет ее, как пытается договориться и как за агрессивными наскоками следует отступление с немалыми уступками. Председатель использовал ту же тактику, с помощью которой ему удавалось одерживать верх над скептически настроенными журналистами. Наблюдая за ним, я задавался вопросом, а может ли быть личная жизнь у такого человека, или же он настолько увяз в работе, что все в жизни превратилось в сделку, свелось к балансу прибыли и убытка, и что для достижения нужного результата годится и дозволяется любая тактика.

Катрина изо всех сил поддерживала бизнес, засиживаясь допоздна с Лотаром, продавая все, что только можно, избавляясь от активов. Держалась она только на нервах, красилась меньше и начала курить. Однажды мы вышли на ланч, и Катрина споткнулась и едва не упала. Поддержав ее под локоть, я подумал, что она падала, как старуха. Лотар перебрался за стол Мэдисон, взяв на себя роль портфельного менеджера, а Баритон пытался в одиночку справляться с аналитикой. Брать кого-то на освободившиеся места, пока компания не выбралась из кризиса, не имело смысла. Да и желающих пойти в «Силверберч», когда газеты предрекали ему неминуемую гибель, нашлось бы немного.

В свой последний вечер в «Силверберче» я понял, что у Лотара и Катрины роман. Председатель отменил все встречи с инвесторами, Катрина положила трубку за минуту до шести, и все сотрудники собрались возле наших столов. Число их заметно сократилось по сравнению с тем временем, когда я только пришел в фирму. Кто-то умер, кого-то уволили, кто-то отправился искать счастья на более спокойной работе, так что штат уменьшился вдвое. Секретарша подкатила столик с тремя бутылками шампанского и стопкой пластиковых стаканчиков. Председатель взял одну, покрутил в больших загорелых руках и неодобрительно покачал головой, взглянув на этикетку:

— Эх… не винтажное. Жаль. Впрочем, в этом месяце в Сити шампанское пьют немногие. Грустно, когда из компании кто-то уходит, но я всегда говорил, что одни уходят хорошо, а другие плохо. Чарлз Уэйлз определенно из первых. Он поработал здесь и аналитиком, и портфельным менеджером, а теперь покидает нас, чтобы стать журналистом. В последнее время я видел многих журналистов и…

Он шагнул ко мне, схватил обеими руками за шею и надавил на горло большими пальцами. Надавил с такой силой, что мне пришлось упереться подбородком в его запястья. Председатель разжал пальцы и усмехнулся.

— В трудные для компании времена Чарлз работал с полной отдачей, не жалея себя, и неизменно ставил интересы фирмы превыше всего остального. Я каждую неделю получаю распечатку и вижу, когда человек приходит и уходит. Могу сказать, что Чарлз работал едва ли не каждый уик-энд, зачастую допоздна. Мы хотели подарить ему что-нибудь, что-то особенное, чтобы он помнил о нас, но решили воздержаться от сантиментов и подарить деньги. Держи, Чарлз.

Он протянул мне конверт. Я открыл его, увидел чек и, сдержав нетерпение, прочитал не отличавшиеся оригинальностью пожелания. Банальные заверения в дружбе от людей, которые и не знали меня толком, длинное и цветистое пожелание от Катрины, небольшой шарж — я в задумчивой позе, — выполненный Баритоном. Лотар расписался так, что ему не хватило места, и последние слова, зажатые в самом уголке, было почти не разобрать. Я посмотрел на чек. 10 000 фунтов. Я тяжело опустился на стул. Председатель поднял стакан:

— Давайте все вместе пожелаем Чарлзу самого лучшего в его новой жизни. За Чарлза.

Народ разошелся, а я сидел, растерянно глядя на чек. Кто-то из секретарей прихватил, уходя, недопитую бутылку. Я поднялся, вошел в кабинет к председателю и закрыл за собой дверь.

— Вы очень щедры. Я… даже не знаю, как вас благодарить.

Он сидел перед монитором, боком ко мне, и просматривал почту, безжалостно удаляя сообщения.

— Я хотел, чтобы ты знал, что это все было не зря. Иначе было бы несправедливо. Катрина и Лотар вложили по тысяче, остальное мое. По-моему, вполне достойно. А теперь послушай. У меня сейчас телеконференция, но я искренне желаю тебе удачи. Уверен, все будет хорошо. И между нами, если мы прорвемся, для тебя всегда найдется здесь местечко. А теперь быстренько проваливай.

Я шагнул к нему, пожал его здоровенную ручищу и вышел из офиса. Катрина и Лотар сидели рядом и пили шампанское, и, когда они коснулись друг друга, сразу стало понятно, что они — уже пара. Щеки у нее порозовели, усталые глаза вспыхнули, а его черты под высоким лбом вдруг смягчились, и сам он будто стал человечнее.

На следующее утро мы с Джо поехали в Мэйфер. Она осталась в машине, а я поднялся в офис и собрал вещи в старую спортивную сумку. Лотар разговаривал по телефону, но, когда я помахал ему, улыбнулся и поднял руку. Подбежавшая Катрина обняла меня. Председатель уехал на встречу в Сити. Проходя по коридору, я провел пальцами по панели красного дерева, приложил ладонь к стеклянной стене зала для совещаний, в последний раз посмотрел через пустой кабинет председателя на свой стол. Та же секретарша, которой я отдавал пальто в день интервью, поцеловала меня в щеку. С тех пор она располнела и счастливо вышла замуж за трейдера из «Леман бразерс». Я вышел из офиса и глубоко вдохнул, чтобы навсегда запомнить запах этого места. Потом вернулся к машине и бросил сумку на заднее сиденье.

Стоя рядом с «поло», я в последний раз посмотрел на высоченное здание. Огромное, оно возвышалось надо мной, словно было построено с таким расчетом, чтобы накрывать своей тенью всю площадь. Кирпичи в лучах послеполуденного солнца отливали красным. В тени этой громадины стояла Мэдисон со стаканчиком из «Старбакса» в одной руке и сигаретой в другой. Она тоже помахала мне, поправила очки на носу и отвернулась. Порыв ветра тронул платаны, и я услышал привычный шорох. Джо смотрела на меня из машины, прижавшись к стеклу.

Я не стал говорить Джо о чеке. Он лежал в кармане пиджака и жег кожу, но рассказать о нем я не мог. Чек не вписывался в мое представление о Сити, опровергал теорию о том, что здесь все эгоисты, все помешаны на деньгах и чем они богаче, тем прижимистее. Конечно, для председателя, Лотара и Катрины эта сумма ничего не значила: столько они могли потратить на обед с друзьями в субботу, во столько обходился месячный обогрев бассейна. Но для меня десять тысяч были большими деньгами. Теперь я мог жить у Джо, не чувствуя себя иждивенцем, но не в силах был признаться, что получил чек от щедрот начальства, в этом было что-то постыдное.

Вечером мы сидели в баре «Е&О», ожидая, когда освободится столик. Я заказал ресторан, ничего не сказав Джо. Мне хотелось увидеть, как зажгутся ее глаза, когда она услышит эту новость. Джо радовалась, словно ребенок, даже сильнее, чем я сам в конце своей работы. Прислонившись ко мне, она ухватила губами соломинку и потянула мой виски.

— Нет, правда, скажи, каково это. Чудесно, да? Ты, наверно, чувствуешь себя теперь абсолютно свободным?

По Лэдброк-Гроув катился туман. В свете уличных ламп и автомобильных фар он казался желтым, а подобравшись к ресторану, потерся спиной об окно.

— Да, Джо, я очень счастлив, только… Только… Не знаю. Я ждал чего-то большего. Вбил себе в голову, что это место не для меня. Как какой-нибудь высокомерный левак с детским презрением к Сити. А сейчас вот думаю, что, может быть, ушел только потому, что посчитал работу в Сити не очень крутой.

— Но это же смешно. Ты ненавидел свою работу. Ты вымотался, жил под постоянным прессом, принимал те ужасные таблетки. Ты был несчастен.

Джо отстранилась, как-то вдруг разозлившись, и голос ее на фоне тихой, мягкой музыки и спокойных, приглушенных разговоров за другими столиками прозвучал резко и громко. Я взял ее за руку и потянул к себе.

— Ты не понимаешь, потому что ты — исключение из этого правила, а я думаю, что едва ли не все ненавидят свою работу. В каждой работе присутствуют элементы рутины. А если так, то почему бы не заниматься тем, что по крайней мере дает возможность зарабатывать серьезные деньги. Тогда ты хотя бы в свободное время можешь жить по-королевски. Может быть, это какая-то особенность нашего поколения, считающего, что работать только ради возможности получать удовольствие в свободное время уже недостаточно? Что работа должна быть чем-то неизменно увлекательным, интересным, чем-то большим, чем просто приемлемым способом класть в карман деньги?

— Но зачем тебе так много денег? Почему нельзя делать то, что тебе по-настоящему нравится, — ходить в театр, смотреть обалденные пьесы, обсуждать их с умными людьми и не изводить себя из-за денег? Почему бы тебе вообще не закрыть тему денег, потому что слушать этот бесконечный треп уже надоело?

Я видел, что она вот-вот расплачется, что люди уже поворачиваются и смотрят на нас с любопытством. Официант пригласил нас за столик, и Джо заговорила о другом, легко и непринужденно, словно этой вспышки в баре и не было. Позже, когда зал уже начал пустеть, я поймал ее руку под столом, и она крепко сжала мои пальцы, а мне почему-то вспомнилась Веро.

Утром в понедельник я встал пораньше, доехал на метро до Чансери-лейн и уже оттуда прогулялся по Фаррингдон-роуд до офиса газеты. Пройти дальше проходной не получилось: охранник попросил подождать, потому что никакого пропуска мне не выписали и ни в каком списке мое имя не значилось. Я просидел, беспокойно ерзая, какое-то время, пока не появились первые журналисты. Приехали Генри с отцом. Дверца машины открылась, из салона высунулись длинные ноги, а потом и все остальное. Выступив на тротуар, Генри посмотрел на меня. Мы не разговаривали с того утра, когда он увидел нас с Веро в моей постели, и я ждал от него холодной сдержанности и молчаливого упрека. Ожидания не оправдались. Генри бодро взбежал по ступенькам и крепко пожал мне руку. Мы оба повернулись к его отцу, который торопливо прошел мимо, ободряюще похлопав меня по спине. Кабинет Верити находился на четвертом этаже, в темном конце длинного коридора, и был завален книгами и рукописями. Хозяин не забыл обо мне — в углу стоял маленький, похожий на школьную парту, стол и соответствующих размеров стул. На столе меня ждала записка.

В понедельник быть не смогу. Выберите из списка, куда стоит сходить на неделе. Встретимся в «Разбитом сердце» во вторник, час дня. Закажите билеты на среду и четверг. Всего хорошего!

Генри криво усмехнулся:

— Старик в своем стиле. Мне чертовски жаль. Послушай, соскучишься — загляни ко мне. Сейчас некогда, бегу. Все наладится, вот увидишь.

Я прочитал анонсы на неделю, позвонил в «Барбикан» и «Гейт», заказал билеты и откинулся на стуле. Часы показывали десять минут одиннадцатого, и делать было нечего. Офис вообще пустовал, и лишь за одним столом симпатичная девушка мышиной масти ожесточенно колотила по клавишам. Я попытался поймать ее взгляд, но она полностью ушла в работу и ни на что не реагировала. Я потянулся, пробежал глазами пару лежавших на столе пьес и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, заглянул в ящики письменного стола Верити. В одном обнаружилась фляжка с джином. Я приложился к горлышку и поморщился — джин отдавал железом. В другом скопилось несколько писем от разъяренных режиссеров, угрожавших Верити уничтожением его профессиональной карьеры и физической расправой. Я включил компьютер. Поиграл в интернет-шахматы. Генри пообедать со мной не мог, так что я отправился в «Pret A Manger», где добыл сыроватый, вялый сэндвич, точно такой же, как и те, которые я регулярно съедал в «Силверберче». Оставшаяся часть дня прошла в борьбе с желанием позвонить Веро.

Мне стоило немалых усилий скрыть разочарование от Джо. Угрюмые и апатичные, мы молча посмотрели телевизор, нехотя ковыряясь в заказанной ею пицце. В половине десятого я отправился спать, оставив Джо досматривать какое-то дурацкое реалити-шоу, а когда она пожаловалась, еще и бросил что-то резкое. Но голос бестолкового ведущего сверлил мозг, и, глядя на Джо, сидевшую перед экраном с видом зомби, мне хотелось разбить треклятый ящик и сунуть ей в руки книжку — или убежать из дома. Прихватив «Нью-Йоркер», я раздраженно потащился наверх.

— Ну вот, теперь я работаю. И работа — барахло. Это даже не работа. Сижу в темном закутке и ни хера не делаю. А если тебе что-то не нравится, переночую в Фулхэме. Мне все равно идти в театр в среду и четверг. Раз уж есть квартира, то почему бы ею и не пользоваться.

Наверху я упал на кровать и забылся беспокойным сном. Джо пришла позже, разделась, села рядом и осторожно положила мою голову себе на колени. Я чувствовал под щекой ее мягкие бедра, упругие волоски лона. Она поглаживала меня по голове, легонько почесывала кожу под волосами, и в какой-то момент я даже собрался ответить на ласку, но усталость взяла верх, и я отвернулся, накрывшись подушкой. Джо сидела еще долго, и под ее ровное, неспешное дыхание ко мне и пришел наконец сон.

На следующее утро история на проходной повторилась, и мне снова пришлось ждать Генри. Выяснилось, что заказать пропуск может только сам Верити, а его ждали только в среду. Утро я заполнил решением кроссвордов в старых газетах, разбросанных по всему тесному офису, и на ланч отправился раньше обычного. Пройдя по Фаррингдон-роуд, я свернул в тихий дворик и спустился по ступенькам в сумрачный ресторан. Официант встретил меня приветствием на французском и провел к столику Верити. Старик сидел в углу с недопитым стаканом мартини. Увидев меня, он поднялся, захватил мою руку обеими своими и широко улыбнулся:

— Мой дорогой мальчик. Примите глубочайшие извинения за вчерашнее. Экий я невежа. Весьма сожалею. Да вы садитесь, садитесь. Мартини? А почему бы и нет. Вид у вас усталый. Съешьте красного мяса, это вас приободрит. Стейк? Да, стейк как раз то, что надо. Я уезжал в Уилтшир на уик-энд. У меня там тетушка. Ужасно занудливая особа. Стара, как Мафусаил, и богата, как Крез. Мой братец давно ее обхаживает, рассчитывает урвать большую часть наследства. Приходится принимать меры. У него трое детей. Три косоглазых идиота. Вот эту карту он и разыгрывает. Говорит, мол, деньги нужны на образование. Я попытался убедить старушку, что представляю собой более перспективный вариант для инвестиций. Или, по крайней мере, более приятный с эстетической точки зрения. Ну да ладно. Вы достали билеты? Какие два блистательных вечера нас ожидают?

— Заказал на «Бурю» в «Барбикане». Африканская интерпретация, с барабанами. Думаю, будет забавно. И «Антигона» в «Гейте». Вы ведь их еще не видели?

— Конечно, нет. Я вообще стараюсь бывать в театре как можно реже. Только когда рецензию нужно передать срочно, по телефону. Но и тогда ухожу в антракте. Я, видите ли, пришел к выводу, что если окружить себя по-настоящему умными, талантливыми друзьями, то нужно лишь угощать их время от времени выпивкой, бутылкой-другой шампанского, и этого вполне достаточно. Дело в том, что один мой приятель не так давно получил немалые деньги и обзавелся премилым гнездышком на Майорке, и я намерен проводить там по возможности каждый уик-энд. Лондонская зима не для старческих костей. Но вы всегда можете мне позвонить. И ради бога, когда меня нет в офисе, располагайтесь за моим столом. Вот посмотрю, как вы отпишитесь по «Буре» и «Антигоне», а потом и передам дела. Не сомневаюсь, вы отлично справитесь.

Мы засиделись едва ли не до вечера и неплохо выпили. Меня немного пугало, что Верити не будет рядом, что никто не направит мои первые неуверенные шаги на ниве журналистики. Он сказал, что для начала лучше подписывать рецензии его именем, что для меня это будет хорошей тренировкой в имитации его стиля.

— Когда пишете, не старайтесь быть милым. — Верити сжал мою руку холодными, влажными пальцами. — Ничто не утомляет так, как приятность и вежливость. Меньше всего я хочу, чтобы люди заподозрили меня в старческом милосердии. За исключением особо оговоренных случаев — и тогда я предупрежу вас отдельно — мне нужны негативные отзывы, а судя по тому, какую дрянь вытаскивают на сцену в последние годы, беспокоиться вам не придется.

Поднимаясь из-за стола, Верити пошатнулся и к выходу направился без пальто, которое я нашел под стулом. Старик стоял во дворе, мелко дрожа от холода.

— А, пальто. Вы хороший парень, Чарлз. Уверен, у вас прекрасно все получится.

Вот так и вышло, что самые серые, сырые дни конца марта и начала апреля я просидел в сумрачных театрах, думая о Веро. Если раньше меня не устраивали те деньги, которые я получал в «Силверберче», то теперь разочаровывала сама работа в газете. А в результате я никак не мог обрести счастье с Джо. Ее нежность, короткие моменты задумчивости не шли ни в какое сравнение с памятью о Веро. Я пропадал в театрах, пользовался каждым предлогом, чтобы остаться на ночь в своей квартирке в Фулхэме, где лежал в темноте на кровати, снова и снова переживая то, что случилось между нами в ту промозглую февральскую ночь. В конце концов я не выдержал. Сел в потертое кресло, завернулся в синюю накидку, опустил ноги на золотистый коврик и набрал ее номер.

— Чарли. А я уж боялась, что ты больше не позвонишь.

За вступлением последовала пауза. Я слышал, как она теребит шнур, слышал ее дыхание.

— Почему так долго? Мог бы и раньше собраться. — В ее голосе прозвучали пронзительные, жалобные нотки. — Мне очень жаль. Я не хотела, чтобы все именно так получалось. Скучаю по тебе, дорогой.

Я замерз. В комнате было холодно, и гулявшие по полу сквозняки хватали меня за щиколотки колючими пальцами.

— Не беспокойся. Все позади. Все в прошлом. Как ты? Что сказала Марку?

— Что? Нет. Разумеется, я ничего ему не сказала. Думаю… думаю, то, что есть между нами… И Джо, и Марку придется с этим мириться. А может, и не придется, потому что они никогда ничего не узнают, а?

— Как у вас, наладилось? Я постоянно говорю себе, что ничего бы не случилось, если бы у вас с Марком все было хорошо.

Она вздохнула. Щелкнула зажигалка.

— Ну… Я такая наивная. Глупо было ожидать, что все будет так же, как тогда, в юности. Что Марк изменится, станет другим ради меня. Он сейчас много времени проводит в Париже. Я возвращаюсь из лагеря, а в доме темно и пусто. Я даже душ принимаю в темноте, стараюсь не думать о нем. Марк, он такой же, как и все французские мальчишки. Хочет остаться вечно молодым. Не понимает, что он уже взрослый и жить должен по-взрослому. Ему не нравится, как я готовлю. Это хуже всего. Требует, чтобы мы каждое воскресенье ходили обедать к его родителям, потому что, видишь ли, его мать лучшая кухарка, чем я.

— Ужасно. Я не знаю никого, кто готовил бы лучше тебя.

— Спасибо. Ты такой милый. Я… я часто о тебе думаю.

— Я тоже.

— Так тяжело…

— Да.

— Прощай, Чарли, — прошептала она.

— Веро…

Она положила трубку.

Я часто брал Рэя с собой в театр. Его присутствие действовало на меня успокаивающе, его презрение к писательству и актерству добавляло язвительности моим рецензиям. Мне удавалось копировать едкий, колючий стиль Верити. Даже если пьеса нравилась, я разделывал ее под орех. Выходя на свежий воздух из полутемного зала, Рэй усмехался, качал головой и начинал хохотать как сумасшедший. Немного успокоившись и утерев слезы, он прислонялся ко мне.

— В жизни так не бывает. А люди еще платят деньги, чтобы на это посмотреть. Нет, Чарли, я серьезно. Этой дуре уже давно надо было уйти от него. Обожаю такое фуфло. Все шиворот-навыворот. Как будто кто-то нарочно пишет про то, чего никогда не бывает. Прикол.

Джо пошла со мной на «Короля Лира» в «Донмар». Я заранее взял билеты поближе к сцене и ожидал вечера с нетерпением, как праздника. Весь первый акт она ерзала, так что мне пришлось в конце концов отобрать пакетик с чипсами, в котором остались уже только крошки. Сосредоточиться на пьесе не получалось — Джо то вертела головой, разглядывая публику, то просматривала тайком поступившие на сотовый сообщения. В антракте я купил нам по мороженому и повернулся к Джо:

— Не нравится, да?

— Что? Нет. То есть конечно. Конечно, да. Это же Шекспир.

— Но ты же и не смотрела толком и, по-моему, хочешь уйти. Если хочешь, иди. Серьезно.

— Послушай, Чарли, я не часто хожу в театр, а Шекспира и в школе не любила. Все так быстро говорят, что ничего не понятно. Кто с кем рассорился, почему. Я стараюсь. Стараюсь это полюбить, потому что это любишь ты. И во второй части постараюсь еще сильнее. По-настоящему. Вот увидишь, мне понравится.

Зрители возвращались на свои места. Я повернулся к сцене и сделал вид, что не замечаю, как она терзает пустой картонный стаканчик из-под мороженого.

Мы пытались что-то сделать. Пытались поддержать чахнущий огонек любви. Джо радовалась каждой моей рецензии, вырезала их из газет и вешала на дверцу холодильника, хотя они все были подписаны именем Верити и дышали злобой, высокомерием и презрением. Мы ходили в те рестораны, где бывали, когда только-только познакомились. Джо тщательно готовилась к таким выходам, подбирала наряды, не жалела косметики и много смеялась. Я пытался не отставать от нее по части энтузиазма, но быстро уставал, неизменно напивался и засыпал уже в такси на обратном пути. Мы вместе вваливались в дом, поднимались по широкой лестнице и падали в постель, где я исполнял обязательную программу, после чего каждый откатывался на свою половину, понимая, что ничего не изменилось. Джо подтягивала колени к груди, я смотрел на ее выпирающие ребра и вспоминал о Веро.

Телефон зазвонил ночью. Было начало мая, и мы с Джо лежали в полутемной спальне. Она вздрогнула, но не проснулась и только проворчала что-то и потерлась о мое плечо. Вечером мы обедали в «Е&О», и Джо показалась мне рассеянной и невнимательной, как будто мысли ее витали где-то далеко. Я рассказывал о новой постановке «Частных жизней» в Национальном театре, когда она перебила меня, подняв руку Глаза у нее недобро блеснули.

— Послушай, Чарли, я устала от всего этого. Устала складывать из кусочков то, что уж не сложится. Я пыталась, но ты же ведешь себя как законченный мерзавец. Извини, если не дотягиваю до твоих стандартов, но терпеть твою критику нет больше сил. Я постоянно чувствую себя так, словно сделала что-то плохое. Это невыносимо. Я не получила такого образования, как ты, и голова у меня устроена по-другому, но ты был мне дорог. Я хотела заботиться о тебе, делать что-то для тебя. Хотела, чтобы тебе было лучше. Ты этого не понимаешь, но тебе нужна женщина вроде меня. Женщина, которая спасла бы тебя от тебя самого. Но теперь ты такой же, как те парни из Сити. Те, с мертвыми глазами. А ведь я думала, что смогу тебя спасти. Даже не верится. Я… мне нужно идти.

Джо поднялась, и я схватил ее за руку. Она как будто ожила вдруг, обрамлявшие лицо золотистые волосы словно вспыхнули. Может быть, потому, что чувства ее проявились с такой силой, я вспомнил, как мы целовались на полу в оранжерее в Спитлфилдзе, как прыгали в темноте брильянтовые сережки, когда мы занимались любовью в ее спальне, как она перевязывала воздушные шары, которые купила для моей вечеринки.

Я встал и привлек ее к себе.

— Нет, Чарли. Не сейчас. — Джо попыталась высвободиться.

— Прости меня. Прости. Я вел себя ужасно. Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Нет мне оправдания, но, пожалуйста, прости меня.

Я поцеловал Джо посреди ресторана, бросил на столик несколько бумажек и, не дожидаясь сдачи, подхватил ее и увлек к выходу, продолжая целовать. Я сам нашел в ее сумочке ключи, отнес на руках наверх и бросил на кровать. Мы трахались, как подростки, мы потели и пыхтели и упивались друг другом, а когда кончили, она скатилась на спину, и я увидел, как колотится под ребрами ее сердце.

— Так больше нельзя, Чарли. Нужно собраться. Нельзя потерять то хорошее, что у нас есть. Не просри этого.

— Хорошо. Не просру. Прости меня.

Телефон зазвонил около часа ночи. Дисплей замигал, отражаясь в стеклянной крыше. Я нехотя приподнялся:

— Да?

— Чарли, это Веро. — Она шмыгнула носом, и я понял, что Веро на улице и, наверно, плачет. Где-то над ней прошелестел ветер.

Я вышел из спальни, включил свет в ванной и, щурясь, сел на холодный бортик.

— Веро. Ты в порядке? Что случилось? В чем дело, милая?

Она ответила не сразу. Кто-то прошел внизу, насвистывая. Свист повторился, уже громче. Приблизился, удалился и еще долго прыгал эхом по улице и крышам. Веро вздохнула, и я услышал, как у нее перехватило дыхание, как заклокотало в горле.

— Чарли, мне нужно сказать тебе кое-что… — Она понизила голос до шепота: — Я беременна.

Я скользнул взглядом по ванной: бритва Джо возле крана, штора, темное пятно на полу, под раковиной. Мысли путались, и, чтобы составить правильно предложение, их требовалось привести в порядок. Я подошел к двери, осторожно закрыл ее и, опустившись в ванну, вытянулся на холодном фарфоре.

— Прекрасно. Рад за тебя. За тебя и за Марка.

Она чуть слышно усмехнулась:

— Марк ни при чем, Чарли. Он был в Париже. Мне очень жаль, я все рассчитала… Столько раз писала на белые полоски, что больше уж и нечем.

Сердце дрогнуло и побежало быстрее.

— Господи, Веро. В смысле… мы же не… Я думал…

— Извини.

И снова долгая пауза.

— Что будешь делать?

— Не знаю. Не знаю, что делать. Я рассказала Марку. Что беременна. Но не сказала, что от тебя. Он посмотрел на меня как на дерьмо. — Она всхлипнула и заплакала. — Марк ушел сегодня вечером… к своим родителям. Собрал вещи и ушел.

Я обхватил голову руками, зажал телефон между ухом и плечом и ткнул ногой кран.

— Но я… я не могу. Ты же знаешь, что я не могу. Я слишком молод для отцовства. Может быть, ты… Ну, я могу приехать и побыть с тобой, пока ты… Тебе нельзя оставаться одной.

— Не знаю, Чарли. Я ничего не знаю. Позвоню завтра. Позвоню, когда решу что-нибудь.

— Подожди, Веро…

Она дала отбой. Я просидел в ванной еще час или два, снова и снова набирая ее номер, но всегда попадал на голосовую почту. Я столько раз слышал ее голос — на английском, потом на французском, — что слова утратили смысл, отделились от того, что пытались выразить. В конце концов я вернулся в спальню и проскользнул под одеяло.

Я проснулся с ощущением, что что-то не так, что-то случилось, но вспомнил не сразу, а когда вспомнил, прошептал «бля» не раз и не два.

На работу я отправился пораньше и долго сидел в своем закутке, терзая в клочки бумагу и бросая в стеклянную стену теннисный мяч. В конце концов девушка с мышиными волосами — ее звали Ребекка, и она писала о балете — не выдержала и попросила прекратить. Веро позвонила перед самым обедом. Говорила она быстро и нервно и, похоже, успела выпить.

— Мне нужно тебя увидеть. Думаю, нам необходимо обо всем поговорить. Лицом к лицу.

— Хорошо, хорошо. Я приеду. Приеду на уик-энд, и мы встретимся.

— Нет. Это я к тебе приеду. Марк требует, чтобы я убралась из дому, а я пока не хочу, чтобы родители знали. Пока не решила. Представь себе, Марк прислал свою мать. Заявилась утром и приказала, чтобы я собирала вещи. Сказала, что никогда больше не заговорит ни со мной, ни с моими родными. Сука.

— Когда ты приедешь? Я ведь работаю. То есть, конечно, да, приезжай. Остановишься у меня, в Фулхэме. Ты с Генри разговаривала?

Веро медлила с ответом. Я посмотрел на соседку — она шла к двери и вдруг замерла на мгновение, привстала на цыпочки и выполнила прекрасный пируэт.

— Да. Позвонила прошлой ночью, сразу после разговора с тобой. Генри сказал, что я могу остановиться у него, но мне нужно увидеться с тобой. Мы все обговорим и все проясним, потому что сейчас ничего не ясно, да?

— Хорошо. Хорошо. Когда приедешь?

— Ты можешь встретить меня завтра? Это пятница, ты ведь можешь уйти пораньше? Приеду на Сент-Панкрас в три.

Я уже собирался дать отбой, когда она прошептала:

— Чарли. Мы справимся. Все будет хорошо. Обещаю.

В ту ночь я остался в Фулхэме. Знал, что Джо будет ждать, надеясь, что мы прошли поворот вместе, что худшее позади. Когда я позвонил и сказал, что не приду, что буду допоздна в театре в Ричмонде, она разочарованно вздохнула и предложила заехать за мной на такси, но я уже повесил трубку.

Убирая в квартире, я представил, как Веро, уже с животом, неуклюже слоняется по маленькой комнате, и содрогнулся от ужаса. Уснуть помогла голубая пилюля; пришло ощущение тепла и пустоты, и я обрадовался ему, как старому другу.

На следующий день, около трех, я стоял со стаканчиком кофе на залитой солнцем платформе современной станции, куда приехал минут за двадцать до прибытия поезда, пропустив обед. Компанию мне составляли шоферы с табличками, на которых были написаны какие-то непроизносимые имена. Веро вышла из зала в числе последних — раздвижная дверь открылась, пропустив ее, и снова сомкнулась. На мгновение она остановилась, щурясь от света, а я вспомнил, как увидел ее когда-то в холле «Балморала» — в такой же позе, с идеально вычерченными резким светом чертами. Пройдя взглядом по толпе, Веро увидела меня и сорвалась с места, волоча за собой подпрыгивавший чемодан.

— Веро.

Она почти не изменилась — лицо чуть пополнело, под глазами обозначились темные полукружья — и походила, во всем черном, на ворону, а когда раскинула руки под черной шалью, то как будто взмахнула крыльями. Мы обнялись, и я почувствовал, как потяжелели ее груди. Она уткнулась лицом в мое плечо, потом подняла голову — от нее пахло вином.

— Спасибо, что пришел. Чувствую себя такой дурой. Отвратительной толстой дурой.

Пока мы, то и дело останавливаясь, добирались до Фулхэма, мне на глаза попалось несколько беременных женщин. Все они шли медленно, вразвалку, неся перед собой огромный, круглый как мяч, живот. Впечатление было такое, словно они материализовались вдруг специально для того, чтобы действовать мне на нервы. Я взял Веро за руку.

— Заметил, да? Беременные. Я и в Нёфшателе на них натыкаюсь постоянно.

Мы сели выпить чаю. Я — на стопку книг, Веро — в кресло. Она сбросила туфли и широко расставила ноги.

— Я на десятой неделе, Чарли. Только на десятой. У нас еще куча времени.

— Я знаю. Знаю.

— Мне нравится смотреть на мой живот. Сейчас ведь и не скажешь, да? Скоро уже будет заметно, но сейчас все выглядит так, будто я переела фуа-гра или круассанов за завтраком. Так что притворяюсь, будто ничего и нет. А потом вспоминаю, и — как соль языком лизнула. Морщусь и охаю. Или всхлипываю. Этот ребенок, он как огромный всхлип у меня в животе. Я даже выдохнуть боюсь, чтобы он не выскочил. Он так важен для меня. Это какое-то безумие, что нечто столь крохотное может быть таким важным. Но оно так. Ты сказал Джо?

— Нет. И не буду. Пока мы все не решим.

Мы сидели молча, и день уходил в вечер. Зазвонил телефон. Джо. Я не стал отвечать.

Я заказал пиццу. Мы сидели посередине унылой комнаты, и Веро рассказывала, что после свадьбы Марк отдалился, что она пыталась как-то его растормошить, уговаривала оставаться дома, говорила, что бросит свою работу в лагере для беженцев — только чтобы он не уезжал, оставался с ней. Но у него квартира в Париже, и они с Фредом живут там по-холостяцки. Он устроился в один из французских инвестиционных банков, ведет дела по банкротствам. Дома бывает редко.

Стемнело. Мы легли. Окно осталось открытым, и я слышал, как Гэвин в душе вторит Брюсу Спрингстину, слышал далекий шум машин и рев летящих в Хитроу самолетов. Веро надела клетчатую пижаму и выглядела в ней совсем юной. Она было заговорила, но, похоже, передумала и замолчала, глядя в потолок. Я положил руку ей на живот, ощутил притаившуюся там тяжесть и, склонившись, поцеловал ее в шею. Она тихонько застонала, положила руку на мою и повернулась, чтобы было удобнее целоваться. Одежда полетела на пол, тела сплелись, отчаянно вжимаясь одно в другое…

Когда я проснулся, она мирно спала.

И тогда я все решил.

Завтрак я принес ей в постель. Кофе пролился немного, когда я опускал поднос. Она жадно вцепилась в круассан. Мы были как старая семейная пара. Я сидел на краю кровати, и тишину нарушали только хлюпанье, причмокивания да урчание у нее в животе. Закончив, Веро выпрямилась, повернулась и пристально посмотрела на меня:

— Чарли…

— Веро…

— Давай ты сначала.

— Думаю, я хочу его оставить. Правда хочу. А мы сможем? Я ведь не знаю, в состоянии ли мы позволить себе ребенка. Не знаю, хочешь ли этого ты. Но я хочу.

Она улыбнулась, наклонилась и взяла меня за руку:

— Не знаю. Тоже хочу. Но… Пожалуйста, давай оставим.

Она уткнулась в мою шею, и мы долго сидели, не говоря ни слова. Я думал о Джо.

Я позвонил ей на следующее утро. Машина осталась в Ноттинг-Хилле, поэтому я поехал на метро. Мир изменился. В Ноттинг-Хилле было жарко, вдоль Портобелло-роуд стояли рыночные палатки. Я шел мимо, ничего не замечая. Голос Джо, когда мы разговаривали по телефону, звучал нервно. Я чувствовал, какие вопросы выстроились за теми словами, что она произносила.

Джо открыла сама, и мы прошли в гостиную. Она держалась с тем же гордым видом, как и тогда, в «Е&О», когда пыталась подвести черту. Глаза у нее сузились, как у кошки перед прыжком. Я видел, что Джо готовится к схватке. Мы сели на диван.

В воздухе уже висело ощущение обреченности. Я встал, подошел к двери, оглянулся — она сидела с прямой как палка спиной, напряженная, с каменным лицом. Я хотел взять ее за руку — она отодвинулась. Я взял ее за подбородок. Кожа была нежная и мягкая, а подбородок с ямочкой казался почему-то совсем детским. Джо отвернулась к окну, и я увидел на стекле отражение ее поблекших глаз.

— Веро беременна. От меня. Я… господи, Джо, мне так жаль.

Ее лицо сморщилось. Она задрожала, опустила голову на грудь и перевела дыхание. Я обнял ее за плечи. Она дернулась, потом вдруг резко вскинулась и отпрянула от меня. Взяла свечу, нефритовое пресс-папье. Повертела, словно выискивая в них хоть какую-то устойчивость. Потом села, положила на колени подушку, прижала к животу и стала медленно раскачиваться.

— Когда? — Она посмотрела на меня с прищуром. — Нет. Молчи. Не говори. Я знаю. Чтоб тебя, Чарли. Я так и знала. Забирай свои вещи и уходи. Просто уходи.

— Джо, я…

Она выпрямилась, вскинула голову, дрожа, как бабочка, у которой оторвали крылья, задыхаясь.

— Уходи. Сейчас же.

Я ушел. Джо плакала на диване. Смотрела на белые шрамы на запястье и плакала. Слезы капали на белый изгиб руки и стекали по белым дорожкам, расчертившим кожу.

Я снова шел по Портобелло-роуд. Солнце скрылось. У сувенирных столов толпились туристы. Возле пабов первые жаждущие лелеяли свои пинты, рассматривали жидкость на свет. На этих улицах присутствие Джо ощущалось почти физически. Я хотел повернуть, побежать к ней, сжать ее хрупкое тело в объятиях, целовать запястья с полосками шрамов. Я знал, что ухожу от мягкого золотого будущего. Знал, что она лучше и добрее Веро. А еще я знал, что надорвал ей сердце и бросил задыхаться у самой воды. Но меня тянуло в Фулхэм. Тянуло к Веро и к той абсурдной кляксе из клеток, что расплывалась у нее в животе.

Глава 14

Люка

Мы жили в крошечной квартирке в Фулхэме подобно пассажирам, которые обитают на пароходах, или солдатам в годы войны; мы знали, что это все временно, приняли саму временную природу нашего бытия.

Веро так и не распаковала чемоданы. Мы ели из коробок или консервных банок, мы сидели голыми на кровати и ложками поглощали мороженое, потчуя друг друга. Казалось, жизнь взяла передышку на эти три недели. Веро обычно лежала, вытянувшись, на кровати, а я клал голову ей на колени, прижимал ухо к животу. Когда я вспоминаю тот славный теплый май, то мысленно вижу Веро в ванне. Попа раскраснелась, блестит, а груди отвисают, когда она наклоняется, чтобы намылить себе ноги. Держа в руке душевую лейку, она смотрит на меня и улыбается, и мне становится приятно, тепло и уютно в этом некогда унылом и запущенном месте.

По вечерам Веро ходила со мной в театр и обычно ерзала в кресле. В моменты высочайшего напряжения по ходу сюжета пьесы у нее начинало сильно урчать в животе. Она потела, от нее резко и остро пахло. Но она любила театр. Она советовала мне не обращать внимания на рекомендации Верити и предлагала вставлять в рецензии слова похвалы. Но, оставаясь один в темноте, я с тревогой думал о том, где мы будем жить в следующем году. Аренда квартиры на Мюнстер-роуд истекала через несколько недель, и сама мысль о ее продлении ввергала меня в ужас. Квартира была недостаточно велика даже для нас двоих. Я представить не мог, что детская кроватка со спящим младенцем будет стоять у изножья кровати в этой крошечной комнатушке с видом на мрачный двор, в доме, где нищета струится вместе с дождем из верхних квартир и во дворе скребутся крысы.

Однажды в офис зашел отец Генри. День был ясный, и солнце проникало в окна пустых комнат. Высокий, слегка сутулящийся под копной густых седых волос, он прислонился к дверному косяку моего офиса и постучал пальцами по стеклу, чтобы привлечь мое внимание.

— Привет, как поживаешь, Чарли? Извини, что никак не удавалось раньше к тебе зайти. Давно собирался это сделать.

— Отлично. У меня все в порядке. Радуюсь жизни.

— Вижу. Знаешь, в твоих театральных рецензиях появились новые интонации. Ты ищешь собственный голос. Я искренне полагаю, что в этом твое будущее. — Он перешел на заговорщический шепот: — По всей видимости, Верити скоро уйдет на покой. Мне кажется, народ устал от его бесконечной стервозности. В наши трудные времена людям нужен оптимизм и подпитка энергией. Я рад, что вы с Генри теперь здесь. Жаль, что этого не случилось раньше. Может быть, дело бы не дошло до этого.

Он показал на пустой офис и направился к лифту, а я подумал, что мое журналистское будущее не лишено перспектив.

Однажды вечером, примерно за неделю до переезда, — мы уже начали складывать книги в коробки и распихивать одежду по чемоданам — мы с Веро отправились посмотреть «Двенадцатую ночь», которую давали в Риджентс-парке. Я приготовил набор для пикника — полбутылки шампанского и бутерброды с копченым лососем. Мы пришли рано и заняли местечко на мягкой теплой траве, чувствуя, как земля отдает память о тепле угасающего дня. Потом мы сидели на нагретых солнцем скамьях и с удовольствием смотрели пьесу. Я наблюдал за Веро — она смеялась, ее глаза сияли, что было заметно даже в сумрачном вечернем свете. Довольная зрелищем, толпа увлекла нас с собой до станции метро, откуда мы в приятном молчании доехали до Фулхэма.

От станции мы прошли, сделав небольшой крюк, к нашему старому дому. Мы всегда выбирали эту дорогу и, подзадоривая друг друга, старались заглянуть в окно, туда, где были так счастливы и так несчастны. Мы как будто надеялись увидеть самих себя, тех, молодых, увидеть и крикнуть в окно: Эй, перед вами же весь мир! Вы молоды!

Однако в тот вечер что-то было по-другому. Мы еще издали заметили в темноте размытые очертания столбика с дощечкой, но не могли определить, перед тем ли домиком стоит знак, не игра ли он света или видение, навеянное шампанским. А потом подошли ближе, к скрипучим воротам, и увидели прибитую к столбу дощечку с надписью «Сдается». Я посмотрел на Веро — ее глаза вспыхнули.

— Берем?

— А разве мы сможем себе это позволить? Ты хочешь вернуться туда? Порой там было ужасно, но это будет что-то вроде возвращения домой. Нет, правда, я уже чувствую, что это и есть наш дом.

— Справимся. И он станет нашим домом. Домом для нас троих.

Мы поцеловались прямо на улице, поцеловались так, как не делали никогда, пока жили там. Мы взялись за руки, и наши губы встретились.

Я перевел сбережения на депозит. Подсчитал, что смогу покрыть трехмесячную арендную плату остатком от десяти тысяч фунтов, полученных в «Силверберче», и зарплатой. Я знал, что мне нужно поменять работу. Что теперь нужно зарабатывать больше. Создать буфер, который оградит нас от бурь окружающего мира. Я листал страницы газет, где публиковались объявления. Я пытался найти некое подобие компромисса, нечто такое, что было бы интересно мне самому и в то же время позволяло зарабатывать на двоих. Просматривая «Сити» в вагоне подземки, я увидел знакомое лицо с нездоровым пятном, и оно как будто поманило меня к себе. Я сидел и слышал перестук колес, становившийся все громче и громче, и смотрел, смотрел на это самое розовое пятно.

* * *

Я сидел в офисе Бхавина в «Темз кредит бэнк» и глядел, как солнечные лучи плавно скользят по комнате. Он смотрел на меня. За то время, что мы не виделись, Бхавин отпустил волосы, и теперь они струились волнами, почти как у нашего председателя. Бородка сделалась гуще, и я заметил, что он зачесывает ее так, чтобы скрыть розовое пятно. Бхавин сложил пальцы домиком, и его лицо расплылось в улыбке.

— Всегда приятно видеть, что люди уходят на время от рынка. Парни работают на износ, рвут задницу, чтобы, выйдя в отставку, сделать что-то благородное, что-то важное для себя. Они говорят об отставке в сорок пять, как будто это какая-нибудь гребаная великая мечта. А потом, когда все-таки удаляются на покой, вдруг понимают, что сами стали частью рынка. Что кровь рынка — это их кровь. Ведь что такое рынок, как не кучка людей, пытающихся наступить на пальцы тому парню, который карабкается к вершине следом за ними? Мне тоже наступили на пальцы, и я упал, а теперь снова лезу наверх. И я заберусь туда быстро, обгоню этих зашоренных засранцев из «Силверберча». У них остался месяц, не больше, а потом покатятся. Ты уже слышал? Нет? Инвесторы потеряли веру в председателя. Он развелся и живет в офисе, какой-то чокнутый, безнадега. Не могу сказать, что мне его жаль.

Внизу, по Бишопсгейт, шли автобусы. Я посмотрел вниз, на угол Брашфилд-стрит, по которой мы с Джо шли когда-то на вечеринку к Роланду.

Бхавин быстро встал и побарабанил пальцами по столу:

— Там все и решается. Уэбби наняли сразу, как только он ушел из «Силверберча». В Ти-си-би весь трейдинг сейчас на нем. Избежал субстандартов, удержал краткосрочные кредиты. Теперь он режет остатки на счетах. Скупает долги компаний, оказавшихся на грани банкротства, входит в долю. Парень делает состояние. Просил меня поработать с ним. Хочет, чтобы я занимался инвестициями, скупкой банковских облигаций. Отличный шанс. Мне повезло, что жена Уэбби и моя — подруги. Ходят в один спортзал, вместе забирают детей из сада. Думаю, он меня простил. Так что послушай, Чарли, мы вообще-то не собиралась никого нанимать, но я хочу взять тебя в команду. Трейдером. Дать под зад «Силверберчу». Много для начала предложить не могу, но Уэбби размещает чертову прорву акций. Получишь неплохую долю, потом заработаешь больше, а дальше делай что хочешь. Но вот тебе мой совет: оставайся здесь. Место хорошее. Мы заправляем этой лавочкой, а рынки еще скакнут вверх. И когда это случится, мы будем тут как тут.

— Когда начинать, Бхавин? Я хочу эту работу. И готов на все. В лепешку разобьюсь, обещаю.

— Сколько ты должен отработать?

— Понятия не имею. Контракт я еще не подписывал.

— Тогда приступай с понедельника. Да хоть и сегодня, если желание есть.

Я позвонил Веро, и она была в восторге. Я даже представил, что она в библиотеке, готовится к экзамену. Вспомнил, как обрадовалась Веро, когда я сказал, что получил работу в «Силверберче». А вот Генри встретил новость с прохладцей. Я услышал, как он, прикрывая телефонную трубку, говорит что-то Астрид. Они все больше времени проводили вместе, совсем как супружеская пара, и по Лондону ходили вместе. Астрид помогала ему искать материал для статей; она окрепла и начала наконец выходить из мрачной тени юности. В последнюю очередь я позвонил Верити, который устало предложил встретиться на следующий день.

Мы снова сидели в «Разбитом сердце». Верити развалился на стуле. Я объяснил ему ситуацию, извинился, сказал, что готов продолжать сотрудничество, писать рецензии по выходным. Он как будто и не слушал. Выпил залпом мартини. Кивнул.

— Тетя Хилда умерла. И ничего мне не оставила. Абсолютно ничего, дорогой мой. Не знаю, что и делать. Сил уже ни на что не осталось. Ни на что. У тебя, говорят, будет ребенок? Какой ужас. Да, наверно, так и должно быть. Должен сказать, ты неплохо поработал. Хотя в последних рецензиях и вилял хвостом. Жаль тебя терять, но всегда найдутся другие. Парнишки с такой же забавной улыбкой, темноглазые. Генри кого-нибудь подыщет. Он милый мальчик.

Генри пришел помочь с вещами. Была суббота, и в офисе почти никого не осталось. Наши голоса терялись в пространстве — никакого эха не было. Пока я собирал всякую мелочь, Генри прислонился к подоконнику и сначала вертел в руке карандаш, а потом стал рвать на полоски обложку журнала; бумажные ленты опускались, кружась, на пол. Некоторое время он молча наблюдал за тем, как я укладываю книги в коробку, потом откашлялся, шмыгнул носом и заговорил:

— Э-э-э… Чарли. Я видел Джо. Позвонил ей сразу после нашего разговора.

Я посмотрел на него, удивленно вскинув брови. Солнечные лучи протискивались через наполовину опущенные жалюзи и падали на его лицо, отчего черты казались затушеванными светом и тенью.

— Не смотри на меня так, Чарли, никакого предательства здесь нет. Она… она была мне другом. Это ведь я вас тогда познакомил, помнишь? Я навестил ее в том благотворительном центре. Был конец дня, и она мыла посуду в кухне. Я вошел, а она там — на руках желтые резиновые перчатки, волосы собраны в хвостик, на стенах все эти яркие картины… И я подумал, что по меньшей мере у нее есть это. Она может отдать себя детям. Потому что иначе… иначе она бы сорвалась. Джо посмотрела на меня так… Знаешь, она по-настоящему смелая девушка. И мне вроде как стало стыдно. Потому что я знал, что если бы… Нет, Джо и правда в порядке. Несмотря на то, что ты поступил с ней… нехорошо. Ты же по ее чувствам катком проехал.

Он отвернулся и принялся разглядывать горизонтальные полоски света.

— Не понимаешь, да? Как может кто-то чувствовать чужую боль, по-доброму относиться к людям, не топтать их любовь? Ты пообещал ей что-то, а потом взял и отказался от обещания, и я никогда не прощу тебе этого. Я сейчас ненавижу тебя. Ты должен это знать. Прощай.

Я сидел, смотрел, как темнеет в пустом офисе. Полосы света медленно скользили по полу, а потом, прежде чем перейти на стену, превратились из золотистых в серые, а затем и вовсе исчезли. Когда я вернулся домой, Веро уже приготовила ужин, и мы поели молча и так же молча легли спать. Я ощущал присутствие Джо, и это сказывалось на всем.

В следующие выходные мы переехали. Была первая суббота июня. Тепло притащило каких-то жучков, и они летели на нас, увлекаемые потоком густого воздуха. Я пронес Веро через скрипучую калитку и, держа одной рукой, нашарил в кармане ключи. Мы легли на диван в гостиной, и все воспоминания казавшихся вечностью девяти месяцев нахлынули на нас волной. Я прикоснулся к ней, мы поцеловались и скатились с дивана на пыльный пол. В доме было тепло и уютно. Я заглянул в мою прежнюю спальню над кухней. Окно выходило в крошечный мощеный дворик, и я представил, что там стоит детская кроватка с нашим ребенком.

Я вышел на работу в понедельник. В воскресенье вечером Веро подстригла меня над раковиной. Глаза у нее были печальные, а ножницы в проворных пальцах танцевали над моей головой. На следующий день ей нужно было в больницу. Я знал, что не смогу пойти с ней на УЗИ, а значит, не смогу увидеть на экране, как бьется сердечко нашего ребенка. Но мы с Веро понимали друг друга, мы знали, что мне нужно зарабатывать на жизнь, и понедельник должен был стать первым днем этой новой жизни. Нам, конечно, нужны будут деньги, но и жизнь будет другой, более глубокой, чем та, которую мы представляли себе раньше. Никакого блеска брильянтов и шампанского. Деньги пойдут на учебу и на покупку громоздких шведских автомобилей с усиленными дверцами.

Я обнаружил, что составил наши планы на будущее еще в Эдинбурге, и они, эти планы, были довольно скромны, несмотря на все наши амбиции тех лет. Я думал не о большом доме и не о праздниках, а о младенце, сосущем ее грудь, о всех тяготах и радостях семейной жизни. В понедельник я встал пораньше, нежно поцеловал Веро в лоб и поехал по пустынным улицам в Сити.

Те, кто пережил катастрофу, закалились, прониклись подозрительностью и злостью. Трейдеры больше не притворялись, что их интересует моя жизнь, не предлагали выпить или поужинать вместе. Когда я звонил им и сообщал о моей новой должности, они задавали жесткие, откровенные вопросы. Лишь немногие продавцы и трейдеры, с которыми я работал в «Силверберче», выжили в той чистке, которая прошла в Сити, когда банки поняли, что спад растянется не на один год. Торговые залы больших инвестиционных банков опустели. Встречаясь за кофе в «Старбаксе» в Кэнери-Уорф, оставшиеся без дела трейдеры обсуждали, кого могут принять на работу, а кого уволить следующим, и голоса их становились совсем уж печальными, когда речь заходила о рынках.

Недобрый дух витал над рабочими столами тех, кто еще сохранил свое место. Островки активности в пустоте огромных залов. Я проходил по этим заброшенным храмам финансов и видел пустые серебряные рамки для фотографий, брошенные тарелки-мишени и альпинистские кошки. Трейдеры стремились теперь выделиться другим: отпускали длинные волосы или, напротив, брили головы, носили широкие уродливые галстуки и прокалывали уши. Стремясь утвердить свое существование, они превращали столы в собственные капища. Фотографии увеличивались до размеров постеров, их вешали на стену за спинкой кресла. Голоса звучали громко, с тяжелыми модуляциями, рингтоны «блэкберри» — у каждого свой — резали слух. Доверие ушло, и та гнетущая атмосфера, которую я ощутил, когда ударила первая волна кризиса, теперь присутствовала повсеместно, и на каждого, кто осмеливался предсказать восстановление, покрикивали, каждому затыкали рот, каждого, кто только заикался об улучшении ситуации, клеймили как глупца и проходимца.

Мне отвели стол в центре операционного зала; в радиусе двадцати ярдов никого больше не было. Слышать собственный голос, звенящий в тишине просторного помещения, было даже приятно. Иногда, чтобы привлечь внимание Бхавина, приходилось взбираться на стол. В этом огромном пространстве я ощущал себя неукротимым храбрецом. Я подходил к каждой сделке по-особенному, стал суеверным и ловил себя на том, что бормочу какие-то заклинания, я сознательно культивировал в себе эксцентричную личность. На моем столе валялись купленные через e-Bay открытки с видами морских курортов Италии с банальными приветами, нацарапанными витиеватым почерком старых дев, фотографии широких пляжей Бразилии, портретов герцогов и великосветских повес работы безвестных художников эпохи короля Якова.

«Силверберч» взяли под внешнее управление в начале июля. Инвесторы с Ближнего Востока, поддерживавшие их долгое время, в конечном итоге вышли из дела, не желая мириться с потерями, которые несла компания. Мы встретились с Катриной и председателем, отлично зная, что лежит в портфеле компании. Они держались ровно, с фатализмом обреченных. Мы скупили весь пакет банковских облигаций по смехотворно низкой цене. Председатель заметно постарел. Впалые щеки, серая кожа, трясущиеся руки. Когда мы выходили из комнаты, он положил руку мне на плечо. Мы с Бхавином посмотрели на него, но заговорил он только со мной:

— Жаль, что ты вернулся. Это нехорошее место. И для тебя нехорошее. Ты потеряешь все, чем отличался от других. Станешь таким же, как Бхавин и прочие.

Мы с Бхавином отправились выпить в паб, куда я частенько захаживал со многими из них, и отметили сделку. Бхавин смеялся над слабостью председателя, и я вторил ему глухим, сдавленным смешком.

Живот у Веро вырос и округлился, но я работал так много, что видел ее как будто со стороны, откуда-то издалека. Я возвращался домой поздно ночью, когда Веро уже спала, растянувшись по диагонали кровати. Она шевелилась и бормотала что-то, и я раздевался и ждал, пока она затихнет, а потом перелезал через нее и сворачивался в уголке. Веро забила холодильник овощами, обеденный стол ломился от фруктов. Иногда я просыпался среди ночи, клал горячую руку на ее голый живот и ждал, когда малыш ударит ножкой, после чего засыпал в легком тумане счастья. Мы не пытались определить его пол, но, когда Веро спала, я, пребывая в полной уверенности, что это мальчик, разговаривал с ним в темноте, рассказывал о том, какой мир построю для него и как нам вместе будет здорово.

Месяцы проходили унылой чередой. Тепло ушло, июль и август скрылись в грязной пелене дождей. Я сражался с другими трейдерами. Конкуренты внутри Ти-си-би предприняли попытку переворота с целью вытеснить Бхавина и слить его портфель со своим. Он отбил атаку с суровой стойкостью, но снова начал потеть. Несколько дней я старался не заходить в его офис, сидел за своим столом и смотрел на шпиль Хоксмурской церкви. Бхавин делал большие деньги. Скупая долги, он настаивал на встречах с руководством банков и, обладая великолепным чутьем, отличал тех, кто уже лежал вверх брюхом, от тех, кто еще барахтался. Бхавин часто бывал в Штатах, и во время таких поездок дела вел я, отбиваясь от конкурентов и трейдеров, пытавшихся воспользоваться его отсутствием. Помню один вечер, когда я наорал на какого-то дилера, попытавшегося выкупить облигации, которые сам же и продал мне по более низкой цене. Он совершил ошибку, продал слишком много облигаций, которые следовало доставить другому клиенту, и теперь просил об услуге. Разговаривая с ним, я вскочил на кресло, сбросил со стола фотографии и орал:

— Ты сраный лузер! Посмотри в зеркало! Иди и посмотри в сраное зеркало! Свали в туалет, посмотри там в зеркало, и ты поймешь, какой же ты кретин! Я не пойду на эту сделку! Никогда, ни за что на свете! Ты уже оскорбил одним своим звонком! Мне стыдно за тебя!

Я швырнул телефон на пол и стоял, тяжело дыша, когда за спиной появился Дэвид Уэбб.

— Как дела, Чарлз? — нервно спросил он. — Держишься, пока он отсутствует? Похоже, ему не стоит беспокоиться, что тебя кто-то обведет вокруг пальца. Вы, парни, делаете большое дело. Что ни говори, этот старый пердун в «Силверберче» умел выбирать людей. Давай, действуй в том же духе, Чарлз.

Я делал успехи, вот только удовольствия не получал никакого. Угроза нового кризиса висела над головой незримой тучей. Мне постоянно казалось, что все кончится тем, что я останусь последней крысой, которая еще рыщет по давно затонувшему кораблю. Однако акции, которые я получил в самом начале, потихоньку росли в цене, и я уже считал дни, когда смогу наконец обратить их в наличность.

Мне хотелось побольше бывать с Веро, делить с ней драгоценные мгновения боли и триумфа, растирать ей поясницу, сидеть рядом в ожидании результата амниоцентеза, сжимая ее маленькую потную руку. Но Бхавин взваливал на меня все больше и больше ответственности, бизнес процветал, и рынки так же медленно, как округлялся живот Веро, делаясь похожим на шар для боулинга, начинали проявлять признаки выздоровления. Правительство США учредило новый хозяйствующий субъект, чтобы закачать ликвидность на рынки закладных, большие банки скупали малые, компании реструктурировали свои балансовые отчеты, и потребители снова взялись тратить.

Сити наводнили маленькие серые человечки — беспокойные хмурые бюрократы. Они заполонили пустые трейдерские залы. Однажды в понедельник утром я увидел в офисе целую толпу регуляторов, лысоватых мужчин в серых костюмах и туфлях на резиновых подошвах, распоряжавшихся дарованной властью с какой-то нервной истеричностью. На моем столе вдруг появились стопки всевозможных бланков, каждый шаг теперь требовалось обосновывать. Каждое решение надлежало подкреплять заявлениями в трех экземплярах, которые следовало заверять в Управлении финансовых служб. Серые человечки сбивались стаями на обед, который длился целый час, и отправлялись в пабы на Бишопсгейт, где воздух звенел от их высоких, пронзительных голосов. Я часто видел, как они уходят из здания ровно в пять, опустив голову, размахивая портфелями, спеша вернуться домой, куда-нибудь в пригород.

Веро накупила кучу красивых вещиц для дома. Как Джо когда-то нарядила квартирку на Мюнстер-роуд, так и Веро украсила дом маленькими роскошными штучками. Она ходила по антикварным магазинам на Доз-роуд, где выбирала старинные раритеты — крошечные статуэтки, зеленые подушечки и покрывала. Дом начал обретать лицо. Он стал уютным, богемным и эксцентричным — похожим на Веро. У нее собралась стопка книг о материнстве и деторождении, и, когда я приходил относительно рано, мы садились рядом, и она зачитывала мне целые отрывки, и мы гримасничали и делали вид, что нас тошнит от картинок с изображением плаценты. За поздним ужином, подбирая то, что оставила Веро, я читал жутковатые описания родов, советы отцам и отрывки, в которых рассказывалось о кровотечениях и выкидышах и о том, что еще может пойти не так. Поднимаясь потом наверх, я заботливо укутывал Веро одеялом, клал ей на лоб холодную руку и нашептывал нежные слова.

Сейчас последние месяцы беременности Веро вспоминаются как череда стремительных, ясных образов. Все катилось к тому дню, что мы обвели в кухонном календаре черным фломастером, — к пятому декабря, когда наш ребенок должен был появиться на свет. Я отказался работать по выходным, и мы с Веро уезжали из Лондона, гуляли на природе, слушая радио в спокойной тишине той унылой осени. Мелькание уличных фонарей, щелканье катафотов, шелест ветра в пролетавших мимо деревьях — все это оборачивалось чем-то вроде метронома, что отсчитывал время до того самого дня.

Мы поехали в Уэртинг, и мой отец был очень заботлив и нежен, поддерживал Веро под руку, и его глаза сияли странной, глубинной любовью к женщине, продолжающей его род. Мы прогуливались по взморью, и серые октябрьские волны рушились на камни и откатывались назад, пенясь и бурля у опор причала. Веро стояла, придерживая живот, вбирая силу ветра, и слезы катились у нее из глаз, и мой отец подходил сзади и обнимал ее, и они поворачивались к морю и старались перекричать ветер.

Мы ездили к холмам. Веро стала ходить вразвалку, как будто только что спешилась после долгой верховой прогулки. Взбираясь на вершины, она стискивала зубы. Мы поднимались на Девилз-Дайк и на Сиссбери-Ринг, спускались в долины, погружаясь в округлые объятия холмов. Мы купили резиновые сапоги и дождевики и гуляли в любую погоду. Она говорила все, что только приходило в голову, болтала, задыхаясь, когда мы поднимались вверх, брала меня за руку и крепко сжимала, когда подошвы сапог вязли в глине.

— Если будет мальчик, я хочу, чтобы у него был домик на дереве. Нам непременно нужно жить там, где есть деревья. А если будет девочка, то у нее обязательно должен быть пони. Пони породы паломино, с огромными темными глазами и длинными ресницами. И мы должны жить рядом с морем. Я хочу всегда слышать море там, где мы будем жить, слышать, как по утрам кричат чайки. А позади пусть будут холмы, чтобы мы могли ходить туда на прогулки, как сейчас, и видеть море издалека, смотреть, как пляшут под солнцем корабли. Ух, помоги мне. Спасибо. А у нас будет «Ага»?[36] Это не слишком буржуазно? Я люблю тебя, Чарли.

Я поцеловал ее, и тут же стайка скворцов пролетела над нами, держась как единое целое, и их перья отливали сверкающим пурпуром в ярком солнечном свете. Мы отправились в Лондон на закате и сделали остановку на какой-то придорожной станции техобслуживания, где выпили горячего шоколада.

Я выкрасил маленькую комнату нежно-желтой краской, которая, как мне казалось, удерживала солнечный свет в конце дня. Веро стояла рядом и смеялась, пока я пытался раздвинуть сборную кроватку. Наконец мы ее разложили, застелили простынями и поставили на нее корзинку. Я подвесил к потолку мобиль с птицами, напоминавшими тех, что висели в безумной теплице Роланда. Здесь были туканы и кетцали, и я раскручивал мобиль пальцем, и птицы от движения воздуха взмахивали крыльями. Веро положила голову мне на плечо, и я чувствовал, что она упирается животом мне в поясницу.

— Как думаешь, он будет счастлив?

— Это может быть не он…

— Думаю, что он, мальчик.

— Да. Думаю, что он будет счастлив.

Время сводится к точке. Подобно песку в песочных часах, время избавляется от незначительного и отливается в чистой струйке крохотных кристалликов. Мы ждем, наблюдаем за падением песчинок между бедрами песочных часов.

Я сидел за столом холодным днем в конце ноября. Бхавин улетел в Нью-Йорк, и я, оставшись один в огромном гулком операционном зале, смотрел на открытку с видом Рапалло и мечтал о тепле, вине и хорошей еде. Зазвонил телефон. Я вздрогнул от неожиданности, сбросил трубку на стол, схватил, прижал к уху и услышал резкое, неглубокое дыхание Веро. Сердце сжалось.

— Пора.

— Ты уверена? Может, ложные схватки?

— Я так не думаю. Да, да, это оно.

Я мчался на машине по темным улицам, пролетал на красный свет под уличными видеокамерами. Я спешил к Веро. Она терпеливо ждала у двери. Сумка с вещами была уже собрана. На лице у нее застыло выражение безмятежного спокойствия. Мы неторопливо поехали в больницу, разговаривая о том, как у кого прошел день. Я видел, что она в ужасе.

Потом — ожидание. Я сидел возле ее кровати в палате и ждал. Налил ей витаминизированного напитка, покормил виноградом, сбегал за журналом и почитал вслух, я массировал ей ступни и терпел, когда она сжимала мои руки так, что побелевшие пальцы ломило. И все это время на мониторе трепыхался сердечный ритм. Вместо того чтобы ассоциироваться с новой жизнью, он напоминал шелест вентилятора, отчаянно пытающегося закачать воздух в отказывающие легкие. Я не сводил глаз с монитора. Следил за тем, как он то слабеет, то набирает силу. Пульс достигал 150, 160, и я чувствовал, как мое собственное сердце бьется в унисон. Акушерки приходили и уходили. Я сидел рядом с Веро, когда она вдыхала газ и воздух, сжимала мою руку, кричала, дергалась, подтягивала к животу колени и стонала, и говорила, что больше не может, и снова вдыхала газ и воздух. Сильные схватки начались в пять. Веро сидела прямо, с маской на лице, и трогала спину, чтобы убедиться, что эпидуральный катетер все еще на месте. Она молчала, ее лицо было искажено гримасой боли, и я видел, что сердцебиение ребенка усилилось. Вошла акушерка, посмотрела на монитор, потом на свои часы. Лицо ее помрачнело, когда она увидела, что пульс подскочил до 200 и даже выше.

Я запаниковал. Веро поперхнулась сквозь стиснутые зубы.

— Что происходит? Что это за звук? Пусть он перестанет!

— Все в порядке. Это схватки. Не беспокойтесь. Все хорошо.

Акушерка вышла из палаты, когда схватки прекратились. Веро откинулась на спину. Руки подрагивали, на ладонях, там, где она впилась в них ногтями, выступила кровь. Я смотрел на монитор. Пульс упал до нормального, затем вообще исчез. Прозвенела сирена, и в палате появился врач в сопровождении акушерки. Я услышал, как она пробормотала: «Замедление». Мне сунули стопку бланков. Не зная, что делать, и чувствуя полную свою беспомощность, я повернулся к Веро. Она смотрела на меня испуганными глазами.

— Почему теперь тихо? Где звук? Помоги, Чарли. Помоги мне!

Я ненавидел тот звук, но тишина, прерываемая завыванием сирены, была намного хуже. Я подписал бланки, и Веро выкатили на каталке из палаты. Акушерка протянула мне зеленый бумажный халат, и я надел его, пока мы шли по пустынным коридорам с галогенными лампами. Казалось, я иду ко дну. Веро постоянно спрашивала, что происходит, и я держал ее за руку, пока мы проходили одни за другими открывающиеся в обе стороны двери, а затем оказались, наконец, в операционной.

Когда родился Люка, Веро повернулась ко мне и сказала:

— Мы назовем его Люка, как в той песне.[37]

Когда родился Люка, хирург прикрепил к его ручонкам большие металлические зажимы, совсем как супергерою из комиксов, и они сияли в ярком резком свете.

Когда Люка родился, я одел его под радиационным обогревателем, засовывая синеватые ножки в белые ползунки. Он открыл глазки, которые тоже были ярко-синими, незрячими и пугающими.

Я сел, Веро прижала его к себе. Он начал хныкать, издавая нечеловеческие, гортанные звуки. Хирург пока не появлялся, но я видел, как синюшные конечности медленно розовеют. Я испытал огромное облегчение от того, что Веро осталась жива. До всего остального мне не было дела. Она лежала вся желтая, и руки у нее дрожали. Когда я потянулся за малышом, чтобы забрать его, Веро повернулась на бок, и ее вырвало. Поток ярко-оранжевой жижи хлынул на пол, она прижала руки к животу, и ее снова вырвало.

Я сидел с ними обоими, пока они спали, и плакал. Он плохо ел. Грудь Веро сморщилась, а желтизна добралась до глаз. Она смотрела на меня желтыми глазами, и слезы катились по ее лицу. Малыш издавал сердитые писклявые крики, и она совала залитый слезами сосок ему в рот, и он сосал и кусал его своими красными деснами, но молоко не шло. Акушерка качала головой, и Веро наконец взяла у нее бутылочку и поднесла к его рту, и он высосал ее досуха и заснул рядом.

Веро повернулась к нему спиной и, держась за живот, разрыдалась.

— Больно. Болит живот. Ужасно болит.

В восемь часов вечера акушерки заставили меня уйти. Младенец снова плакал и не хотел брать бутылочку. Веро лежала все так же, отвернувшись от него, плечи тряслись, и рыдания вырывались из груди вместе с дыханием. Мне бы следовало настоять, чтобы пришел врач, потребовать, чтобы мне разрешили остаться. Но акушерки вытолкали меня грубыми ручищами, и я чувствовал себя папашей-невротиком, не способным общаться с добрым женским миром. Я шел по коридорам, постоянно слыша испуганные крики, которые преследовали меня до машины, до самого дома. Я сидел в пабе до закрытия и просматривал эсэмэски на своем «блэкберри». Бхавин прислал кучу многостраничных инструкций, торговых рекомендаций и несколько тревожных сообщений с просьбой перезвонить. Я отвечал односложно. Мне не хотелось рассказывать ему о рождении сына, не хотелось, чтобы кто-то вообще узнал об этом прежде, чем я удостоверюсь в том, что все нормально.

Охранник на входе не пожелал меня впускать до семи часов утра, и я расхаживал по пустынному тротуару, наблюдал за машинами, проезжающими по темным улицам, и курил сигарету за сигаретой. Когда я наконец вошел в палату, кровать Веро была пуста. Я схватил акушерку за локоть, и ее рука напряглась.

Акушерка проводила меня дальше по коридору, до лифта, так и не сказав, что случилось. Их перевели в другую палату. Ее не было, когда это случилось. Я стоял в громыхающей кабине лифта и чувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Веро подключили к целой батарее каких-то приборов. Малыш лежал на койке по другую сторону ширмы. Веро сидела и смотрела, как он спит. Он выглядел совсем крошечным, как будто уменьшился с того времени, когда я увидел его в первый раз. Я наблюдал за тем, как вздымается и опускается во сне его грудка. Веро грустно улыбнулась.

— Я болею, — сообщила она. — Подхватила что-то в больнице. Но поправлюсь. Малыш тоже заболел. Мы оба больны. Тебя, наверно, не надо было пускать к нам. Бедняжка всю ночь плакал и кричал, и это было что-то жуткое. Ох, Чарли, все совсем не так, как я надеялась.

Она заплакала, и я осторожно просунул руку сквозь пучок трубок и сжал ее пальцы.

Веро и Люка вернулись домой через неделю. Желтизна не прошла, малыш постоянно плакал. Пока они находились в больнице, я вышел на работу. Я каждый час отправлял эсэмэски, и на столе у меня стояла фотография крошечного создания в чистой стерильной детской кроватке. Прежде чем поехать за ними в больницу, я сообщил Бхавину, что беру отпуск по уходу за ребенком. Потом пристегнул переноску с малюткой всеми ремнями и медленно поехал домой.

Следующие несколько недель стали сущим адом. Малыш плакал ночами напролет, а Веро недоставало сил, чтобы заниматься им. Она спала по двадцать часов в сутки, поднимала голову, чтобы проглотить немного супа, он стекал по подбородку и оставлял пятна на простынях. Я держал ее одной рукой, другой прижимая к себе ребенка. Остановить плач удавалось лишь тогда, когда я спускался и поднимался по лестнице, крепко прижимая его к себе. Я смотрел телевизор с ребенком на руках. Танцевал по кухне с ребенком на руках. Я засовывал ему в рот бутылочку с детским питанием и кормил то слишком обильно, то недостаточно и постоянно заглядывал в разложенные повсюду открытые книги, пытаясь следовать зачастую противоречивым советам. Вот только заставить себя мыть бутылочки не мог — просто ходил каждое утро в аптеку и покупал новые, а лицо младенца на морозе пунцовело.

Когда он слишком сильно плакал, я клал его в переноску и ездил на машине по темным зимним улицам, включая громко радио, чтобы заглушить крики. По вечерам в воскресенье я слушал сердитые ток-шоу и полуночные передачи, адресованные несчастным и разочарованным, и жал на газ, выскакивая на волне их гнева на автотрассу, где Люка в конце концов засыпал. Я днями, не меняя, носил одну и ту же одежду, отбивался от угрожавших визитом родителей, устало плакался по телефону Генри, который не упоминал больше о нашей последней горькой встрече и был со мной добр и мил. Я держал Люку над Веро, пока она спала, смотрел на ее усталое желтое лицо и прижимал к своей щеке его нежную щечку. Мы ходили по комнате, когда он плакал и выгибался от боли в животе. Я клал ладони на его животик и массировал по часовой стрелке, пытаясь успокоить, и Веро просыпалась, тянулась к нему, и руки у нее дрожали, слезы бежали и по ее лицу, и по моему. А потом пришло Рождество.

На сочельник к нам нежданно приехала мать Веро вместе с Ги. Она забрала у меня плачущего младенца, и он внимательно посмотрел на нее, когда она нежно сунула бутылочку между его толстых губ. Ги поцеловал свою спящую сестру, раздел меня и уложил возле нее.

Это было как сошествие ангелов. Я выспался, и Рождество встретило меня ясным чистым небом за окном. Мать Веро приготовила рождественский обед и подала его в постель, и мы смотрели, как она держит малыша на руках, как тот гукает и засыпает. Ги убрал все в доме, выбросил кучу пустых коробок из-под пиццы, выстирал грязные занавески и перемыл сотни пустых бутылочек с прокисшими остатками молока.

Все как-то наладилось. Я вернулся на работу, и Бхавин обошелся со мной весьма любезно, взглянул внимательно и потребовал, чтобы я сразу после закрытия рынков отправился домой. Следующим пожаловал отец Веро. Он разъезжал вокруг дома на своей каталке, спал на диване и готовил на ужин вкуснейшие омлеты. Однажды на выходные нас навестили мои родители, мой отец взял внука на руки, и малыш улыбнулся. Люка заметно прибавил в весе; пухлые икры дрожали, когда он лежал в кроватке и лягался, удивленно таращась на мобиль с яркими птичками.

В эти первые месяцы к нам часто заскакивали Генри и Астрид. Генри обычно приносил пиццу, а когда дни стали увеличиваться, они с Астрид вывозили Люку из дома в прогулочной коляске и катали по Парсонс-Грин, а мы с Веро валялись на диване, смотрели телевизор и трепались. Потом Астрид загружала и разгружала посудомоечную машину, болтая заодно с Веро, мы же с Генри сидели по обе стороны от Люки и разговаривали.

— Я горжусь тобой, Чарли. Гляжу на тебя и не могу поверить. Как далеко ты ушел. Как вы оба повзрослели. И как восхитительно смотреть на этого крошечного человечка и думать о его будущем, о бремени, что когда-нибудь на него свалится. Вы с Веро сделали это, вместе. Я во многом ошибался, Чарли. Прости меня. Прости за то, что я сказал.

— Ты не ошибался. Ты был прав в отношении того, кем я был. Но люди меняются. Ты тоже изменился. Стал старше, целостнее.

Генри перестал щекотать Люку и, повернувшись, посмотрел на меня серьезно:

— Теперь я понимаю, вам с Веро суждено быть вместе. То, что есть между вами, — очень важно. И я рад за вас. Но ты стольких ранил. Ты должен знать, что Джо… я не уверен, что она когда-нибудь переживет это. Вы с Веро идете по жизни, не останавливаясь, не задумываясь о… о сопутствующем ущербе, о разрушениях, которые вы оставляете за собой.

— Знаю, Генри. Я тяжело это переживаю. И Веро тоже очень сожалеет. Просто когда жизнь бежит так скоро, когда мы так быстро меняемся, тяжело извиняться за поступки того, кого больше не существует. Я оглядываюсь, смотрю на того парня, каким был раньше, и вижу, что его больше нет. Мне трудно понять, какими мотивами он руководствовался, что подвигло его сделать то, что он сделал.

Ребенок перекатился на живот и посмотрел на меня удивленными глазами. Генри наклонился и принялся щекотать ему пятки, и комнату наполнили звуки детского смеха.

Одним летним вечером мы сидели в маленьком дворике позади дома. Веро развесила корзинки с цветами над пятачком, который мы называли нашим садом. Пряный аромат жасмина смешивался с дымом моей сигареты. В доме курить не разрешалось, я и на работе отказался от перекуров, но если приходил домой достаточно рано и Люка был в кроватке, мы с Веро выходили в сад и слушали, как на мир постепенно опускается ночь. На железном столике бутылка белого вина, в пепельнице дымящаяся сигарета. Невидимые самолеты рокочут над головой. Монитор наблюдения за ребенком возле бутылки… Гул самолета медленно затихает…

Я взял Веро за руку.

— Не думаю, что Сити когда-нибудь вернется.

Она взглянула на меня искоса и сдула сигаретный дым подальше от своего лица.

— В смысле? Ты же вроде бы сказал, что оно должно существовать. Что никогда не уйдет совсем. И потом… у тебя ведь есть работа, верно?

— Нет, я имею в виду вот что. Думаю, какая-то финансовая система существовать будет, но ждать возвращения больших денег бессмысленно. Скорее всего, времена больших бонусов и быстрых машин навсегда ушли в прошлое. Слишком велико вмешательство правительства, слишком велико общественное недовольство. Теперь с этого бизнеса глаз не спустят.

— Но у тебя дела идут неплохо, разве нет? Ты ведь не раз говорил, что все движется в правильном направлении.

— Да, говорил… так оно и есть. Но только идет не туда, куда нам нужно. Знаешь, Веро, я всегда мечтал о том, что когда-нибудь смогу покупать тебе всякие чудесные вещи. Когда мы были вместе в первый раз и когда потом разошлись, я представлял, как покупаю тебе шикарные платья, сумочки и все то же самое, что дарили другие твои парни. Нет, не все то же, а даже лучше. Потом, когда начал работать, я представлял, что у нас будет дом где-нибудь в Каннах и мы будем летать туда на самолете. Вот что делал с человеком старый Сити. Мечты всегда росли быстрее зарплат. Деньгам никогда не угнаться за амбициями.

Теперь я вот о чем думаю. Думаю, что мы могли уехать. Оставить все это. Наверно, я свыкаюсь с тем, что мы никогда не станем фантастически богатыми. Никогда не станем мотами и транжирами. Но значительная часть моих акций отойдет ко мне в июне, а остальные — через год. Если, конечно, я достигну тех целей, которые ставлю. На приличную жизнь нам хватит. Не знаю, хочу ли я, чтобы Люка вырос в Лондоне — уж больно много здесь страшного происходит. Для меня этот город оказался губительным. Думаю, нам лучше уехать.

Веро высвободила руку и, нахмурившись, подалась немного вперед. Ее пальцы нервно сжались вокруг ножки бокала. Я наклонился и шепнул ей на ухо:

— Знаешь, я всегда ясно представлял, какой будет наша с тобой жизнь. Последние несколько лет я только об этом и мечтал, а когда родился Люка, понял, что мечта была фальшивой. С вами двумя жил бы и в деревне. Работал бы учителем, а ты — местным юристом. Я хочу проводить с вами больше времени, с тобой и с Люкой. Хочу всегда быть рядом, видеть, как растут мои дети. Я не стану одним из тех отцов, что всю неделю проводят в офисе, а выходные дни — на поле для гольфа. Я хочу быть рядом со своей семьей.

Какое-то время мы оба молчали, а затем заговорила Веро, очень тихо и с легким шелестом, как будто кто-то водил кисточкой по листу бумаги:

— Но ты так много работал. Я думала, ты хочешь стать во главе бизнеса, когда Бхавин уйдет на покой. Думала, ты мечтаешь переделать Сити. И, что бы ты ни говорил, ты еще можешь зарабатывать кучу денег. Руководить «Баркли» или чем-то еще, чем захочешь. Мне и здесь по душе, но и другого хочется. Потому что мы это заслужили. Заслужили жить лучше, пользоваться плодами твоего успеха. Ты ведь всегда этого хотел. — Она выпрямилась и водила пустым бокалом, словно дирижерской палочкой. Глаза ее вспыхнули.

— Знаю. Хотел. Но Люка все изменил. То есть все говорят, что ребенок заставляет на многое посмотреть по-другому, но я не думал, что будет вот так. Когда он болел, когда ты болела, я понял это с полной ясностью. Я не знал, что она у меня пробудится, эта ясность. Я понял, что должен увезти вас обоих отсюда. Нам нужно уехать в другое место, иначе, боюсь, мы так никогда и не сможем этого сделать. Надо, чтобы ты доверилась мне, Веро. Когда у нас с тобой будет много денег, — в этом году я получу бонус, и в следующем, надеюсь, тоже, и побольше этого, — давай вернемся туда, в те места, где гуляли до рождения Люки. Найдем подходящее место, будем жить каждый день с видом на море. Я построю для него домик на дереве.

Веро обиженно отвернулась.

— Я только-только начала обживаться здесь. У меня такое чувство, будто все куда-то движется, будто жизнь постоянно толкает меня на новое место. Я счастлива здесь. Послушай, Чарли, деревня, все эти мысли о том, чтобы уехать из города… Это напоминает мне о Марке. Я не могу и не хочу пережить это снова. Меня это пугает. Я чувствую себя в безопасности здесь, в городе, рядом с тобой.

— Но я не Марк. Я никогда не уйду от тебя. Я хочу каждый день проводить с тобой и нашими детьми. Вот чего я хочу от жизни, вот чего хочет моя лучшая половина. Работа высосала из меня все хорошее. Я практически не вижу тебя, не вижу Люку. К выходным устаю, становлюсь ворчливым, ругаюсь на тебя без причины. Прошлым вечером — ты помнишь? — был такой момент, когда он заплакал сразу после того, как я пришел домой с работы. Я принялся его успокаивать, и он схватил меня за галстук и начал дергать, тянуть, как будто душить. Разве это не знак?

Она повернулась ко мне вполоборота и неуверенно улыбнулась:

— Не знаю. Может быть, ты прав. Возможно, если бы я начала работать…

— А он ходил бы в деревенскую школу…

— Послушай, что бы ни случилось, знай, что я всегда последую за тобой, Чарли…

Она встала и обняла меня за шею, потом села мне на колени и поцеловала в губы. Мы сидели там, пока не пришло время кормить Луку. Я смотрел, как Веро прижимает к себе спящего сына, и чувствовал: удача с нами, а впереди светлое будущее.

* * *

Я работал на износ. Работал, чтобы заработать достаточно для безбедной жизни, чтобы избежать бессонных ночей, которые мучили моих родителей. Я поставил перед собой несколько целей, разместив их в порядке очередности: получить полную долю акций и в ближайшие несколько кварталов заработать столько, чтобы отойти от дел. Я горел, но не перегорал, подгонял себя так, как никогда раньше. Я стучал по клавишам компьютера, не вылезал из «Блумберга», жал кнопки телефона; этот стук преследовал меня во сне, и я вскакивал с постели весь в поту. Но я не сломался, не потянулся за голубыми таблетками, которые лежали где-то в аптечке в ванной комнате. Я был уверен, что все идет как надо, что все образуется, и, когда вконец уставал, вызывал в памяти лицо Веро. Я смотрел только вперед, в будущее. Скоро у нас будет дом с садом, где много деревьев, дом с видом на море, дом в окружении холмов. Мы будем сами выращивать себе овощи и фрукты, и у нас будут еще дети. Веро взволнованно рассказывала мне про прекрасные дома, которые находила в Интернете, и я представлял, как Люка, размахивая портфелем, шагает в школу по колено в траве.

Похоже, я ошибался, предсказывая смерть Сити. Быстрее, чем я мог предположить, столы вокруг меня снова заполнялись людьми, и рынки снова устремлялись к небесам. В пустых еще недавно операционных залах теперь опять кипела жизнь. Казалось, никакого кризиса и не было вовсе. Банки провели масштабные увольнения, и трейдеры, много месяцев просидевшие в «Старбаксе» в Кэнери-Уорф, пялясь в пустые картонные стаканчики из-под кофе, теперь оказались востребованными. Приходилось только удивляться тому, как быстро к ним вернулась былая спесь. Дорогие рестораны снова заполняли крикливые трейдеры. Заново открывались стрип-клубы. Винные магазины Сити заказывали ящиками изысканные вина. Спортивные автомобили ярких расцветок с ревом носились во Мэйферу, отвоевывая утраченное жизненное пространство.

Бхавин и Уэбб пошли на повышение. Я получил место Бхавина, но не его офис. Я нанимал трейдеров, которые работали на меня, и бонусы пополняли мой банковский счет. По утрам я заходил в тихую комнатку в задней части дома, Люка улыбался мне, и этого хватало, чтобы зарядиться энергией на целый день. Я получал безумное удовольствие от беззубой детской улыбки. Каждый раз, когда мы расставались, мое сердце замирало на миг. Каждый раз, когда мы были вместе, незримые связи взаимных чувств соединяли нас. И каждый раз я рвал их с болью.

Бывали дни, когда я вообще не видел Люку, потому что уходил из дома рано и возвращался поздно, после того, как его искупали и уложили, рассказав на ночь сказку. Приходя домой, разбитый и смертельно усталый, я прокрадывался в его комнату, смотрел, как он спит, прижимая пухлой ручкой плюшевого медвежонка. Я стоял, пока Веро не брала меня за руку и не уводила спать. Вымотавшись до предела, я наделся, что ночью он проснется и я вскочу с постели, услышав тихонькое жалобное хныканье, возьму на руки и буду осторожно баюкать, а потом, когда он засопит сонно, уложу с сожалением в кроватку.

Работать на рынке становилось все труднее. Меня не оставляла тревога. В каждой сделке мне мерещился кризис; я слышал эхо пустого зала даже теперь, когда недавние выпускники теснились по двое за столом и вокруг царил оглушающий гвалт. Я ощущал предостерегающий взгляд Мэдисон, когда покупал что-то без достаточного предварительного изучения. Я держался на плаву только благодаря подъему, понимая, что уже никогда не стану хорошим трейдером. Кризис высосал из меня нечто дерзкое, нахальное, героическое. Мне хотелось лишь быть вместе с семьей где-нибудь вдали от Лондона, в тихом, спокойном месте.

Прошел год. Веро снова забеременела, и в выходные мы занимались поисками нового дома. Люка, сидя в детском креслице в машине, напевал что-то свое, а мы катили по гребню Даунса над прибрежной равниной, как готовые к абордажу пираты. Веро перебирала географические карты и распечатки с веб-сайтов агентств недвижимости, пакетики с морковкой для Луки и упаковки кислых леденцов, которые она обожала.

Мы нашли дом неподалеку от Брайтона и заплатили за него наличными. Коттедж с каменными стенами притулился к выступу скалы Дичлинг-Бикон. В ясные дни море на горизонте походило на подсвеченное откуда-то сзади зеркало, и мы спускались вниз с холма, и под нами простирался Брайтон. Дом казался нам подарком свыше, защищенным холмами Даунса убежищем.

На Рождество к нам приехали мои и ее родители, и мы сидели вокруг кособокой елки перед печью, и день был белым от холода и чуть ли не обжигал глаза сиянием. Над домом кружили чайки, перекрикиваясь в морозном воздухе и напоминая мне о детстве, что прошло на берегу моря. Люка играл с дедушками и бабушками, вопил от восторга, когда отец Веро носился на каталке взад-вперед по кухне. Веро сидела в кресле, пила одну за другой бесчисленные чашки чая и наблюдала за нашим хороводом.

Мы проводили в коттедже уик-энды и гуляли с Веро, как в те дни, когда она была беременна Люкой. Будни в Лондоне следовали за выходными как епитимья. Мы пробивались через бесконечные, мрачные зимние дни, когда вставать приходилось рано, а возвращаться получалось только затемно. Нас изводили постоянные дожди. Казалось, время перестало существовать, и я только работал, спал и сражался с холодом. Болели глаза, текло из носа. Но фотография нашего дома в рамке стояла на моем столе рядом со снимками Веро и Люки, и все было связано с тем блистательным мигом, когда мы уедем из города.

Время снова сходится в одной точке. Апрель сменяется маем. Я нанимаю новых людей, разговариваю, понизив голос, по телефону. Я подал заявление в Брайтонский университет на курсы подготовки учителей. Генри обещает внештатную работу в газете до тех пор, пока я не получу свидетельство об окончании курсов. Чем ближе отпуск, тем быстрее растет живот у Веро, и она скоро начинает стонать по ночам, ворочаясь в постели и не находя себе места. На горизонте уже маячит лето. Бхавин знает — скоро что-то произойдет: я беспокоен и невнимателен. Но я зарабатываю деньги, и растущий рынок держит меня на гребне волны успеха. Еще несколько дней и я почти достигну цели, получу свое, и мы будем свободны.

За день до того, как это случилось, я сидел за столом, глядя, как меняется небо за окнами офиса, когда солнце опускается за горизонт, и четкие контуры церковного шпиля медленно размываются в вечернем сумеречном свете. Веро позвала Люку пожелать мне спокойной ночи, и я трепался с ним, забыв, что нас слушают.

— Ты хорошо искупался? Ты бы хорошим мальчиком у мамочки? Ты ведь хороший мальчик, правда? Папа любит тебя. Спи сладко, мой маленький принц.

Продолжающийся рыночный бум и теплая погода — достаточные основания, чтобы уйти домой пораньше. Несколько трейдеров остановились возле меня, поинтересовались, не хочу ли я вместе с ними в паб. Я отказался, и они веселыми стайками, разговаривая о футболе и планах летнего отдыха, отправились выпивать. Я положил стопку аналитических записок на один край стола и торговых карточек — на другой. В воздухе витало что-то, сулившее надежду. Я поймал взгляды новичков, что все еще сидели за столами, и улыбнулся. Осталась всего одна сделка… Мне хотелось поделиться с ними радостью, показать, чему я научился.

Я сделал глубокий вдох, стараясь удержать в памяти запах операционного зала, зная, что когда-нибудь захочу вспомнить его.

Ребята из аналитической группы засиделись в пабе «Ган», и мне пришлось пропустить с ними пинту, прежде чем сесть за руль. Приятно побыть в компании, послушать добродушные шуточки, наблюдая за тем, как вокруг оживает ночь. Я медленно ехал домой, и в зеркалах отражались яркие огни Сити, через открытые окна влетали пыль, музыка и смех. Было в той ночи что-то особенное, некое ощущение завершенности, близости финала.

* * *

В девять утра Веро ждали на УЗИ, и я вызвался отвезти Люку в ясли. Было еще рано, и я решил сначала заскочить в офис, забрать документы, относящиеся к моей последней сделке — покупке портфеля облигаций Центрально-азиатского банка, портфеля, который я уже согласился продать одному пенсионному фонду с расчетом на внушительную прибыль. И на том все закончится: мои акции перейдут ко мне, и я уеду из Лондона, чтобы уже не возвращаться. Руки на руле старенького «поло» повлажнели от пота; город проснулся, и машин было уже много. Люка, не привыкший просыпаться так рано, снова заснул, пока мы ехали по набережной. Он что-то мурлыкал во сне и пускал слюни. Я медленно ехал вверх по скату, высматривая свободное место. Наконец мы оказались на крыше. Воздух еще дышал утренней свежестью.

Опустив на щелочку оконное стекло, я поцеловал Люку в лоб и побежал вниз по лестнице в офис. Сверху казалось, что до него рукой подать.

К прилавку с кофе у входа в банк уже выстроилась очередь трейдеров. Кто-то из аналитиков протянул мне полный бумажный стаканчик. Я поблагодарил благодетеля кивком и сделал глоток горячего бодрящего напитка, ожидая лифта. В операционном зале, едва открылась дверь, на меня обрушилась лавина звуков. Трейдеры размахивали руками и что-то выкрикивали. Какой-то новичок-практикант бросился ко мне с распечаткой, а Бхавин из своего углового офиса уже нетерпеливо махал рукой.

— Отлично, Чарли. — Он вскинул приветственно ладонь.

Я вошел и, закрыв дверь, прислонился к косяку, все еще держа в руке стаканчик с кофе. Сделал глоток и сморщился — обжег язык.

— Ты видел открытие? — закричал Бхавин. — Зашевелилось. Если хочешь дожать ту сделку, то давай, подключайся прямо сейчас. Ты же не хочешь ее проворонить, столько сил вложено, а?

Я посмотрел на распечатку и обнаружил, что рынок идет против меня. В окно позади стола Бхавина я видел автостоянку. Часы показывали без двадцати восемь.

— Хорошо, сейчас займусь. Черт. До скорого, Бхавин, — ответил я и вернулся в операционный зал. — Пусть кто-нибудь соберет новичков. Бросаем на это всех трейдеров. Занимаемся только этой сделкой. Включайте экраны, хочу видеть все цифры. Разошлите подтверждения до того, как они перепугаются. — Я сжал кулаки, допил кофе и подошел к молодым трейдерам, жаждавшим поскорее все закончить и свалить.

Акции снова скакнули на фоне просочившихся новостей о крупной покупке в Германии и данных о росте розничных продаж в США. Китай показал позитивные цифры инфляции. Русский инвестор, продающий портфель облигаций, попросил скидки и поинтересовался, смогу ли я выплатить все гонорары по сделке, затем пожелал поднять цену, по которой торговался я. Бросив свою армию в бой, я накричал по телефону на инвестора, убедил Бхавина, чтобы тот позвонил хозяину и наорал на него. И за всем этим я совершенно забыл о Люке. Я работал четыре часа подряд, и день за окном уже был в самом разгаре. Выползшие погулять туристы щурились на солнце, а рынки продолжали расти, и только когда солнце сверкнуло на серебряной рамке, которую на Рождество подарила Веро, я вспомнил о сыне. Только тогда я вспомнил, что оставил его одного в машине, и ужас метнулся по моим задрожавшим рукам прямо в грудь.

Эпилог

Опять в Сити

Я сижу за столом и наблюдаю за тем, как солнце ползет по деревянной столешнице. Солнце понемногу нагревает дерево под моими пальцами, и когда сделка завершена, когда все куплено и продано, когда получена прибыль, я кладу ладони на стол и чувствую под ними тепло гладкой поверхности. Дверь моего офиса закрыта. Но все равно даже за шумом работающего кондиционера слышны крики трейдеров. Сегодня в восемь у меня совещание. Ужин с Бхавином и банкиром из Китая в девять. Я подтягиваю манжеты и поправляю галстук.

Я наблюдаю за тем, как внизу, на улице, из автобуса выходят пассажиры. Они скользят взглядом по огромным зданиям, окружающим их со всех сторон, вытягивают шеи и прикрывают ладонью глаза от заходящего солнца. Они замирают. Я вижу, как парень берет подружку за руку, они идут куда-то по Брашфилд-стрит и растворяются в уличной толпе. На моем столе больше нет фотографий. В помещении нет ничего, что могло бы рассказать о моей личной жизни. Я поднялся над необходимостью каким-то образом выражать собственную индивидуальность. Более всего мне импонирует простота рынков, ясность балансовых отчетов, логика прибыли и затрат. Я пытаюсь вести жизнь, которая в равной степени проста и понятна. Я сузил круг интересов. Я живу недалеко от работы, в апартаментах с обслугой, над Мургейтом. Через высокое окно гостиной я вижу Кэнери-Уорф. Мне нравится смотреть, как гаснут по ночам огни на гигантских башнях. Я сижу на велотренажере, наблюдая за тем, как меркнет свет, и думаю о надеждах и амбициях, что движут людьми, чьи пальцы легко, чуть с сожалением, выключают в комнатах свет.

До выздоровления Люки мы с Веро поддерживали видимость отношений. Тогда, после случившегося, мы сразу же перебрались на отдельные кровати, хотя один из нас постоянно ночевал в больнице, так что это не стало явным признаком конца нашей любви. Мы говорили только о нем, о его выздоровлении, его состоянии, о том, как работают его почки и сердце и каковы анализы крови. Но через две недели, когда Люка поправился и его разрешили забрать домой, Веро тихо попросила отвезти их на вокзал и посадить на «Евростар». Вещи она уже собрала, и чемодан стоял рядом, в тени ее огромного живота. В Кале их должен был встретить Ги. Она решила рожать в больнице, из окон которой виден Нёфшатель.

Я крепко поцеловал Люку, которого Веро держала на руках в очереди на вокзале Сент-Панкрас. Очередь медленно, спотыкаясь, ползла вперед, и я взял малыша, прижался к нему лицом, вдохнул его запах и постарался удержать в памяти. Они прошли через автоматические двери, а я стоял и смотрел вслед. Дверь открывалась и закрывалась, и с каждым разом они удалялись еще на немного. Прошли паспортный контроль. Веро не обернулась, но Люка махнул ручкой — вскинул, улыбнулся, и я подпрыгнул и тоже замахал изо всех сил. Но двери уже закрылись. Когда они открылись снова, Люки и Веро было уже не видно.

Мне нравится бывать в других городах. Я провожу много времени в самолетах. Летаю на совещания в далекие города, гуляю по паркам на закате, наблюдаю за парочками, идущими в ногу в вечерней дымке. Пальцы сплетены, лица ловят последние солнечные лучи. В Сиднее я прогуливаюсь по Ботаническому саду и вижу, как в небе кружат белые какаду и огромные летучие мыши. Когда они пролетают над моей головой, их крылья как будто взрезывают воздух. Я иду в сторону Оперы и уступаю дорогу бегунам. В Токио между небоскребами летают вороны. Я наблюдаю за ними, сидя на совещании, и мой взгляд скользит мимо визитной карточки, которую я принял из рук другого человека, как того диктуют правила этикета. Осенью в Нью-Йорке я сижу на стуле в Центральном парке, и старый вьетнамец, кашляя, разминает мне затекшие плечи.

Генри привозит детей в Лондон. Я беру выходной и стою у заграждения вокзала Виктория. Я приезжаю пораньше, чтобы насладиться ожиданием. Все трое сходят с поезда, смеясь, и я машу им и улыбаюсь. Люка бежит впереди, привстает на цыпочки, сует билет в компостер и прыгает мне в объятия. Я обнимаю Генри и целую в макушку младшего сынишку, который покоится в слинге на груди у Генри. Я пытаюсь не любить их слишком сильно.

Генри перебрался в Нёфшатель вскоре после рождения второго малыша. Через него я поддерживал связь со всей семьей. Он подносил телефонную трубку к кроватке младшего, и я слышал его сопение. Он заботился о Веро и Люке в те трудные дни, и я ему за это очень благодарен. Это он предложил перебраться в коттедж. Я хорошо представляю их всех в том доме с холмами Даунса в тылу. Но встречаемся мы только в Лондоне, только на нейтральной территории: в картинных галереях, кафе и в магазинах игрушек. Генри всегда застенчиво улыбается, пытаясь не показать, как дороги ему мальчишки, как сильно он любит пухлые ручонки младшего, висящего у него на груди. Веро никогда не приезжает на эти встречи, но мы говорим только о ней.

Она работает в организации, занимающейся микрофинансированием, они дают ссуды тем, кто выращивает кофе в Бразилии и открывает мастерские по пошиву одежды в Бангладеш. Она стала носить костюмы с острыми плечами, которые напоминают мне о Катрине. Однажды я видел ее на конференции в Гилдхолле. Она выступала с докладом о новых рынках, и я стоял в углу и смотрел на нее, стараясь нырнуть в тень каждый раз, когда она обводила взглядом слушателей. Она показалась мне страстной, энергичной и пугала самообладанием. Генри говорит, что Веро часто остается в Лондоне, работает допоздна над проектами и регулярно обедает с послами и государственными чиновниками.

Однажды летним вечером мы с Генри сидели в кафе около Галереи Тейт. Малыш спал в слинге и невнятно гукал во сне, Люка, прижав лицо к стеклу, смотрел то ли на Миллениум-бридж, то ли на собор Святого Павла. Мы допили кофе, и Генри собрался везти мальчишек домой. Солнце скатилось почти до самой земли, и на периферии зрения его свет обрел размытые оттенки зеленого и желтого. Кафе было почти пустым, и тишина медленно смыкалась вокруг нас, от нее густел воздух. Генри был задумчив и серьезен.

— Ты все еще любишь ее? — спросил он очень тихо.

Я помолчал и улыбнулся:

— Думаю, я всегда буду любить ее.

— Мне очень жаль, что все случилось именно так. Я просто пытался помочь. Осторожно, Люка! Не лезь туда! (Люка забрался на стул, пытаясь лучше разглядеть «Огурец».[38])

— Мы получаем то, что заслужили, Генри. Уверен, ты это понимаешь. Думаю, я всегда знал, что примерно так оно все и закончится. Я постоянно старался двигаться, уходить, творить новую жизнь. И только теперь чувствую, что по-настоящему остепенился и близок к тому, чтобы примириться со своей судьбой.

— Ты не думай… ты только не думай, что у меня все идеально, Чарли. Веро не любит меня. Если уж на то пошло, она до сих пор любит тебя. Но я могу предложить стабильность. Вы с ней во многом похожи. Думаю, все дело в неудовлетворенности. Это у вас с ней общая проблема. Вы всегда тянетесь за чем-то новым, не желая довольствоваться тем, что имеете. Но я счастлив. Даже когда Веро уезжает на несколько дней и не звонит, а дети болеют. Я укладываю их спать. Я натираю им спинку, когда они кашляют. Я устраиваюсь на первом этаже дома перед телевизором и почти выключаю звук, чтобы слышать, как там наши мальчишки. Мне для счастья достаточно и этого. Воспитывать чужих детей, жить в доме, который мне не принадлежит, с женщиной, которую я люблю, но которая не пускает меня к себе в постель. Жутко, но… но это не так. Слушай, нам пора. Извини, иначе не успеем на поезд. Люка! Пошли!

Он встал, взял Люку за руку и прошел через все кафе. В дверях обернулся и поднял руку. Люка тоже помахал мне, а малыш проснулся, потянулся и зевнул, щурясь от яркого света.

Теперь я сижу в своем офисе и смотрю, как ночь сгущается в тени между зданиями. Смотрю, как собирается на востоке тьма, готовясь развернуться, расплескаться над Сити, чьи тусклые огни кажутся жалкими перед простирающейся над ними бездной. Ночь вползает через замочные скважины, через черноту, что лежит между решетками ливневой канализации, таится возле занавесок и в ставнях окон. Солнце садится быстро, без драматических эффектов, и я включаю яркую настольную лампу. За окном мелькают тени, и я смотрю на ностальгическое мерцание проезжающих внизу автобусов. Какой-то бродяга, стоя на мостовой, закуривает сигарету, и огонек прячется в глубоких расщелинах его лица.

На стене моего офиса есть метка. Я воображаю, что это дырка от гвоздя, на котором когда-то висела фотография того, кто раньше занимал этот кабинет, и его семьи. Я подхожу ближе, и на миг она кажется мне похожей на муху. Вот-вот взлетит, если дотронуться.

Я беру плащ и, перебросив через руку, ощущаю его вес. Делаю несколько шагов, и метка как будто увеличивается. Я прижимаюсь наконец к стене, к холодной белой штукатурке, и понимаю: это точка.

Примечания

1

Silverbirch — белая береза (англ).

2

Хеджевый фонд — инвестиционный фонд, использующий технику хеджирования для ограничения риска потерь; обычно имеются в виду спекулятивные фонды, использующие производные финансовые инструменты и нацеленные на получение максимальной прибыли при любых условиях. — Здесь и далее примеч. перев.

3

Кассуле — рагу с фасолью.

4

Халиль Джебран (1883–1931) — американский философ, художник, поэт и писатель ливанского происхождения.

5

Свинг — краткосрочный автоматический взаимный кредит, используемый для покрытия срочной потребности в заемных средствах до того, как вступят в силу другие кредитные соглашения.

6

Дериватив — финансовый инструмент, производный от базисного актива (акции, индексы, валюты, облигации, товары и др.).

7

Ваше здоровье, друзья мои (фр.).

8

Да, папа. Иду… (фр.)

9

Секьюритизация — трансформация ссуд и других видов дебиторской задолженности в ценные бумаги.

10

Добрый день. Это… Я могу… (фр.)

11

Да, Марк. Я говорю по телефону. Ешь без меня (фр.).

12

Фьючерс — стандартный биржевой договор купли-продажи (поставки) биржевого актива в определенный момент времени в будущем по цене, установленной сторонами сделки в момент ее заключения.

13

Затравка (фр.).

14

Хищная рыба, обитающая в Аравийском море. Перед употреблением ее обычно солят и сушат, после чего она приобретает сильный характерный запах.

15

Рецессия — временный спад деловой активности.

16

ГДР — глобальная депозитарная расписка, разновидность депозитарных расписок на акции иностранных компаний, с помощью которых этими акциями можно торговать как на европейском, так и на американском фондовых рынках.

17

ФРС — Федеральная резервная система США.

18

Старшая облигация — облигация с преимущественным правом требования собственности компании (по отношению к последующим выпускам облигаций).

19

Суверенный фонд — государственный инвестиционный фонд, финансовые активы которого включают акции, облигации, имущество, драгоценные металлы и другие финансовые инструменты.

20

Международная революционная группа, основанная в 1957 г. и пропагандировавшая левацкие и авангардистские идеи; направление в западном марксизме.

21

«Живи без мертвого времени» (фр.) — высказывание Ги Дебора, лидера и теоретика ситуационизма; «Никогда не работай» (фр.) — парижское граффити неизвестного автора, 1968 г.

22

Это мне. Я купил — я и хочу выпить (фр.).

23

Убирайтесь. Или я позову полицию. Живо (фр.).

24

«Черноногий» (фр.) — француз алжирского происхождения.

25

Здесь: «Очень рад» (фр.).

26

Здесь: «Итак…» (фр., разг.)

27

Субстандартный кредитор — организация или частное лицо, предоставляющее ссуды тем, у кого нет данных для получения ссуд от ведущих банков.

28

Бондовый спрэд — разница в цене двух опционов в том случае, если цена проданного опциона превышает цену купленного.

29

ОБО — облигации, обеспеченные долговыми обязательствами.

30

Из стихотворения американского поэта Уоллеса Стивенса (1879–1955). Пер. Шаши Мартыновой.

31

Тонкий круглый хрустящий индийский хлеб, подается с карри.

32

Медвежий рынок — рынок с тенденцией к снижению курсов.

33

Добрый день, друг мой. Как дела? (фр.)

34

Добрый день. Как тебя зовут? (фр.)

35

Меня зовут Рэй (фр.).

36

Фирменное название кухонной плиты компании «Глинуэд груп сервисез».

37

По всей видимости, имеется в виду песня 1987 г. американской певицы и автора песен Сюзанн Веги (р. 1959).

38

Небоскреб Мэри-Экс, названный за свою форму «Огурцом». Построен по проекту архитектора Нормана Фостера.

Content

Алекс Престон
Кровоточащий город

Пролог В конце города

Глава 1 Эдинбург и Лондон

Глава 2 «Силверберч»

Глава 3 Друзья расходятся

Глава 4 Домой

Глава 5 Один в городе

Глава 6 Успех

Глава 7 Гость

Глава 8 Свадьба

Глава 9 Мэдисон

Глава 10 Рэй

Глава 11 Прочь из Сити

Глава 12 Друзья возвращаются

Глава 13 Новая жизнь

Глава 14 Люка

Эпилог Опять в Сити

Примечания