А. А. Гилл

На все четыре стороны

Моему отцу Майклу Гиллу,

который однажды принес домой весь мир

и положил его у моей кроватки

Такая работа

Передо мной, за распахнутыми настежь французскими окнами, конец Таиланда соскальзывает в Андаманское море. Край земли утыкан кокосовыми пальмами; чуть подальше длинная элегантная лодка с подвесным мотором везет двух местных жителей по каким-то местным делам. Я ничего не знаю про Андаманское море. По крайней мере, вид у него вполне обыкновенный. Оно голубое, безмятежное и говорит на интернациональном языке морей. Потратив битых полчаса на то, чтобы сочинить предыдущую фразу, я вспомнил совет, который сам же неоднократно давал честолюбивым молодым журналистам (между прочим, это единственный из моих советов, в разумности которого я не сомневаюсь): когда вы садитесь писать, перед вами должна быть глухая стена. Любое зрелище отвлекает. Мир так многообразен и непредсказуем, что он всегда сбивает с толку. Думаю, это и есть главная тема сборника, который вы держите в руках, – сбивающее с толку многообразие мира.

Здесь жарко. Влажно, жарко и солнечно, а ветерка еле хватает на то, чтобы шевелить ветки красного жасмина и водяные лилии. Никола, которая пропутешествовала со мной почти всю книгу, плавает у берега, неторопливо раздвигая руками ленивые волны. На ней ализариновые солнечные очки и переливчатое бикини. Сейчас декабрь. Вчера у нас на родине шел дождь. Мелкий, противный дождь сеялся целый месяц, а то и два кряду. Я приехал сюда, в Таиланд, чтобы глядеть на Андаманское море, есть маленькие сладкие манго, пить газировку с соком лайма и лежать под влажной, пахнущей мускусом простыней в мерцающей тьме, слушая голубей и лягушек. Мне хотелось сюда поехать, потому что у меня отпуск. У отпусков нет жесткого графика. Будь это работа, я не хотел бы ехать, несмотря ни на какие манго, солнце и переливчатые бикини. Так бывает всегда. Нежелание возникает за неделю до старта, как первые симптомы простуды, и постепенно усиливается. Это что-то вроде актерского мандража. Вы мечтали получить эту роль. Чтобы ее получить, вы готовы были спать с кем угодно. Но теперь, когда вы стоите за кулисами, вас тошнит. Ваша память отказывает. Вы чувствуете себя как беременная рыба, у которой начались схватки.

Журналисты играют на невидимой сцене. На бумажном просцениуме. Мы не видим своих зрителей, но знаем, что они есть. Что их миллионы. За одно воскресенье у меня наберется больше читателей, чем у нового букеровского лауреата за целый год. Я не сравниваю качество нашей продукции – я говорю лишь о ее влиянии. Чуть ли не все прочие ипостаси культуры имеют большую ценность, но наша важнее всех. Без поэзии, художественной литературы, драмы, музыки, живописи, танца и оригами мы стали бы неизмеримо беднее, но все же как-нибудь да перебились бы. Однако без новостей, без информации мы сразу ухнули бы обратно в мрачное Средневековье. Без свободной прессы не существует демократии. Пресса абсолютно необходима для свободного рынка. Без нее не было бы ничего глобального – только слухи и догадки, порождаемые неведением. Свобода слова – краеугольный камень, на который опираются все остальные человеческие права и свободы. Все, что я говорю, может показаться нестерпимо высокомерным, если отнести это к ресторанным обзорам и светской хронике. Но не о том речь. Журналистика – не индивидуальное развлечение наподобие книг и спектаклей, а коллективная деятельность. Пресса производит кумулятивный эффект. Ее давление обширно и постоянно. Вы можете выбирать из нее отдельные фрагменты, посмеиваться или вздыхать над ними и даже швырять их изо всей силы в собаку. Но вместе они – наше самое дорогое достояние.

«Ну-ну, – так и слышу я в ответ, – хорошо вам разглагольствовать о свободе, но загляните-ка лучше в газеты. Они полны лжи, сплетен и глупостей. Теория замечательна, но практика внушает отвращение». Ладно, давайте рассуждать по-другому. Не знаю, чем вы занимаетесь, что вы делаете или продаете, но представьте себе такое. Представьте, что каждое утро вы садитесь перед стопкой чистой бумаги листов этак в тридцать. И вам надо заполнить ее колонками фактов, мнений, основанных на фактах, и предсказаний, опирающихся на факты. Я не знаю, сколько фактов содержится в одной газете. Должно быть, тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. От биржевых сводок и телерейтингов до сведений о судах, парламентах, войнах и катастрофах – добавьте к этому опровержения поп-звезд, данные о рождении и смерти, гороскопы и все соответствующие картинки. А теперь скажите, сколько времени вы потратили на составление последнего годового отчета? Дни? Недели? А ведь вся нужная информация была у вас под рукой. Как долго вы писали свое последнее письмо? А ведь вы его просто придумали. По объему газета сравнима с большим романом. Ее наполняют фактами со всего света, выуживая их из сообщений людей, которые лгут, манипулируют, хотят что-нибудь продать, или скрыть, или приукрасить. Несмотря на угрозы, запреты, пули, тюрьмы и неотвеченные телефонные звонки, репортеры делают это каждый божий день, всякий раз начиная с нуля. Удивляет – да что там, буквально ошеломляет – не то, что газеты иногда ошибаются, а то, что они очень часто говорят правду. Ни в вашей, ни в любой другой профессии нет такого высокого процента достоверности, какой обеспечивает газета. Мало того, если вы живете в Британии, то получаете не одну газету – у вас есть выбор из дюжины общенациональных газет. Маленький мальчик придет и сунет их в ваш почтовый ящик еще до того, как вы встанете с постели. Нет, честное слово – ничто не вызывает у меня такой гордости, как сознание того, что я газетный писака.

Я никогда не планировал стать журналистом. Во-первых, я был к этому совершенно не приспособлен. Вдобавок к жестокой дислексии я страдал хронической англосаксонской замкнутостью, мешавшей мне задавать вопросы и наводить справки; по натуре я из тех чудаков, которые терпеливо выстаивают длиннейшую очередь и спрашивают, что здесь дают, только подойдя к окошку. С ясельных лет я мечтал стать художником. Я ни разу не усомнился в своем призвании – ни в школе, ни в художественных колледжах, где мне, кстати, жилось фантастически хорошо. В конце концов, рисовать дислексия не мешает. Во всем же, что касается академических знаний, я был решительно безнадежен. Не то чтобы равнодушен – просто не показывал сколько-нибудь приличных результатов. Вспоминается один школьный эпизод. Я интересовался историей и неплохо ее знал, но по отметкам всегда был в хвосте класса. Однажды, распаленный обидой чуть ли не до слез, я потребовал объяснений у нашего учителя – высохшего старого социофоба из тех, что находят приют только в частных школах и в Министерстве иностранных дел. Он брезгливо поднял двумя пальцами мою тетрадку и сказал: «Да нет, с историей у вас все хорошо, вы, наверное, лучший среди своих одногодков, но я оцениваю ваши работы как на экзамене, а с почерком у вас серьезная проблема». Я посмотрел на него, на свои каракули и подумал: «Ну и хрен с тобой, старый вонючий мизантроп. У меня нет проблемы с почерком. Для меня он абсолютно понятен. При чем тут я – ведь это ты не можешь его прочитать. Значит, это не моя проблема, а твоя».

В реальности я сказал что-то вроде: «Ну ладно, что ж тут поделаешь». Оглядываясь назад, я вижу, какие плодотворные последствия имел этот разговор: тогда я попросту забросил историю, заменив ее дополнительным сексом и наркотиками. Но он научил меня одному, вернее, я сам извлек из него один крайне полезный, поистине драгоценный урок. Моя дислексия – не моя проблема, а чужая. Это можно применить к любой из трудностей, которые мешают человеку жить, – пусть все ваши проблемы станут чужими проблемами.

Я продолжал считать себя художником. Лучшее в искусстве то, что вас изначально считают абсолютно бесполезным существом. Так уж оно принято. Художник – значит, ленивый, капризный, аморальный слабак с грязными ногтями. На практике это сделало горизонты моей юношеской пытливости гораздо более широкими, чем у моих ровесников, в разной степени связавших себя с принципами ответственности и капиталистического трудолюбия, как утки со сливовым соусом. Кроме того, характеристика «художник» зачастую подразумевает отсутствие всяких амбиций. Каждый, кто занимается живописью в Британии, обязан мириться с положением мусора, плывущего по течению культурной жизни.

И это полностью меня устраивало. Латая дырки в бюджете, я торговал всем подряд: мужской одеждой в Кенсингтоне, порнографией на Чаринг-Кросс, товарами для художников в Сохо, пиццей напротив «Гардиана» на Грейс-Инн-роуд, постерами и лаком для волос с обещанием сладкого запаха успеха – на Карнаби-стрит. Кроме того, я скрепя сердце подрабатывал садовником, маляром и декоратором, нянькой, грузчиком на складе джинсов и посудомойкой в гей-клубе. В общем, только и делал, что нанимался на новую работу или увольнялся со старой, – и так добрых семь лет. Это было золотое время – никаких государственных кампаний по трудоустройству молодежи, никаких курсов профобучения и переквалификаций, никаких предупреждений типа «еще одна забастовка, и ты на улице». Кругом процветала черная экономика, основанная на рабском непрофессиональном труде с оплатой наличными. И снова, оглядываясь назад, я вижу, что это была великолепная школа для будущего журналиста. Чем больше занятий ты перепробовал помимо сочинительства, тем шире и глубже твои возможности как автора. Вдобавок постоянная бедность приучает человека к тому, что его время стоит дешевле, чем у кого бы то ни было. Быть бедным – означает ждать. А в журналистике ожидание и умение ждать играют колоссальную роль. Обычно я говорю о том периоде своей жизни, что оказался ни к чему не пригодным и потому выбился в люди.

Мое высокое искусство живописи атрофировалось до мелких прикладных дисциплин – рисования портретов и иллюстраций с кратким параллельным увлечением натуралистическими фресками. Когда я наконец осознал, что великого художника из меня не выйдет, это привело к большему потрясению, чем можно было предположить. Вскоре я совсем перестал называть себя художником и смирился со статусом безработного. Потом кто-то спросил, не возьму ли я у знакомого художника интервью для арт-журнала. Я ответил, что не могу писать – дислексия. Мне сказали, что это неважно, поскольку читателей у них все равно нет, зато есть младшие редакторы, которые разберутся с правописанием и остальной ерундой.

Так, доказав свою несостоятельность в роли художника, я скатился в арт-критики и продолжал доказывать свою несостоятельность там. Критик из меня получился ужасный. Однако такими были почти все, кто писал в этом маленьком, душном, самодовольном мирке конца восьмидесятых. Искусство спряталось в свои собственные каталоги, и мои собратья по перу были только рады держать его в этой затхлой тьме. В любом случае почти никто не читал критики современного искусства и еще меньше было тех, кто ее понимал. Это излечило меня от желания иметь что-либо общее с искусством, и с тех пор я с трудом заставляю себя даже зайти в галерею. Но в нескольких отношениях это принесло мне пользу. Я научился много писать. Едва ли это повлияло на качество, но на скорость – определенно, а без скорости в журналистике нельзя. Разница между писателями и журналистами в том, что последние никогда не упираются в творческий тупик. Иначе они тоже стали бы романистами. Кроме того, я оставил позади множество разновидностей откровенно плохой писанины. Цветистую риторику. Фразы длиной в абзац, с многоэтажными придаточными. Натянутые метафоры и аллюзии, единственной целью которых было продемонстрировать свой интеллектуальный блеск. А еще именно на стадии арт-критики я стал подписываться фамилией с инициалами. Честно говоря, не помню, какой была конкретная причина – наверное, просто дурацкий эдвардианский снобизм. Редакторы всегда утверждают, что короткая подпись лучше длинной, бог знает почему.

Сейчас я об этом слегка жалею. А. А. Гилл – за этим маячит какой-то провинциальный умник с волосатыми ушами, изгрызенной трубкой и пакетом домашних бутербродов, с привычкой облизывать грифель, любимым перочинным ножиком в кармане и нездоровой склонностью показывать маленьким мальчикам отвратительных слизняков под слоем палых листьев. Заметьте, что «Адриан Антони» звучит как имя пожилого флоридского дизайнера по интерьеру, который когда-то соорудил из бассейна Рока Хадсона модный бар в полинезийском стиле. Но что делать – подпись ко мне приклеилась, и, к лучшему или к худшему, все мы подгоняем себя под свои имена. Эволюционируя от бессмысленного к смехотворному, я начал писать для «Татлера». Я обожал «Татлер». Я писал обо всем без разбору, и мне выпала редкая удача встретить чудесного редактора, который посоветовал мне писать а) в шутливом тоне и б) от первого лица; причем оба этих совета я поначалу отвергал с высокомерным раздражением – и оба в результате превратили меня из неумелого любителя в профессионала. Я обрел свой голос в «Татлере» и отправился с ним в «Санди таймс».

Первый большой очерк я написал на отдыхе, в Шотландии. Все в нем держалось на очень жидком уподоблении аэропорта Инвернесс в августе коктейльной вечеринке с твидом и перьями в Фулэме. Я отнес его в редакцию, и художник спросил, нет ли у меня килта. Моя фотография (я смахивал на упаковку песочного печенья) появилась на обложке рубрики «Стиль» в очередном выпуске еженедельника, и меня заметил авторитетный редактор Эндрю Нил – скорее всего, потому что он терпеть не может, когда липовые шотландцы (вроде меня) прикидываются настоящими (вроде него). Мне предложили контракт. Вот на каких причудливых коленцах фортуны – маскараде в духе «Роб Роя» – иногда строятся наши карьеры.

Для завершения сделки зам главного редактора повел меня на ланч в «Савой-гриль». Он предложил мне журналистское кладбище – критику ТВ – и колонку нытика с политическим уклоном, а заодно спросил, что я хочу делать в журналистике. Как бывает всегда, когда приходится отвечать на подобные неопределенные вопросы, я сказал первое, что пришло в голову, – что я хочу брать интервью у разных мест. Естественно, он поинтересовался, что это значит, и я пояснил: хочу обращаться с местами – как с людьми, приезжать к ним в гости и выслушивать их, задавать им вопросы, в общем, беседовать с ними, как с политиками или поп-звездами. Интервьюер из меня паршивый, и это видно издалека, так что вряд ли мои слова прозвучали особенно убедительно. Я подписал контракт на сумму, превышающую все мои совокупные доходы за последние десять лет, и вернулся домой колумнистом и критиком. Время от времени, обычно перед продлением контракта, редактор спрашивал, что я хочу делать дальше, и я повторял: брать интервью у разных мест. В первый раз я сказал это наобум, но позже стал много размышлять на эту тему. Однако журналисты прикипают к своим амплуа, и от меня по-прежнему требовали все того же подслащенного сарказма. Внешний мир должен был оставаться уделом более компетентных репортеров со стальным взором, а мне полагалось выуживать материал только из собственной головы. Наконец начальство сжалилось, и редактор «Стиля» сказал: «Шут с тобой, поезжай и возьми интервью у Праги. Завтра же». И я поехал.

От природы и по воспитанию я человек нервный; насчет этой работы я волновался прописным курсивом. Отправившись в аэропорт (на три часа раньше, чем следовало), я вдруг осознал, что никогда еще не путешествовал в одиночку – прискорбный пункт в биографии сорокалетнего! Мне обещали, что из Венгрии в Прагу прилетит фотограф, но он так и не объявился, и я встретил вечер в гостинице, полностью выбитый из колеи невероятно выразительной местной порнографией и мыслью о том, что через два дня статья должна быть готова, а я решительно не представляю себе, с какого конца за нее взяться.

В холле валялся бесплатный англоязычный журнал для туристов и экспатриантов; по наитию я позвонил его редактору, и он помог мне связаться с молодым фотографом, который во время бархатной революции был одним из студентов-телохранителей Вацлава Гавела. Он показал мне город, и мы вместе состряпали статью о юных американцах, которые приезжают сюда писать великий американский роман, воображая, что Прага станет для них духовным прибежищем, каким Париж двадцатых годов был для Фицджеральда, Хемингуэя и Гертруды Стайн. Здесь нашлась даже книжная лавка, владельцы которой робко пытались подражать знаменитому парижскому Shakespeare & Со.

Статейка вышла слабенькая, и вы не найдете ее в этой коллекции. Говоря откровенно, она получилась совсем никудышной. Но из всей этой истории я извлек один важнейший урок – вернее, вспомнил то, что уже выяснил для себя в другой области. Пауль Клее писал, что искусство рисования – это искусство отсеивания ненужного, и я понял: когда берешь у места интервью, важно не только то, что ты в него включаешь, но и то, что отсеиваешь. Я боялся, что не найду сюжета, а их было целое море. Каждый город – антология рассказов. Они перетекают один в другой. Обрываются и начинаются снова. Каждое место – бесконечный перечень завязок. Я не сделал из Праги хорошей статьи, потому что не смог отсеять несущественное. Я хотел втиснуть в маленький очерк слишком многое. Но я полюбил Прагу, и мне страшно понравилось быть в ней журналистом. Это вовсе не то же самое, что быть туристом; все мои чувства были необычайно обострены, я внимательно смотрел и слушал и до сих пор помню запахи, особые оттенки света, тепло нагретых трамвайных сидений и фальшивые меховые воротники на фальшивых блондинках. Мне очень, очень хотелось повторить свой опыт.

Второй блин вышел уже не таким комкастым. Меня отправили в Милан репортером на показы мод. Редактор хотел, чтобы о них написал неспециалист. Я всегда любил моду. Это безумная индустрия, чей диапазон простирается от самого практичного комбинезона до самого абсурдного бального платья. Это единственная область культуры, в стороне от которой не может остаться ни один обитатель земли. В конце концов, мы все что-нибудь да носим. Но это еще и многомиллиардный бизнес, управляемый невротиками, которым вы побоялись бы доверить даже уход за своей золотой рыбкой, и тут меня ждал очередной ценный урок. У каждой истории есть ключ – образ, раскрывающий все остальное. Читатель может и не замечать его, но для меня это центральная точка, на которую накручивается вся история. Мы с Николой шли по гигантской торговой галерее Виктора Эммануила. Был перерыв между показами, мы искали, где бы перекусить, и вдруг я остановился. Я понял, что мгновение назад увидел что-то важное. Обернулся – позади была женщина. В невероятно элегантной и дорогой одежде, с безупречно подобранными аксессуарами. Но при этом в инвалидной коляске. Тонкие бесполезные ноги в прекрасных туфельках на высоком каблуке пытались одолеть ступеньку перед входом в бутик Prada. Сквозь стекло мне было видно, как за ней наблюдают продавцы. Они не двинулись с места. Их лица были воплощением скуки. И я понял: это и есть эпизод, вокруг которого вырастет моя история.

Главная особенность этого центрального образа – в том, что я не могу добыть его силой, не могу отправиться за ним на охоту и изловить его. Я вынужден верить, что он придет сам. И он всегда приходит. На Кубе это была пара проституток, которые постепенно освободились от своих омерзительных пьяных спутников-немцев, чтобы в экстазе и забытьи танцевать вдвоем. В Германии это был вообще не образ, а запах – особый резковатый душок, который витал во всех уборных во время спаржевого сезона. Сортирная вонь, спрятанная под грубоватой хмельной доброжелательностью. В Судане это был умирающий от голода человек в пустыне, который предложил мне глотнуть воды из крошечной тыквы.

Судан стал для меня прорывом. Редактор из «Санди таймс» попросил меня написать репортаж о голоде – агентство гуманитарной помощи должно было переправить меня туда и раздобыть мне пропуск от революционной армии, которая контролировала юг страны. Война шла в Судане пятнадцать лет, и я чуть не отказался от поездки. Как я уже говорил, я человек нервный, а тут и испугаться было не зазорно. Вместо меня, отца двух маленьких детей, вполне мог поехать кто-нибудь еще.

Однако в конце концов я все-таки очутился в самолете, и причиной тому было уязвленное самолюбие. Другой редактор (их у нас легион) вызвал меня для конфиденциальной беседы и сказал, что отправлять ресторанного критика в голодный край – это вызывающая бестактность, которая не принесет газете ничего, кроме вреда, а мою карьеру определенно прикончит, и по его высокопрофессиональному мнению я должен сидеть дома и заниматься тем, что получается у меня лучше всего. А именно кушать и смотреть телевизор.

Это решило дело. В принципе путешествие было не таким уж опасным, но я совершил очень глупый и рискованный поступок. Обещанный пропуск куда-то затерялся, и на границе мне пришлось срочно выбирать – либо возвращаться в Найроби и готовить вторую попытку, либо ехать в зону военных действий, не имея при себе никаких надежных документов. Я поехал – и понял, что репортерские задания обладают своим собственным внутренним импульсом. Желание ему подчиняться превосходит все остальные мотивы, поэтому журналисты и гибнут. Если воспользоваться раздражающе банальной фразой, очерк о Судане практически написался сам. Я просто сел, начал писать и не останавливался, пока не закончил. Потом я не изменил в нем ни слова. В газете он колоссально выиграл от изумительных снимков Пола Лоу, которые принесли ему премию журнала «Лайф» (я был в ярости, когда один из них отказались помещать на обложку – вместо него туда попала Лайза Миннелли).

У меня бзик – путешествовать налегке, так что перед выездом я стараюсь не забивать себе голову. Я никогда не выясняю ничего заранее. Я знаю, что так делать не положено. Теория рекомендует собрать побольше стартового материала, переговорить со знатоками, как следует полазить по Всемирной паутине. Что ж, я пробовал следовать этим рекомендациям – я вел себя как прилежный и профессиональный репортер, а в результате прибывал на место с мысленным списком вещей, которые необходимо увидеть, и гигантским грузом предубеждений. Я невольно начинал искать то, о чем мне рассказывали. Конечно, никто не в силах избавиться от того, что ему уже известно. Все мы путешествуем с предрассудками. Я тоже не могу сделать из себя палимпсест. Но я не хочу добавлять заметки и выводы других людей к своим собственным. Если честно, я очень ценю свои предрассудки – это мнения, основанные на долгом жизненном опыте. Но вот что странно: чем больше я путешествую, тем меньше у меня остается уверенности в чем бы то ни было. Чем больше я вижу, тем меньше знаю. Как правило, я пишу о впечатлениях и хочу, чтобы они были максимально яркими и непосредственными.

Прибыв на место, я готов говорить с кем угодно, как назойливый двухлетний ребенок. Это старое журналистское клише – «по словам моего таксиста» – потому и превратилось в клише, что таксисты всегда в курсе уличной жизни. Я пишу только о том, что лежит на поверхности. Мои коллеги часто увлекаются раскопками, игнорируя то, что находится у них перед глазами, или не доверяя ему. В итоге получается картина, увиденная из норы. Например, в Индии я написал большой очерк о Тадж-Махале. Очень многие туристы и знатоки этой страны советуют предпочесть Таджу какую-нибудь другую, менее известную достопримечательность, поскольку он до того привычен и доступен, что якобы потерял всякую культурную и символическую ценность, став пустым китчем. Все это вранье, потому что Тадж ошеломляюще красив. Он популярен – потому что великолепен. Очень легко поддаться влиянию тех, кто с апломбом высказывает свои грошовые суждения или напечатался раньше вас, но нельзя забывать главную заповедь журналиста, пишущего от первого лица: ваше мнение важнее всех остальных.

Еще одна нестандартная черта моего стиля работы заключается в том, что я не люблю путешествовать подолгу. Первые впечатления – самые дорогие. Существует оптимальное время поездки (и оно зависит от места), но рано или поздно обязательно наступает день, когда я начинаю вымарывать, а не добавлять. Лучше всего мне работается, когда я чувствую себя заблудившимся, растерянным, – тогда восприятие обостряется, я четче вижу и слышу. На новом месте очень скоро начинаешь пускать корешки: завтракать в одном и том же кафе, кивать знакомым официантам, понимать дорожные знаки и плакаты, переставать удивляться тому, какие странные здесь лампы, или как чудно люди прочищают носы, или как необычно пахнет на улице. Но привычка – это еще не мудрость. Наоборот, она часто ведет к умышленной близорукости – поезжайте в ЮАР и поговорите в Йоханнесбурге с белыми, которые там живут, и вам станет ясно, как мало вы понимаете при всех своих знаниях. Время отнюдь не помогает человеку видеть лучше или глубже, оно не повысит вашей проницательности; тут все зависит только от ваших желаний и приоритетов. Приехав куда-то, я стараюсь не говорить с тамошними иностранными корреспондентами, потому что у нас с ними разные задачи. Они объясняют события, а я обычно веду речь о том, что находится между событиями. Они заняты движением, я – цветом.

Отправляясь за материалом, я не беру с собой ни фотоаппарата, ни блокнота. Я ничего не записываю по дороге, потому что это меня только отвлекает. Вместо того чтобы помогать, заметки начинают диктовать; вы полагаетесь на них, а не на то, что видите и слышите. Однако я собираю разную макулатуру – карты, меню, билетики, газеты (даже если не могу их прочесть), обертки от еды, туристические буклеты, квитанции. Я всегда возвращаюсь с полной сумкой такого хлама. Писать я сажусь не сразу – выжидаю, пока не уляжется пестрая сутолока у меня в голове. На это уходит неделя-другая, а то и месяц. Я верю, что моя память сама отфильтрует нужное. А еще я стараюсь побольше говорить о тех краях, где побывал. Превращаю свои впечатления в истории, описания и анекдоты, повторяю их, смотрю, как люди на них реагируют, и это дает мне как бы арматуру для очерка. Этот период, где все держится на доверии к памяти, самый трудный. Что если я поеду, увижу, вернусь да и позабуду что-нибудь важное? Мне остается лишь верить, что я ничего не растеряю, что когда я протяну руку за иллюстрацией, она окажется на месте.

Все это возможно, только если писать от первого лица. Это мой голос, моя точка зрения, моя позиция. Ничье мнение не ценнее моего, но точно так же и мое стоит не больше любого другого. Меня часто обвиняют в том, что я говорю сомнительные вещи. Однако я считаю это обвинение комплиментом, причем весьма лестным. Если от моих очерков у кого-то подскакивает давление, отлично – ведь именно с этой целью и пишутся журнальные статьи. Мы, газетчики, многим бросаем вызов. Но хотя по нашей инициативе и затеваются споры, мы никогда не стремимся оставить за собой последнее слово. Да его и быть не может. На свете нет истины в последней инстанции. Чем старше я становлюсь, чем больше вижу, тем меньше у меня твердых убеждений. Мнения, предрассудки, теории и откровения – это всего лишь социальная и интеллектуальная погода, которая сопутствует нашей жизни.

Вид из моего окна сменился на более узнаваемый. Теперь передо мной «Баунти», корабль капитана Блая, а за ним – Сиднейская бухта и паруса знаменитой Оперы, этого Тадж-Махала Южного полушария. Такой привычной, что о ней и упоминать-то не стоит. Но я уверен, что еще никто не говорил вам о летучих мышах. А их здесь тысячи. Они кишат и толкутся над гаванью, как в плохом мультфильме. Огромные, размером с овчарку, – самые крупные летучие мыши в мире. И это настоящая неожиданность.

ЮГ

Не в своей тарелке

Калахари, январь 1998 года

Самое главное в Калахари – то, что она вас ненавидит. Она не постелет вам под ноги ковровую дорожку, не украсит вашу шею цветочной гирляндой и не попотчует вас дармовым стаканчиком сангрии. У нее не припасено для вас ни гостеприимной улыбки, ни информационного центра, ни наушников с переводом, ни экскурсионного маршрута с живописными видами. Если уж говорить начистоту, она вас терпеть не может, причем и не думает хоронить эти чувства в себе – наоборот, она с удовольствием похоронила бы в себе вас. Ее ненависть к вам имеет отнюдь не абстрактный, а откровенно личный характер.

Она прямо-таки жаждет с вами разделаться. Хороший турист в Калахари – мертвый турист, и очень многие ее обитатели считают труп предметом первой необходимости. Кроме обычных персонажей сериала о дикой природе, всегда готовых разорвать вас на части, здесь есть еще уйма изобретательной мелкоты, мечтающей извлечь из вас непосредственную пользу. Клещи, которые годами дремлют в земле, но, едва учуяв выхлоп вашего автомобиля, откапываются, чтобы высосать вас досуха. Пауки величиной с монетку, которые могут превратить вашу ногу в раздираемое болью черное бревно, жук с торчащим из задницы двойным шприцем, через который он всегда рад ввести вам под кожу порцию жгучей кислоты. А такого количества колючек не найти больше нигде на свете. На шипах, растущих из веток, имеются дополнительные шипы, причем все как один с ядовитыми кончиками. Словом, у каждого есть свой уникальный способ прямо и недвусмысленно объявить вам: если хочешь жить, проваливай. Забудьте об эффектных и трогательных закатах в духе сэра ван дер Поста[1], – все это чушь, здесь нет никакой романтики. Калахари – царство аморального свободного рынка, безжалостного капитализма, где всем заправляют профессионалы. И мне здесь нравится – нравится потому, что это последний уголок на нашей планете, где нет лукавства.

«Согласно местному обычаю, мы не стираем нижнее белье» – гласит примечание к списку услуг в моей палатке. Вот что такое истинная традиция – бессрочный запрет на отжимание чужих трусов. В глубине седой древности какие-то мудрые люди собрали свои племена и сказали: «Тысячелетий этак через несколько сюда заявятся странные бледнокожие незнакомцы в исподнем от Келвина Кляйна – не вздумайте даже пальцем к нему прикоснуться».

Двадцать часов назад я вместе с тысячей других пассажиров приехал в Хитроу, сел в гигантский аэробус и полетел в Йоханнесбург, потом перебрался в самолет поменьше, с полусотней пассажиров, и отправился в ботсванский Муан, а оттуда, в компании одного лишь Бога, моей подруги да пилота с ляжками, похожими на упитанных гиппопотамчиков, прибыл к большому дереву посреди пустыни Калахари. Ботсвана – самая плоская страна в мире; если Долли Партон ляжет здесь на спину, ее грудь станет для путников прекрасным ориентиром.

Лагерь San Camp приютился в пальмовой рощице на краю света. Я сижу на холщовом стульчике, держа в руке список услуг. Наступил тот восхитительный момент, когда ваша одежда, уши и глаза еще настроены на шум, толкотню и двадцатый век, но кожа уже чувствует, что все это осталось далеко позади; вас охватывает странное ощущение подвешенности между двумя абсолютно разными местами. А уж места необычнее этого нигде не сыскать. Лагерь состоит из палаток образца сороковых годов – они приводят на память фильмы со Стюартом Грэйнджером, – где нет ни умывальников, ни электричества, зато есть кровати с балдахином на четырех столбиках, противомоскитные сетки, батистовые простыни, бадейки с водой для обливания, лампы с парафиновым маслом и внимательные слуги. Через откинутый полог моей палатки видна простирающаяся до самого горизонта долина Макгадикгади, смахивающая на бабушку всех норфолкских пляжей.

Это одно из наименее изученных мест на земле. Оно до сих пор остается белым пятном. В сезон дождей здесь живут три миллиона фламинго – наикрупнейшая и наирозовейшая колония этих созданий, так напоминающих юную Барбару Картленд[2]. Сейчас здесь сухо и на сотни миль вокруг никто не живет, но как раз поэтому я сюда и приехал. Здесь можно убедиться, что земля поката. Повернись на 360 градусов, и не увидишь ровным счетом ничего, кроме чистого небосвода. Привлекает именно эта пустота – минимализм самого Господа Бога.

Лучший способ пересечь соляную пустошь – это перелететь ее по воздуху, как делают коршуны и вороны. Для тех, кто не может последовать их примеру, придуман четырехколесный мотоцикл – подобие газонокосилки с толстыми покрышками, рассчитанной на двух седоков. Только не забудьте правильно экипироваться. Костюм на отдыхе – это первое дело. А тут костюмчик что надо; вы пакуетесь в него целиком. Соль на пару с солнцем способны освежевать вас заживо, да и глаза ваши без очков рискуют лопнуть, как перезрелые виноградины, поэтому мы выглядим точно помесь Лоуренса Аравийского с Безумным Максом – куда до нас любителям подводного плавания и горнолыжникам, похожим в своих комбинезонах на ясельников-переростков!

Мы отправляемся в путь на рассвете – цепочка из четырех мотоциклов, груженных постельными скатками, провизией и водой. Наш дальнобойный караван ползет по пустыне неторопливо, на индийский манер. Здесь лучше держаться незаметно, и мы стараемся оставлять за собой как можно меньше следов. Обязанности проводника взял на себя владелец нашего лагеря, Ральф Баусфилд. Этот белый африканец в пятом поколении выглядит как типичный герой женского романа; все его предки были скитальцами, охотниками и исследователями и сами стирали себе подштанники. Его отцу принадлежит один из немногих рекордов в Книге Гиннесса, на которые не посягнул Рой Касл[3]: на его счету сорок три тысячи убитых крокодилов. Ральф живет в буше с трехлетнего возраста. Он хмур, словно гибрид Дэниела Дей-Льюиса с испанским официантом, питает к своей родине несентиментальное уважение и знает ее как свои пять пальцев – причем в равной мере с западно-научной и бушменско-фольклорной точек зрения.

Когда-то в огромной тарелке Макгадикгади плескалось внутреннее море. Ее и сейчас окаймляют совсем неуместные здесь, в тысячах миль от любого побережья, дюны из морских ракушек. На гребне одной гряды поблескивают черные неолитические топоры, стрелы и скребки. Испытываешь невольный трепет, поднимая вещь, которой вот уже десять тысяч лет не касалась рука человека. Тот, кто обкалывал этот кремень, и не подозревал, что делает первый шаг по дороге, ведущей к гигантским воздушным лайнерам и небоскребам, – берешь наконечник стрелы и чувствуешь, что это каким-то образом замыкает круг. Еще здесь рассыпаны крошечные бусины – стеклянные, каменные и из скорлупы страусиных яиц, – которые с незапамятных времен использовались бушменами в качестве украшения. Среди них попадаются финикийские, римские и даже китайские: бусы выменивались на соль. Соляные лепешки, которые блестят в долине, как сахарная глазурь, испокон веку были основным товаром краснокожих местных жителей, бушменов.

Мы катим по опаленной солнцем земле. Зной постепенно усиливается, и вокруг начинают играть миражи. Подстриженные лавровые деревья висят над сверкающими озерами – на самом деле это не озера, а стайки страусов. Мы минуем барельефы из ласточек: потеряв силы, они упали на землю во время перелета и безупречно законсервировались в слое соли. Едем мимо слоновьих следов, которые идут по кругу, а потом загадочно исчезают, мимо черепов зебр, все дальше и дальше. Выжми газ на полную катушку, закрой глаза и путешествуй в стиле дзэн – здесь не во что врезаться и можно ехать, пока не свалишься с края земли.

Порой на тебя нисходят внезапные откровения, когда вдруг понимаешь, какова твоя истинная роль в мировом круговороте. Здесь теряешь чувство времени, пространства и направления. Мерно гудит мотор, но ощущение движения отсутствует – и вот все химеры тщеславия и могущества, порожденные достатком и положением в обществе, куда-то испаряются, вся тонкая паутина дружеских связей, планов и расчетов, вся человеческая иерархия надежд и достижений теряет свой смысл и пропадает без следа.

Когда день клонится к закату, мы видим на горизонте темный мазок – остров Кубу. Этот гранитный кулак на бескрайней равнине и есть цель нашей поездки. Он встает перед нами, как зеленый барочный эльфийский город. За всю жизнь я видел мало зрелищ, внушающих искреннее и глубокое благоговение. Остров Кубу относится к их числу. Украшенный исполинскими баобабами, похожими на толстых балерин в красном, старше самого Бога… или по крайней мере Христа. Это естественное чудо, превосходящее собой все мыслимые чудеса и опровергающее все ходячие представления о том, что значит «естественное». Священное для калахарских бушменов, оно исстари было для них ритуальным центром и средоточием магической силы. Кубу словно подвешен к небу над чистым земным полотном – а может, это просто обложка альбома, записанного в семидесятых третьеразрядной рок-группой под названием «Темницы и драконы».

Прислуга из лагеря поспела сюда раньше нас: вода в котле для импровизированного душа уже весело булькает, нагретая до кипения. Стол накрыт к ужину, на отдельном подносе ждут напитки – Beefeater и вина с георгианскими печатками на этикетках. Для наших постелей подыскали места повыше – а вот и обещанный козел.

Я просил раздобыть козленка – не совсем детеныша, но младше года. Однако к дереву привязан поджарый, пятнистый, вислоухий козлище с безумными глазами, который вполне сгодился бы в талисманы какому-нибудь полку. Он так стар, что помнит колониальную эпоху. Повар с улыбкой достает тесак, которым ничего нельзя разрезать, поскольку он тупее пенька. К счастью, у меня есть орудие поострее – швейцарский армейский нож. Прикончить, освежевать и разделать таким ножиком агрессивно настроенного козла размером с шетлендского пони – задача не из тех, за которые стоит браться у себя дома. Звучат шутки и смех, брызжет кровь – а потом при свете факелов я беру подрагивающую заднюю ногу, посыпаю ее каменной солью, сдабриваю шалфеем, и ужин почти готов.

Когда последний краешек солнца отправляется в Южную Америку, восточный горизонт начинают затягивать облака. Они громоздятся одно на другое, будто сердитый повар сбивает картофельное пюре. Стратосферные ветра хлещут их по макушкам, разглаживая сверху облачную кучу и придавая ей форму наковальни, – картина, характерная для тропиков. Грядет буря. Но до дождя еще далеко. Сидя у костра, кто-то шутит, что мы зря убили козла, осквернив своим опрометчивым поступком это священное, исполненное тайны место. Потом мы идем спать. Мы лежим и смотрим на звезды, в которых бушмены видят костры, разожженные их предками. Становится зябковато, но нам тепло и уютно в постелях с горячими грелками и пуховыми подушками.

Первые крупные капли шлепнулись на нас около полуночи. Следующие шесть часов были самыми ужасными в моей жизни. Это не метафора, а констатация факта.

Если вам не довелось испытать на себе, что такое тропическая буря, послушайте меня: забудьте все, что вы знаете о дожде. Европейский дождь относится к тропическому ливню примерно так же, как слив воды в унитазе – к ревущей Ниагаре. Буря прочистила глотку над долиной и разразилась прямо над нашими головами: стробоскопическое сверкание молний сопровождалось синхронными раскатами грома. Струи дождя свистели и пели, точно град винтовочных пуль. Страх начался в форме легкой внутренней дрожи с довеском тревоги, которую еще можно было прогнать при помощи здравого смысла и полузабытой школьной физики. Нашу постель затопило, моя спутница принялась рыдать, а блеск и треск неистовствовали час за часом, отдаваясь эхом среди гранитных скал. На сетчатке моих прищуренных глаз вспыхивали лица моих детей, и я гадал, суждено ли мне услышать удар молнии, которая меня поджарит. Я знал – хотя лучше бы мне не знать, – что гранит проводит электричество благодаря на редкость высокому содержанию металла, а ведь место, где мы находились, было самым высоким на сотни и сотни миль в округе.

Содержимое моего кишечника, которое уже несколько дней притворялось каменным, решило сделать то, чего не могли сделать все мы, то бишь эвакуироваться. Признаюсь честно: память о том, как я сижу на корточках, словно горгулья на крыше Шартрского собора, и пытаюсь унять судороги панической диареи, будет просачиваться в мои кошмары до тех пор, покуда я не присоединюсь к бедняге козлу. Долину озаряли рваные вспышки, словно неподалеку трудился космический сварщик. Баобабы скакали и улюлюкали. В небе, как в разбитом кристалле, плясали осколки света. И все это, с короткими передышками, продолжалось невесть сколько времени. Наконец мало-помалу дождь иссяк, а молнии выгорели дотла и были поставлены на подзарядку, после чего поднялся ветер, завывающий, точно ведьма.

Наступило облегчение, как в финале образцового фильма-катастрофы. Мы были мокры насквозь – блаженное свидетельство того, что жизнь нас еще не покинула.

Мы лежали, обнявшись и стуча зубами, пока над гранитными утесами не забрезжил робкий рассвет. Я не стыжусь сознаться, что молился с таким фанатическим пылом, с каким – выражу скромную надежду – мне никогда больше не придется этого делать. К несчастью, я, по-видимому, возносил молитвы не тому богу.

Долина медленно нагревалась; слуги кое-как приготовили завтрак, появились остальные наши товарищи. Мы встретили их облегченным смехом, и у меня возникло нелепое желание побриться. Я прислонил к скале зеркальце, улыбнулся своей физиономии в нем и тщательно отскоблил щеки и подбородок от выросшей за ночь белесой щетины.

На обратном пути мы остановились, чтобы набрать соли. Под ее толстым кристаллическим слоем копошились мелкие жучки. Как они умудряются жить в этом соляном царстве? Жучки совсем крохотные, упругие, одинокие – экосистема из единственного вида. Я посадил несколько штук в коробку из-под пленки и взял с собой в Лондон.

Потом я провел счастливый день, собирая помет (у гиен он белый, у трубкозубов, или африканских муравьедов, состоит исключительно из головок термитов) и наблюдая за парочкой влюбленных жуков: похожие на сережки от Тиффани, они бродили по песку, сцепившись в одно целое в перманентном коитусе. Мы ели «сопливые яблоки» – отвратительное бушменское лакомство, которое липнет к нёбу вязкой слизью с легким фруктовым привкусом, будто вам в рот чихнула больная гриппом овца. А еще я видел почтовое дерево – самое большое в Южной Африке, оно служит ориентиром на сотни миль вокруг. Среди имен первых белых исследователей, вырезанных на его многократно разветвленном стволе, можно, хоть и с трудом, разобрать имя Ливингстона. Мы ходили по следу с бушменами. Они улавливают невидимые приметы с уверенностью инспекторов дорожного движения, шагающих по Пиккадилли, и сами становятся животными, которых выслеживают. «Здесь были три льва. Мать и два молодых, один самец, другая самка. Они не ели». Прошу прощения, но зачем я иду за голодными львами, когда начинает смеркаться?

Калахари – страна крайностей, метафор и аллегорий. Она перетасовывает вашу колоду, передвигает мебель у вас в мозгу, разрушает вашу иерархию ценностей. Она обеспечивает вам первоклассную целительную встряску.

Вернувшись в Лондон, я отнес своих жуков в Музей естественной истории. Там опознали вид – Pogonus, но нелатинского названия у этих жучков нет. Мы не знаем, как они живут, что едят и почему угодили в соль. Надеюсь, лет через пятьдесят их включат в экспозицию. Этот вид можно было бы назвать жуком – приправой Гилла, но я предпочел бы другое наименование: жук «Уж я-то знаю, приятель, как тебе несладко».

Не угодно ли дичи?

Танзания, январь 1998 года

Серенгети: под сплющенной облачной грудой на горизонте играют зарницы. Сверкающее африканское солнце цвета обожженного апельсина стремительно валится с небосклона, горячий ветер раскачивает гнезда птиц-ткачей – огромные сложные сооружения в колючих зарослях. Густой воздух дрожит от голубиного воркования, в которое вклинивается монотонный скрип тропического сорокопута. Два орла-скомороха лениво парят в поднебесье на прогретых восходящих потоках, ловко удерживая шаткое равновесие, точно завзятые канатоходцы. А внизу – волнистая, похожая на застывшее море саванна, где кишмя кишит зверье.

Оно кишит и кишит. Оно кишит слева, оно кишит справа. Оно кишит вблизи, и вдали, и со всех сторон, пока голова у вас не начинает идти кругом от этого кишения. Сколько, черт возьми, можно кишеть? Вся живность в Серенгети делится на два класса: те, кто ест, и те, кого едят. Везде идет нескончаемая игра в салки-кусалки. Если вы знакомы с Африкой только благодаря телевизору, то здесь как раз знакомая вам Африка. Это страна Аттенборо[4]: корявые, стриженные ежиком акации, пурпурное небо, жирное, угреватое солнце, которое соскальзывает за горизонт, ужимая вечер до двадцатиминутного сеанса наслаждения самым экзотическим и прекрасным закатом на земле.

Серенгети занимает север Танзании и соседнюю часть Кении. Здесь происходят ежегодные миграции антилоп гну. Антилопы следуют за дождями, а за ними увязываются все многочисленные любители бифштекса с кровью. Гну – массовка Господа Бога. Эти странные горбатые существа со скорбными вытянутыми мордами будто непрерывно жалуются про себя на свою тяжкую долю. Их огромные стада, скачущие неуклюжим галопом, – одно из чудес света, которое напоминает грандиозные сцены из фильмов Сесиля Де Милля[5]. Единственная защита гну от жестокой рыночной стихии плотоядного мира – их численность. Каждая антилопа будто говорит: нас так много, что лично у меня неплохие шансы уцелеть. Даже телиться они умудряются все разом и в одном месте, устраивая львам и гиенам самый большой в мире канапе-фуршет. На примере гну природа демонстрирует нам, что коммунизм возможен, только вот радости от него мало. Их костями усыпана вся равнина.

В сердце Серенгети, в окаймлении хинных деревьев, течет огромная серо-зеленая река Грумети. Здесь обитают бегемоты и крокодилы – первые сбиваются в такие плотные гурты, что на них вполне можно посадить небольшой самолет, а одной стаи вторых хватило бы на пошив чемоданов для Джоан Коллинз, планирующей кругосветный круиз. И своим видом и поведением бегемоты напоминают членов палаты общин: толстые, самодовольные джентльмены в морщинистых серых костюмах со снисходительными улыбочками и свирепыми розовыми близорукими глазками похохатывают, рассказывая друг другу сальные анекдоты. Они сидят в реке, как отсыревшие от чая парламентарии в кафе, и обильно испражняются, подымая из мутного раствора гигантские зады и крутя хвостиками со скоростью кухонных комбайнов. Ночью лежишь без сна и слушаешь, как они бормочут за стенами палатки, не желая прекращать дневные дебаты.

Нгоронгоро – еще одно знакомое вам место, если вы путешествовали в Африку только в кресле. Расположенный в семи тысячах футов над уровнем моря, этот вулканический кратер может похвастаться набором микроклиматов, потрясающим воображение метеоролога. Это гигантская супница, полная дичи. При упоминании о Нгоронгоро путешественники-пуристы, чья слюна настолько чиста, что ее можно использовать в качестве сыворотки от змеиных укусов, обычно закатывают желтые от малярии глаза и хрюкают, точно рассерженные бородавочники: по их мнению, это Диснейленд в субботний вечер, Сен-Тропе в июле. Что ж, тут есть своя правда: кратер изучен вдоль и поперек. Но с другой стороны, его коренные обитатели знать не знают ни о Диснейленде, ни о Сен-Тропе – и прекрасно себя чувствуют. От кипения жизни в Нгоронгоро захватывает дух. Это впечатляющее зрелище, и его преимущество перед «Королем-львом» состоит в том, что оно есть на самом деле.

Да, вы и вправду увидите здесь не одну «Тойоту-Сафари», кроме своей. Но вид на восход из прилепившегося к краю огромной воронки Crater Lodge заставит умолкнуть самого занудного критика. К тому же туристы – определенно часть местной экосистемы. Crater Lodge похож на Портмейрион[6], спроектированный Дэнни Ла Ру[7] и Пуччини. Это сказочно шикарное местечко, комплекс обособленных разностильных petit palaces[8] на сваях, и в каждом из них вас ждут свой дворецкий, мягкие диваны, роскошный камин и ванна с розовыми лепестками. Оно представляет собой естественную среду обитания самых распространенных и наиболее часто фотографируемых представителей африканской фауны – молодоженов. Я сидел и наблюдал за ними целыми часами. Это бесконечно интересное и увлекательное занятие, и главная его прелесть заключается в осознании того факта, что вам больше никогда не придется стать одним из них. Африка – идеальная декорация для медового месяца. Здесь есть природа, опасности, приключения и ночное небо, сверкающее, как витрина «Тиффани», – словом, все подсознательные триггеры для включения романтического безумия в стиле «я Тарзан, ты Джейн». Новоиспеченные супруги могут пресытиться сексом в его лучшей разновидности. Их ждут две недели либидозной малярии – пота и дрожи. Ничто на свете не заставит вас почувствовать себя более юным, более живым, плодовитым и притом упоительно, безгранично свободным, чем наблюдение за новобрачными в Африке.

Между прочим, у сафари есть один серьезный недостаток. Многие туристы приезжают сюда, чтобы увидеть Африку, проникнуться Африкой, отщелкивают километры пленки в доказательство того, что они досконально изучили Африку, но при этом умудряются ни разу не ступить ногой на африканскую землю. Они перебираются с крылечка лоджа прямиком в «Лендровер» с удлиненной колесной базой, даже не запылив новеньких ботинок на микропоре. Большинству северян вполне хватает того, что они видят из окошка джипа, – для них это в достаточной мере реально, необычно и живописно.

Но при таком подходе впечатления дробятся, а путешествие превращается в нечто вроде коллекционирования марок. Вы отправляетесь на поиски большой пятерки (лев, слон, леопард, носорог и черный буйвол), сцены убийства или другого эффектного зрелища. Вы ловите себя на том, что постоянно задаете вопросы типа «Какова продолжительность беременности у газели Томсона?» или «Сколько километров гиена может пробежать ночью?», точно готовитесь принять участие в какой-нибудь дурацкой викторине. Вы старательно запоминаете забавные эпизоды – надо же будет чем-то развлечь друзей.

Выбраться из машины и пройтись пешком – это совсем другая песня. Моментальные снимки сольются в одну необъятную, ошеломительную панораму. Вы перестанете быть невидимым всемогущим зрителем и сделаетесь частью окружающего мира. Тем, кто наблюдает, и тем, за кем наблюдают. Вы будете выслеживать, но и вас будут выслеживать. Вы встретитесь с этим миром лицом к лицу. Опасность – важный элемент обаяния Черного континента. Туристы любят туристские рассказы. Чаще всего задается вопрос: «А он (она, оно) меня не съест?». И у проводников в запасе довольно леденящих кровь историй. Все это замечательно, но при этом теряется из виду главное. С точки зрения гну, этих спецов по статистике, гулять по Африке не опаснее, чем по большинству крупных городов в ночную пору. «Этот автобус меня не съест?» – «Нет, если не будете лезть ему под нос».

Вы либо понимаете, в чем суть Африки, либо нет. Я возвращаюсь сюда год за годом, потому что вижу здесь мир со снятой крышкой. Здесь обнажено его устройство, весь его мудреный механизм, вся эта фантастически сложная и прекрасная система зубчиков, колесиков, пружинок, шестеренок и балансиров, благодаря которой вертится и живет наша планета. Африка придает смысл разговорам на тему природоохранных проблем, экологии, биоразнообразия и прочих штучек, которые в Англии кажутся выдумкой бородатых чудаков-отщепенцев, колдующих над своим огородишком на заднем дворе. Здесь это обретает грацию и глубину религиозного убеждения.

Итак, если вы решились на пешую прогулку, непременно посетите Селус. Это область размером с Данию, самый обширный девственный заповедник в мире, названный в честь Фредерика Селуса – героя многих легенд и величайшего из всех белых охотников, послужившего прототипом хаггардовского Аллана Квотермейна. Это огромное царство песка, камня, джунглей и колючего кустарника, рассеченное пополам и изузоренное рекой Руфиджи, которая течет в песке и ежегодно меняет русло после сезона дождей, оставляя за собой целые озера и глубокие овраги под сенью веерных пальм. Здесь самое многочисленное в мире скопление бегемотов, крокодилов и слонов. Здесь обитают некоторые из последних уцелевших черных носорогов и самые большие стаи гиеновых собак. Взгляните на реку и ее окрестности с глыбы песчаника, на которой стоит отельный комплекс Sand Rivers, – эта первозданная чистота сохраняется здесь уже добрый десяток миллионов лет. Вы можете устроиться на ночлег под противомоскитной сеткой в пересохшем ложе реки и слушать звуки великой драмы, разыгрывающейся в мире чернильных теней, – их рисует луна, яркая, как прожектор на стадионе «Уэмбли». Можете сидеть у костра и считать падающие звезды. Можете пройти на плоскодонке по речным перекатам – где-нибудь за вами обязательно пробежится рассерженный бегемот – или половить на удочку пугающе агрессивную рыбу-тигра (она же терапон) – только не забывайте следить, чтобы на вас самих не клюнул голодный крокодил. Или тихонько подкрадитесь к месту купания слонов и с замирающим от волнения сердцем подсмотрите, как они это делают. Вы можете стать одним из очень немногих счастливцев, которым довелось увидеть настоящих гиеновых собак, – стая этих пестрых африканских волков, отдыхающих в тени акаций, смахивает на пятнистое лоскутное одеяло. По-вашему, все это страшновато? Ничего подобного – это всего лишь страшно интересно и увлекательно. И если вам кажется, что в моем описании перебор ярких красок, я и не подумаю извиняться. Когда хочешь заразить других своим энтузиазмом, сдержанность – плохой помощник. А если это, на ваш взгляд, все-таки чересчур красиво, для того чтобы быть правдой, – что ж, дело хозяйское. Оставайтесь дома. Я это как-нибудь переживу.

Для западных жителей Африка – континент, который существует вопреки африканцам. Во всей восторженной литературе, порожденной этим местом, туземцы неизменно выступают только в роли слуг, носильщиков или статистов – и это печально. Туристы из других краев редко выражают желание пообщаться с коренным населением. Сами африканцы уделяют заботам о своем зверье на удивление мало времени. Единственный жираф, который их волнует, изображен на местных банкнотах. Но Танзания – в особенности Танзания – это фантастически дружелюбное и любопытное человеческое сообщество. Побывать здесь и увидеть только крокодилов да антилоп на вольном выпасе – значит ограничиться лишь половиной впечатлений. Предпринимательской фантазии и энергии, которыми начинены местные городки, позавидовала бы даже Силиконовая долина.

Стоун-таун – исторический центр Занзибара, главного города одноименного мусульманского острова, который был центром арабской работорговли. Занзибар – остров гвоздики и слоновой кости; именно отсюда Ливингстон и прочие викторианские исследователи начинали свои путешествия в неведомое. Эти кривые улочки и дома из кораллового известняка с их внутренними двориками выглядят скорее североафриканскими – по ним не скажешь, что находишься к югу от Сахары. Сидя в английской церкви на территории бывшего невольничьего рынка – ее алтарь возведен точнехонько на том самом месте, где раньше секли провинившихся рабов, – я слушал мягкие, скорбные африканские голоса, выпевающие англиканскую вечерню на суахили.

Остров Мнемба неподалеку от Занзибара – это, строго говоря, вообще не Африка. Он принадлежит миру рекламных туристических буклетов. Я никогда и нигде не видел такого совершенного воплощения мечты о необитаемом острове. Его можно обойти за двадцать минут. На нем всего десяток хижин, спрятанных в джунглях. Есть еще бар и изумительно вкусная снедь, которую подают при свечах на пляже. Днем здесь всегда солнечно и всегда больше тридцати по Цельсию, но ярко-белый песок никогда не раскаляется. Море имеет цвет глаз Пола Ньюмена, до рифа рядом с берегом легко доплывет брошенный в воду щенок. Здесь вас никто не укусит и не ужалит, и вокруг больше неторопливых слуг, чем суетливых пляжников. Вся ваша одежда – это кукой, нечто вроде подгузника для взрослых. Тут и впрямь легко впасть в детство: пять дней сладкого безделья вернули меня на уровень пятилетнего. Куда только подевались все стрессы! Я стал вялым, улыбчивым, гукающим, маслянистым комком простых нужд и желаний, переползающим с солнца в тень, будто счастливая бронзово-коричневая личинка. Купаться с маской и трубкой среди коралловых рифов – в точности то же самое, что смотреть мультяшный канал с выключенным звуком. Тебя окружают невесомые, интеллектуально нейтральные цвет и движение. В соседних хижинах пресыщенные тарзаньими упражнениями новобрачные лениво играли в мамочек и папочек. Голубиное воркование на крыше навязчиво складывалось в какую-то знакомую мелодию. Что это за песенка – «The mighty Quinn»? Нет. «Неге we go round the mulberry bush»? Тоже нет. Наконец я вспомнил: это была «Swinging safari».

Надеюсь, вы рассердитесь

Уганда, октябрь 2000 года

Ничто не просыпается с бо́льшим оптимизмом, чем Африка. Доброе утро в Африке – чудесное зрелище. Солнце появляется, сияя и улыбаясь, точно волшебник из детской сказки; в этом рассвете нет и намека на сомнамбулическую бледность ленивых северных зорь. Чистые золотые лучи льются сквозь кроны пальм и акаций. Воздух свеж и прозрачен, до пыльной взвеси и знойного марева еще несколько часов, и все вокруг сверкает, как только что отчеканенная монета.

Звуки раннего утра в Африке: горластые петухи стараются перекукарекать друг друга, птицы-ткачи в терновнике галдят, точно иммигранты на временном поселении, журчат голуби, блеют голодные козы, хихикают дети, купаемые в жестяных тазах, мужчины откашливаются и плюют на осколки зеркала, чтобы побриться перед крытыми пальмовым листом мазанками, радиоприемники потрескивают в поисках далеких новостей и малийских популярных песенок. Крикливые женщины у одышливых насосов наполняют водой первые из бесконечной цепочки четырехгаллоных пластиковых канистр, и везде этот особый запах, самая Неуловимая черта солнечного континента, – горящая древесина твердых пород, пот тяжкого труда, животный жир и сонный зевок пробуждающейся красной земли. Нигде не начинают новый день с такой надеждой, как в Африке. И нигде она не нужна так, как здесь.

Уганда – сад Африки – настоящее буйство зелени. По сравнению со своими соседями – Кенией и Танзанией по ту сторону озера Виктория и Суданом на севере – это неистово плодородный край. Тут растет все. Постойте, опершись на трость, и она покроется молодыми побегами. По дороге на север вы встретите слабо знакомый шахматный рисунок полей, редкое к югу от Сахары обещание изобилия. В верхнем левом углу, где страна смыкается с Конго и Суданом, главная товарная культура – табак. На узких фермерских наделах находится место кассаве, маису, картошке, бананам и густолиственным овощам, имеющим только туземные звучные названия. У кромки полей пасутся толстые, лоснящиеся козы; куры и утки ковыряются в земле.

На каждом семейном участке с кучкой низких хижин под нечесаными крышами есть свое раскидистое, тенистое манговое дерево. Плоды у него маленькие, ярко-желтые, ошеломительно сладкие. Если судить по ее улыбающемуся лику, Уганда – это африканская мечта, образец самодостаточной смешанной аграрной экономики, но внешность, как известно, обманчива. За краткий период независимости страну успели вволю потерзать два выдающихся монстра. Даже по недосягаемо высоким африканским меркам Милтона Оботе и Иди Амина следует вынести в отдельный разряд. Но прогресс всегда относителен, и после долгих лет террора, грабежей, внутренних войн и иноземных вторжений – словом, непрекращающейся кровавой бани – здесь наконец возникло ощущение стабильности, забрезжила робкая надежда на мир.

Я в Омуго, городке об одной улице. Его главная достопримечательность и основной работодатель – больница, комплекс недостроенных и едва начатых бараков под тростниковыми крышами. Уганда – не только пышнозеленый Эдем, но и медицинский тематический парк, где пульс может пуститься вскачь, а температура взлететь до небес. В этом жарком, сыром климате процветают недуги с мировой известностью. Есть тут, конечно, старые, заслуженные аттракционы – малярия, туберкулез, речная слепота и полный набор паразитов. Есть и кое-что для детишек: корь с диареей, чтобы поддерживать детскую смертность на заоблачном уровне, и полиомиелит, который не расстается с человеком всю жизнь. Но в первую очередь энтузиастов от медицины привлекают сюда заболевания крови, а именно геморрагические лихорадки Марбург и Эбола – эти «Феррари» и «Ламборгини» царства болезней. Они могут за считаные дни сделать из здорового человека обезображенный труп – во всем остальном мире на такое способны разве что токсины. Вспышка Марбурга вызывает появление частных самолетов из медицинских центров США; потом в буш направляются вертолеты с людьми в глухих защитных комбинезонах, использующими для дыхания бутилированный американский кислород. Какое там не пить воду – им запрещено даже дышать этим проклятым африканским воздухом!

Они бесстрашно шагают прямо к заразившимся местным жителям, чьи внутренние органы почти превратились в кисель. Кровь у этих бедняг льет из всех отверстий, они кричат кровью, а напоследок густая, как кларет, она станет сочиться у них даже из пор. Сверхдорогие эксперты из первого мира деликатно берут у несчастных мазки, пакуют эти сувениры в атташе-кейсы с охлаждением из жидкого азота, а после залезают обратно в свои летучие экипажи и возвращаются к себе в Атланту или Бостон с таким расчетом, чтобы вовремя позавтракать и приняться за крайне интересные исследования, сулящие им наискорейший карьерный рост. Эти туристы привыкли заботиться о чистоте окружающей среды, а потому не оставляют за собой ничего лишнего, даже пластыря.

И, словно мало всего этого, тут есть еще король недугов, прославивший Уганду по всему свету, неумолимый диктатор, по сравнению с которым даже кровавые сумасбродства Амина выглядят детскими шалостями, – СПИД.

Африка – место, откуда он начал свою торжествующую поступь; это колыбель всех болезней, передающихся половым путем. СПИД удостоен всех почестей, какими только может наградить болезнь современная медицина. Он официально признан пандемией. И местные жители получили это первыми. Сейчас Уганда – единственная страна к югу от Сахары, где количество зараженных СПИДом снижается благодаря энергичной открытой кампании, проведенной национальными органами здравоохранения, и небольшой помощи от нас, грешных. Однако больнице в Омуго с этого ничего не перепало; вся штука в том, что здесь лечат один-единственный недуг, и он называется иначе.

Сонная болезнь. Послушайте, я знаю: это совсем не модно, в этом нет ничего сексуально-волнительного. Никто не пригласит вас на бал, организованный ради борьбы с сонной болезнью. Соблазнительные красотки не носят обтягивающих футболок с надписями «Очнись! Сонная болезнь!», и вы нигде не получите соответствующей ленточки, которую можно было бы с гордостью приколоть на лацкан. Отчасти в этом виновато название. Вы говорите: «Ага, их просто тянет вздремнуть, они ложатся и задают храпака?». Чего тут особенно тревожиться – подумаешь, лень одолела. Наверное, нам будет проще понять, что это за болезнь, если мы назовем ее настоящим, взрослым именем – африканский трипаносомоз, сокращенно AT.

Я встал на заре, потому что собираюсь познакомиться с ним поближе. Мы едем по длинной красной угандийской дороге, уже запруженной толпами более многочисленными, чем стада мигрирующих антилоп гну, – все это чернокожие верхом на велосипедах. Свобода в Африке определяется тем, как далеко ты можешь укатить, крутя педали и имея при себе воду, дрова, маис, маниоку, коз, свою постель, тещу – короче говоря, все необходимое. К югу от демократического пояса величайшим изобретением после автоматической хлеборезки считается не карманный компьютер PalmPilot, а как раз велосипед. Все наездники приветственно машут белым людям, сидящим в белом «Лендровере» общества «Врачи без границ» с надписью «Мы не любим оружия» на боку. Мы успеваем заметить полномасштабные белозубые улыбки вкупе с дружелюбным сверканием глаз, прежде чем все это исчезает в облаке пыли.

AT поставляется в двух артикулах: Brucei gambiense и Brucei rhodesiense. Здесь имеют дело с gambiense. Его возбудитель – паразит, невидимый червячок, который передается через укус мухи цеце примерно так же, как малярия разносится комарами. Сначала он попадает к вам в кровь, и вы чувствуете себя не совсем молодцом – чуть-чуть голова кружится, чуть-чуть шатает, как при гриппе, – а потом лимфатические узлы у вас на шее вспухают, пытаясь справиться с мертвыми кровяными тельцами. Но поскольку многие африканцы давно привыкли чувствовать себя не совсем молодцами, бугорок на шее – это еще не повод залезать на велосипед. Мало кто идет лечиться.

Вторая стадия наступает, когда маленькие проныры забираются в ваш мозг, и вот тут жизнь действительно начинает играть неожиданными красками. У вас происходят серьезные изменения личности, случаются приступы ярости, горячечные галлюцинации (всегда ужасные). Потом вы утрачиваете способность владеть конечностями, становитесь вялым, как тряпка, вас кормят с ложечки – и все кончается комой. Без лечения смертность равна ста процентам. Однако при правильном лечении даже на финальных стадиях у вас неплохие шансы исцелиться полностью.

Сейчас сонная болезнь переживает новый махровый расцвет. По всей середине Африки, от Конго и Руанды через Уганду и на север, к Судану, она возвращается, потому что за последние двадцать лет в этих краях не прекращались массовые миграции беженцев. Война, политические преследования, голод, гнев краснолицых деревянных богов – в общем, обычная история. И вот что любопытно: цеце подхватывают сонную болезнь от людей, ее способны переносить только два процента мух этого вида, и получить ее они должны лишь во время своей первой кровавой трапезы – жизненный цикл посложней, чем у тегеранского трансвестита. Поэтому медицинским бригадам приходится ехать и искать очаг болезни – место, где много людей заражают много мух, а те, в свою очередь, заражают много людей.

Омуго и есть такой очаг. Иммунитета к сонной болезни нет ни у кого, поэтому врачи вынуждены заниматься не отдельными пациентами, а всем населением сразу. Пятнадцатилетняя программа «Врачей без границ» в Уганде оказалась успешной – цифры падают. Это изнурительный, однообразный труд, положительно повлиявший на статистику; подобные небольшие успехи медицины в Африке, к огромному сожалению, можно пересчитать по пальцам. Но не торопитесь: я пишу эту историю не для того, чтобы сообщить вам приятную новость. Впрочем, вы едва ли на это рассчитывали.

Под большим, раскидистым манго на школьной площадке, в окружении посадок табака и кассавы, санитары, обученные только диагностированию сонной болезни, разбили передвижную лабораторию: поставили стол на козлах и работающую от автомобильного аккумулятора центрифугу, вынесли коробки со шприцами, хирургические перчатки и учетные книги. В течение двух недель они объезжали округу на велосипедах, призывая людей явиться на анализ. При колониальном режиме все было проще. Здоровье населения можно было обеспечивать принудительными мерами: фермеры опрыскивали берега водоемов на своих участках ДДТ, самым эффективным и рентабельным пестицидом, и заботились о проверке состояния рабочих из экономических соображений. Теперь приходится прибегать к уговорам и объяснениям, а это трудно. Это отнимает у африканцев время – и вообще, рассуждают они, зачем лезть на рожон?

Санитаров окружает беспокойная толпа школьников – они пихаются и смеются. Девочки в аляповатой желто-фиолетовой форме подталкивают друг дружку вперед и по очереди подставляют палец под укол. Капельку крови смешивают с реактивом и раскручивают на маленьком диске. Люди в белых халатах работают споро и ритмично. Дети изображают отвагу при виде иголки и поддразнивают друг друга. Из классных комнат доносится тот универсальный бубнеж, который знают и ненавидят счастливые дети по всему миру. Слышать здесь, в буше, как читают наизусть таблицу умножения, странно и непривычно.

Мальчишки кидают в дерево камнями, стараясь сбить последние плоды. Один камень с грохотом ударяется о жестяную школьную крышу. Из здания, вопя и потрясая карикатурной тростью, выбегает взбешенный учитель.

Мальчуганы с криками рассыпаются и стоически, с кривыми улыбками принимают свои порции «горячих». Мы наблюдаем, смеясь. Позабытая, на столе вертится капелька крови. Диск останавливается. Капелька выглядит не так, как другие, – разница совсем маленькая, но есть. Кровь немножко расслоилась, как соус для винегрета. Это признак того, что организм ребенка вырабатывает антитела для борьбы с трипаносомозом.

Санитар сверяется с записями и называет имя: Хелен. Дети выворачивают шеи, и из кучки девочек робко выходит одна – стриженая, симпатичная. Видно, как меняется ее лицо, когда она понимает, что дело неладно. Санитар просит ее сесть в сторонке. Остальные дети пялятся на нее. Теперь она сама по себе. Она перестала быть членом их коллектива. Ее глаза широко раскрыты. Она ищет помощи. Один укол, и солнечное утро мгновенно превратилось в худший день ее жизни – возможно, в первый день ее медленного умирания. Ее пальцы скручены в узелок на коленях, плечи поникли. Голова опущена, с носа на желто-фиолетовую форму капают слезы.

К концу проверки обнаружен и второй подозрительный случай – еще одна девочка четырнадцати лет. Они сидят вместе, но чуть поодаль – убитые горем, в одиночестве лелеющие свой душный ужас. Им придется отправиться в больницу для дополнительной проверки – прямо сейчас, сию минуту. Первая, Хелен, судорожно всхлипывая, мотает головой: она не хочет садиться в машину, ей нужна мать. Может быть, если она не полезет в машину, ей позволят убежать обратно в класс и снова окунуться в счастливую, бездумную скуку урока. Может быть, про нее просто забудут – к тому же она никогда еще не ездила на машине. Санитары мягко, но решительно подавляют ее сопротивление, и мы вновь оказываемся на длинной красной дороге, ведущей в Омуго.

Последний из нескольких анализов на сонную болезнь – спинномозговая пункция. Воткнуть иглу человеку в позвоночник – дело нешуточное. У нас этим занимаются только врачи. Здесь же Хелен, раздетая до пояса, садится на стол в коридоре, прикрывая согнутыми руками свои маленькие груди. Медсестра наклоняет девочку вперед и крепко держит ее голову, не давая оглянуться. Сзади лаборант мягко пробегает пальцами по ее позвоночнику, нащупывает нужное место на пояснице и протирает его дезинфектантом цвета ржавчины. Потом берет длинную толстую иглу и со сноровкой опытного матадора всаживает ее между позвонками в узкий канал спинного мозга. Слишком глубоко – и у Хелен будет вагон проблем, слишком слабо – и ему придется повторять все заново. Похоже, что и на этот раз ошибки удалось избежать.

Он открывает вентиль у основания иглы, и в пробирке начинают собираться капельки вязкой, прозрачной спинномозговой жидкости. Это какая-то мистика, жутковатая алхимия: ведь в нашем теле нет жидкости ценнее. Бог пожелал, чтобы почти никто из нас не видел ее от рождения и до самой смерти. Если что-то можно назвать нашей квинтэссенцией, то именно их – эти блестящие драгоценные капельки. Хелен может пожертвовать лишь несколько, но этого хватит для проверки на паразитов. В палатах, на железных койках, покорно тоскуют пациенты. Со всеми дежурят родственники, которые готовят им еду в полутемном сарайчике рядом с больничным корпусом, отгоняют мух и сидят тихо. Матери ухаживают за детьми, дети – за матерями. Большая африканская семья – лучшая помощь в борьбе с болезнями.

Лечение протекает следующим образом: на первой стадии это цикл из семи-десяти внутримышечных инъекций пентамидина ежедневно. Он весьма эффективен и продается по всей Африке за умеренную цену. Я сказал «продается»? Виноват: я имел в виду, продавался. Его европейский производитель, Aventis Pharma, обнаружил, что пентамидином можно также лечить пневмонию у больных СПИДом (конечно, не в Африке, а в Америке), и здесь его мгновенно стало трудно найти. Цена подскочила в пять раз. Благодаря поднятому в прессе шуму и международному давлению 85 000 ампул пентамидина каждый год безвозмездно отсылаются во Всемирную организацию здравоохранения (ВОЗ).

На второй стадии сонной болезни используется гораздо более серьезное и сомнительное средство – меларсопрол. Это одно из старейших лекарств, которые до сих пор находят постоянное применение. Этой кувалде из арсенала медицины уже 51 год. Я видел, как сестра готовит укол: надев резиновые перчатки, она осторожно набирала дозу меларсопрола в гигантский шприц, точно в классическом фильме ужасов. Шприц ей пришлось взять стеклянный, так как лекарство настолько токсично, что растворяет пластик. А ведь она собиралась ввести его в вену живой женщине! Активный ингредиент меларсопрола – мышьяк. Больная протягивает руку, чтобы ей наложили жгут, отворачивается в сторону. Она знает, что сейчас будет. Инъекции делаются тремя сериями по три, с десятидневными восстановительными периодами между сериями. И вот почему. Игла находит вену, жгут отпускают, тело женщины напрягается, поршень медленно ползет вниз – и пациентку начинает бить дрожь. Ее глаза под фигурными скобками бровей закатываются, ноздри раздуваются, а губы растягиваются в отчаянной, мучительной гримасе. Она тихо кряхтит, как тяжеловес, борющийся со штангой. Вся процедура занимает секунд тридцать. Остальные пациенты смотрят и ждут. Они знают: скоро наступит их черед. Говорят, ощущение такое, будто тебе в сердце впрыскивают соус чили. Маленькая дочка женщины приносит ей кружку воды с сахаром и соком лайма. Это единственное обезболивающее, которое она получит.

Меларсопрол – колониальное наследие. Он регулярно убивает одного человека из двадцати, а поскольку применяют его давно, сопротивляемость к нему растет, так что примерно у трети больных наступает рецидив. Меларсопрол так ядовит, что им нельзя лечиться дважды. Почти половина прошедших лечение все равно умирает, так или иначе, а это не тот процент, на который мы махнули бы рукой у себя в Беркшире. Впрочем, не так уж все плохо: есть альтернатива! Высокоэффективный, с иголочки, безболезненный, со всех сторон замечательный эликсир в пластиковом шприце – DFMO, или эфлорнитин. У него мало побочных действий, и он лучше всего излечивает сонную болезнь на второй стадии. Там, где потерпел поражение меларсопрол, он остается единственным выходом.

Эфлорнитин мог бы с успехом заменить меларсопрол, но не заменил, потому что – как и многие другие крохи, перепадающие третьему миру от первого, – его опять отняли. Aventis, которая производила и DFMO, перестала его выпускать, и вы уже догадались почему, вы понимаете меня с полуслова. Он не окупается. Да и вообще, его изобрели вовсе не как лекарство от сонной болезни, а с этими больными неграми связались просто по несчастной случайности. Его синтезировали, пока искали средство от рака (страдающих им богачей – хоть пруд пруди), но в этом смысле он не оправдал надежд, зато оказался идеальным лекарством от сонной болезни. Ну надо же, как не повезло! Хелен из угандийского буша видит долларовую бумажку не всякий год, вот они и бросили его производить. До мая запасов еще хватит, а потом – извините.

ВОЗ, которая то и дело поглядывает в свой гербовый блокнотик, чтобы вспомнить, в чем состоит ее работа, и частенько страдает от самовнушенной сонной болезни, сумела напрячься и вежливо спросить Aventis, не передумают ли они. Нет, не передумают. Но, пожалуй, поскребут по сусекам да заглянут в мусорное ведерко под раковиной – авось и найдется добавка. И правда нашлась. Она кончится к концу года.

Но слушайте дальше: люди из Aventis вовсе не бессердечные рвачи, наживающиеся на чужом горе, как вы могли бы подумать. Они знают, на что способна сонная болезнь, они нашли от нее лекарство, елки-палки, и от душевных щедрот подарили ВОЗ – не продали, заметьте, а подарили – свой патент. Как благородно! Но вот беда: ВОЗ не умеет сама делать лекарства. Она ищет другую фармацевтическую компанию, которая могла бы взяться за производство DFMO, но это будет стоить денег. По оценкам, вдвое или вчетверо против теперешнего, так что эфлорнитин окончательно превращается – пускай и не нарочно, а лишь из-за неудачного стечения обстоятельств – в лекарство для избранных, которое можно будет добыть только по особому заказу.

Вернемся в палату: юношу лечат меларсопролом. Все шло хорошо, но вдруг у больного появились опасные вторичные симптомы. По-видимому, у него еще одна разновидность заразы. В этом нет ничего необычного – многие африканцы носят в себе целый набор разных паразитов. Тут, похоже, речная слепота. Мышьяк – такое мощное средство, что гонит все остальные инфекции в мозг. Их следует заранее лечить по отдельности. Первоначально этот юноша привез сюда свою больную мать. Он приехал на велосипеде из Судана, посадив ее на руль. Она умерла. Его проверили – он болен. Он говорит по-английски медленно, с запинками: научился в лагерях беженцев. Почти всю жизнь он как мог спасался от иезуитских гражданских войн и голода. Его мечта – закончить начальную школу. Ему двадцать три – по африканским меркам прожил уже больше половины жизни, так толком и не начав жить. И подобных ему в Африке около трехсот тысяч – тех, у кого слегка кружится голова, у кого бугры на шее и червяки в мозгу.

Говорят, что именно столько людей страдают сонной болезнью, но на самом деле это не более чем прикидка, вроде попытки угадать вес церковного праздничного пирога или количество хлопьев в коробке с сухим завтраком – и это, если подумать, еще ужасней. По-настоящему никто ничего не знает, потому что чаще всего африканцы страдают и умирают в далекой глухой безвестности. Я не знаю, отчего вы обычно сердитесь, из-за чего у вас завязывается узел в животе, белеют костяшки, звенит в ушах – может, причиной тому бывает выскочившая перед вами на шоссе «Тойота», или наглые официанты, или очередь на почте, чиновники из авиакомпании, Брюс Форсайт[9]. Но какой бы мензуркой вы ни отмеряли свой праведный гнев, будьте готовы сменить ее на ведро.

К 2002 году глобальный фармацевтический рынок будет стоить 406 миллиардов долларов, и он растет на добрых – точнее, недобрых – восемь процентов ежегодно. Европе по продажам достанется около 100 миллиардов, США – 170 миллиардов, Африке – 5,3 миллиарда. Примерно один процент. Чтобы вам стало еще яснее, как раз столько фармацевтическая промышленность истратила в прошлом году на рекламу. А чтобы вы запомнили это накрепко, вот вам последнее: одного лишь прозака в США продается на сумму, равную половине всех затрат на лекарства в Африке.

Ну что, уже немножко вспотели под воротником? Ведь речь здесь идет не только о сонной болезни, а обо всем том, что мы огульно именуем тропической медициной. Не надо быть выпускником Бостонского медицинского колледжа, чтобы знать: по числу болезней в мире лидируют южные области, а по здравоохранению – северные. На поиски средств от облысения тратится больше денег, чем на все тропические болезни. Как и в случае с DFMO, фармацевтическая промышленность говорит: «Слушайте, мы тут неплохие ребята, не надо гнать волну. Посудите сами: мы живем в условиях безжалостной коммерции, а вся эта лабуда насчет свободного рынка и демократии, которую вы так любите повторять, означает, что в первую очередь мы отвечаем перед своими акционерами. Нет акционеров – нет исследований; а если нет исследований, то вам скоро будут, как раньше, удалять опухоль пилой на кухонном столе. Вы же не наезжаете на производителей автомобилей за то, что они не выпускают дармовых карет скорой помощи, и вообще – подумайте, сколько хорошего мы делаем».

Что ж, они правы – до какой-то степени. Вся загвоздка в том, что их свободный рынок – он ведь только для продавцов, а не для потребителей. Никто по своей воле не захочет стать их потребителем – к примеру, таким, как вот этот старик, на вид лет семидесяти, а на самом деле моложе меня, старик, в чьих слезящихся глазах табачного цвета прячется страх перед дневными кошмарами, результатом копошения червяков у него в голове, покуда он шаркает меж двумя костылями по палате, чтобы ненадолго вылезти на солнечный свет. Никто не листает брошюру, раздумывая, что ему выбрать – малярию, или речную слепоту, или сонную болезнь, или, на худой конец, легкую изжогу.

Кстати, лучше бы этому старику заполучить речную слепоту: для нее есть прекрасное лекарство и оно поставляется в Африку бесплатно фармацевтическим гигантом Merck (общий доход 32 714 000 долларов). Там тоже нашли это снадобье не нарочно: просто нечаянно обнаружили, что препарат для избавления лошадей от глистов вылечивает еще и людей от речной слепоты. Merck тратит на исследования 6,3 процента от своего дохода – меньше, чем большинство ведущих производителей, и чуть больше трети того, что он тратит на маркетинг и управление.

В своем подавляющем большинстве фармацевтические изыскания направлены на создание лекарств типа «я тоже» (это изысканно-шутливый термин самих исследователей) – коммерчески усовершенствованные копии чужих бестселлеров, в основном для борьбы с последствиями западных излишеств и с выдуманными от скуки псевдоболезнями, в то время как три четверти мира со средней продолжительностью жизни меньше 50 лет кричат: «Мы тоже хотим!».

В последнее десятилетие фармацевтическую индустрию поразил вирус слияний. Изначально DFMO был синтезирован фирмой под названием Marion Merrill Dow, которая потом стала именоваться Hoechst, Marion, Roussel и, наконец, Aventis Pharma. Да-да, знаю: все это звучит как названия рекламных агентств из Андорры. При каждом слиянии происходит сокращение объема научных исследований и, что еще важнее, их диапазона: меньше денег тратится на изучение меньшего числа болезней. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как странно, что вам велят принимать таблетки от малярии перед поездкой в места, население которых их не принимает, или что вам делают прививки от желтой лихорадки, холеры, тифа и гепатита? Никто из местных жителей не защищен от этих болезней. Они просто болеют ими. Производители лекарств могут найти профилактику для богатых отпускников с Запада, но не для тех, кто живет с болезнями все остальные пятьдесят недель в году.

Малярия, к примеру, несложная болезнь – мы изучали ее больше века. Это один из самых жестоких бичей взрослого населения в мире, на ее счету миллион убитых, два, десять, кто знает? Давно и упорно ходят слухи, что от нее есть вакцина, но ни одна фармацевтическая компания не хочет, чтобы ее застукали с этой вакциной в кармане, боже упаси: ведь тогда придется ее производить, а это будет катастрофа для акционеров! Но когда случаи заболевания западнонильской лихорадкой были зарегистрированы в Нью-Йорке, там опрыскали репеллентом весь город, словно тропу Хо Ши Мина[10], и медработники третьего мира возликовали: если эта зараза приживется в Штатах, можно поспорить на весь рекламный бюджет, что средство от нее отыщут в считаные месяцы.

А насчет свободного рынка, где фармацевт фармацевту волк… Что ж, тут тоже есть доля лукавства. В США, где проводится большинство изысканий, за них имеют прямо-таки шоколадные налоговые льготы и пролонгированные семнадцатилетние субсидируемые государством глобальные патенты на лекарства, которые можно продлевать до бесконечности путем обновлений и усовершенствований, как стиральный порошок. И у них еще хватает духу требовать от государства дополнительных гарантий. Лечение СПИДа при его оплате страховыми компаниями США обходится в 10 000 долларов на пациента в год. В Бразилии это могли бы делать за двести долларов, но не отваживаются.

Таиланд произвел дешевый клон AZT. Чтобы защитить фармацевтические компании, американское правительство пригрозило наложить гигантские пошлины на деревянные украшения и товары, обеспечивающие 30 процентов таиландских экспортных доходов. Паленые CD – это одна статья, но как можно руководствоваться рыночной моралью там, где речь идет об умирающих людях? И не о двух-трех, а о миллионах и миллионах. Американские производители лекарств не потеряли ни доллара, в 1998–1999-м их домашний рынок стоил 107 миллиардов, на 15 процентов больше, чем в предыдущем году. Они вообще не рассматривают Африку как рынок, они продают свой товар международным благотворителям и агентствам. На недавней конференции по СПИДу в Дурбане было много разговоров о том, как поделиться AZT с Африкой. Компании сказали: они, мол, подумают, как можно снизить цену. Они и правда стараются, пять самых крупных сказали, что займутся этим, но им понадобится время. Там все-таки джунгли, знаете ли.

Но у Билла Клинтона был план. Он одолжит Африке денег (под номинальные 7 процентов) на покупку лекарств по американским ценам и одновременно попробует сделать что-нибудь по части насущной необходимости списания африканского долга. Ирония – если вы еще способны оценить шутку – состоит в том, что AZT открыли вовсе не в Glaxo Wellcome, которая его продает. Его открыл доктор Джером Горовиц из Мичиганского фонда по борьбе с раком, причем работал он на государственный грант. Ну да что там – хватит уже. Я могу продолжать сколько угодно, пока у вас мурашки не поползут по коже от ужаса, от лицемерия, от вопиющей несправедливости, которая сквозит здесь во всем.

Но вы должны принять во внимание, что существует и более глубокая, более мерзкая причина того, что Африку оставляют прозябать в нищете и страданиях (мерзкая, потому что жадность – это по крайней мере примитивный и откровенный мотив). Она сквозит в том закатывании глаз, в той притворной улыбке сожаления, которыми сопровождаются слова: «Ну что вы хотите – это же Африка!». Эта интонация пробивается во всех разговорах первого мира об африканских проблемах. Они почему-то принципиально другие: есть горе, а есть африканское горе. Да еще африканцы якобы волей или неволей сами виноваты в своих бедах: посмотрите, сколько они тратят на оружие (на весь угандийский оборонный бюджет не купишь и одной кабины бомбардировщика-невидимки). Поэтому на них нельзя смотреть так же, как наши медицинские службы смотрят на нас, – как на личности со своими нуждами. Их следует рассматривать как статистическую, безликую здравоохранительную проблему. Будто африканские проблемы так запущены и запутаны, что их просто не могли бы породить люди вроде нас, а значит, ipso facto, их породили люди, не совсем похожие на нас.

Это та же логика, которая позволяла цивилизованным христианам торговать рабами. В мировом здравоохранительном сообществе уже раздавался шепоток, что 24,5 миллиона африканцев, зараженных СПИДом, нужно списать со счетов – во благо Африки, разумеется. Всякая попытка индивидуального лечения неизбежно окажется лишь очередной саморекламой, пустой тратой средств. А их и так потрачено на Африку чересчур много, и все без толку.

Есть какая-то жуткая, противоестественная притягательность в масштабе и глубине стоически переносимого ужаса. Неслышным остается этот мышиный писк, что их переживания отличаются от наших, что мертвый ребенок, смертельная болезнь, война, голод, засуха, бедность и несчастья в Африке значат меньше. Валюта сочувствия обесценена изобилием. Африканцам словно бы удалось сделать то, на что оказались не способны производители лекарств. Они нашли способ анестезировать себя от Африки.

Я возвращаюсь в палату для выздоравливающих, где Хелен полагается лежать пластом (после спинномозговой пункции бывает страшная мигрень), но она сидит, болтая с подружкой. Девочки получили результаты своих анализов и мигом превратились в других детей – они улыбаются, точно позируя для фотографа. Хорошие новости: паразитов нет. Впрочем, вердикт пока не окончательный. Через три месяца приедут люди на велосипедах, найдут их и заберут для новых проверок; обе они еще в группе риска, и это плохие новости, потому что если у Хелен все-таки есть сонная болезнь, для ее лечения вполне может не оказаться лекарств и она умрет, не дожив до шестнадцати лет. Но сейчас она думает только о том, что через пару часов приедет белый пикап и повезет ее обратно домой, – на этот раз она прокатится с удовольствием и будет махать встречным велосипедистам.

Надеюсь, что, прочитав все это, вы рассердитесь. Я очень надеюсь, что вы будете сердиться долго, потому что в настоящее время ваш гнев – последняя и лучшая надежда для Хелен и всей Африки. Позвольте напоследок сообщить вам еще только один факт. Из 1223 новых лекарств, созданных в период с 1975 по 1997 год, лишь 13 предназначены для лечения тропических болезней. Лишь четыре появились благодаря намерению ученых из фармацевтических фирм найти способы лечения людей. Ни одного не было найдено в результате целеустремленных усилий.

Возвращение Селассие

Эфиопия, декабрь 2000 года

Начнем с хороших новостей. Затяжные дожди кончились и были достаточно затяжными, достаточно обильными и мокрыми. Эфиопия ожидает вполне приличного урожая, так что это облегчение или отсутствие оного – как посмотреть. Вам не придется носить футболку с лозунгом «Помоги голодным эфиопам!», слушать лысых рокеров и огорчаться по поводу неудачного года. А теперь плохие новости: это вовсе не значит, что здесь не голодают. Почти ни у кого нет денег даже на заплесневелый банан. Если вы посмотрите на старинные карты Африки, под Сахарой будет одно большое сплошное темное пятно, надписанное одним словом – Эфиопия. Окутанная неизвестностью, эта страна простирается от Сомалийского полуострова до реки Нигер. Эфиопия – единственное африканское название, известное Европе аж с эпохи Средних веков; это земля Иоанна Пресвитера, мифического христианского царя, правившего вне западного мира. Эфиопия утверждает, что была первой христианской страной. Ее коренные жители говорят, что остаются христианами уже три тысячи лет – тысячу со Старым Заветом и две с Новым. Еще они считают себя одним из потерянных племен Израилевых. По их убеждению, они не принадлежат ни к черной, ни к арабской Африке – существуют в Африке, не являясь ее частью.

Само название было дано стране греками и означает «загорелый народ». Другое ее имя, Абиссиния, арабского происхождения и означает «смешанный народ». Эфиопия – это хаотический конгломерат соперничающих городов и кочевых племен, древний, как само время. Здесь есть христиане, которые делают своим детям обрезание, и кочевники-анимисты, которые кастрируют других людей. На севере есть отшельники, которые десятилетиями живут в пещерах, на юге – солнцепоклонники, которые носят металлические парики и протыкают себе губы терракотовыми пластинками. Здесь находится одна из самых старых в мире церквей, вытесанная из цельной скалы, и третий по значению священный город ислама. Здесь обитают 64 миллиона человек, пользующиеся 86 различными языками, не считая сотен диалектов. Официальный язык – амхарский, один из языков с самой ранней письменностью и единственный фонетический, на котором вначале читали справа налево, потом еще экзотичнее – в обоих направлениях, двигаясь зигзагами, как пахарь по полю, а теперь читают слева направо.

В Эфиопии все не вполне такое, каким выглядит. Вы верите только половине того, что слышите, причем правдой обычно оказывается другая половина. Эфиопия уничтожает разницу между фактом и мифом – со странностями тут сталкиваешься на каждом шагу. Именно здесь якобы хранится истинный Ковчег Завета и подлинный Крест. В году здесь тринадцать месяцев, благодаря чему у немногих счастливцев нет своего знака зодиака. Двенадцатичасовой эфиопский день начинается на рассвете, так что наши семь часов – это по-местному только час утра. Назначая встречи, люди нередко забывают об этом, и опоздания на шесть часов здесь в порядке вещей – хотя это, конечно, пустяк по сравнению с тем, что большинство из нас пытается обогнать время года этак на три. Эфиопия до сих пор пользуется юлианским календарем – они еще и не думали, как будут справлять миллениум. Куда там, если они даже двадцатое столетие еще не разменяли! Эфиопия – родина кофе. Здесь берет начало Голубой Нил. В Эфиопии выращивают тефф – злак, который никого больше не привлекает; из него пекут сырой дрожжевой хлеб, смахивающий на гибрид требухи с серой пенорезиной. Его скатывают на манер фланелевых салфеток в рейсовых самолетах.

Но особенно важно и удивительно то, что Эфиопия единственная африканская страна, которая никогда не была европейской колонией. Ее границы определились не в результате ленивых препирательств между чиновниками в Лондоне, Париже или Брюсселе – их высекли копьем и зазубренным мечом грозные воины. Еще одним поводом для гордости эфиопам, да и всем африканцам, служит то, что этой стране принадлежит единственная африканская армия, которая наголову разбила европейскую (в битве при Адуа в 1896 году). Причем не только единственная, но и первая со времен Ганнибала. И победила она, по странному совпадению, тоже итальянцев. И наконец – что, пожалуй, чуднее всего, – здесь чрезвычайно много людей, одна ноздря у которых заткнута тампончиком из тонкой бумаги.

Аддис-Абеба (что означает «новый цветок») возлежит на группе холмов, словно гнилой венок, окруженный, в свою очередь, внушительным полукольцом гор Энтото. Построенный у горячих источников, этот город относительно современен – ему чуть больше сотни лет. Кроме того, он находится в 8000 футов над уровнем моря, так что каждый лестничный пролет становится упражнением для сердечной мышцы (кстати, все эфиопы – отличные бегуны на средние дистанции). Город щедро, всеобъемлюще лишен даже малейшей крохи красоты, но в нем есть своеобразное отталкивающее обаяние. Он густ и зловонно-кипуч – этакое диккенсовское варево, замешанное на черном материале. Можжевеловые леса, некогда затенявшие его улицы, давным-давно порублены на дрова. Их заменили привезенные от антиподов эвкалипты, которые пьют, как австралийцы, и мало на что годны – разве только любоваться ими да жечь. Каждый вечер нестройные колонны согбенных пожилых леди тащат с холмов гигантские дровяные вязанки. Их носят женщины, потому что для ослов они чересчур огромны и тяжелы.

На семьдесят процентов Аддис состоит из трущоб – шаткого хаотического нагромождения хижин. Ржавое рифленое железо, осклизлые пластиковые панели, смешанная с дымом вонь эвкалиптовой смолы и навоза – все это очень напоминает общественный туалет с приличным стажем. Лачуги расползлись по щелям между дешевыми осыпающимися бетонными домами, точно ожившая шпаклевка. В Аддисе расположен самый большой африканский рынок – «Меркато» – гигантская компостная куча из ветхих ларьков и лавчонок, где бурлит угрюмая жизнь. Целые улицы здесь заняты портными, которые сшивают тряпки на допотопных «Зингерах», и ремесленниками, которые плетут из травы со сладким душком традиционные блюда с коническими крышками. В отдельном лабиринте торгуют пряностями – вы попадаете в окружение высоких, ярких штабелей куркумы и чили, тмина, кориандра, маковых семян и разных корешков с туземными названиями, чьи ароматы дразняще, вызывающе непохожи на любые запахи, известные европейцам. На особых крошечных столиках лежат газетные кулечки с благовонием для сложной кофейной церемонии, которую совершают во всех семьях раз в неделю; неподалеку продают легкие шерстяные и хлопковые шали с нежной шелковой окантовкой. Грузовики привозят большие, в человеческий рост, снопы чата – слабовозбуждающей травы, которую многие бедняки жуют, чтобы забыться и хоть на время подавить чувство голода. Наркоманы бродят по рядам с налитыми кровью глазами и всклокоченными волосами, выпрашивая подачку. Здесь редко увидишь, чтобы кто-нибудь что-нибудь покупал. В поле зрения нет ни одной обремененной сумками хозяюшки, торгующейся с мясником или зеленщиком, – только тысячи молодых мужчин, которые бездельничают и выжидают.

Даже по африканским меркам нищие здесь упорны и надоедливы до невозможности, а по дряхлости и убожеству определенно претендуют на мировой рекорд. Здесь кишмя кишат безногие, безрукие, безглазые и беззубые, изуродованные полиомиелитом и изувеченные минами, чумные и прокаженные, искалечившие себя сами и попросту сумасшедшие. А карманники! За одно утро они обчистили меня трижды – оставалось только поражаться их профессиональной, фантастической ловкости. Аддис-Абеба бедна абсолютно – слишком бедна даже для рекламы.

В ней не увидишь пестрых призывов покупать сигареты Sportsman и кока-колу, которыми залеплена вся остальная Африка. Хотите узнать, насколько беден этот город? Он не может позволить себе даже мусор. Любая дрянь на что-нибудь да сгодится и будет приносить пользу, пока не исчезнет. Но грязь есть и здесь – спасибо матери-природе, которая поставляет ее даром.

Благодаря невероятному коллективному самоконтролю жителей Аддиса в нем безопасно – безопаснее, чем в большинстве европейских столиц, – но здесь кожей чувствуешь неослабное напряжение, словно с тебя не сводит выкаченных зенок бормочущий безумец. Некоторые из самых воинственных племен, когда-либо живших на земле, происходят из этих мест. Парню не позволяли жениться, пока он кого-нибудь не прикончит – просто так, без всякой причины. В Аддисе точно царит затишье перед бурей, здесь все чего-то ждут – искорки, повода? Впрочем, известно, чего сейчас жду я и многие другие: похорон Хайле Селассие. Как часто бывает в Африке, они пришли сюда с опозданием – с опозданием на двадцать пять лет, две смены власти, три войны и несколько жестоких вспышек голода. Наконец-то упокоить прах грозного льва из колена Иудина, царя царей, прямого потомка Соломона и царицы Савской, единственного нового бога современной эпохи – значит погасить один из последних важнейших долгов двадцатого века.

Пока историю пишут белые люди с Запада, ее протагонистами всегда будут белые люди с Запада. Селассие проскользил по бурному морю современности, как маленький темный корабль-призрак. Это Зелиг[11] двадцатого века. Большинство знает его только как слегка нелепое божество растаманов, которое красуется на желто-красно-зеленых (цвета эфиопского флага) футболках в компании с Бобом Марли и косяком. Но если на миг перестать разглядывать историю с привычной западной смотровой площадки и попробовать увидеть ее глазами обитателей жаркого древнего юга, Селассие вырастет в гигантскую, титаническую фигуру, катализатор и главное действующее лицо спектакля, разыгранного в последнем столетии не только на африканской земле, но и на всей планете. Он поднялся к власти в сумятице междоусобных войн в первые десятилетия прошлого века и был убит коммунистами-революционерами из организации «Дерг». Его пятидесятичетырехлетнее правление утонуло в вязкой феодальной трясине олигархических интриг, коррупции и страха. Настолько могучи были его образ и аура, что врагам Селассие пришлось задушить его как физически, так и символически: царь царей был тайно погребен под личной уборной президента Менгисту. Даже мертвый, он не утратил способности пугать своих подданных до потери штанов. Взгляните на фотографии. На его лице словно бы всю жизнь сохранялось одно и то же непроницаемое выражение не то мумии, не то статуи; он взирает на потомков с гранитной невозмутимостью правителя, чья родословная уходит корнями во мрак древнейших мифических сказаний. Он был главой единственной независимой африканской страны. Он ввел Эфиопию в Лигу Наций и был свидетелем ее кончины. Он произнес в Женеве речь, посвященную независимости малых стран, и ее отголоски раскатились по всему свету – причем этот блестящий образец красноречия двадцатого века и теперь остается не менее актуальным, чем тогда. То же самое можно было бы сказать сегодня о Кувейте, или о Косово, или о Восточном Тиморе.

Итальянское вторжение превратило Эфиопию в Испанию третьего мира. Позорное своекорыстие старых колониальных держав, унизительное закулисное соглашение французского премьер-министра и британского министра иностранных дел, Хора и Лаваля, молчаливо позволило Муссолини создавать новую римскую империю, после чего стало ясно: несмотря на свои смелые заявления и размахивание оливковой ветвью, Лига никогда не выступит против западного государства. Начало Второй мировой войны определяют разными датами в зависимости от того, как развивались события в отдельных странах. Но по сути – она началась в Эфиопии в 1935 году, когда снаряды с ипритом обрушились на львиногривую армию с копьями и кожаными щитами. Попустительство Франции и Британии вкупе со сфабрикованными Муссолини фактами нарушения границ открыли зеленую улицу последовательным аннексиям Гитлера. Эфиопия Селассие была первой страной, павшей под натиском фашизма, и ее же первой от него освободили.

В 1941 году офицер британской разведки Чарлз Орд Уингейт и мессианское сборище скрытых гомосексуалистов, измученных путешественников, благородных дикарей-фанатиков и чудаков-отщепенцев вместе с обычными партизанами решительно превзошли итальянцев в тактике ведения войны и вернули трон императору. Послевоенная Эфиопия при Селассие стала одной из стран – основательниц ООН. Этот правитель больше всех способствовал созданию Организации африканского единства, чья штаб-квартира и по сей день находится в Аддис-Абебе. У себя дома он с викторианским пылом отстаивал избирательный модернизм, особенно в сфере образования, хотя каждый, кто прочел книгу или получил ученую степень, запросто мог пополнить ряды политзаключенных. Его предшественник, Менелик, отправлял своих офицеров на обучение в Российскую империю. Селассие ошибочно продолжал эту практику и после прихода к власти Ленина; в результате он, властелин средневекового типа, очутился в окружении прокоммунистически настроенных военных, представителей зарождающейся интеллигенции, расстроенной отсутствием перспектив, и изнеженной, продажной родни, затевающей интриги при первой возможности. Вдобавок страну вновь терзал голод. В печати появились снимки, на которых Селассие кормил свежим мясом своих абиссинских львов (сейчас эта порода уже вымерла), в то время как его народ вымирал от недоедания. Все это должно было плохо кончиться.

Сегодня вы можете обратиться к членам королевской семьи через их сайт – www.ethiopiancrown.org. Его императорское высочество принц Эрмиас Сале-Селассие Хайле-Селассие – президент Королевского совета. Благодаря современному чуду, электронной почте, мне удается договориться с ним о совместном ужине – по иронии судьбы, в лучшем итальянском ресторане Аддис-Абебы (открытом в 1946 году). Поскольку планируется маленькая неформальная встреча, я приглашаю еще профессора Ричарда Панкхерста – внука знаменитой суфражистки и всемирно известного эксперта по Эфиопии.

Подумать только: мне предстоит преломить хлеб с прямым потомком Соломона! На этом фоне происхождение нашей собственной горячо любимой монаршей семьи от обнищавших немцев выглядит не слишком выигрышно. По-царски опоздав на полтора часа, Эрмиас прибывает со свитой из 20 родственников, телохранителей и адъютантов. Я чувствую себя героем благотворительной акции «Даешь помощь эфиопской аристократии!». Соломон, наверное, в гробу перевернулся. Ситуация складывается неловкая, в особенности когда я обнаруживаю, что у меня не хватит наличных на оплату такого пиршества, и волей-неволей вступаю в переговоры по этому поводу с владельцем ресторана, жизнерадостным итальянцем. Он машет руками и приглашает меня зайти как-нибудь еще разок – откушать за счет заведения.

Своим обаянием Эрмиас способен растопить айсберг. У всех эфиопов колоссальные ресурсы по этой части. Беседа с ними напоминает расслабляющий массаж с эротическим оттенком. Он говорит, что нервничает. И правда, в его мягком, чуть близоруком взгляде сквозит страх, но чему тут удивляться? Впервые за двадцать шесть лет все потомки Селассие вернулись на родину после бегства от «Дерга» с его жестоким террором и массовыми убийствами в камбоджийском стиле – в ту пору школьников спрашивали, где они живут, отводили домой и расстреливали на глазах у родителей. Режим продержался семнадцать лет и был свергнут если не совсем красным, то уж как минимум темно-розовым Народным фронтом освобождения Тигре, отчасти сохранившим власть и по сей день. Никто не знает, почему похороны Хайле-Селассие вообще разрешили и какой отклик они вызовут в стране. Сколько народу на них придет – десятки человек или десятки тысяч? Имя Селассие было изгнано из школьных учебников и общественной жизни на целое поколение. Помнят ли его люди? Его внуки рассеяны по всему свету – они есть в Англии, Канаде, Греции, Италии, США. Это итальянские бизнесмены, американские социальные работники, греческие парикмахеры.

Эрмиас живет в Вашингтоне и занимается всем понемножку, но главное его занятие – филантропия. В американской столице внушительная колония эфиопских беженцев, причем львиную ее долю составляют таксисты. Благодаря итальянскому костюму и безупречной светскости Эрмиас кажется более далеким от Эфиопии, чем сам город Вашингтон. Да, конечно, он даст интервью и разрешит себя сфотографировать, хотя ему следует соблюдать осторожность – ну, сами понимаете. Не будет ли он возражать, если завтра утром я присоединюсь к семье на церковной службе в честь 70-й годовщины коронации Селассие – службы, с которой начнется трехдневный траур? Нет-нет, ни в коем случае. К нам склоняется подошедший официант. Эрмиас моргает от страха. Официант тычет в него пальцем и быстро, пылко говорит по-амхарски. Он непременно придет на похороны. Усопший император был великим человеком. Эрмиас реагирует на эту вспышку энтузиазма в лучших традициях вашингтонской политики: «Я искренне тронут уважением простого народа».

Шесть утра, и в небе над куполом квадратного собора Селассие брезжит рассвет. Пока еще немного зябко. Мы снимаем обувь и берем ее с собой внутрь: она слишком ценна, чтобы оставлять ее на пороге. Попы, мальчики-прислужники и певчие шлепают босиком вокруг центрального шатра, изображающего собой святая святых, нашу духовную родину – Ковчег. К нему прислонены образы святых, написанные в эфиопском стиле – бледная кожа и большие скорбные карие глаза. Женщины стоят по одну сторону, мужчины по другую. Молодые служители в белых рясах расстилают ковры ради нашего удобства. Священники обходят церковь, качая дымящими кадилами, торжественно неся резные серебряные эфиопские кресты и Библии в богатых переплетах. Верующие преклоняют колена и лобызают святыни; нам дают Т-образные посохи, на которые можно опереться, если устанешь. Общество собралось странное – этакий затейливый этнический коктейль. Члены королевской семьи в черном, смущенные и взволнованные; из-под вуалей некоторых внучек доносятся рыдания. Кучка длинноволосых и причудливо задрапированных растаманов, включая вдову Боба Марли, глубоко безмятежную Риту. А рядом со мной – розовый свинообразный господин в полосатом костюме и элегантных носках, украшенный огромным кольцом с печаткой. Он может быть только англичанином, и действительно – это сэр Конрад Суонн, кавалер ордена королевы Виктории, доктор философии, член Общества антиквариев, заслуженный герольдмейстер ее величества и прочая, и прочая. Зачем его, черт возьми, сюда занесло? Служба долгая – дольше трех часов. Ведется она на монотонном амхарском и еще более древнем церковном языке вроде латинского под названием геэз. Слушаешь и чувствуешь, как у тебя пересыхает во рту и волоски на шее встают дыбом. Когда начинаются песнопения, в григорианском речитативе епископа слышатся одновременно и православные, и арабские интонации, а хор вторит ему глубоким и ритмичным, явственно африканским напевом. Это звучные, черно-текучие, бесконечно грустные модуляции. Возможно, мы присутствуем на старейшей христианской службе в мире – она почти не менялась на протяжении 1700 лет. Пожалуй, по эту сторону могилы ничто не поможет нам с большей достоверностью представить себе, как молились апостолы. На середине действа из-за ширмы извлекают трон Селассие.

Священники выходят вперед и ведут к трону принца. Абуна, патриарх Эфиопской церкви, – делатель королей. Политик, от которого зависит все. Без его благословения не обойдется ни один претендент, и человек, которого он сажает на трон, – не Эрмиас. Это высокий лысый незнакомец. Мой принц здесь всего третий по ранжиру, и вид у него, как обычно, испуганный. Проклятье, я накормил не того кандидата! После окончания службы ковры сворачивают и открывается люк. Мы все протискиваемся в крипту и наконец видим его – последнего из рода Иудина. Он лежит за стеклянной перегородкой, как на витрине кондитерской. Его гроб убран белым и серебристым тюлем, рядом стоит фотография. Гроб похож на маленькое фортепьяно. Через два дня его торжественно перенесут отсюда в собор, а там опустят в мраморный саркофаг за алтарем. Мы все смотрим на него, не зная, что нам думать.

Отель «Шератон» высится над скопищем жалких лачуг, точно громадный серо-коричневый замок. Это самое грандиозное здание в Аддис-Абебе. Мало того – вне всякого сомнения, это еще и самый грандиозный отель в Африке. В каждой африканской столице есть такой шикарный, иностранного производства домина, вызывающий ахи туристов, но этот заткнет за пояс любого конкурента. Здесь все работает. Факс у вас в номере, уйма фонтанов, персонал, ваш личный дворецкий. Напитки приносят без опоздания. В многочисленных ресторанах кормят приличной импортированной снедью, а в чистом бассейне играет ненавязчивая музыка. В Голливуде этот отель достойно смотрелся бы в ряду своих высокомерных собратьев, но в Африке он, что называется, ни к селу. Я рассказываю о нем потому, что на короткий срок он превращается в королевский дворец – этакий гигантский Горменгаст[12], полный интриг, слухов и воюющих фракций. Монаршая семья легко начинает с того места, на котором остановилась, и на меня, сбитого с толку иностранного наблюдателя, со всех сторон сыплются конфиденциальные разъяснения, инструктажи, консультации по вопросам процедурного порядка и откровенная ложь. Игроки бродят по барам и холлам, прячущие глаза единомышленники собираются в кучки, шепчутся и вновь расходятся по своим темным делам. Не все спокойно в эфиопском королевстве! Перво-наперво исчезает прикормленный мною принц. Я звоню, чтобы подтвердить договоренность об интервью, а он уже исчез. Куда? Его секретарь, невероятно вкрадчивый малый – похоже, он до мельчайших подробностей изучил творчество Джона Гришема и Раймонда Чандлера, – говорит, что принц скрывается, и приглашает меня зайти к нему в люкс. Телефон – вещь ненадежная. Он объясняет, что за принцем была организована слежка; пришлось менять автомобили. Правительство проявило агрессивность, опубликовав в англоязычной газете статью, написанную на языке холодной войны семидесятых: мирный народ, объединенный узами братской любви, феодальные марионетки в руках злобных капиталистов и т. д., включая обвинение Хайле Селассие в вывозе капитала за рубеж (что маловероятно, так как он был известным аскетом, если не считать его слабости к эффектным мундирам).

Пока мы общаемся, в комнату входит незнакомец и маячит в сторонке. Давайте продолжим здесь, говорит секретарь, и открывает потайную дверь. За ней чулан. Мой собеседник впихивает меня в дыру между болтающимися вешалками и заявляет, что если я в своих репортажах упомяну о разладе в королевской семье, я только выставлю себя дураком, а он отлично видит, что я не дурак, поскольку задаю слишком уж наивные вопросы, прикидываясь глупым. Очевидно, я очень умный журналист, говорит он и заговорщицки подмигивает. Но нет, я правда ничего не знаю. На самом деле я очень глупый журналист, иначе не оказался бы в шкафу наедине с лощеным эфиопом, который шепчет мне на ухо какую-то чушь. Вернувшись в бар, где пианист лениво наигрывает мелодии из знаменитых кинофильмов, я пытаюсь связать свои впечатления о королевской семье в цельную картину, но это все равно что жонглировать грязью. Подкатывает еще один принц и тоже принимается меня обрабатывать. Потом между делом роняет: мне, конечно, известно, что в отеле «Хилтон» есть человек, выдающий себя за меня. Он называет себя репортером из «Санди таймс». Только этого не хватало! Мало того что я не могу разобраться, кто из вас кто; теперь я не знаю, кто я сам. Но вот и он – а может, я? Холл пересекает пухлый молодой англичанин в толстом шерстяном костюме в полоску. На взгляд эфиопа, это типичный британский джентльмен за рубежом, однако мне он кажется абсолютно ненатуральным. В его сочном голосе слышится едва заметный акцент выходца из низов, а за уверенностью сквозит опаска. Он протягивает мне карточку. Энтони Бейли из Института общественных связей, член Международной ассоциации общественных связей, директор-распорядитель Eligo International Ltd с отделениями в Берлине, Брюсселе, Лондоне, Лугано, Мадриде, Милане, Париже и Софии. «Кроме того, – говорит он, плюхаясь в кресло, – я пресс-секретарь его королевского величества наследного принца Зары Якоба». Человека на троне? «Да». Можем ли мы с ним поговорить? «Боюсь, это будет сложно. Он не очень хорошо себя чувствует. Вы можете задать через меня несколько вопросов, и я принесу вам письменные ответы».

«Мы только что получили письмо от ее величества королевы». Британской? «Разумеется». Прошу прощения, кругом столько царствующих особ. «А ведь тогда, с греческим королем, вы меня подставили». Нет, не подставлял. Я никогда не имел дела с греческим королем. «Да нет же, имели». Уверен, что не имел. «Ну может, это был Эндрю Уилсон[13]». Но я определенно не он. Выясняется, что наследный принц Зара живет в стесненных обстоятельствах в Манчестере, скрываясь от растафарианцев, которые хотят, чтобы он произвел на свет божий очередного наследника престола. Как будто их и так не предостаточно! Несмотря на обилие экивоков и слухов, я уверен, что это истинная правда, поскольку такое попросту нельзя выдумать. Теперь я узнаю и то, зачем здесь появился сэр Конрад Суонн. Эрмиас и Королевский совет заключили выгодное соглашение с фирмой Spink“ s, производителями медалей, и теперь раздают почетные награды. Соломоновы печати Второй степени – что-то в этом роде. В обмен на пожертвования в пользу Эфиопии вашингтонские гала-матроны пристегивают их к своим бальным нарядам от Диора.

Я звоню в британское посольство, чтобы узнать, имеют ли они отношение ко всему этому. После томительного ожидания трубку наконец поднимают. «Не туда попали», – кричит сердитый голос. Но я даже рта не успел раскрыть. Это британское посольство? «Ну да, – брюзгливо отвечают мне. – Поговорите лучше с Дирдре».

«Здрасте, – говорит Дирдре голосом Джона Беджмена[14]. – Вам надо поговорить с моим мужем. Сейчас он играет в теннис. Я попрошу его вам перезвонить». Он не перезванивает. На следующее утро Бейли подсовывает мне под дверь копию письма ее величества королевы (нашей). Она крайне довольна тем, что «император Хайле Селассие Первый наконец-то удостоился надлежащих похорон». Очень мило с ее стороны.

Ответы наследного принца Зары на мои вопросы – что двойная доза могадона[15]. Вместе с ними я получаю ядовитую записку: «Поскольку вы не связались со мной согласно нашему уговору, я был вынужден отменить сегодняшнюю встречу с императрицей Уэркской и наследным принцем». Но мы ни о чем не договаривались. И кто такая эта императрица Уэркская?

«Вас не следовало ставить в известность о том, что его королевскому высочеству нездоровится», – говорит мне в коридоре еще один принц. Все это начинает напоминать пробы на участие в любительской пантомиме. Но что с ним стряслось? «Не могу сказать. Но позже вы узнаете». И на том спасибо. Чуланный секретарь предлагает мне спуститься к безопасному телефону в вестибюле и набрать некий номер. Отвечает мой принц. Он опасается за свою жизнь. Его скорбь безмерна. Он не хочет стать причиной каких бы то ни было неприятностей для своего народа. Поэтому он в Риме.

Вот они, грозные львы из колена Иудина! Когда власть и престиж выливаются в канализацию истории, на их месте остается только грязный осадок. Да, это смешно – но не столько смешно, сколько грустно.

Похороны начинаются рано, в четыре утра. Я добираюсь до собора через час после рассвета. Уже жарко, а днем будет убийственный зной. Гроб, накрытый эфиопским флагом, покоится на ступенях в окружении патриотов из старой гвардии. На них головные повязки из меха бабуина и длинные яркие плащи с вышитым на спине львом, в руках щиты из вареной кожи и зачерненные копья.

По одну сторону гроба сидит королевская семья, по другую – священники и монахи в парадных одеяниях, соответствующих их церковному рангу. Яркие мантии и рясы, округлые митры – все богато изукрашено сверкающей тесьмой и драгоценностями. Их посохи и огромные серебряные кресты увиты разноцветными лентами; мальчики-прислужники держат над высшими чинами бархатные и шелковые зонтики для защиты от солнца, искусно расшитые звездами, солнцами и образами Христа, – она похожи на ряды крыш визионерского града божьего. Выстроившиеся с обеих сторон певчие обоих полов в ярких стихарях держат флаги и свечи с медовым ароматом. Они поют погребальные песни на латыни и раскачиваются, словно тихо волнующийся океан. На золотом троне восседает патриарх, весь в бордовом бархате и золотой филиграни; на голове у него многоэтажный венец. Это живописное зрелище напоминает картину чернокожего Веласкеса. Куда до него Ватикану со всей его театральностью! Здесь, в полудикой Африке, это поистине воплощение невообразимой роскоши, помпы и древнего величия.

Немного поодаль стоит шеренга стариков с седыми бородами и желтыми слезящимися глазами, в потрепанных мундирах цвета хаки и помятых тропических шлемах. Это ветераны войны с итальянцами. Почти у каждого на впалой груди висят ордена, оплаченные кровавой благотворительностью смертной бойни. У некоторых я вижу фотографии Селассие или их самих в пору доблестной молодости. На ногах у одного престарелого воина, стоящего навытяжку, красуются драные резиновые шлепанцы.

Гроб поднимают на похоронные дроги, застеленные флагом. Его окружают гвардейцы с копьями у плеча. Медленно, с долгими заминками процессия шествует через трущобы к площади Революции – ровному невыразительному месту, где недавно собралось чуть ли не миллион человек, чтобы приветствовать эфиопских бегунов-олимпийцев. Сейчас ряды установленных здесь металлических стульев почти пусты. На них потихоньку поджариваются лишь десяток-другой чиновников да мой знакомец, Энтони Бейли. Три-четыре тысячи эфиопов наблюдают за нами со скучающим видом людей, которым больше нечем заняться.

Из потрескивающего динамика льются торжественные речи. Солнце и скука набирают силу. Гроб водружают обратно на дроги и везут по хлопотливым улицам на кладбище у собора, где тремя часами позже образуется плотная, терпеливая толпа. На памятниках и надгробных плитах сидят в основном пожилые мужчины и женщины – те, кто должен вспоминать Селассие и его империю с теплыми чувствами. Несмотря на все его ошибки и склонность к тирании, в материальном отношении людям при нем жилось гораздо лучше, чем сейчас, а ведь цена на хлеб важнее всего. Но правительство может не беспокоиться: это не митинг несогласных. Здесь думают о прошлом, а не о будущем, так что никаких беспорядков не ожидается. Опять идет служба, опять жгут свечи и читают псалмы; одетые в белое мальчики перед гробом поют, ритмично потряхивая серебряными погремушками. Потом раздаются тяжкие удары в огромный эфиопский военный барабан – это Селассие провожают в могилу. Голос позади меня говорит: «В последний раз я слышал такой барабан в тридцать пятом году». Это Билл Дидс – лорд Дидс, самый почитаемый из всех корреспондентов. Он побывал здесь с Ивлином Во, с него списан Бут – герой «Сенсации», самой смешной из когда-либо написанных книг о журналистике. Порой я ловлю себя на невольном плагиате с этого романа. Присутствие Дидса каким-то образом замыкает круг; теперь и у него могут стащить камеру, а заодно и деньги из кармана.

Удивительно мало растафарианцев пришли хоронить своего бога, но я случайно слышу, как один из них говорит: «Я-и-я[16] знаю, что он еще жив». Конечно – он же бессмертен, и это вовсе не его похороны. Селассие сейчас где-то на необозримом Юге, готовит землю обетованную для своего избранного народа. Мы у себя на Западе посмеиваемся над этими чудаками с их марихуаной, разрисованным трикотажем и убеждением, что мелкий диктатор из страны третьего мира – всемогущее божество. Но они разглядели со своей Ямайки единственного чернокожего африканца, сумевшего нанести поражение белым, – того, кто гордо стоял в праведном одиночестве на практически целиком порабощенном континенте. Это был император, о котором вскользь упоминается в Библии, черный герой, чья репутация опиралась не на умение бегать быстрее других или сильнее бить по физиономии своих единокровных братьев. И кто возьмется утверждать, что грозный лев из колена Иудина, потомок Соломона, – более нелепый объект поклонения, чем плотник из Назарета? Только время может сделать религию великой.

Сбоку подкрадывается принц, который не захотел сказать мне, чем болен Зара Якоб. «Пойдемте, я покажу вам, что с его высочеством». Мы пробираемся сквозь толпу, ища место, откуда лучше видно. Он сидит с видом благосклонного непонимания. Его вялый рот чуть приоткрыт, взгляд мутноватых глаз расфокусирован. «Теперь понимаете?» – шипит мой спутник. Теперь понимаю. Кажется, его высочество пора помещать в закрытую филантропическую организацию. Наследник престола удалился в более простые, более безопасные покои у себя в голове, где кто-то на разные голоса говорит о королях и капусте. Эфиопия не найдет спасения в доме Селассие. Наследника поднимают на ноги, и он рассеянно, безучастно стоит за гробом, который зигзагообразно въезжает по лестнице на руках других членов королевской семьи, в окружении священников и фотографов. Медленно удаляется он с солнечного света в прохладный полумрак; с лязгом захлопываются за ним тяжелые железные двери. Покойный император совершил свое последнее путешествие – из отхожего места в собор.

Позже я спрашиваю еще одно лицо королевской крови, как ему понравились похороны. «Это было ужасно, семья очень расстроилась. Толпа должна была лежать ниц, женщины – завывать. Все было неподобающе. Очень, очень печально». Возможно, но все же далеко не так печально, как изможденные люди на каждом городском перекрестке. Потом мне поведали – разумеется, строго конфиденциально, – что гроб не влез в могилу как полагается и его пришлось поставить криво, уперев в угол. После смерти, как и при жизни, Хайле Селассие оказался более крупной фигурой, чем от него ожидали.

ВОСТОК

Один день в яслях

Вифлеем, декабрь 1999 года

Нас встретили не слишком любезно. Все началось с жесткого допроса в моссадовском духе, учиненного нам парочкой двенадцатилетних девиц-иммигранток в аэропорту Бен-Гуриона. Почти всякий представитель власти низшего звена в Израиле оказывается невероятно молодой женщиной с лицом и фигурой из «Песни песней» и манерами, недвусмысленно говорящими о том, что подлым филистимлянам не стоит засыпать в ее присутствии, если они не хотят, чтобы им проткнули голову колышком от палатки. «Так почему вам не нужен израильский штамп в паспорте?» Да нет, лично я был бы счастлив его иметь, но во многих других странах этого не оценят. «Значит, вы журналист?» К сожалению. «С кем собираетесь разговаривать?» Боже святый.

Потом в гостинице не нашлось места. Зато с юмором у этих израильтян все в порядке. У вас что, совсем нет номеров? «Совсем. Мы не получили от вас подтверждения, и вообще – знаете, какой сейчас сезон?» Только не говорите, что у вас перепись. Это прекрасное начало для рассказа о Вифлееме, о подлинном истоке и сердце миллениума. Забудьте о соборах, аттракционах и отпуске в пятизвездочном тропическом отеле с видом на восход прямо из бассейна и поезжайте в Вифлеем, которому все это обязано своим появлением на свет. Останься он обыкновенным пастушьим оазисом посреди пустыни, и первого января нам пришлось бы отмечать разве что сбой во Всемирной компьютерной сети. Я прибыл сюда, дабы провести один день в лоне Господа. Воскресный день – божий. Наконец мне удается раздобыть номер в Hyatt. «Простите, но вы сможете занять его только в семь тридцать. Что поделаешь – суббота». Ну да, конечно, – день божьего папаши. По большей части Hyatt населен жертвами групповых экскурсионных туров, и атмосфера в нем тосклива до чрезвычайности. Здесь кишмя кишат баптисты с американского юга в набитых деньгами поясах и бейсбольных шапках с нравоучительными сентенциями. За завтраком я слышу, как стриженый пенсионер в полном христианском боевом облачении интересуется: «Тут что, одни евреи живут?» Кто бы мог подумать.

На свете не найти уголка, на который возлагалось бы больше ослепительных надежд, чем на Святую землю. В этом тигле выплавились две величайшие истории из всех, что были когда-либо поведаны людям: Библия и повесть о долгом возвращении на родину еврейской диаспоры. По части крови и слез, веры и вдохновения у этого края нет достойных конкурентов. Естественно, что я не только хотел, но и рассчитывал увидеть здесь зримые проявления духовных начал: шпили и колокольни, золоченые купола и римские колонны в сочетании с мудростью довоенного еврейского быта, то бишь скрипичной музыкой, струящейся из окон верхних этажей, шахматными кафе, коврами и бриллиантами – словом, всей этой пыльной, бархатно-винной сентиментальной роскошью. Я ждал поднятых в приветствии ладоней, философии, сырных пирогов, куриного супа и Барбры Стрейзанд. Но их здесь нет. Абсолютно. Ничего похожего. И глупо было воображать, будто меня ждет что-то подобное.

Израиль – молодая ближневосточная страна, наспех построенная полвека назад на зыбкой почве конфликта. Это малоэтажки из шлакобетона с известняковой облицовкой. Это пыль и мусор. Неоновая какофония, издерганные нервы и самоубийственная езда в окружении колючей проволоки, сторожевых вышек и бетонных пропускных пунктов. Местные строители явно предпочитают импровизацию в стиле тяп-ляп. Израиль – нескончаемая стройка, где архитектурные проекты составляются уже после закладки фундамента. Да еще масштаб. Конечно, нехорошо пенять на размеры, но Израиль очень мал, а если судить по Библии, должен быть огромен – вспомните только все эти скитания и блуждания в древнюю эпоху. Сорок дней в пустыне? За этот срок можно обойти всю страну вдоль и поперек.

В воскресенье спозаранку я отправился в Вифлеем, по сути, пригород Иерусалима. «Не хотите сначала заехать на Масличную гору?» – спрашивает мой шофер-палестинец, который получил разрешение крутить баранку от британцев. Восход на Масличной горе – это, должно быть, чудесно! Оказалось, не очень. Масличная гора – всего лишь автостоянка. Точнее, стоянка автобусов плюс транспортная развязка. Причем еще не законченная – ее окаймляют горы щебня и макраме из торчащей дыбом стальной арматуры. Грузовики и бульдозеры уже поднимают клубы пыли. Араб, ранняя пташка, сидит у строительного вагончика в ожидании потока любителей-фотографов. Рядом скучает ишак. Внизу, в жидкой утренней дымке, лежит невзрачный Иерусалим. Только золотой «Купол скалы» сияет в рассветных лучах, выделяясь на фоне серого города, всползающего на редкие серые холмы. Эта мечеть – третье по значению священное место ислама, и после Шестидневной войны ее едва не отправили в царствие небесное разъяренные израильские минеры. Где-то на склоне под нами, на ступенчатом кладбище, ожидает судного дня Роберт Максвелл[17]. Двух минут на площади более чем достаточно. Гефсиманский сад тут же, за углом. Он тоже крошечный – жалкий скверик с узловатыми оливами и муниципальным кустарником, располагающий к возвышенному созерцанию примерно в той же мере, что детская площадка у придорожного ресторана.

Чтобы попасть в Вифлеем, нужно миновать израильский охранный заслон, где нервные, угрюмые, чисто выбритые молодые израильтяне в зеленой униформе курят сигареты и баюкают комбинированные винтовки, стреляющие резиновыми пулями. Через несколько ярдов – еще один пропускной пункт. Здесь нас встречают усатые молодые люди в черной форме. Они тоже курят, но вооружены калашниковыми; это уже палестинцы. На плечах у них нашивки с надписью «Tourist Police». Понимайте как хотите – то ли туристская полиция, то ли полицейские-туристы.

Вифлеем – арабский городок, образчик пестрых сегрегированных гетто протопалестинского государства. Я выхожу на Ясельную площадь в центре города. Сейчас Вифлеем дождался своего часа, и он это знает. Такой шанс выпадает лишь раз в тысячу лет, и здешние жители намерены использовать его на полную катушку. Вокруг царит строительный хаос – все лихорадочно готовятся к вожделенному наплыву туристов, запланированному на миллениум. Ведется строительство многоэтажной автостоянки и автовокзала, а также Центра арабского культурного наследия. Улицы мостят заново. Сувенирные лавки и закусочные, торгующие фалафелью, драпируют новыми занавесями. Вывески поясняют, что вся эта бурная деятельность финансируется норвежцами и шведами, японцами и Европейским союзом. Палестина – странное государство, существующее исключительно на средства филантропов из-за рубежа. Как и Израиль, собственно говоря.

«О град Вифлеем, как прекрасен ты» – гремит под звон кувалд и скрежет рычагов. Никогда больше не смогу петь рождественские песни без горьковатого привкуса иронии и цементной пыли. Церковь Рождества, стоящая в точности на том месте, где родился Спаситель, – самая древняя цель паломничества во всем христианском мире. Первым ее инвестором была матушка императора Константина: она приехала сюда и построила часовню, вокруг которой позднее возвели вторую церковь, побольше. Хотя почти все культовые постройки в этих краях пострадали в бурях религиозных конфликтов, вифлеемские, как это ни удивительно, остались практически нетронутыми. И все же церковь Рождества не назовешь красивой – это бесформенная громада с наобум прилепленными к ней пристройками и тремя слабо подсвеченными крестами наверху. Дверь смахивает на раздаточное окошко в столовой: чтобы пройти в нее, надо согнуться в три погибели. Как они рассчитывают пропустить туда и обратно миллион пилигримов – тайна. Впрочем, здесь все овеяно тайной. Попав внутрь, я был глубоко разочарован величием и возвышенностью этого места, напоминающего старый амбар с толстыми столбами, грубым кафелем и по-восточному сумрачными, скорбно взирающими на меня с обтрепанных аллигаторовых шкур образами изможденных святых, халтурой безвестных богомазов-поденщиков. Впереди блестел чеканным серебром пышно разукрашенный иконостас; сотни электрических и масляных лампад вроде тех, какие часто видишь в шашлычных, освещали парадоксальную путаницу веревок и проводов.

Причина разнобоя во внутреннем оформлении здания заключается в том, что здесь хозяйничают три конкурирующие церкви: греко-православная, армянская и римско-католическая. Мелочные дрязги, продолжавшиеся добрую пару тысячелетий, вылились в напряженное молчаливое перемирие. Мне пора признаться, что я отношу себя к протестантам пассивной разновидности – тем, кто не слишком увлекается ритуалом. Нам претит эта зацикленность на каменных глыбах, паломническая горячка и грызня над святынями. Но чтобы вы не сочли меня чересчур самодовольным, могу сказать, что когда речь заходит о Библии, то и наш брат не дурак помахать кулаками: Иезекииля мы не уступим ни баптистам, ни методистам.

Службы проводятся согласно строгому расписанию: монахи каждой из древних церквей терпеливо ждут, когда придет пора очищать божественный эфир от очередной порции еретической грязи. У каждой церкви своя ризница. Все еще более запутанно из-за того, что главная святая святых расположена не в самом храме, а в подполе. Именно внизу, в сыром погребе размером с угольную яму (ей-богу, не вру), и находится место, где родился Христос. Оно отмечено звездой с четырнадцатью лучами – по количеству поколений, отделяющих Спасителя от царя Давида. С этим местом соседствует другое, где стояли ясли (провалиться мне, если вру). Чтобы разогнать царящий здесь стигийский мрак, каждая церковь пользуется своим набором лампад, свисающих с потолка, точно в салоне модного дизайнера, специалиста по трансильванским интерьерам XIII века; эти лампады зажигаются и тушатся в соответствии с порядком служб. И это еще не все. У армян и греков общий алтарь и алтарная роспись, но у католиков она своя, так что холсты то и дело снимают, чтобы заменить на другие, не менее жалкие и аляповатые. Католикам же принадлежит исключительное право на ясли – пятачок площадью с обычный лифт, где священник и его присные сбиваются в кучку и поют псалмы в ожидании вознесения. Пока армянский епископ, на деле оказавшийся австралийцем, разворачивал свое хозяйство для раннего причастия, я присел на низкую каменную скамью и попытался проникнуться религиозным духом покоя и благоговения, аурой места. Несколько украинских паломников прошаркали вниз и, с трудом протиснувшись мимо епископской рясы, залезли под алтарь, чтобы приложиться к звезде. Потом выбрались оттуда, крестясь как заводные. На меня зашипел угрюмый монах в капюшоне. Я смотрел на него, не понимая. «Ноги! Вы положили ногу на ногу! Забыли, что вы в церкви?» Очевидно, на Востоке сидение в такой позе считается неискупимым смертным грехом. Пристыженный, я сбежал обратно в душные сумерки, где католики, сгруппировавшиеся по схеме 4–2–4, распевали что-то на свой лад. Православные попы, здоровенные мужики с окладистыми бородами и в жестких черных колпаках вроде поварских, коротали время, покрикивая на туристов, шпыняя и погоняя их. Если Господь – мой пастырь, то они, судя по всему, его овчарки.

Единственное, что роднит между собой всех этих лиц духовного звания, – сильное и плохо скрываемое раздражение, которое вызывают у них туристы. Службы текут бесконечно, но паствы для них нет, и любопытство явно не поощряется: стоит вам замешкаться, как на вас тут же зашипят, а то и пихнут в спину. Заурядные христиане умеренного толка считаются досадной помехой, а то и кощунством, вроде мухи в церковном вине. Я заметил паломника из Америки, обмотавшегося полотенцем: он посмел приехать сюда из своего заокеанского далека, не зная, что вид человека в шортах под крышей православного храма может оскорбить чувства верующих.

В конце только что замощенной Норвежской улицы, поодаль от основных туристических маршрутов, находится Молочная пещера. Должен сознаться, что раньше я никогда о ней не слышал. Однако в нашей конфессии Дева Мария не играет центральной роли. По преданию, здесь она кормила грудью младенца Иисуса перед побегом в Египет. Это грот в меловой породе. Что было раньше – мел или молоко? Спросите католика. Внутри, в окружении роз и китайских фонариков, – застекленный и подсвеченный образ Мамочки, предлагающей Сыну божественную титьку. Это китч запредельного уровня, побивающий все шедевры этого рода, какие только встречались мне в жизни. Мягкие белые стены закопчены свечами и лампадами. Там и сям в них зияют дыры – их проковыряли отчаявшиеся женщины в надежде на то, что священное крошево, будучи съеденным, наполнит их груди долгожданным молоком. Монах, присматривающий за пещерой, решительно осуждает эту практику. Конечно, подобные анимистические суеверия едва ли совместимы с идеологией современной церкви. Ах, какой же я бестолковый! Ничего не понял. В тылу пещеры у него припасен запас мела на продажу тем самым страдалицам, а они норовят налопаться даром. Стайка ирландских леди преклонила колени неподалеку, и я слышу их речитатив: «Святая Мария, Матерь Божья… молись за нас, грешных, ныне и в час смерти нашей», повторяющийся снова и снова, точно Богородица туговата на ухо. Я сбегаю опять – в этот раз под жаркое солнце, обратно к строительному грохоту. Не в моих правилах писать на чужие свечки, тем более что тут и без меня хватает раздоров на религиозной почве, но, честное слово, торговля благословенным мелом как стимулятором лактации превосходит мое разумение.

Вифлеем притягивает к себе чудаков и фанатиков. Правительство только что избавилось от некоторого количества самых оголтелых религиозных маргиналов, считающих, что конец света должен совпасть с концом тысячелетия, однако в пустыне за окраиной города и сейчас попадаются бородатые американские фундаменталисты в набедренных повязках, выпрашивающие толику меда в придачу к своим акридам и уверенные, что им осталось проволынить всего недельку-другую. Местный психиатр загружен работой – он специализируется на вернувшихся с небес Иисусах. Говорят, в больнице даже открыли для них особую палату. «Аз есмь второе пришествие». – «Нет, лапочка, в этом месяце ты уже тринадцатый». А в амбулаторном отделении стоят в очереди на процедуры Иоанны Предтечи: «Думаете, я псих? Дождитесь того, кто придет после».

И вновь в Иерусалим – в храм Гроба Господня. От рождения до смерти за один день. Старый город в Иерусалиме весьма живописен – он втиснут за крепостную стену, возведенную османским султаном по имени Сулейман для защиты от неверных. В ней восемь врат, от тех, что носят красноречивое название Навозных[18], до Золоченых (последние замурованы и откроются лишь перед истинным мессией). Дамасские ворота – место свирепых пикировок между палестинцами и израильтянами. За стенами прячется скрученный в плотный клубок лабиринт узких улочек, высоких стен, темных потайных двориков. Город поделен на четыре квартала – еврейский, христианский, арабский и армянский. В еврейский квартал вбуханы большие деньги. Он опрятен и невыразителен. Какой-то мальчонка останавливает меня на улице и говорит: «Добро пожаловать в Израиль». Армянский квартал, пожалуй, печальнее всех остальных; в нем находится и самая красивая из иерусалимских церквей. Армянам вообще не везло в жизни. У армян самая старая христианская церковь в мире, и утешение религией было для них явно нелишним. Их угораздило обосноваться в самом взрывоопасном районе между Востоком и Западом; неудивительно, что на беднягах отводили душу все кому не лень. Меню в армянском ресторане представляет собой краткий перечень перенесенных ими несчастий. Оно беспросветно и отшибает у меня аппетит почти с тем же успехом, что и сами блюда. Очень хотелось прочесть в конце: «Но в июне 1370 года у нас был хороший день. Светило солнце, и мы отправились на пикник». Стены в армянском квартале оклеены жуткими фотографиями и пояснительными картами, оплакивающими их геноцид. Очередным невезением можно считать то, что они вынуждены искать сочувствия в Иерусалиме – месте, где рассказами о погромах вряд ли кого разжалобишь. «Холокост? Только не надо говорить нам о холокосте».

Самый оживленный квартал – арабский. Это большой суматошный рынок, где под рев арабской поп-музыки торгуют фруктами и мясом, одеждой и видео, пластмассовыми игрушками и сластями ядовитых цветов, где можно купить остроумные поделки из старинных монет – висюльку из лепты вдовы или тридцать сребреников в виде ожерелья. Хозяева маленьких обменных пунктов в знак уважения к Библии именуют себя менялами. Вокруг полно религиозных сувениров, причем штампующие их умельцы не обошли своим вниманием ни одну из конфессий. Амулеты «рука Фатимы» мирно висят рядом с распятиями и звездами Давида. Среди четок разных моделей лежат пухлощекие младенцы Иисусы. Штабеля ермолок подперты стопками фесок, мезузы[19] уютно устроились на клетчатых палестинских платках, вверх по стене взбираются ряды футболок – Ясир Арафат выглядывает из-за пулемета над жизнеутверждающим лозунгом «За мир!» И мне в голову приходит любопытная мысль: можно сколько угодно ругать свободный рынок за его примитивность и невежество, но нельзя отрицать, что он преуспел там, где оказались непродуктивными целые века споров и кровавых разборок. Он сглаживает все политические и идеологические противоречия. Пусть те, кому это нравится, хоть тысячу лет отстаивают мельчайшие детали своей трактовки священных догм, но здесь бизнес превратил все религии в одну большую, дружную, состоятельную семью. Я размышляю, не приобрести ли мне терновый венец – в ассортименте имеются все размеры, да и цена вполне божеская. Но кому его подарить? Боюсь, никто из моих приятелей не оценит шутки.

Как и многое другое в Израиле, Виа Долороза (скорбный путь, пройденный Христом к месту казни) не оправдывает моих ожиданий. Это узкая, извилистая дорожка, которая начинается за городской стеной близ Голгофы и тянется мимо арабских сувенирных киосков. Места, где останавливался Иисус, невнятно помечены на стене – они конкурируют с афишками парикмахерских и ларьками, набитыми пиратским видео. Сначала крестных остановок было восемь, но в Средние века они приобрели в Европе такую популярность, что по рыночным законам добавилось еще несколько. Теперь их четырнадцать. Здесь Иисус упал в первый раз, здесь во второй, а вон там – в третий. У храма Гроба Господня можно взять напрокат легкий крест, вдвое меньше оригинала, и пройти с ним по стопам Спасителя – примерно так на Скиафосе арендуют скутеры, а в Пенрите велосипеды. Такое вот новое средство передвижения – крест. Я застрял за группой растерянных католиков-филиппинцев, которые менялись ролями на каждой остановке. «Я номер восемь – жена, отершая чело». – «Нет, ты номер девять, упал в третий раз». Вдобавок они шли в обратную сторону. Я заметил, что никто не хочет быть одним из двух разбойников, казненных вместе с Иисусом. А напрасно: это была бы демонстрация истинного смирения!

На храм Гроба Господня натыкаешься почти неожиданно: спрятанный в арабском муравейнике, он виден лишь с близкого расстояния. К тому же само здание опять оказывается малосимпатичным – огромное, ноздреватое, с гигантским раздутым куполом. «В доме Отца Моего много обителей» – похоже, строители поняли эти слова Христа буквально. Приделы и алтари зияют темными дырами. Дух вздорного соперничества, царящий в церкви Рождества, присутствует и здесь, причем умноженный стократ. За приоритетное право распоряжаться главной святыней борются не то шесть, не то восемь разных конфессий. Взвод представителей древнего сообщества египетских христиан в буквальном смысле обосновался на крыше – они сидят там на корточках. Никто ни с кем ни в чем не согласен. Латунные лампады плодятся, как ракеты в эпоху холодной войны, только сгущая сумрак. Именно здесь до меня наконец доходит, что напоминают мне эти церкви, да и весь Израиль, – далекую, затерянную в глубинах Вселенной, свободную от законов планету космических флибустьеров из «Звездных войн», вольный пограничный городок, где просеивают грязь в поисках духовного золота, федерацию фантастических, не имеющих между собой ничего общего инопланетян в забавных шляпах и экзотических одеждах, городок с таинственными древними обрядами, причудливыми языками и странными обычаями. Кроме приверженцев православных церквей – греческой и русской, армянской и сербской, коптской и эфиопской – здесь есть фалаша[20], черные христиане из Занзибара и Анголы, кармелиты в капюшонах, цистерцианцы, францисканцы и бенедиктинцы в сутанах и ни к кому не присоединившиеся, но от этого не менее истово верующие аскеты. За пределами храма живут евреи-ашкенази, евреи-сефарды, хасиды, сторонники «Хезболлах» и ООП плюс эмигранты с Карпат, из Венгрии, России и Польши, из Марокко, Александрии, Словении и Словакии. Здесь есть баптисты из Алабамы и методисты из Мичигана, католики из Макао и Хайдарабада, и всех, всех тянет сюда, на этот голый, скалистый, потрескавшийся от зноя клочок земли, где не производят ничего, кроме авокадо, миниатюрных автоматических пистолетов и салатниц из древесины оливкового дерева. Но на этих седых скалах находится самое крупное в мире месторождение религии-сырца и природного газа нетерпимости. Они здесь в воздухе. В пыли. Ты чувствуешь, как они покалывают тебе кожу под жаркими лучами солнца.

Первое, что бросается в глаза в храме Гроба Господня, – могильная плита Спасителя, прямоугольник полированного мрамора на полу под неизбежным караулом висячих лампад. Она все время остается влажной. Паломники преклоняют колени и простираются ниц, чтобы приникнуть к ней губами, как истомившиеся от жажды овцы. Рядом – Голгофа. Весь храмовый комплекс начинен зрелищами, будто какой-то эфирный Диснейленд. На Голгофу, холм черепов, ведет продуваемая ветром лестница. Наверху – маленькая комнатка, набитая паломниками-профессионалами и паломниками-любителями разных конфессий, щелкающими своими «мыльницами» перед большим распятым Христом. Вспышки высвечивают его фигуру в рваном ритме, как стробоскоп на дискотеке – фигуры танцующих. И тут крестик, обозначающий роковое место, спрятан под алтарем, так что желающим запечатлеть на нем страстный поцелуй приходится заползать туда на карачках. Здесь я впервые в жизни увидел, как выглядит настоящий экстаз. В него впала монашенка какого-то экзотического ордена в остроконечной шапке и большом средневековом платье, похожем на матерчатый водолазный костюм, – на ее миловидном девичьем лице появилась смесь скорби, муки и восторга, сразу напомнившая мне картины знаменитых фламандцев. Я увидел ее лишь мельком, поскольку толпа богомольцев под началом помахивающих зонтиками гидов увлекла нас дальше, к самому сердцу христианской веры – воскресению.

Без воскресения нет христианства. Насчет прочих догматов мы можем спорить и спорим, но это тот крючок, на котором висит все остальное, – центральный, отрицающий смерть акт веры. Гробница находится в мраморной ротонде. Она разваливается и укреплена стальными подпорами – в этом можно усмотреть невеселый намек на сегодняшнее состояние организованной религии. Придел вмещает около дюжины человек зараз, так что пилигримы часами стоят в очереди в четыре ряда, дабы войти и убедиться воочию, что да, надо же, тела-то нет. Очередь потеет и нервничает. Пучится и раскачивается. Многие приехали сюда из стран, где не умеют спокойно и вежливо ждать в очередях. Слышится раздраженное ворчание. Монахи шикают на толпу, поругивают и теребят ее. Нынче воскресенье; наступает время вечерни. Летучий отряд братишек от римско-католической церкви, ладно скроенных ребят, начинает без объяснений расталкивать народ. Поднимается ропот на дюжине языков. Очередь превращается в бесформенное бурлящее месиво. Те, кто впереди, отстояли несколько часов, чтобы взглянуть на пустую комнату, и подставлять другую щеку не собираются. Возможно, они даже не католики. Братцы застревают на полпути. Пожилых американок потихоньку вытесняют во тьму внешнюю. Испанская тур-группа упорнее: она пихается в ответ. Монахи вызывают подкрепление. Клин христовых воинов раскалывает толпу надвое, демонстрируя великолепную технику ведения локтевого боя. Где-то неподалеку, во мраке, раздается пение на латыни, и монахи удваивают усилия. Кроме того, к ним присоединяется палестинский охранник. Теперь уже кричат все. Охранник пробирается к двери, ведущей в придел, и я вижу у него на поясе револьвер. Не верится, чтобы где-нибудь на свете было другое святое место, куда разрешалось бы входить с оружием. А уж здесь, где Великий Миротворец безропотно принял казнь, это выглядит и вовсе дико. На бранном поле появляется хор, во главе которого – малый, размахивающий кадилом, точно баллоном со слезоточивым газом. Паломники в смятении отступают. Монахи теснят их, как полиция – мятежных демонстрантов. Прибывает епископ, заглядывает в гробницу (ага, тела по-прежнему нет) и начинает вечерню. Ему вторит орган.

За кулисами слышен другой хор – густые, печальные, сдержанные голоса поют на русском, а может, на сербском или армянском. Несколько минут оба хора, не желая сдаваться, ведут режущий ухо контрапункт. Потом римляне ретируются в боковой придел, а восточные православные под предводительством могучего бородатого попа в головном уборе, похожем на ночной колпак Дарта Вейдера, просачиваются к могиле и в свой черед убеждаются, что там… ну да. Поп делает свое дело. Католики хоть и отступили, но перегруппировались и сдаваться не думают: орган все еще под их контролем. Батюшка вынимает из рукава мобильник и ведет тихие переговоры – видимо, с архангелом Гавриилом. Спецотряды прелатов усмиряют заблудших овечек. Это выглядит как Средние века в школьной трактовке – по сравнению с этим «Житие Брайана»[21] сухо, будто документальная лента.

Самое грустное и огорчительное во всем этом – отсутствие паствы. Службам никто не внемлет. Все происходит между Богом и профессионалами, а обычных верующих просят не беспокоиться. Вера – хитрая и неуловимая вещь. В один миг вы переполнены ею. Но потом глядь – и от нее почти не осталось следа. Если вы смотрите на нее в упор, она исчезает. Ее можно заметить лишь мельком, уголком глаза. Какими бы бестолковыми и неотесанными ни казались пережившие второе рождение пенсионеры-американцы или взбалмошные ирландки из общества матерей-одиночек, их привела сюда вера. Они приехали в Израиль не за шикарными видами, не за развлечениями или деликатесами и даже не за хваленым израильским гостеприимством. Они приехали в этот опасный, неблагополучный уголок земли, потому что он – родина веры. Приехали со своими бедами и проблемами, со страхами и надеждами, со своим чувством вины – многие только под конец жизни отправились в это паломничество, которое обещали себе долгие годы и на которое откладывали свои трудовые гроши. Они лишены роскоши монашеского призвания, той сладостной свободы от ответственности, которую дает принадлежность к святому братству. И в единственном месте на земле, где они должны были бы найти утешение и поддержку, с ними обращаются словно с бессмысленным скотом или с несносными, докучливыми мухами. Но все-таки, уезжая отсюда, они увозят с собой не кустарные четки и не сувенирные столовые наборы, а свою веру – и это, как ни крути, подлинное чудо. Неисповедимы пути Господни.

На духовном меридиане миллениума местные жители не могут договориться даже насчет того, какое нынче число. Есть римский календарь, юлианский и григорианский. Мусульмане считают, что на дворе пятнадцатый век. В результате, как это ни парадоксально, здесь вряд ли кто-нибудь будет отмечать миллениум – вдобавок первое января выпадает на субботу, так что праздник отменяется и для евреев.

Прогулка в индусской толпе

Индия, январь 1999 года

Если вы собираетесь в Индию, я дам вам совет опытного путешественника: никому об этом не говорите. Нет, правда – лучше соврите, что едете в Девоншир проведать свою престарелую бабушку. Сообщить о своей скорой поездке в Индию – это все равно что признаться в крупном невезении: у каждого найдется для вас полезная рекомендация или заветный адресок. Одно только упоминание об Индии превращает половину ваших друзей в ярых поклонников этой страны. «Разумеется, ты поедешь в Дхарму-Бахарму? – спрашивают они с плохо скрытым миссионерским пылом. – Нет?! Тогда ты просто обязан пересмотреть свои планы». Я не шучу. У меня скопилось два десятка факсов с нарисованными от руки маршрутами, мне много раз звонили среди ночи, я получал письма от незнакомцев – гуру субконтинентального туризма. И все они заканчивали свои непрошеные консультации одной и той же набившей оскомину фразой: «Если вы не собираетесь посетить дворец в Закавыке, то вы не увидите настоящей Индии и можете вообще туда не ездить».

Как будто для человека с Запада вся Индия не кажется совершенно нереальной! Я пытался представить себе индусов, которые говорят друг другу: «Ну конечно, если ты не заглянешь в Шеффилд и не посетишь торговый центр «Арндейл», ты не увидишь настоящей Англии». А остальные ваши друзья – те, кого нельзя назвать новоиспеченными сагибами, – скажут: «Ах, Индия! Прекрасно, я бы и сам съездил, но боюсь, что не смогу это выдержать, – я имею в виду, там столько нищих, никаких нервов не хватит. А ты не боишься?».

Индия уверенно занимает первое место в ряду наибеднейших стран мира. Все знают – это давно уже стало общим местом, – что беднее индусов на свете никого нет. На богатом Западе считают, что встретиться с этим фактом лицом к лицу способны только люди с атрофированной совестью. А для тех, у кого доброе и чувствительное сердце, это чересчур серьезное испытание, так что лучше уж вовсе не ездить, не смотреть. Когда речь заходит об Индии, чаще всего задают именно этот вопрос: как вы будете бороться с бедностью. Лучший известный мне ответ принадлежит Марку Тулли, корреспонденту-ветерану из Дели: «Мне не надо бороться с бедностью, это беднякам надо бороться с бедностью». К чему я добавил бы, что бедность – это как раз то, чем привлекает нас Индия. Бедность создала Индию, сделала ее такой, какая она есть. Если бы мечта Индиры Ганди о современной, агрессивной, могучей экономике сбылась и ее родина превратилась в исполинскую Малайзию или Сингапур, мы не питали бы к ней такого интереса. Именно на фоне тяжкой доли гигантского большинства ее архитектура, а также вся эта роскошь, изобилие и прочая атрибутика индийских принцев и индийской истории выглядят столь впечатляющими. По всей Индии вы сталкиваетесь с этими контрастами богатства и бедности, могущества и беспомощности, немыслимой красоты и чудовищного безобразия. Везде, куда ни глянь, сквозит эта бинарная метафора; вас окружает целая энциклопедия противоречий, дихотомий и контрапунктов. Индийцы, причем все без исключения, – самый чистоплотный народ в мире; они моются утром и вечером, точно помешанные на дезинфекции хирурги, а потом весь день работают на улицах, представляющих собой открытые сточные канавы, где копаются свиньи и бродят шелудивые собаки. Это не укладывается в голове – но такова она, Индия.

Обязательно поезжайте в Агру, хотя ваши соотечественники из числа новоиспеченных сагибов ни за что не одобрят такого намерения. «Ну да, там Тадж-Махал, – скажут они. – Понятно, что вы хотите на него посмотреть. Он, конечно, прекрасен (тяжелый вздох), но давно уж не тот – его здорово испортили». Не верьте. Агра – промышленный и военный центр, грязный и шумный; солдаты живут в бывших домах офицеров колониальных войск, но вообще город выглядит вполне современным, с поправкой на то, что в Индии даже здания вчерашней постройки кажутся безнадежно одряхлевшими. Но это еще и место, где больше всего на свете исторических достопримечательностей, включенных в Список Всемирного наследия, – прежняя столица империи Великих Моголов. И прямо посреди нее стоит Тадж-Махал, возведенный Шах-Джаханом в память о горячо любимой жене, – однако, как обычно бывает в Индии, тут тоже все не так просто. Она была его второй женой и умерла родами, а потом один из ее сыновей убил всех своих братьев и запер старого Шах-Джахана в замке, где тот и помер. С его балкона открывается, пожалуй, лучший, самый эффектный вид на построенную им чудесную гробницу. Все должны увидеть Тадж хотя бы однажды. Он абсолютен, а ведь в мире так мало абсолютного, – он абсолютно прекрасен, абсолютно ошеломителен. Расположенный неподалеку от реки, в углу парка – этот парк был разбит по арабским канонам, но викторианцы с присущими им уверенностью и высокомерием засадили его заново, уподобив английскому сельскому парку, – Тадж-Махал душераздирающе красиво белеет в небесной синеве. Видеть его абсолютную симметрию, это математическое совершенство, почти мучительно. Это самое законченное творение человеческих рук, и принизить его не может ничто – ни толпы любопытных, ни бесконечные репродукции, делающие его образ банально-привычным, ни насмешки Ноэла Коуарда[22] и эпикурейски настроенных снобов, ни бесчисленные новобрачные, терпеливо стоящие в очереди, чтобы сфотографироваться на скамье принцессы Дианы[23]. Ничто не может повлиять на него или что-нибудь к нему добавить – ни лунный свет, ни заря, ни сумерки. Это лишь погода и освещение. Если вы можете посетить только одно место во всей Индии – да что там в Индии, на всей планете, – пусть это будет Тадж.

Второе место, в которое вам никогда не посоветуют ехать новоиспеченные сагибы, – Нью-Дели. Его не станут хвалить даже те, кто там живет. Подобно Претории, Канберре и Вашингтону, это столица без души, пустой звук, – столица лишь потому, что туда утрамбованы госучреждения и посольства. Но по крайней мере один повод для гордости есть и у Нью-Дели – это великолепный образчик английской архитектуры. Вы увидите вице-королевский дворец, творение сэра Эдвина Лаченса, и аллею, ведущую к нему от Индийских ворот (Триумфальной арки из красного камня), которая даст сто очков вперед и Елисейским Полям, и лондонскому Мэллу, и любому другому воплощению бахвальства и власти. В миле от дворца, в старом Дели, расположена улица Чоупатти, где идет оптовая торговля товарами со всей Индии. Заглянув туда, вы поймете, что такое кипящий застой. После этого зрелища картины Сесиля Де Милля кажутся шедеврами не хуже бергмановских; последнее слово здешней рыночной экономики и капиталистического анархизма, улица Чоупатти, как нельзя более наглядно демонстрирует невозможность организовать Индию, совладать с Индией, навязать Индии западную логику.

Шимла – горный курорт, бывшая летняя резиденция вице-королей. Город карабкается на нижние отроги Гималаев среди сосновых лесов и головокружительных видов. Крытые рифленым железом дома в стиле псевдотюдор делают его похожим на гибрид Годалминга с Алис-Спрингс[24]. Большой придорожный плакат приветствует гостей индийской Швейцарии; что ж, настоящая может ей позавидовать. Теперь в Шимлу съезжается отдыхать новый индийский средний класс; мы не видели здесь ни одного белого лица, если не считать наших собственных. Семьи, сколотившие капиталец на внешней торговле и старинном промысле – чеканке по металлу и алчущие западного образа жизни. Мужчины щеголяют в свитерах Pringle и слаксах Sta-Prest, но вот вам еще одно противоречие: женщины носят традиционные сари и курта. Странные из них получаются пары: мужчины выглядят как неряшливые сантехники из Милуоки, выехавшие на воскресный пикник, а женщины вызывающе, по-азиатски роскошны – и все они чинно движутся на площадь Скандал-пойнт, где некогда обменивались ядовитыми сплетнями злые, разочарованные примерные жены английских сагибов. Индийцы чересчур вежливы – они улыбаются, посмеиваются и потчуют друг дружку преувеличенными комплиментами.

Я приехал в Шимлу за киплинговской Индией. Именно здесь отец Киплинга построил любительский театр и здесь, в роскошной гостинице «Сесил», писал его сын. Сейчас в ней любовно воссозданы имперская пышность и комфорт. В одном темном тупичке я отыскал букинистическую и антикварную лавчонки, словно перекочевавшие сюда прямо из «Кима»[25], но чем дольше смотришь вокруг, тем бледнее становятся призраки тех давних историй. Скоро я понял, что киплинговская Индия существовала лишь в сонной, затхлой атмосфере домов английских приходских священников. Искать ее в Индии так же бессмысленно, как отправляться за Ла-Манш в поисках Франции Грэма Грина. В конце концов, сам Киплинг не искал киплинговскую Индию, но я ношу в себе литературный груз империи и моей семейной, впитанной с материнским молоком мифологии, все эти чайные плантации и пробковые шлемы. Индия проникла к нам в души гораздо глубже, чем британское владычество – в души местных жителей. Вежливый и обходительный народ, индийцы всегда готовы сказать то, что вам приятно слышать: что они ужасно благодарны англичанам за железные дороги, и за почту, и за государственные службы, – но часто ли вы сами думаете о своей почте, или о железных дорогах, или о государственном аппарате? Британское владычество не было свергнуто преднамеренно, его не снесла волна народного гнева – оно просто утонуло в море житейской суеты под бременем забот о том, как раздобыть миску дхала[26] и несколько рупий. Индийская нищета поглощает все, и все преобразует на свой уникальный лад. Преображает, приукрашивает. Все эти хваленые государственные службы, вся эта канцелярия, которую мы им оставили, превратилась в сложнейший, немыслимый конгломерат циркуляров, анкет, резиновых печатей и разбухших папок. Постичь устройство индийской государственной службы так же запредельно трудно, как построить индийский храм. Покидая бомбейский аэропорт, я унес с собой девять разных штампов, причем последний из них мне с ухмылкой, пожав плечами, шлепнули на багажный ярлык, поскольку больше было уже некуда.

Бродя по пахнущим сосновой хвоей улицам Шимлы, я размышлял, как тактично и ненавязчиво индийцы похоронили те два столетия, которые провели с нами вместе и которыми мы так гордимся. Как мало от них осталось! И вдруг на площади неподалеку грянул военный оркестр, лучи заходящего солнца заблестели на шпиле суррейской церкви и остроконечной крыше офицерского клуба, перед которым вытянулись на карауле гуркхские стрелки[27], – и «скала времени разверзлась предо мной», как поется в одном христианском гимне, и годы откатились назад, и меня захлестнуло воспоминаниями о былом, затопило грезами о той поре и жизни, какой я в реальности никогда не жил, какая существовала лишь в книгах и на кинопленке, о белых слонах и мальчиках с опахалами, сипаях и реданах. Призрачное эхо нашего звездного часа – но его услышал только я, и это тоже характерно для Индии: все, о чем вы можете или хотите грезить, здесь есть, и все, что вам рассказывали, правда. Индия охотно принимает все мечты, все интерпретации – все они верны, но ни одна не объемлет собой всей истины, как в индуизме, этой самой привлекательной и самой раздражающей из религий. Он бесконечно покладист, но упорно фаталистичен. Он начинается с простой троицы, но потом к ней добавляются 30 миллионов, или 300 миллионов, или 3 миллиарда младших богов; все три цифры были сообщены мне как абсолютно достоверные. Массовая религия Индии ошеломляюще сложна и пугающе проста – ни одна другая страна на свете не верит ей, да и не может себе этого позволить. Нельзя обратиться в индусы, нельзя вскочить на медленно ползущий по гигантскому кругу поезд реинкарнаций на полдороге. Однако многие западники роются на этой колоссальной барахолке, отыскивая там что-нибудь полезное для себя, – например, занимаются йогой как физическими упражнениями, хотя это примерно то же самое, что в целях поправки здоровья бегать трусцой по Крестному пути.

Индии чужд здравый смысл, рациональный подход к действительности. Даже лопата, и та устроена здесь по-своему – это инструмент, предназначенный для двоих. Один держит ее за ручку, другой тянет веревку, привязанную к штыку. Как-то раз на сорокаградусной жаре я наблюдал, как пара трудяг – один с маленьким долотом, второй с киянкой – откалывала кусочки от скалы размером с купол Тадж-Махала. Они собирались сровнять ее с землей. Это была сизифова задача эпического масштаба, не поддающаяся выполнению в пределах обычной человеческой жизни. Но они действовали со спокойной неторопливостью людей, знающих, что вся жизнь лишь иллюзия и есть только карма, только ритмичное тюканье по камню в этой жизни как подготовка к следующей, в которой они, возможно, станут прорабами.

Все сойдутся на том, что вам нужно повидать Раджастан, хотя и тут новоиспеченные сагибы порекомендуют разве что самые труднодоступные места. Езда по индийским дорогам сродни аттракциону – от нее захватывает дух. Весело раскрашенные грузовики мотаются на колдобинах, и у всех сзади намалевано бодрое «гудите, пожалуйста». Восемь-девять часов на этом азиатском эквиваленте американских горок, где всем остальным водителям придают уверенности воздушные подушки реинкарнации, – нервотрепка, едва ли совместимая с отдыхом в нашем понимании этого слова. Раджастан состоит из крепостей и дворцов. Через необычайно краткий отрезок времени они сливаются в калейдоскоп ослепительной роскоши. Вы не перестаете изумляться, но утрачиваете способность внутренне реагировать на собственное изумление. Признаюсь, что моя челюсть неоднократно отвисала до упора, а глаза так и норовили вывалиться из орбит. Мантра экскурсоводов, перечисляющих невероятные факты, повторялась во второй, третий, четвертый раз: «Все из одного куска мрамора, сплошь ручная работа, все из настоящего золота, настоящего серебра, самое большое, самое широкое, самое высокое, исключительно дорогое». Вас точно без устали ослепляют ярчайшими вспышками, в результате чего вы постепенно тонете в этом восточном декадансе. Но индийцы не имеют привычки носиться со своим национальным достоянием как с писаной торбой: здесь нет и следа того трепета и придыхания, с какими англичане расписывают свои сельские усадьбы. Одно местечко оказалось неожиданно странным, выбилось из общего ряда. В гостинице нам сказали, что мы должны посмотреть самую большую в мире пушку на колесах. Честно говоря, я хотел проигнорировать эту рекламу. Я приехал в Индию вовсе не ради того, чтобы полюбоваться самой большой пушкой, однако сложилось так, что мы все же очутились перед ней – гигантским, разукрашенным декоративной резьбой куском канализационной трубы на выпуклых колесах, в тени которого дремал солдат. Менее вдохновляющую и запоминающуюся штуковину трудно себе представить. Но она находилась в месте под названием Джаггер-Форт, полуразрушенном военном лагере семнадцатого века на гребне холма, приюте голубей, зеленых попугаев и обезьян. Среди рассыпающихся каменных руин догнивали викторианские ландо и паланкины, а еще я нашел там ветхую эстраду, запущенный садик, стенд с выцветшими, загнутыми по краям фотографиями дурбаров[28] и забытых поло-матчей – все это тихо дремало в знойном мареве. Со сторожевых укреплений был виден Джайпур и коричневая пустыня, над которой парили в нагретых потоках коршуны и орлы, и дикие смоквы с баньянами медленно-медленно раздирали корнями шаткие стены. Там я пережил очередной наплыв грез и ирреальных воспоминаний.

Когда я впервые приехал в Индию, двадцать пять лет назад, перед любой вылазкой надо было наесться досыта. В общественных местах клиентов потчевали либо дрянью, либо отравой, либо тем и другим одновременно. Самая разительная перемена в Индии – то, что теперь местную пищу можно есть. Во всех гостиницах кормят вполне приемлемо, зачастую хорошо, а порой и выше всяких похвал. Еда на улицах выглядит аппетитно и пахнет крайне заманчиво, но принимать ее внутрь пока еще чересчур рискованно – не потому, что повара неряхи, а потому, что овощи по необходимости выращиваются на человечьем навозе. Наши нежные западные кишки слишком уж уязвимы. Гастрономическая ликвидность – второй по частоте вопрос, поднимаемый в разговорах об Индии, и правда, ехать туда следует только в компании людей, с которыми вы спокойно можете обсудить качество своего стула. Лично я готов обсуждать сортирную тему хоть по семь часов кряду. Индийская снедь ветрогонна – зелень и бобовые тяжело перевариваются, так что иную группу голландских туристов можно, закрыв глаза, принять за действующую мотоциклетную выставку. С их лиц не сходит выражение болезненной сосредоточенности, поскольку пукать в Индии значит играть в русскую, а точнее индийскую, рулетку с нижним бельем. Я отделался редчайшим в тропиках недугом – запором.

В Бомбее я наконец отыскал след Киплинга. Я обожаю Бомбей, эту смесь Нью-Йорка с Гоморрой, самый волнующий и приятный для гулянья город на свете. Я люблю блошиный рынок на Маттон-стрит, и район красных фонарей с его грязными улицами и евнухами в ярких сари, и толкучку на вокзале Виктория, и Дхобигат, самую большую в мире прачечную под открытым небом. Дождливый сезон еще не кончился, и после обеда полило как из ведра. Меня пригласили посмотреть здание, где родился Киплинг (ныне – художественная школа). В бурлящей канаве снаружи, присев на корточки, плескался маленький голый ребенок – грубо подрезанные черные волосы свисают до плеч, смуглое тельце извивается ужом, – и память перенесла меня в дом моей бабушки с его бенаресскими медными лампами, потертыми леопардовыми шкурами, турецкими коврами и моей любимой вечерней сказкой с чудесными рисунками пером: этот ребенок был вылитым Маугли, лягушонком, беззаботно купающимся в реке Вайнганге, хотя мимо то и дело проносились мотороллеры и такси.

Одно, последнее, замечание насчет бедности. В лондонском Сохо больше нищих, чем в Бомбее. Наши не столь выразительны, да и причин для такой жизни у них меньше, но числом они явно превосходят бомбейских. В Марокко или Неаполе больше надоедливых уличных торговцев, чем в Индии. А если вы всерьез обеспокоены проблемой бедности, тогда позвольте облапошить себя как следует. Не препирайтесь с таксистами и продавцами сувениров – вы с ними изначально в неравном положении. Страшно неловко бывает слышать от жен новоиспеченных сагибов, что бедность, конечно, ужасна, но «как вам нравится моя шаль? Мне удалось сторговать ее за полцены». Индия – бедная страна, но лишь в экономическом смысле. В любом другом она богаче фантазий самого отчаянного жадины. Любые дураки с легкостью заведут себе демократию, свободу слова и зачаточную систему социального обеспечения, если они при деньгах, но попробуйте достичь всего этого без гроша в кармане – очень сомневаюсь, что у вас получится. Индия и есть такое чудо-государство – светская демократическая теократия. И если судить о богатстве по тому, что действительно имеет значение, – семейственности, духовности, хорошим манерам, пытливости, изобретательности, сметливости, культуре, истории и еде, – тогда Индия будет председательствовать на следующей конференции «Большой восьмерки» и оказывать благотворительную помощь жителям Калифорнии. Из всех мест, куда вы не поедете из-за брезгливости, туманных опасений, лени и капризного желудка, Индия, несомненно, станет для вас самой большой потерей.

В безумной толкотне и давке бомбейской железной дороги, где ежедневно бывают несчастные случаи со смертельным исходом, на меня налетел человек. Я упоминаю об этом, потому что это огромная редкость. Индийцы очень ловко прокладывают себе путь в толпе. Когда наши плечи столкнулись, он дотронулся пальцами до своей груди. Это молчаливое извинение и молитва. В каждом из нас есть искра божья, и он извинялся перед своей частицей божества за то, что стукнул ее о мою. Пускай мы дали им железо для железной дороги, зато они населили ее тремя тысячами миллионов богов.

Безумный остров

Токио, сентябрь 2001 года

На первый взгляд японцы очень похожи на нас, англичан. Острова, на которых мы живем, примерно одинакового размера, население и там и тут смешанное, обе страны – конституционные монархии, в обеих часто льет дождь, мы пьем чай, они тоже. Оба народа питают непонятную любовь к экзотическим видам спорта (крикет, сумо), у обоих были империи; они, как и мы, воинственны, не доверяют чужеземцам и обожают копаться в саду. Мы, как и они, не слишком симпатичны и темпераментны, страдаем от классовой системы, водим машины по левой стороне дороги, и только в Британии и Японии невозмутимая мина расценивается как комплимент. Но это лишь на первый взгляд. Внутри мы такие же разные, как мел и тофу.

Даже те, кто никогда не бывал в Японии, смутно подозревают, что ее обитатели отличаются от всех остальных людей. Но сказать так – значит выразиться чересчур мягко. Если считать, что прочие земные народы занимают диапазон, допустим, от бразильцев до канадцев, то после десяти минут в Стране восходящего солнца вы понимаете, что японцам нет места на этой карте: они сами по себе, точно прилетели к нам из космоса. Нет, они не инопланетяне, но инопланетяне, наверное, выглядели бы так, если бы прошли курс заочного обучения Человеческому и попытались проскользнуть к нам незамеченными. Вся штука тут в мелочах – например, в еде. Они делают самую изысканную, самую утонченную снедь в мире, а потом выставляют в витринах ресторанов ее пластмассовые копии. Только японец может соблазниться блюдом с пропиленовым карри. А уборные! Сиденья с подогревом вызывают легкое беспокойство, когда вы сталкиваетесь с ними впервые, хотя в дальнейшем их нельзя не признать довольно комфортными. Есть еще кнопочки для струек теплой воды различного напора – одна для задней части, другая для передней – с картинками, чтобы вы не перепутали, где какая, и для горячего воздуха, чтобы помочь вам обсушиться. Ко всему этому странным образом привыкаешь и даже начинаешь слегка сомневаться в своей сексуальной ориентации или по крайней мере желать себе диареи.

Но самое дикое в их сортирах – это туалетная бумага. Она похожа на рисовую. Нужники у них двадцать первого века, а бумага для подтирки – как в тринадцатом. Вы выходите из туалета с такой чистой задницей, что с нее можно есть суши, а ногти вам приходится отскребать лошадиным скребком. Это страна, где мужчины писают на улице, но высморкаться считается недопустимым нарушением приличий, а еще они носят на ногах шерстяные перчатки.

Хиросима практически свободна от эха давней трагедии. Есть маленький мемориальный парк в невыразительном официальном стиле, хвастливый музейчик и купол мира – одно из немногих кирпично-бетонных сооружений старой Хиросимы, скелетообразные руины которого оставлены в назидание потомкам. Кстати, построил его швед.

Атомная бомба, убившая 140 000 жителей Хиросимы и превратившая деревянный город в пепел и черный дождь, была – во всяком случае, мне кажется так теперь, спустя полвека, – в каком-то смысле благом. Прямым результатом Хиросимы стало окончание войны. Император отверг просьбы военных, которые хотели с криком «банзай!» броситься в последнюю самоубийственную битву, и объявил о безоговорочной капитуляции своей армии.

Единственный след, оставшийся в городе от того взрыва, – приторная сентиментальность и наигранная оскорбленная праведность. Хиросима носит клеймо жертвы ядерного века с жеманной гордостью гейши, щеголяющей своим париком. Молчаливые подростки в квазиморской форме позируют для групповых снимков на конференциях по проблемам мира, показывая растопыренными пальцами букву V – видимо, этим они хотят сказать, что в борьбе за мир победила именно Япония. Вначале я еще питал к местным жителям некоторое сочувствие, но оно испарилось, когда мне предложили подписать адресованный Америке документ с требованием извиниться за сброшенную ею бомбу.

Попридержите коней, Тодзё[29]. Когда речь заходит об извинениях, молчание Японии режет слух. Как насчет вашего обращения с военнопленными? «Ну это же не мирные жители, а война есть война», – отвечают мне ленивым, покровительственным тоном. А как насчет зверств в Китае? «Преувеличено». А кореянки, которых во время оккупации насильно превращали в проституток, разве не заслуживают извинений? «Они подняли шум, потому что Япония богата и им хочется денег. К тому же в Хиросиме погибли 20 000 корейцев». Это правда – они были рабами, а поставить им памятник в хиросимском мемориальном парке японцы категорически отказались.

Давайте поглядим внимательней, можно ли считать японцев жертвами. В годы войны на Востоке погибли полмиллиона солдат из союзных войск. Японцы потеряли три миллиона человек, и двадцать миллионов других азиатов погибли за краткий период существования японской империи. Об этих двадцати миллионах у нас на Западе вспоминают редко. Во время моей поездки газеты были полны горьких сетований корейцев и китайцев на новые японские учебники истории, не признающие за островитянами никаких грехов. Японцы не считают, что им стоило бы извиниться перед соседями с материка. Взрыв атомной бомбы над Хиросимой дал старт развитию современной Японии. Он снес напрочь не только чудовищно жестокое милитаристское правительство, но и тысячелетний общественно-политический строй, самый бесчеловечный и эксплуататорский на всем земном шаре. Та роковая ядерная атака была лучшим, что когда-либо случалось с Японией, поскольку она создала гораздо больше, чем разрушила.

Хиросима поразительно быстро вернулась к жизни в облике огромного неоново-бетонного мегаполиса, который выглядит так, словно был здесь всегда. До войны масштабы японской экономики были несравнимы с американскими. Страна была по преимуществу сельской – лес да рисовые поля – и экспортировала в основном ткани и солдат-наемников. Сейчас, даже на исходе продолжительной депрессии, экономика Японии удерживает второе место в мире – ее ВНП больше, чем британский, французский и немецкий вместе взятые. Это потрясает воображение, особенно если учесть, что Япония, по площади превышающая Англию приблизительно в полтора раза, а по численности населения примерно в два, притом что обитаема только треть ее земель, практически лишена природных ресурсов. Так где же собака зарыта? Отчего при всех своих ошеломительных коммерческих успехах Япония умудряется сохранять на редкость несправедливую социальную систему? Потому что – будьте уверены – счастья здесь нет и в помине.

Киото – древняя имперская столица Японии, избежавшая участи Хиросимы благодаря капризу однажды побывавшего в ней американского дипломата. В Киото столько исторических памятников, что голова идет кругом, а попадают туда на экспрессе буллет-трейн, который похож на суппозиторий Господа Бога. Эти экспрессы работают с надежностью часового механизма – впрочем, такое сравнение едва ли уместно, поскольку часовой механизм давно перешел здесь в разряд устаревших технических диковин. Билетные контролеры кланяются, входя в вагон, а на улицах собирают мусор девочки в аккуратной розовой форме. Это символ современной, передовой Японии. Но, извините за возвращение к не самой аппетитной теме, в общественных туалетах по-прежнему приходится садиться на корточки с риском обмочить себе носки. Это очень странно.

В целом Киото меня разочаровал: я не ждал такого обширного и безобразного нагромождения малоэтажек.

На петляющих улицах, в дремучем лесу низкорослых столбов и паутине электропроводов прячутся тысячи святилищ и храмов – прекрасных, но лишь до известной степени. В них сквозит что-то анемично-навязчивое, и к тому же они крайне однообразны. Зато мне понравились сады – этакая растительная таксидермия. Все здесь обрезано, прорежено, забинтовано, подперто и надвязано. В прудах скользят и колышутся в призрачной скуке карпы-альбиносы.

Одна из причин социального уродства Японии – ее религия. Сначала у них был синтоизм. Если сравнить религии с автомобилями, синтоизм можно уподобить деревянной тачке на двух колесах. Это типичный первобытный анимизм: поклонение предкам, гоблины и привидения, духи скал и деревьев. В синтоизме отсутствуют даже зачатки теологии. Он объявил императора божеством, потомком Солнца. Потом к нему привился буддизм, но не той разновидности: не симпатичная ламаистская ветвь, а дзэн, пришедший через Китай. Выморочная эстетика дзэна достигла таких высот, что никто уже не понимает, в чем его суть. Ко всему этому японцы добавили еще и конфуцианство. Говорят, что плохой философии не бывает, поскольку, опускаясь ниже определенного уровня, философия вообще перестает быть таковой. Конфуцианство – то самое исключение, которое подтверждает правило. Это убогая философия, рассчитанная на непритязательного массового потребителя. Вкупе с даосизмом она служила удобным оправданием для самураев, освобождая их от всякого труда и ответственности. Современные японцы рождаются по-синтоистски, женятся по-христиански, справляют похороны по-буддийски, а работают на «Мазде». В результате они верят во все и не верят ни во что. В японской религии нет утешения, там нет спасения и искупления грехов, надежды и поддержки, а самое главное – нет понятия личности. Вот почему японцы так любят собираться в толпы. Японец в одиночестве не сознает, что он существует, – это лишь жалкая статичная молекула корпоративной лояльности и сыновнего долга. Я не знаю другой страны с такими бедными духовными возможностями. Эта унылая смешанная теология засушила Японию, превратив ее в чахлую карликовую сосенку с подрезанными корнями.

В Киото находится самый знаменитый в мире сад камней – вершина дзэнского искусства, пятнадцать булыжников на расчесанной граблями белой гальке. Полагается сидеть около него и размышлять. Неизвестно, кто его сделал и зачем, однако он чрезвычайно эстетичен и вызывающе смехотворен. Прошу прощения, но это смахивает на злую шутку – новый сад императора, устроенный по принципу нового платья короля. Куча строительных отходов шестнадцатого века. Ну конечно, конечно, я ничего не понимаю, где уж мне, дураку. Меня постоянно упрекают в толстокожести и объясняют, что я просто не в силах осознать всю прелесть этого тончайшего мышиного писка японской культуры. Из всех стран мира только Япония имеет привычку прятаться за бумажной перегородкой культурного аристократизма, но если вспомнить, что ее жители соорудили всю свою цивилизацию из обносков других народов, такое поведение выглядит не слишком обоснованным. Почти все разговоры о японской культурной утонченности на поверку оказываются чушью. Театр кабуки не многим лучше пломбировки зубных каналов у неопытного врача. Трехструнная гитара могла бы занять достойное место в кошачьем ансамбле. Японское искусство составления букетов – не более чем составление букетов. Архитектура у них китайская, так же как и одежда, палочки, письменность и т. д. Самураи были бандитами в юбках и с дурацкими стрижками, а стихи хокку – те же лимерики, только не смешные. Ну да, они настолько эстетически совершенны, что один мастер хокку сумел написать их двадцать три тысячи за двадцать четыре часа, включая перлы вроде «Старый пруд, прыгнула лягушка, всплеск воды». Замечательно.

А гейши! В деревянном старом городе Киото с фотоаппаратами наготове дежурят сотни японских туристов. Если событие в Японии не попало на пленку, его все равно что не было. В Киото приезжают семь миллионов туристов ежегодно, и 90 процентов из них – местные. Приятно обнаружить, что даже у себя на родине они путешествуют кучками и таращатся на все вокруг с глуповатым, по-деревенски ошарашенным видом. Они ждут, чтобы увидеть, как в чайный домик проскользнет гейша. Раньше в Киото было двадцать тысяч гейш; теперь их едва ли наберется две сотни. Они вылезают из лимузинов, кланяются и семенят дальше во всем блеске своей чопорной экстравагантной абсурдности. Цель жизни гейши состоит в том, чтобы угождать богатым пьяным мужчинам.

Только очень-очень богатый человек может позволить себе гейшу. Рядовые трудяги только грезят о них. Обученные гейши с волосами, уложенными на затылке в форме вагины, цокают по дорожке и улыбаются – из-за набеленных лиц их зубы кажутся желтоватыми, как вишневые косточки. Искусство гейши заключается в том, чтобы наливать выпивку, хихикать, прикрывшись ладошкой, говорить мужчинам, какие они красивые, сильные и интересные, слушать хвастливую ложь и ни в коем случае не проявлять никаких других эмоций, кроме восхищения. Иногда, за круглую сумму наличными, некоторые из них отдаются своим клиентам. Конечно, у нас дома тоже есть гейши – мы называем их официантками.

Потом, есть еще дорожное движение, а точнее, стояние – пресловутые скопища миллионов водителей, которые по-дзэнски парадоксально никуда не перемещаются. Естественно, все машины японские, хоть и не тех марок, какие мы привыкли видеть на Западе. Странные громыхающие бесформенные штуковины ярких аляповатых расцветок с салфеточками на подголовниках. У автомобильных парковок, помахивая жезлами, слоняются десятки людей в белых перчатках и мундирах руританских[30] адмиралов. Они выглядят как отставные президенты компаний, и многие из них действительно были раньше крупными администраторами. Япония имеет систему социального обеспечения в стиле бонсай, опирающуюся на практику найма компаниями лишних сотрудников за микроскопическую плату в целях сокрытия безработицы. Пенсионеры совершают харакири чаще всех остальных, исключая разве что школьников. В стране, где не умеют ценить отдельную личность, люди черпают самоуважение лишь в своей принадлежности к фирме. Знакомый японец сказал мне, что я пойму его соотечественников, если осознаю один факт: вся их культура держится на стыде. У нас на Западе успех выполняет роль пряника. В Японии есть только кнут – боязнь провала и остракизма. Это не просто игра словами, а кардинальное, мировоззренческое различие. Западные предприниматели, пытающиеся наладить здесь свой бизнес, жалуются на патологическую уклончивость местных коллег. Японцы месяцами ведут переговоры, не отвечая ни да, ни нет. Никто не хочет рисковать, потому что провал означает бесповоротный конец карьеры. Решения рождаются сами из всеобщей пассивности. В Японии таинственным образом уживаются жесткая иерархичность и псевдодемократическое бесправие. Неудивительно, что алкоголизм стал здесь настоящим бедствием; пьянство не социальная проблема, а социальный атрибут подавленного и растерянного мужского сообщества.

Многих западных жителей перед поездкой в Токио пугает перспектива заблудиться среди сплошных иероглифов. Что ж, хроническое недоумение максимально приблизит вас к пониманию того, что значит быть японцем. Впрочем, пугаться не стоит: большинство токийских вывесок написаны по-английски. Однако сочиняли их те, кто не говорит на этом языке и не понимает его, так что они вас порядком позабавят. Вообще-то в Японии два письменных языка: картинки, позаимствованные у китайцев, и фонетический алфавит из своих загогулин. Очень разумно, что у них нет слова, обозначающего клаустрофобию (а еще, как мне объяснили, отсутствует туземное название для женского оргазма).

Секс – область, где странности японцев достигают своего пика. Для начала я хотел бы опровергнуть широко распространенное убеждение, что в Японии есть автоматы, торгующие испачканными трусиками школьниц. Это выдумка, но она вполне могла бы быть правдой – в ней нет ничего, идущего вразрез с японским национальным характером.

Улицы близ вокзала Синдзюку – японский район красных фонарей. Больше известен Роппонги, неприятно напоминающий Бангкок, но Синдзюку полон местного колорита, и иностранцы здесь не приветствуются. Мне говорили, что за один день этот вокзал пропускает через себя больше народу, чем нью-йоркский Гранд-Сентрал за целый месяц, а ведь в Токио он лишь второй по величине. Служащие оседают в каком-нибудь из множества баров, накачиваются пивом и саке, а может, засасывают еще стаканчик лапши, после чего бредут, шатаясь, в один из баров с девочками. На улицах проститутки предлагают свой товар, а шайки пропащих парней, все как один с обесцвеченными пергидролем длинными лохмами, пытаются вербовать школьниц для последнего секс-увлечения токийцев – знакомств по телефону. Мужчины заходят в будки, выбирают номер и болтают с девицей. Если дело ладится, идут в бар и уговариваются о дальнейшем. Это не считается проституцией, потому что девицы устраивают мужчинам прослушивание и не превращают свидания с ними в свое основное занятие. Самый последний и модный вариант – скучающие замужние дамы, которых так и называют – «чужие жены».

Гангстеры якудза проскальзывают мимо в БМВ с затемненными стеклами или вышагивают по улице – их сразу отличишь по блестящим костюмам, прическам с перманентом и комичным носкам и сандалиям. Эти японские мафиози вносят во все сферы жизни грубое, откровенное насилие. Все видят в них современных самураев и народных героев.

На каждой улице – по семь-восемь этажей баров с девочками и секс-клубов. Что вы получаете внутри? А чего вам хочется? Если вы японец, то, наверное, танцев с шестом и порции любительской гинекологии. Можете содрать трусики с девочки-подростка и за небольшую дополнительную плату оставить их у себя вместе с фотографией на память. Похоже, нижнее белье играет в сексуальных фантазиях японцев необычайно важную роль. Можете заказать массаж со счастливым концом или зайти в маленькую душную комнатку и сунуть свою пиписку в дырочку в стене, после чего вас вручную, с помощью гигиенических салфеток, облегчит пожилая леди в защитной велосипедной маске. А дальше самое странное.

Если вы все-таки снимете проститутку, с ней надо идти в «номера любви» – тематические гостиницы с почасовой оплатой и секс-игрушками в мини-барах. Хотя теперь эти гостиницы в основном оккупировала секс-индустрия, их первоначальное предназначение было более прозаическим. По традиции японцы живут вместе со своими старшими родственниками, а в перенаселенной квартире с бумажными стенами трудно добиться брачной гармонии. Поэтому измученные пары, отягощенные покупками, и заглядывают на полчасика в номера, чтобы урвать свою долю супружеских радостей. Таким образом секс лишается спонтанности, но для них это не беда: если вы предложите японцу совершить что-нибудь незапланированное, он первым делом сверится со своим карманным компьютером. Сказать, что они не умеют расслабляться, значит, ничего не сказать: видимо, у них атрофирован соответствующий отдел мозга.

Кажется, на всей нашей планете не сыщешь мужчин тщеславнее японцев, хотя как раз у них для этого минимум оснований. Укладка, завивка и вощение волос, накладывание косметических масок и прочие разновидности потакания избалованным ипохондрикам приносят воротилам этого бизнеса многомиллионные доходы. В наборе мужских аксессуаров меня больше всего умилила специальная электробритва для филировки растительности на теле. Причину извращенной сексуальности японцев снова следует искать в религии. В их понимании секс не подчиняется моральным правилам. Это страна, где застольный этикет сложнее руководства по эксплуатации видеомагнитофона Sony, но если человек снял штаны, ему позволено все. В сексе нет не только ограничений, но даже полезных практических рекомендаций. Если вы считаете, что этике не место в половой жизни, поезжайте в Японию и посмотрите, куда это может привести. Есть и еще одна причина для мужской половой дисфункции – это отношения японских мальчиков с их матерями. Мало сказать, что матери боготворят сыновей, – сплошь и рядом они ведут себя в буквальном смысле как обожающие своих господ служанки.

Но хуже всего – гораздо, гораздо хуже – отношение японцев к японкам. Исторически женщины считались в Японии почти что совсем никчемными; селяне часто продавали своих дочерей в проститутки. В девятнадцатом веке большинство борделей на Востоке было укомплектовано японскими девушками или они работали ткачихами на кабальных условиях. Сейчас работающие женщины редко поднимаются выше уровня сотрудниц на бесконтрактной основе – из мужчин на это соглашаются разве что глубокие старики. В офисы их берут секретаршами для декора, велят носить короткие юбки и не отказывать боссам, если тем вздумается пригласить их на ланч или коктейль.

Женщины выполняют роль либо молчаливой домашней прислуги, либо секс-игрушек. Это бесчеловечное отношение к женщинам хорошо видно на примере манга – вездесущих порнографических комиксов. Мужчины открыто читают их в поездах и автобусах. Купить их можно где угодно. Однако настоящий кладезь манга – огромный магазин в Токио с персоналом, одетым как фантастические мультяшные герои. Выберите любую книжку наугад и приготовьтесь к шоку. Обычно истории строятся на похищении и насиловании школьниц; сценарии весьма разнообразны, но все как один отвратительны. Детей похищают, напихивают им в рот кляпы, утаскивают в темные аллеи. Жертвы малы и беззащитны, с непомерно большими грудями и круглыми, полными слез глазами. Их часто убивают или доводят до самоубийства. Мне все казалось, что последние страницы, те, что со справедливым возмездием, вырваны, – но нет, его просто не полагается. Причем с характерной для японцев противоестественностью эти рисунки проходят строгую цензуру и даже краешки гениталий безжалостно замазываются. Нет ничего более угнетающего и омерзительного, чем манга; эти книжечки надолго выбивают из колеи всякого европейца или европейку, у которых есть дочь. Но японцы не видят в них ровным счетом ничего особенного.

Не менее огорчительно и то, как реагируют на неистовую сексуализацию их юности сами девочки. Они потребляют; они занимаются шопингом с близорукой сосредоточенностью. Вы стоите на перекрестке в торговом районе Токио, вокруг вспыхивают западные рекламы и портреты поп-звезд, и когда на светофоре загорается зеленый свет – одновременно раздается электронное «ку-ку», – через дорогу устремляются полторы тысячи человек. Это повторяется каждые три минуты, в течение всего дня, каждый день, и большинство этих людей – девочки, не достигшие совершеннолетия.

Для представительниц нации, которая так высоко ценит изящество, японские девочки ходят удивительно некрасиво. Они сутулятся, их мотает из стороны в сторону на высоченных платформах. Красятся они под рыжеватых блондинок и выглядят настолько мрачными, насколько это доступно японским подросткам четырехфутового роста, чьи возможности в этом смысле весьма ограниченны. Их поколение не оправдало родительских надежд: родители называют своих детей бобовыми ростками, потому что в них нет того упорства и целеустремленности, которые обеспечили японский экономический подъем. Дети не желают сдавать экзамены и вкалывать на благо фирмы; они отказались от трудовой этики взрослых, сменив ее на бездумную увлеченность западной поп-культурой. Этот тинейджерский бунт не имеет ни политического, ни социального, ни даже сексуального характера. Он пуст и легковесен, точно пластмассовый мячик. В нем нет активности – подростки как будто дуются на взрослых, да и то не всерьез. Эти девочки превращают себя в живое воплощение жертв из комиксов манга – косолапеньких секс-куколок в мини-юбочках и беленьких носочках.

Эта культура породила минималистскую эстетику татами и одиноких прутиков в вазах. Но теперь она тонет в слащавых детсадовских картинках. Даже официальные извещения украшены фигурками диснеевских полицейских. Подростки бегут от бездушной культуры вины и стыда, чтобы спрятаться в сказочной детской комнате.

Я уже не раз говорил, что японцы – странный народ. Но это лишь характеристика, а не объяснение. В конце своего путешествия я пришел к твердому убеждению, что они не просто другие, не просто чудаки, а самые натуральные, клинические психи. Япония – это огромный сумасшедший дом, построенный на жуткой истории, низкой философии и одетой в смирительную рубашку культуре.

Если бы Фрейд жил в Токио, он никогда не изобрел бы своего анализа. Он не знал бы, с чего начать. Дело не в том, что мы не понимаем японской утонченности, а в том, что мы судим об этой стране, исходя из неверных предпосылок. Если перестать видеть в причудах японцев культурные отличия и посмотреть на них как на симптомы, все сразу складывается в одну грустную, пугающую картину – и всеобщая подавленность, и социальный синдром Туретта[31], и тщеславие в сочетании с самоуничижением и страстью к карикатурным блондинкам с огромными глазищами и носиками клинышком. И психопатическая сексуальность, и раздутый, угнетающий этикет.

Три сотни лет Япония добровольно сидела в изоляторе. Она пыталась излечиться, намеренно забывая о новом и кропотливо латая старое. Когда она все же пустила к себе большой мир, ее хрупкое высокомерие не смогло справиться с потоком информации, хлынувшим в нее с гораздо более здорового Запада. Японцы планировали взять технику с медициной и повернуться спиной ко всему остальному, но так не бывает – нельзя носить костюм, не разделяя образа мыслей портного, который его сшил.

Япония превратилась в упорного подражателя Западу, в страну фальшивых Элвисов. Среди японцев чувствуешь себя как в спальне вуайера. Они ненавидят объекты своего преклонения. Английский банкир, который прожил здесь больше десяти лет, говорит на их языке, женился на японке и снимает обувь в своем собственном доме, сказал мне: «Вы не представляете, как сильно, как глубоко они нас презирают. Не верьте их вежливости – это издевательство. Они мастера пассивной агрессии, потому что другую им проявлять не дозволено».

И продолжал: «Вы, должно быть, заметили, что они помешаны на совершенстве – совершенный цветок, идеально гармоничный пейзаж. Трещина на чашке выводит их из себя. А мы несовершенны – грубые, шумные, вонючие». Япония взяла у Запада худшее и отбросила лучшее. В результате она имеет демократию без уважения к личности. У нее есть свобода слова, но она боится раскрыть рот. Она создает без творчества. И самое печальное и красноречивое – у японцев есть эмоции, но нет любви. Ее здесь не чувствуешь никогда. Японцы знают, что такое одержимость, страстное желание и холодное любопытство, даже что такое красота и верность, – но здесь ничего не говорится и не делается с безрассудной щедростью любви, и я не знаю ни одного другого уголка на всем огромном земном шаре, о котором можно было бы сказать то же самое.

Я хочу закончить свое путешествие, вернувшись в Хиросиму. После войны те, кто пережил взрыв атомной бомбы, подверглись остракизму. Люди нанимали частных сыщиков, чтобы проверить, не из Хиросимы ли потенциальный жених или невеста. Так что уцелевшие лгали, скрывая свою постыдную тайну и свои душевные раны. Утратившие совершенство, они превратились в досадную и опасную помеху, поэтому им полагалось умереть. Только отсутствие западной идеи любви – братской, милосердной любви или чувственной любви – способно объяснить страшную, звериную японскую жестокость.

На рынке в Киото я увидел нечто до того дикое и вместе с тем настолько будничное, что мне померещился в этом намек на сокровенную суть Японии. Древняя старуха, согнутая в три погибели и ковыляющая на изуродованных ногах, медленно и с огромным трудом толкала перед собой свою собственную пустую каталку.

ЗАПАД

Служебный роман

Порнография в США, ноябрь 1999 года

«Сдохли щенки!» – кричит из темноты сердитый голос. Сдохли щенки. Я хохочу так, что начинаю бояться, как бы чего не надорвать. Мы все хохочем взахлеб, а это редко случается с людьми, перешагнувшими тот возрастной порог, после которого появляется первая банковская задолженность. Хохочем, как в автобусе после школы, когда одному попадает в рот смешинка, а через пять минут уже весь класс держится за бока. Мы все смеемся здесь, в темноте. За пять футов от нас, в яркой лужице света, человек в одном только поварском колпаке, лихо заломленном набок, манипулирует гигантским пенисом, точно бутылкой шампанского, из которой вот-вот вышибет пробку. Голая женщина, чьи груди размером и цветом напоминают розовые шары для боулинга, лежит навзничь в свадебном торте, широко раскинув ноги. Эта парочка не смеется. «Сдохли щенки» на профессиональном жаргоне означает «хватит трепаться, пора работать».

«Секс, пожалуйста! – доносится из нагретого мрака другой голос. – Мотор! Внимание, съемка!» и шеф-повар направляет пенис, похожий на чулок с бильярдными шарами, в седоватый, словно подернутый инеем сфинктер женщины. Таран слепо тычется в сморщенный глазок, заставляя нас недоумевать: разве можно налить литр в стопку? Разве можно втиснуть слона в телефонную будку? Как, скажите на милость, он собирается впихнуть этот чудовищный член в обычную задницу? Повар понадежней расставляет ноги на липком полу, берется рукой за свою собственную мускулистую ягодицу – ему, как Архимеду, нужна не только точка опоры, но и рычаг, – и давит. Точно одинокий морской пехотинец, поднявший флаг над Иводзимой[32], жезл гнется, но с честью выходит из испытания. Огромные, как мертвые пауки, ресницы женщины трепещут, ее розовые ногти впиваются в ее же филейную часть, и дубина начинает исчезать. Медленно, дюйм за дюймом. Груди, как истинные воины, стоят насмерть – они даже ни разу не дрогнули. Кто-то в темноте тихонько ахает. Поверьте мне на слово, ни один фокус знаменитого Пола Дэниелса с исчезновением предметов не вызывал у публики такого изумления и не казался столь захватывающе волшебным.

За нашими плечами осталась уже половина второго и последнего дня съемок «Озорных историй» – моего дебюта в роли режиссера, а по совместительству и сценариста, – и все это время я или покатывался со смеху, или качал головой от восхищения. Мы в Голливуде – точнее, у Голливуда под боком, – и я здесь полноправный автор. Творец. Имя. Меня будут вспоминать, а может, даже узнавать на улице. Я в кинобизнесе! Это мечта – заветная мечта, которую я вынашивал с тех пор, как мать привела меня, девятнадцатилетнего, на Таймс-Сквер смотреть мой первый порнофильм, «Дьявол в мисс Джонс». Сама мысль о том, что тебе позволено материализовать свои жаркие тайные фантазии и запечатлеть их на кинопленке, может свести с ума любого парня. Всю взрослую жизнь мне хотелось, чтобы чернокожий с карикатурно-огромным прибором завалил красотку с роскошными формами на свадебный торт. Кто не хотел чего-то подобного? Выяснилось, что воплотить это в реальности – плевое дело. В конце концов, мы же в Америке. В стране, где умеют делать мечты явью и нет недостатка ни в роскошных формах, ни в свадебных тортах.

Компания Metro, один из крупнейших производителей порнографической кинопродукции с многомиллионным оборотом и местом в листинге Nasdaq, с удивительной готовностью согласилась на то, чтобы никому не известный писака сочинил сценарий для фильма и поставил его, а потом еще написал про это статью. Не прошло и месяца, как мне предложили приступить к работе. Могут они получить сценарий 80-минутной ленты в понедельник (этот вопрос я услышал в пятницу)? В течение двух следующих дней я спрашивал всех и каждого, что они хотели бы увидеть в порнофильме. Есть ли какое-то согласие в том, что понимать под эротичностью? Особенно интересно мне было узнать мнение женщин. Мужские фантазии либо до огорчения предсказуемы (шаловливые медсестрички, удивленные горничные, скучающие домохозяйки), либо настолько экзотичны, что явно не годятся для широкого употребления, например: «Мне всегда хотелось увидеть, как элегантные девушки в вечерних платьях ищут бриллианты в куче навоза». Я думал, что женщины предпочли бы какой-то более развернутый сюжет, контекст и прежде всего – романтику. Однако все мои знакомые женского пола назвали одну и ту же фантазию – анонимный секс. Акт с незнакомцем. Просто встретились взглядами – и вперед. Нет, честное слово, – с тех пор как мне исполнилось шестнадцать, я прошел, наверное, мимо миллиона женщин, и мне ни разу не сделали подобного предложения. Мне-то казалось, их надо сначала хотя бы рассмешить.

Первым делом я составил список того, что меня не заводит: прыщавые задницы, носки (порнозвезды надевают их потому, что считают грязные ноги еще менее эротичными), банальная агрессивная ругань типа «ты знаешь, что ты этого хочешь, сука», фальшивые драгоценности, накладные ногти и самое главное – свирепое насилие и унижение, которые так часто изображаются в порнографии. У студии были свои требования. Мне прислали факс с перечнем необходимых элементов фильма. В нем должно быть от шести до восьми женщин и от четырех до шести мужчин. Одна женщина должна быть звездой – ее имя будет стоять на коробке с кассетой – и участвовать в двух сценах. Всего должно быть семь сцен следующих типов: М-Ж, Ж-Ж, Ж-Ж-М, Ж-М-М, М-Ж (анальный вариант), М-Ж (оральный вариант) и Ж-соло (мастурбация). Хотя меня лично раздражает онанизм в женском исполнении, тут я решил наступить на горло собственной песне и сделать то, что меня просят. Сюжет должен быть простым, диалог – еще проще. «Говорить они не умеют, – объяснила мне пиар-агент Metro, веселая и язвительная Сюзан Янетти. – Совсем. Они не будут читать сценарий, и актерскому мастерству они не обучены. У них другая специальность».

Пораскинув мозгами, я решил избрать местом действия своих эпизодов дешевый пансион и связать их все воедино, как в фильме «Рондо». Одни будут смешными, другие – безумно эротичными. Верховодить во всех будут женщины. Первоначально я хотел, чтобы каждая сцена была уникальной, не похожей на все, что я видел прежде. Но, приступив к работе, обнаружил, что в основном мои фантазии вторичны, навеяны фильмами, которые я смотрел, или книгами, которые читал. Вдобавок много эротики заключено в нюансах – в легком покачивании бедра, взгляде искоса – в чем-то неосязаемом, высекающем искру между экраном и зрителем. Однако идея родилась быстро, и пошла потеха. В поисках сюжетных линий я ограбил «Декамерон», «Кентерберийские рассказы» и греческие мифы. Можете мне поверить, на свете нет лучшего развлечения, чем сочинять сценарий для порнофильма.

В четыре утра в воскресенье я отправил плод своих усилий в Metro факсом и стал ждать звонка. Сюзан Янетти позвонила мне через несколько часов. «Все в порядке, – сказала она. – Вы отлично справились. Нет, правда, у вас талант. То, что мы получаем обычно, гораздо хуже».

Честно признаюсь вам, что на мою долю выпало больше журналистских наград, чем я выдал бы себе сам. Престижные журналы платили за мои статьи постыдно высокие гонорары. Мне присылала восторженные письма Элизабет Херли, меня отечески целовал в щечку Майкл Виннер[33]. Но ничто – никакие овации и панегирики – не наполняло меня такой гордостью, какую я почувствовал в то воскресное утро.

Однако Сюзан предложила внести некоторые поправки. «Многое из этого чересчур заумно для наших потребителей, не говоря уж об актерах. И сцену М-М придется удалить, иначе магазины у нас это не возьмут. При малейшем намеке на гомосексуализм бедняжки теряют эрекцию. Помните, что наш товар предназначен для онанистов, а эти ребята на дух не переносят голубых. А еще, боюсь, мы вынуждены будем выбросить сцену, где китаянка сует во влагалище косяк, затягивается и говорит: «Моя киска приготовила тебе гостинчик».

«Почему? – спросил я. – Вы не можете найти девушку, которая справилась бы с таким упражнением?»

«Да нет, все дело в наркотиках. С этим у нас очень строго».

«То есть двадцать мужиков могут изнасиловать одну женщину способами, запрещенными в восемнадцати штатах, а траву курить аморально?»

«Это Америка, Адриан».

Мы в Ван-Нейсе – это всего в сорока минутах езды от Беверли-Хиллз, но жарче здесь градусов на двадцать. Райончик насквозь пропеченный и, прямо скажем, мрачноватый – на месте здешних властей я запретил бы продажу опасных бритв без рецепта. Филиал Metro расположен в сборном ангаре среди таких же ангаров рядом с военным аэропортом. Со взлетных дорожек доносятся оргазменные вопли котов, но в остальном вокруг разлита жутковатая тишина. В жизни не догадаешься, чем они тут занимаются.

В офисах царит деловая, будничная атмосфера. Нигде не видно ни одной накачанной груди; стены, как ни странно, украшены кадрами из диснеевских мультиков. Сюзан приветствует нас и дает мне исправленный сценарий. Сказать, что он выхолощен, значило бы неточно выразиться. Все, что не выхолощено, беспощадно искромсано; сюжет и диалог, которые казались мне простыми, как в «Улице Сезам», стали похожи на упражнения из учебника для слабоумных.

Но что за важность! В руках у меня сценарий, на нем мое имя, и съемки вот-вот начнутся. Мы проводим первое производственное совещание с продюсером и оператором – двумя молодыми парнями в шортах и футболках с портретами рок-персонажей. У обоих футуристическая растительность на лице, обоих зовут Майклами, хотя оператор называет себя Квазаром[34]. Они работают в связке. Снимают по двадцать с лишним фильмов в год и говорят как закадычные кореша, подхватывая друг за другом фразы, аккомпанируя себе риффами из шлягеров и посмеиваясь над шутками, понятными только им. Квазар – канадец, имеет болезненную манеру копировать выговор Остина Пауэрса[35] и рисовать в воздухе кавычки. Изображая иронию, разумеется. Это Бивис и Баттхед в лос-анджелесском варианте, и я мгновенно проникаюсь к ним симпатией. Совещание оказывается коротким.

«Вопросы есть?»

«Нет».

«Отлично. Увидимся на площадке».

Перед началом съемок Сюзан ведет меня на склад в конце ангара. Штабеля видеомагнитофонов безостановочно работают в режиме копирования, а груды готовых кассет ждут, когда их упакуют в коробки и отправят в магазины. Фильмы рассортированы по темам: черные мужчины, белые женщины, групповуха, медсестры, гомосексуалисты, транссексуалы и анал (его так и обозначают буквой «А»). Есть даже секция, помеченная аббревиатурой «АА» – два члена в одной заднице, – отчего у непривыкшего человека сводит скулы и мутится разум.

Порно – один из крупнейших мировых бизнесов. Только в Америке его оборот составляет от семи до десяти миллиардов долларов ежегодно, то есть больше голливудского. По всему миру он набирает полтриллиона. Уютное либеральное мнение, что порнография – удел грустных, одиноких, социально неприспособленных пожилых онанистов из бедных слоев общества, заведомо ложно. Горстка грязных, полунищих сладострастников даже при помощи со стороны похотливого студенчества просто не в силах обеспечить такие доходы. С другой стороны, никто почему-то не знает, кто же, собственно, эти таинственные потребители, хотя все мы вроде бы понимаем, что ими движет.

«Пока этот рынок так толком и не изучен, – говорит Сюзан. – Нет никакой демографической картины, потому что когда дело касается секса, люди просто-напросто врут. Тут полно лицемерия, вины и стыда. Но в основном порнографию покупают мужчины. Женщины тоже могут получать от нее удовольствие, однако ни одна женщина не пойдет в прокат за кассетой, чтобы потом смотреть ее в одиночку, засунув руку в трусы».

Я спросил, сколько фильмов в каталоге Metro. «Никто не считал, – ответила Сюзан, – но вряд ли меньше двадцати пяти тысяч. Их перемонтируют и делают компиляции». Это только одна компания, и все это было снято за последние полтора десятка лет.

Бум порно наступил с приходом видео. Говорят, что именно порноиндустрия обрекла на гибель формат Веtamax, выбрав VHS. Безусловно, именно она поддерживает развитие DVD: на каждое нормальное видео приходится дюжина порнографических. Одна американская компьютерная компания хотела проиллюстрировать мощь Интернета, перечислив десять самых популярных сайтов. Она не стала этого делать, потому что все они оказались порнушными. Более того, порнуха оккупировала все первые двадцать мест, за единственным исключением мормонского сайта переписи Судного дня.

Студия у нас дешевая и довольно ветхая, но я все равно вне себя от волнения, потому что передо мной тот самый, придуманный мной пансион. Все комнаты воспроизведены и обставлены со скрупулезной точностью, и все выглядят невероятно убого.

Почетное место в ряду вспомогательных атрибутов порно занимают на редкость отвратительные покрывала, журнальные столики и картины на заднем плане. Если вы когда-нибудь задумывались над тем, откуда они берутся, вам будет любопытно узнать, что в калифорнийской киноимперии есть склад реквизита – настоящий британский музей частных эякуляций. Он набит сотнями ужасающих кроватей, диванов, ламп, статуэток, телефонов с отделкой из искусственных бриллиантов, мягких игрушек, кухонь и операционных. Это подлинное воплощение низкопробного стиля во всем его нахальном уродстве.

Наверху, в гримерке, Клариссу готовят к съемкам первой сцены. По сценарию мне требуется девушка-вьетнамка. Кларисса наполовину мексиканка – сойдет, а еще она очень молода и страшно нервничает. Я пытаюсь поговорить с ней о необходимости вжиться в образ и системе Станиславского.

«Вы хоть сценарий-то читали?» – «Да». Она настолько плохая актриса, что не может убедительно соврать даже односложным ответом. Для нее это всего лишь второй фильм, и она смертельно боится, что знакомые ее узнают, поэтому ей пришлось выдать парик. К несчастью, эта искусственная прическа в точности того же цвета, формы и длины, что и ее собственные волосы (Кларисса не слишком сообразительна). «Все будет хорошо, – говорю я. – Отлично выглядите». Она благодарно улыбается, доказывая этим, что я превосхожу ее в актерском мастерстве. У нее есть все основания для беспокойства. Ей предстоит сцена с Роном Джереми, которого она никогда раньше не видела.

Рон Джереми – бог, в этом нет никаких сомнений. Он – самая знаменитая в Америке порнозвезда среди мужчин, и он ужасен. Отчаянно, откровенно, отталкивающе безобразен. Толстый, низенький, почти лысый – сырой, вялый, волосатый мусорный бак с сальными усиками в богемном стиле. Рон – Мики Руни порнографического бизнеса. Он крутится в нем с момента изобретения непристойных открыток и успел поиметь всех. Рона все любят. Он забавный и к тому же неплохой актер. Но вот беда: никто больше не хочет ему давать. Клариссе приплатили лишних двести баксов, чтобы она не капризничала.

Вскоре появляется и он сам, в замурзанной бордовой футболке и шортах, которые тоже его не красят.

«Поздравляю! – кричит он. – Шикарный сценарий!»

«Не обращай внимания, – шепчет мне Майк, продюсер. – Он всегда так говорит».

Рон хочет обсудить свой образ. Он наизусть знает роль и относится ко всему очень серьезно. «Знаете, я же снимался в обычных драмах. И в Англии работал. Два раза вставлял Руби Вакс[36]». Ух ты! На свете не много людей, которые могли бы сказать то же самое. «Слушайте, я тут прихватил кое-какие костюмчики. Гляньте, как они вам». Он достает пластиковый пакет с тремя заляпанными футболками и тремя парами шорт – все это мало чем отличается от тех мерзких шмоток, которые он уже на себя нацепил.

У меня случается первый за сегодня приступ истерического смеха.

На съемках сразу начинаются проблемы. Увидев Рона, Кларисса деревенеет, как доска. Больше на площадке нет предмета, о котором можно было бы сказать то же самое. У Рона упорно не встает – а ведь когда-то он был знаменит тем, что мог сделать минет самому себе, кончить по сигналу и попасть в ноздрю с пяти шагов. Он вынужден прибегнуть к так называемой мертвой хватке кун-фу – сильно сжать пенис у основания, чтобы предотвратить отлив крови. Кларисса в панике.

«Минуточку», – пыхтит Рон. Гюнтер, спец по видеотехнике, ворчит: «Это самое противное слово, которое можно услышать на съемочной площадке. Синоним временной импотенции». В итоге сцену урезают до «лицевой», то есть Рон кончает Клариссе на щеку. Это малоприятно и совсем неэротично – в общем, не слишком удачный старт. Я выхожу за Клариссой следом на солнышко. «Ну как вы?» – спрашиваю. Она отвечает, что все хорошо: она благодарна за деньги, но сомневается, что когда-нибудь сможет сделать это снова.

Способность добиться эрекции и сохранить ее «по заказу» – вещь труднопредставимая, но на ней держится весь порнокинематограф. Этой способностью обладают считаные единицы. Многие думают, что им это под силу, но среди актеров лишь около двадцати пяти мужчин, работающих регулярно. Виагра постепенно меняет ситуацию, но если у человека есть хоть капля профессиональной гордости, он никогда не признается, что не может обойтись без нее.

В следующей сцене, М-Ж-Ж, участвует самый лучший, самый завидный мистер Эрекция во всем бизнесе. Он британец, родом из Эссекса (что вполне уместно). Стивена Скотта, или Марка Дейвиса – это его сценический псевдоним, выбранный по непостижимым соображениям, – трижды провозглашали в Каннах лучшей порнозвездой среди мужчин. Съемочная группа его обожает. Когда надо, он мгновенно приходит в боевую готовность и наяривает как бешеный, завершая свой труд великолепным финальным залпом. Но самое главное – то, что его хотят все актрисы. Считается, что производство порнофильмов – это эксплуатация женщин. С философской точки зрения об этом можно спорить, но с практической все обстоит как раз наоборот. Актрисам платят втрое больше, чем актерам; они сами выбирают себе партнеров и позы. На Марка огромный спрос, и порой он снимается в двух фильмах за один день. В порноиндустрии он с семнадцати лет – сначала был стриптизером, потом танцовщиком в секс-клубах. Обаятельный, приятный в общении парень. Пока мы болтаем об Англии и Калифорнии, я как-то забываю, что мой собеседник – голый человек, облизывающий себе пальцы и между делом обрабатывающий головку огромного пениса. Между прочим, он счастливый обладатель «капюшончика» – крайней плоти, которой нет у большинства американцев, хотя трудится так увлеченно, что дважды порвал ее. Этими шрамами он гордится – как трещинами на рыцарских доспехах.

Марк соглашается на все варианты.

«Как насчет двойного “А”?» – спрашиваю я у него.

«Пожалуйста. Кое-кто из ребят против – якобы в этом есть что-то от гомосексуализма. Ну знаете, контакт с чужим членом. Но меня это не волнует».

«А как же девушки?»

«Ха, у них места много. Киньте туда мячик для гольфа, и он ни разу не ударится о стенки. Одна моя знакомая может засунуть в жопу ананас».

Тут дело не только в физических возможностях, но и в отношении. Раньше анальный секс в порнофильмах был редкостью, но теперь он входит в число обязательных элементов. Почему? По мнению Сюзан, потребители хотят видеть то, чего не могут получить дома. Как правило, актеры-мужчины не любят работать с анусом – по части комфорта он заметно уступает влагалищу, – но женщинам это нравится. Участница одной из следующих сцен по имени Джонни Блэк, бывшая парашютистка в звании капитана, специально попросила разрешения на анал. Я ответил: раз она считает это соответствующим ее образу, тогда конечно, что за вопрос.

В гримерке нагие тела общипывают, оглаживают и прихорашивают. Входит продюсер и объявляет: «Пора прочищать трубы!». Пара участников очередной сцены отправляется в душевую, оборудованную особыми подмывочными агрегатами. Это гигиеническое правило хорошего тона – все равно что почистить зубы, перед тем как целовать Мишель Пфайффер.

Вместе с Марком работают Клаудиа Чейз и Темптресс – они начинают с комбинации Ж-Ж и постепенно переходят к варианту М-Ж-Ж. В воздухе витает волнующее предвкушение: обе женщины очень красивы, к тому же Темптресс уже давным-давно не снималась с мужчиной. До сих пор ее основными занятиями были лесбийская любовь и стриптиз (она берет банкноты ягодицами изо рта у клиентов). Марк умудряется заинтересовать своих партнерш по-настоящему. Темптресс заводится с полуоборота. Между дублями они не останавливаются – его голова по-прежнему торчит между ее ляжками.

«Как ему это удается?» – поражаюсь я.

«Он у нас такой молодчина, – хихикает Кларисса. – Лучше никого нет».

Марк выныривает глотнуть воздуха.

«Язык у меня коротковат», – улыбается он.

«От длинного языка одни беды», – шучу я, и вся компания покатывается со смеху.

Настоящие женские оргазмы на съемочной площадке не так редки, как вы могли бы подумать. Некоторые актрисы сдерживаются, считая, что кончать по-настоящему можно только с бойфрендами, но большинство не обременяет себя лишними моральными проблемами. Достигнув кульминации, Темптресс вопит во весь голос. С высоким профессионализмом Марк одновременно поливает обеим физиономии. «Я кончу сюда и сюда, в глаза не попаду, не волнуйтесь». По точности расчета траектории он прямо Тайгер Вудс[37]. Когда сцена отработана, Марк спрашивает Темптресс, есть ли у нее бойфренд. «Больше нет», – отвечает она. «Тогда, если захочешь секса без осложнений, давай встретимся». Это звучит трогательно, хотя и немножко странно: сначала развлечься втроем, а потом назначить девушке свидание. Но мне некогда размышлять на эту тему: надо двигаться дальше.

Ближе к вечеру в павильоне появляется немецкая съемочная группа, потом голландская. Какой-то замухрышка снимает документальные фрагменты для DVD. В каждый отдельный момент на площадке работает минимум пять камер; операторы делают все возможное, чтобы их углы обзора не пересекались. Квазар сыплет бесконечными шуточками из арсенала Остина Пауэрса и без устали поддразнивает голых актеров и актрис: «Давай, старушка, подставляй прямую кишку».

Вообще-то мы и сами снимаем два фильма зараз: махровую видеоверсию и вторую, смягченную, – для канала «Плейбой», так что каждую сцену приходится повторять с изменениями («Сдвинь ноги, у меня яйца в кадре!»). Пенис в заднем проходе – это определенно для жесткого варианта.

Квазар боится прикосновения чужих членов. Я спрашиваю: а в него когда-нибудь попадали?

«Однажды брызнули рикошетом на ботинки. Эта работа отбивает всякий интерес к сексу».

Вдобавок надо следить, чтобы в отснятом материале не было несоответствий.

«Эй, разве там на диване раньше валялось пуховое одеяло?» – кричит он.

«Какая, на хрен, разница? – откликается продюсер. – Если онанист бросит дрочить и скажет: “Постойте-ка, ребята, это одеяло поменяло цвет”, значит, он голубой».

«Я понимаю, что это просто порнуха, но мне надо, чтобы все было правильно, – говорит Квазар. – Не хочу обратно в подносчики гондонов». Помощник, снабжающий актеров презервативами, лубрикантами и салфетками, стоит в здешней иерархии ниже всех.

Я быстро осваиваю порнографический жаргон. Семяизвержение именуется «выхлопом», СВП означает «скрытый выхлоп понарошку» для смягченной версии. У всех поз есть свои названия. «Наездница» (она сверху) – поза, удобная для съемок зада. «Наездница наоборот» (она сверху, но лицом в другую сторону) хороша для крупнопланового показа гениталий. «Обезьяна» – поза, которой никогда не видишь в реальной жизни, когда мужчина пристраивается над женщиной то ли по-обезьяньи, то ли по-собачьи. В перерывах между сценами фотограф по прозвищу Гнилой Эндрю делает рекламные и журнальные снимки в быстрой последовательности – жесткие, мягкие и совсем мягкие. Весь день человек отталкивающей наружности, похожий на повара американских колонистов из вестерна Джона Уэйна, суетится вокруг площадки, оделяя всех провиантом. Креветки и салат из авокадо на чипсах тортилья, сэндвичи с тунцом и луком, курица и манго-сальса – кому что. Пока передвигают камеры или меняют пленку, героини обихаживают героев, помогая им сохранить эрекцию. Они спрашивают: «Чего ты хочешь, мой сладкий?» и целуют или облизывают их, ласкают мошонки или просто лежат, раздвинув ноги и показывая «розовенькое». Весь день на краю моего поля зрения кто-нибудь мастурбирует – это продолжается до двух ночи, когда мы наконец снимаем последний кадр. Я возвращаюсь в свой отель в Беверли-Хиллз и, слишком усталый, чтобы заснуть, смотрю порнофильм. Завтра в восемь утра меня снова ждут на рабочем месте.

Сейчас самая яркая звезда на порнонебосклоне – Хьюстон. Она засияла на нем после того, как, лежа на поворотном столе, отдалась за один день 620 мужчинам, поставив мировой рекорд всех времен и народов. Подняться на Эверест в купальнике из наждачной бумаги было бы более легким способом покорить вершину славы.

Имя Хьюстон займет почетное место на обложке нашей кассеты. Я знакомлюсь с ней в гримерной (ее туалет продолжительней, чем у Чубакки[38]), где она приводит в порядок то, что осталось от ее лобковых волос, умело оберегая от порезов свой половой орган, смахивающий на небрежно сделанный сэндвич с пастрами. Она поднимает пачку газетных вырезок. «Знаете, я могла бы торговать этой макулатурой».

Ах, что за дива!

Мы говорим о ее роли. «Мне нравится эта выдумка с тортами, – говорит она. – в моем сценическом номере есть что-то похожее». Многие порноактрисы зарабатывают хорошие деньги, танцуя в стрип-клубах и пользуясь видео в целях саморекламы. Тело Хьюстон создано для порнографии – создано с тщательностью и вниманием, какими отличаются шедевры истинных мастеров. Она сосредоточенно и очень профессионально выверяет все нюансы своего поведения перед камерой. «По-моему, здесь мне не стоит говорить “Красавчик, заделай мне”. Это звучит как-то неестественно. Можно, я скажу: “Ну давай, суй мне в жопу”?»

Первая сцена Хьюстон – минет. В ее исполнении он буквально завораживает. «Вся штука в том, что надо вправду получать от этого удовольствие». Вторая ее сцена – та самая, со свадебным тортом. Она сложнее. Хьюстон должна говорить, есть торт и сношаться в нескольких эффектных, но опасных для здоровья позах с человеком, которому следовало бы украсить свой член татуировкой «Не для внутреннего применения». Здесь происходит маленькая заминка. Актер не против того, чтобы его орудие подлакировали в соответствии со сценарием, он готов изобразить случку для смягченной версии, однако наотрез отказывается от куннилингуса. «У меня аллергия на сахар, – объясняет он, – а она вся в торте». Замечательно. Нам попалась единственная в мире порнозвезда с аллергией на глазурь. Впрочем, у продюсера есть своя гипотеза. «Это культурный барьер. Он не хочет облизывать место, где побывали Рон Джереми и еще 619 мужиков». Что ж, разумно.

В конце концов Квазар расстреливает возникшую проблему канонадой непристойных шуточек. «Пора зондировать прямую кишку. Паркуй кадиллак в глухом переулке…» Но колоритная сцена внезапно обрывается, потому что кадиллак въезжает в креозот. Попробуйте представить себе самую неловкую ситуацию, в какую только можно попасть, и сравните ее с этой: целиком вымазаться в торте, подставить зад незнакомцу на виду у трех работающих камер, а потом еще обосраться. Унижение – хуже не придумаешь, но Хьюстон и глазом не моргнула. Ни румянца, ни даже смущенной улыбки. Просто велела помощнику принести бумажные полотенца, привела себя в порядок и снова раздвинула ноги. Большего самообладания я в жизни не видел. Что ни говори, а Хьюстон – настоящая звезда.

Следующая трудность поджидала нас в сцене с католичкой и двумя незнакомцами. В этом месте оригинальный сюжет был изуродован до неузнаваемости. От него остались только какой-то невнятный католический интерьер и девица, получающая вместо причастия порции животворной влаги из двух членов сразу.

Для начала ей полагалось молиться. Мелоди Лав, маленькая, но аппетитная испанка, закатывает истерику. «Ах, боже, я не могу. Я католичка. Только не перед Иисусом». Я пытаюсь ее урезонить. «Вы собираетесь отдаться одновременно двум мужчинам за деньги, чтобы помочь людям заниматься онанизмом (грех). По-вашему, Бог обидится больше, если вы притворитесь, что читаете молитву?» Вскоре мы достигаем компромисса, убрав лик Христа. То, чего Он не видит, Его не беспокоит. Остается только надеяться, что Он не смотрит канал «Плейбой».

Квазар осыпает одного из мужчин, Тайса Бьюна, целым градом насмешек по поводу размера его пениса. «Ого, что я вижу – самая крошечная пиписка за всю историю кинематографа, сосок с гулькин носок. Эй, Тайс, когда у тебя будет эрекция? Ах, это она и есть? Ну извини, сейчас дам план покрупнее». Ей-богу, если бы у меня был член такого размера, я не прятал бы его в штаны, а повесил бы на него медаль с табличкой «Первое место среди любителей».

Я слежу за съемкой с запасного диванчика. Рядом со мной сидит порнозвезда, муж которой, тоже обладатель органа фантастических габаритов, сейчас работает на площадке. Через несколько минут я оглядываюсь. Она сосредоточенно мастурбирует. Поймав мой взгляд, вежливо улыбается.

«Молодец он, правда? Мы женаты уже десять лет. Жалко, что вы не отдали мне роль в этой сцене, я сыграла бы гораздо лучше».

Вообще-то, тут виноват не я, а наш продюсер: он старается не выпускать супругов на площадку одновременно, потому что их родственные отношения передаются на экран.

«Вас это до сих пор волнует, несмотря на то что это ваша работа?» – спрашиваю я, безмерно изумленный.

«Конечно, лапка. Если хотите добиться чего-то в нашем деле, вы должны обожать секс. А если вы не получаете от этого настоящего удовольствия… во-первых, вам будет больно. Обдерут все до крови. Нет, это надо делать с душой. Кстати, – продолжает она, – хотите посмотреть на пару лучших натуральных грудей во всем бизнесе?»

Ну если вы настаиваете… Она показывает. Что и говорить, такие груди и впрямь сделают честь любому бизнесу.

В два часа ночи мы переходим к заключительному эпизоду – лесбийскому. Две головокружительно роскошные девицы – одна блондинка, другая брюнетка с редкими, словно выгоревшими лобковыми волосами, напоминающими скудную растительность в городской зоне отдыха, – изображают женщину-полицейского и нелегальную иммигрантку. Первая надевает хирургическую перчатку и говорит с техасским акцентом: «Я должна вас обыскать, Мария. Нагнитесь».

«Нет-нет! Не так!» На мгновение она кажется мне Родом Стайгером в женском обличье, и я думаю, не назвать ли наш фильм «Полуночной течкой»[39]. Хотя вся группа вымотана после шестнадцати часов непрерывной работы, эта сцена вызывает общий интерес. Люди сидят в тени у освещенной площадки и молча наблюдают, как девицы катаются по кровати, завывая, точно ведьмы. Но вдруг я замечаю нечто странное. Осветители и курьеры, техники, ассистенты и подносчик презервативов – все отвернулись от происходящего и уставились в монитор. В пяти футах от них занимаются сексом две живые женщины, но они предпочитают смотреть это по телевизору. Место порнографии – на экране. Вот в чем суть этого всемогущего вуайеризма: без отстраненности не добиться привычного эротического эффекта.

Отснят последний упоенный вздох. Шабаш. Девицы спрыгивают с кровати, хихикая, целуются и говорят: «Спасибо, как-нибудь повторим». Прожекторы еще горят, в их свете киношники делят между собой оставшиеся сигареты. Вилки вынимаются из розеток. Сматываются на руку километры кабеля – и на этом все. Мы прощаемся со значением, как бывает после совместного напряженного труда. Крепкие мужские объятия. «Звони, не теряйся» – слышится со всех сторон. Майкл, продюсер, говорит: «Если захотите сделать еще один фильм, только позвоните. Можем снимать по ленте в год».

И конец – время финальных титров. Я выхожу в прохладную ночь, забираюсь в черный лимузин и сплю крепко, без сновидений.

Ни один сюжет, когда-либо положенный мной в основу статьи, не вызывал у публики такого безумного любопытства, как съемки порнографического фильма. Ни война, ни стихийные бедствия, ни политика, ни светские сплетни. Ко мне подходят в ресторанах, на приемах. Мне звонят, чтобы узнать, каково же это на самом деле. «Какие они на самом деле, эти звезды?» «Они и правда?..» «Неужели действительно?..» Всем хочется посмотреть фильм. К сексу на экране существует гигантский, неисчерпаемый интерес.

Возможно, это объясняется тем, что мы живем в единственном на всю Европу государстве с теократической цензурой, запрещающей порнографию. Первый фильм в нашей стране был снят в 1896 году. Первый акт цензуры произошел в 1898-м, когда британская сыроваренная промышленность добилась удаления с экрана сыра с голубыми прожилками. Вырезать сыр – не меньший абсурд, чем вырезать эрегированный пенис. Плачевная несостоятельность всех псевдонаучных аргументов насчет того, что порнография якобы поощряет насилие и способствует развитию сексуальных дисфункций, доказана пятнадцатилетней практикой – я имею в виду период, когда мы не имели порнографии, а вся остальная Европа тешилась ею без всяких ограничений. Частота преступлений на половой почве в Швейцарии и Дании практически не превосходит нашей. Большинство из нас против грубого насилия и секса с несовершеннолетними, но закон запрещает подобные вещи независимо от того, есть ли рядом включенная камера.

Но хотя все, с кем я говорил, рвутся посмотреть мой фильм и узнать каждую скабрезную подробность, всем без исключения хочется, чтобы порнозвезды были ненормальными в физиологическом смысле, несчастными и угнетенными. «Они там все на наркотиках, правда?» «Они ведь больные люди, разве не так?» «Это же довольно грязный бизнес, верно?» Навязанная праведность нуждается в подкреплении. Мы хотим суровой кары для тех, кто занимается сексом перед камерой, потому что секс – интимное действо, утверждающее невидимую истину любви, а любовь – самое драгоценное и могучее чувство, доступное представителям человеческого рода. Но ведь и тут у нас концы с концами не сходятся! Почему мы не возмущаемся и не требуем цензуры, когда актеры имитируют другие проявления любви? Разве два незнакомца, которые говорят друг другу на экране «Я буду любить тебя вечно», не ведут себя гораздо более аморально? Почему «Ромео и Джульетта» не признана самой порочной из пьес, созданных за всю историю театра, и не ставится только в каких-нибудь низкопробных секс-клубах на Рипербане[40]? В этом нет логики, однако бессмысленно искать логику в том, что касается секса. Откуда ей там взяться? Сеть проводков в наших головах, которая связывает воедино желания, похоть, ревность, страсть, преданность, разочарование и биологию, так сложна и иррациональна, что даже представить себе разумные дебаты о сексе и порнографии абсолютно невозможно.

Снимая «Озорные истории», я выяснил, что мои временные коллеги вовсе не принадлежат к числу угнетенных. На площадке царит матриархат – женщины выбирают, что они будут делать и с кем. Только съемочная группа относится к происходящему с цинизмом, но ведь циничны все съемочные группы на свете. Звезды же поразительно невинны – я употребляю это слово в общечеловеческом, а не в физическом смысле. Они невероятно добры и внимательны друг к другу. Каждая сцена начинается с того, что женщина говорит: «Ладно, что тебе нравится, а что нет? Я не люблю, когда мне суют пальцы в зад и тянут за волосы, но шлепать можешь сколько угодно. А ты не против, если я слегка покусаю тебя за яйца?». В перерывах они ласково, почти любовно помогают мужчинам сохранить эрекцию. И секс на площадке реален – реален в том смысле, в каком бег по кругу не уступает в реальности погоне за уходящим автобусом. Я обнаружил, что называть порнозвезд актерами и актрисами не совсем справедливо. Они гораздо ближе к спортсменам, поскольку тоже совершают гимнастические упражнения на радость зрителям. Они – настоящая элита. Очень немногим под силу то, что делают они. Даже если вы играете в теннис, это не значит, что вы способны выиграть Уимблдон. Пускай вы тоже занимаетесь сексом – до них вам все равно далеко, как до Луны. Они относятся к этому всерьез. Они тренируются, они упорны и очень, очень хороши в своем деле. Неужто женщина с парафиновой грудью, подставляющая задницу под два члена зараз, выглядит более противоестественно, чем толкатель ядра, напичканный мужскими гормонами? О том, на кого приятнее смотреть, не стоит и спрашивать. Но одного чествуют как национального героя, а другую причисляют к отбросам общества. Это несправедливо.

Эксплуатируют ли звезд? Действительно, у многих женщин есть дружки-сутенеры – паразиты, которые носят их сумки и забирают у них деньги, – а на периферии отрасли маячат довольно сомнительные посредники. Много ли там заразы? Каждый обязан ежемесячно сдавать тесты на ВИЧ – это нерушимое правило. Секс в порнофильме безопаснее того, которым многие из вас занимаются на супружеском ложе. Счастливы ли они? Нелепый вопрос. В этой сфере столько же неудачных браков и разбитых жизней, сколько вы найдете повсюду в Лос-Анджелесе. Зато одно можно сказать с полной уверенностью: эти женщины терпят и наносят гораздо меньше обид и гораздо более независимы, чем их голливудские аналоги.

Пожалуй, больше всего меня поразило их умение относиться к сексу без ложной стыдливости и все же получать от него удовольствие. Эта способность достойна искреннего восхищения и зависти. Я еще никогда не встречал людей, которые так просто смотрели бы на все, что связано с человеческим телом и его функционированием. Они сбросили ту смирительную рубашку неуверенности, которую мы, остальные, тащим с собой в постель. Я познакомился с дружным сообществом вежливых, славных и симпатичных людей, делающих в ярком свете прожекторов то, о чем мы, робкие, зашоренные вольнодумцы, толкуем с шестидесятых годов. Они относятся к сексу честно, открыто и спокойно. Еще я обнаружил, что мы ищем подтверждений и подпорок нашим собственным мнениям о сексе, всем связанным с ним проблемам социального, политического и морального характера. Мы видим и понимаем то, что хотим или предпочитаем видеть. И если сейчас у вас на лице появилась кривая недоверчивая ухмылка – что ж, добро пожаловать в клуб всех, кому я это говорил и чья реакция была в точности такой же, как ваша.

Как «Озорные истории» будут выглядеть на экране, известно одному небу. Вряд ли они станут «Гражданином Кейном»[41] взрослого кинематографа – скорее всего, им уготована судьба самой рядовой порнушки. Однако теперь я понимаю, как наивно и самонадеянно с моей стороны было думать, что я могу режиссировать секс. С таким же успехом я мог бы управлять яхтой, используя пенис вместо руля.

Секс в большом городе

Куба, март 1999 года

31 декабря 1958 года, отель «Националь» – оплот веселой жизни, огромная каменная крепость на скале над Гаванской бухтой. Новогодний вечер в разгаре. Кубинская элита, разбогатевшая на сахаре, специях и всех мыслимых пороках, на рабском крестьянском труде, щеголяет в клоунских колпаках, пьет ромовые коктейли и кидается серпантином. Оркестр протирает маракасы, собираясь грянуть застольную, как вдруг в дверь входит человек, сделавший все это возможным, – генерал Батиста, военный диктатор и президент острова.

Снаружи, как обычно, его танковый эскорт перекрыл улицу с обоих концов. Генерал берет микрофон, благодарит за лицемерные аплодисменты и ошарашивает публику неожиданным объявлением. Финита ля комедия. Он уезжает навсегда, и чему быть, того не миновать. Кортеж мчит через пригороды к военному аэропорту, где диктатора уже ждет самолет. Вслед за Батистой Кубу стремительно покидают все, у кого хоть что-то есть. Не успев снять смокинги и бальные платья, лица свободной профессии торопятся перепрыгнуть 90 миль, отделяющие их от Майами. Потеряв один карибский остров, Батиста отправляется покупать другой на деньги, щедро и безвозмездно дарованные ему феодальной кубинской экономикой.

«Тогда мой отец работал тут официантом, – говорит Карлос, мой гид и шофер. Мы сидим на террасе «Националя», в одном из самых прекрасных и запоминающихся баров на свете. Карлос смотрит на море – сквозь колоннаду, поверх аккуратных пальмовых крон чудесного сада, где вышагивают павлины и плещут фонтаны. – Мне было семь. Помню, отец пришел домой очень возбужденный». А что случилось потом? Потягивая крошечный эспрессо, стоимость которого равна двухдневному заработку, он отвечает: «Постояльцев сразу перестали обслуживать в номерах». Обслуживание в номерах хромает здесь до сих пор.

На следующий день в город въезжает Че Гевара и провозглашает социалистическую республику: с Новым годом, мучачос. Через неделю появляется Кастро, а дальше строительство режима неукоснительно идет по намеченному плану.

Теперь, сорок лет спустя, Куба знаменита провальной политикой, синкопированной музыкой, аморальными женщинами и сигарами – если бы остров мог быть человеком, то Куба была бы Биллом Клинтоном. Первое, что замечаешь в Гаване и от чего мороз идет по коже, – сохранившаяся атмосфера 1960-х годов. Вот где они спрятались – я имею в виду не цветочно-хипповые шестидесятые, которые возрождаются на подиуме каждые два года, а политически-праведные, романтические, внушительно-дидактические шестидесятые. Вокруг музыка, сутолока, кучки полицейских, машины выпуска 1950-х и портреты Че. Последнее – крайне выразительный штрих, сразу напоминающий, что ты очутился в последней неприбранной студенческой спальне мира.

И все-таки как-то не верится, что это самое настоящее, зрелое коммунистическое государство. Коммунистические страны серы, холодны, убоги и прагматичны – Куба же теплая, яркая, житейски умудренная и внешне счастливая. Обычные для проржавевшего социалистического строя тяжеловесные символы всеобщего единения пролетариев и интернациональной солидарности силачей, кующих железо и догмы, символы, героика которых давно выродилась и иронию, здесь отсутствуют начисто. Нет и хрестоматийных статуй Ленина с Марксом – разве что несколько стен с официальными граффити в пинк-флойдовском духе. Впрочем, вообще статуи есть. Гавана битком набита монументальной бронзой, но вся она романтически-испанского типа – отважные всадники на вздыбившихся конях, изваянные в память о мелких бесперспективных мятежах и подтверждающие общемировую градостроительную истину: чем игрушечнее война, тем помпезнее мемориалы. Кубинская революция стала торжеством молодежного бунтарства и левацких освободительных движений. Куба – страна, которую соорудили бы Джони Митчелл, Тимоти Лири и Боб Дилан[42], если бы у кого-нибудь хватило глупости снабдить их необходимым материалом. К ее козырям можно отнести фантастическую систему бесплатного образования, достойную зависти систему бесплатного здравоохранения, избыток не отягощенного чувством вины секса и дешевый ром. А чего в ней почти нет – так это бензина, еды, деловой инициативы, промышленности и наличных.

Хотя после революции прошло ровно сорок лет, а коммунисты широко известны своим пристрастием к бурным празднованиям всяческих годовщин, здесь нет никаких признаков торжества – ни флагов на улицах, ни новых мемориалов и выставок международного революционного искусства, ни массовой гимнастики в исполнении дрессированных школьников. В общем-то, оно и понятно, поскольку радоваться почти нечему. Последние сорок лет были тяжелыми, будущее вряд ли окажется легче – честно говоря, его толком и не разглядеть.

Кастро (которого все зовут просто Фиделем), давно привыкший к роли самого знаменитого человека в Латинской Америке, пересидевший всех президентов-янки со времен Эйзенхауэра, не в силах смириться с тем, что он тоже смертен, и назначить себе преемника. Спросите любого, что будет после Фиделя, и он только пожмет плечами: кто знает? Фидель жадно держится за рычаги власти своими старыми, но все еще цепкими руками: всякий член правительства, хотя бы отдаленно напоминающий соперника, вскоре оказывается передвинутым и переориентированным в процессе революционных чисток и постирушек.

Гавана – город, где время словно остановилось. Здесь испытываешь жутковатое ощущение пойманности в стоп-кадре, будто шестидесятые вдруг замерли на марше – левая нога на земле, а правая так и не успела опуститься, чтобы отпечатать очередной шаг. В будничном, общечеловеческом смысле, в отношении качества жизни, минувшие сорок лет не принесли ровным счетом ничего и даже кое-что отняли. Куба победила время. А ведь все могло быть совсем иначе! Не перестань Куба хотя бы здороваться со своим большим соседом, она запросто могла бы превратиться в карибскую Швейцарию – сытая, нейтральная, независимая, с солнцем, сальсой и сексом вместо снега, тирольских песен и салфеток для вытирания пыли.

Кубинцы борются со временем при помощи музыки. Она здесь повсюду. Она журчит и скачет по пегим разбитым улочкам, выливаясь из сотен баров Старой Гаваны (каждый из них может похвастаться тем, что в нем надрался Хемингуэй), и вся она живая: нанять оркестр дешевле, чем купить CD. Группы бродячих музыкантов наводняют общественные места; вас то и дело загоняют в угол и прижимают к стенке банды жизнерадостных Дези Арназов[43], которые трясут маракасами и напевают «Гуантанамеру», оптимистические песенки шестидесятых годов и, конечно же, сальсу.

Сальса заменяет кубинцам обед. Сальса – музыка счастливых людей. Кубинцы танцуют постоянно – даже когда они не танцуют, вы знаете, что они танцуют в душе. Это какая-то общенациональная заразная болезнь, проявляющаяся в подрагивании бедер и вращении тазом: люди танцуют в очередях, танцуют, толкая груженые тачки, танцуют за рабочим столом. Если считать танец выпуклым выражением плоского желания, то кубинская сальса – это секс по Брайлю.

Либидозная хореография – конек этого народа. Помимо и сверх красоты самого города прекрасны его жители. Они прекрасны, цветущи, эротически самоуверенны и глубоко безмятежны. Это живое доказательство того, что Бог одной рукой дает, а другой отнимает. На фоне плавной грации кубинцев, их кофейной кожи и ледяных глаз вялые, бледные, неуклюжие увальни-туристы в безобразных одежках «для отдыха» кажутся представителями иной расы, пельменеподобными ошибками природы. Вот она, божественная ирония: у бедняков есть все, чего не могут купить богачи, и без малейших усилий со стороны кубинцев им в изобилии досталось то, что так отчаянно хотели бы иметь многие представители других народов. Смесь испанской и африканской крови произвела на свет нечто близкое к средневековому германскому эталону совершенства. Без денег, на грошовой благотворительности кубинцы все же умудряются выглядеть в сто раз шикарнее и изящнее, чем мы, все остальные. Приятно отметить, что на пике моды в этом году лайкра, а лайкру изобрели в первую очередь для кубинских задниц.

Разумеется, главным образом туристы едут в Гавану ради секса. Можете в этом не сомневаться. Они едут сюда не для того, чтобы выразить солидарность с перманентной сорокалетней революцией, не для того, чтобы изучать архитектуру, и уж конечно, не ради местной еды. Куба страдает от избытка двух вещей – музыкальных инструментов, сделанных из кокосов, и эрекций. Тевтонские инспектора дорожного движения и скандинавские госслужащие, приехавшие сюда оторваться, таращат глаза и пускают слюнки, как постаревшие Вилли Вонки в день праздничной распродажи на шоколадной фабрике. Кубинские девушки – это «Феррари» среди проституток, шлюхи категории «Формулы-1», подлинные энтузиастки своего дела. Но (и это большое но) кубинская девчонка на руке у брюхатого, лысоватого немецкого борова в пляжных сандалиях гармонирует с ним примерно так же, как гармонировала бы свежекупленная «Феррари».

В 1492-м Гавану изобрел Христофор Колумб. Куба, открытый им остров, была Новым Светом, доамериканской Америкой. Город построен в естественной бухте, и его крепости доминируют над ней. Теперь его постимперский блеск изрядно потускнел (испанский колониальный стиль – самый элегантный из всех западных архитектурных стилей, экспортированных в эти края). Бедность и патина коллективного пренебрежения идут Старой Гаване – облупленные балконы, на которых болтается выгоревшее белье, пораженная псориазом штукатурка и экзотические сорняки на верандах придают ей своеобразный шарм. Сквозь тяжелые распахнутые двери видны прохладные тенистые патио, а особый линялый оттенок голубого так и называется – Havana blue.

Самым внушительным куполом в городе увенчан Музей революции – хранилище пышной требухи, напоминающей об эпохе гнева и отчаяния, траченных молью беретов и ржавых револьверов, а также скафандра единственного кубинского космонавта. Он будто сшит из джинсовой ткани, и это производит странное впечатление – можно подумать, что русские заставляли своего коллегу-кубинца выносить мусор. Лужайку за домом украшает инсталляция из ветхих революционных атрибутов – бульдозеров и вагонеток, превращенных в танки, приспособленного под нужды блицкрига хлебного фургона и яхты в нелепом стеклянном саркофаге. Это «Гранма», доставившая Кастро на Кубу из Мексики. Он питает к ней гипертрофированную привязанность и даже назвал в ее честь единственную ежедневную газету; говорят, яхту спрятали под стекло, чтобы никто не умыкнул ее и не сбежал на ней во Флориду. Все остальные плавсредства уже там.

Есть здесь и Музей машин – обилие старых американских автомобилей составляет отличительную особенность Гаваны. Туристы их обожают, хотя сами кубинцы наверняка предпочли бы что-нибудь с кондиционированием и окнами, которые можно закрывать и открывать. Американцы любят твердить, что такая долговечность классических марок – триумф американской конструкторской мысли, но тогда напрашивается вопрос: ладно, а почему они не могут продержать машину дольше трех лет на детройтских дорогах? Скорее все эти «Студебеккеры», «Понтиаки», «Шевроле» и «Тандерберды» – свидетельство бедности, изобретательности и бережливости самих кубинцев.

Мне в Гаване больше всего приглянулась как раз не западная модель, а маленькая неуклюжая «Лада» выпуска семидесятых годов – в восьмидесятых русские обменивали такие машины на сахар. Кубинские таксисты удлиняли их; растянутая «Лада» – это шик! Несмотря ни на что, в Гаване много шика. Например, уличные регулировщики перед отелем «Националь» весь день позировали рядом с блестящим мотоциклом «Мотогуцци», в котором, по-видимому, не было ни капли бензина, поскольку он так и не тронулся с места. Они подходили к нему и с деловым видом переключали что-то – очень эффектные ребята в темных очках, форменных штанах в обтяжку, блестящих шлемах и высоких сапогах. Особенно тронули меня шпоры.

На одной площади семнадцатого века, в тени раскидистых деревьев, устроился букинистический рыночек. Я долго копался в бесконечных агиографиях Че и учебниках для медицинских институтов, и торговец спросил меня, ищу ли я что-нибудь конкретное. «Ах, на английском!» Он извлек откуда-то две книги: «Исследование мочи» и «История меня оправдает» – самую знаменитую речь Кастро, произнесенную им в суде перед тюремным заключением за неудавшийся штурм армейских казарм. Довольно краткая по масштабам кубинского лидера (всего 78 страниц), она стала его политическим оправданием и программным заявлением на все последующие сорок лет. Что предпочесть, мочу или словесный понос Фиделя? Нелегкий выбор.

По замыслу кубинская революция не была коммунистической – по крайней мере в русском смысле этого слова. Ее путеводной звездой был не Маркс и не Энгельс, а кубинский публицист девятнадцатого века по имени Хосе Марти – политик и поэт-модернист, вторгшийся на Кубу после изгнания длиной чуть ли не в целую жизнь и застреленный месяц спустя во время одного из последних трагических восстаний против испанского владычества. Марти проповедовал что-то вроде идиллического равенства. Вдобавок он сочинил слова «Гуантанамеры», так что он в ответе за большее, нежели обычный творец социальных утопий. Куба оказалась аванпостом Варшавского договора не потому, что хотела этого, а потому, что не хотела быть американской. Соединенные Штаты всегда считали, что этот самый крупный из карибских островов входит в их законную сферу влияния. Куба не только чрезвычайно прибыльна (когда-то на ней производилась треть всего мирового сахара), но и стратегически расположена весьма удачно: перекрывая вход в Мексиканский залив, она защищает южные порты США и устье Миссисипи. Штаты попытались просто купить Кубу у испанцев со всеми потрохами и рабами, как в свое время купили у французов Луизиану, но когда этот план провалился, вернулись к колониальной теории «спелого яблока»: они подождут, пока испанская империя развалится естественным путем, в результате чего Куба сама упадет к ним в руки.

Однако в 1898 году США потеряли терпение, вторглись на Кубу и оккупировали Гавану, покинув ее лишь после того, как переписали конституцию к своей вящей пользе и оставили на острове свою военную базу, которая существует до сих пор. Один из самых гротескно-грандиозных военных мемориалов Гаваны был воздвигнут американцами в память об американцах, которые в типично американской неразберихе подорвали сами себя. Шестьдесят лет кубинской экономикой владели и управляли американский агробизнес в его наихудшей разновидности и мафия. Последующие тридцать с гаком лет экономической блокады были бессмысленной местью хулигана, безобразным проявлением ненависти могучей державы, которая чувствует себя обманутой, потому что не получила желаемого.

Эта блокада во многом сформировала нынешнюю Кубу. В течение десяти с лишним лет, минувших после краха советского блока, она не служила никакой внятной геополитической цели; она продолжается просто потому, что была всегда. Пойти на попятный означает признать, что она провалилась, а США, как обычно, скорее согласятся выглядеть несправедливыми, чем бессильными. Вопреки нормам международного права закон Хелмса‒Бертона потребовал введения против Кубы обязательного международного эмбарго. Недавно 6,7 миллиона долларов телефонных выплат, которые США задолжали Кубе, были удержаны флоридским судьей как частичная компенсация семьям четырех человек, застреленных в 1996-м кубинскими МиГами. В итоге остров был вынужден перерезать телефонные линии, соединяющие его со Штатами, тем самым усугубив свою изоляцию.

Блокада предусматривает и широкий запрет на поставки гуманитарного и медицинского оборудования. Хотя Куба обладает одним из самых впечатляющих и эффективных исследовательских комплексов вне западного мира, нашла единственное в мире средство от менингита, имеет пользующийся международным признанием нейрохирургический центр, а ее показатель детской смертности ниже, чем в США, все это достигнуто ею практически без американских лекарств, техники и рыночной отдушины, которая позволяла бы ей продавать собственные медицинские товары. Так что пока президенты подмигивают и обмениваются понимающими ухмылками по поводу эмбарго на импортные сигары, работники, которые выращивают табак и скатывают его в ароматные палочки, продолжают жить в страшной нищете. Поведение американцев выглядит еще более неразумным и инфантильным, если учесть, что и у Кубы есть свои богатства, которыми Америка воспользовалась бы с огромным удовольствием.

За одно поколение на Кубе установилась подлинная расовая гармония – куда только подевалась память о вековом неравноправии людей с разным цветом кожи! Здесь практически нет наркотиков, местному уровню преступности позавидовал бы любой провинциальный американский городок, семейные связи многочисленны, прочны и уважаемы, религия постепенно выходит из-под запрета, привлекая на свою сторону все больше последователей, и все с грехом пополам утоляют голод, хотя количество и качество еды оставляет желать лучшего. Рацион среднего кубинца крайне скуден: мешочек риса в месяц, горстка бобов, пара небольших ломтей свинины или рыбы, зато сахара – лопай сколько влезет. Но самые бедные здесь не так бедны, как самые бедные за океаном, и они этим гордятся.

Посредством своей блокады США, как это обычно у них водится, умудрились добиться эффекта, в точности противоположного задуманному. Перекрыв Кубе кислород, они сделали категорически невозможной естественную либерализацию этого острова. Теперь, лишенная поддержки России, Куба превратилась в богом забытое место: она не может ни двинуться вперед, ни вернуться назад и просто лежит под солнцем, потихоньку рассыпаясь на кусочки. Единственным бесспорным результатом мужественных усилий США стало то, что Кастро сохранил власть, а Куба законсервировалась в состоянии архаической, бессмысленной односторонней конфронтации.

От Гаваны до залива Свиней около двух часов пути. Кубинские дороги на удивление хороши, поскольку ими не так уж часто пользуются. Если вам надо куда-нибудь добраться, вы становитесь на перекрестке и ждете, пока вас подбросит грузовик или осипший «Шевроле». Голосование на дорогах официально заменяет на Кубе систему общественного транспорта – в нем, как в капле воды из Карибского моря, отразились все особенности коммунизма третьего мира. Местность в основном ровная и дышит спокойной красотой; там и сям торчат королевские пальмы. Красная почва выгорела на солнце до пастельного светло-коричневого цвета. Все вокруг напоено светом и легкостью, и такова, в общем-то, вся Куба. Гигантские ряды нагретого сахарного тростника тянутся вдаль, насколько хватает глаз. Сaxap всегда был для Кубы смыслом жизни.

По числу наименований продуктов Новый Свет обогатил рацион европейцев примерно на 30 процентов, но сам Новый Свет обогатила как раз импортная культуpa – сахар, привезенный арабами из Индии в Испанию, а оттуда переехавший вместе с испанцами в Вест-Индию. Мировая цена на сахар всегда была неустойчивой – то взлетала до небес, то превращалась в пшик. Чтобы создать устойчивый рынок сбыта, пришлось изобрести ром и продавать его морякам и чернорабочим. На производстве сахара в девятнадцатом веке держалась вся кубинская экономика – достаточно сказать, что с 1800 по 1865 год на Кубу ввезли 600 000 рабов. Их потомки трудятся здесь до сих пор, прорубаясь сквозь высокие тростниковые заросли.

Рубке тростника можно по праву отвести первое место в списке самых тяжелых и мучительных занятий на свете. Начинают ее на заре, вооружившись мачете – огромными ножами вроде тесаков для разделки мяса. Ничего ритмичного и тем более убаюкивающего в этой работе нет – она похожа на скоростную валку деревьев или на прокладывание пути в густых джунглях. Никто не поет грустных спиричуэле. Никто не разговаривает. Все просто рубят, подравнивают и складывают стебли в ошеломительном темпе до самых сумерек. Два урожая в год. Бесконечное изнурительное вкалывание со сдельной оплатой. Может, детская смертность на Кубе и невысока, но сельские труженики умирают довольно рано. Как и все прочее на этом острове, рубка тростника производится вручную. Кроме сахара можно увидеть быков, которые кое-как волочат плуги по каменистой земле, и всадников, которые разъезжают на лошадях с высокими стременами, надвинув на глаза ковбойские соломенные шляпы, точно голливудские статисты. Ни один русский трактор или пикап не отравляет своим присутствием живописной сцены, которая остается неизменной добрых полторы сотни лет.

Мы останавливаемся, озираемся, слушаем тишину, посвист мачете и вздохи быков, сосем из стеблей сладкий прохладный сок и размышляем о том, что убийственную, неизбывную нужду и изматывающий труд удивительно часто окружает заманчивый ореол своеобразной пронзительной эстетики. То есть пока вас не попросят присоединиться.

На подъезде к заливу Свиней, что на юго-западном побережье, вдоль дороги начинают мелькать каменные плиты – могилы ополченцев, защищавших путь к сердцу своей новой республики от беженцев Батисты, которые вторглись на остров при поддержке ЦРУ. В самом заливе расположился безликий современный курорт – беленые здания из шлакобетона, похожие на корпуса военной авиабазы, выглядят здесь совсем неуместными. На неряшливом безобразном пляже занимаются аэробикой неряшливые и безобразные, красные, гологрудые бабы со сталепрокатных заводов бывшей Восточной Германии: они неуклюже дергаются под сыплющуюся из кассетника поп-музыку, стараясь не споткнуться о бетонные пулеметные заграждения. Это сюрреалистическая картина. Логотип курорта – автоматический пистолет. Есть здесь и непременный вечно пустующий музей со старинными тяжелыми американскими пулеметами и перекрученными останками аэроплана. Заляпанные, потрескавшиеся фотографии погибших мучеников висят над их личными вещами – пластмассовым гребешком, дешевой шариковой ручкой, самодельным ремнем, пожелтевшей пачкой сигарет, вышитой матерью эмблемой «Свобода или смерть». Трогательное и жалкое зрелище! Вход в музей стоит два доллара.

Средний месячный заработок кубинца находится между 200 и 300 песо (примерно от пяти с половиной до восьми английских фунтов). Поскольку в стране социализм, зарплаты у всех почти одинаковые. Министр получает аж 400 песо. Общепринятый неофициальный курс обмена составляет 20 песо за доллар, но обмен работает только в одну сторону. Таких дураков, чтобы покупать песо, нет даже среди банков. Песо вообще практически бессмысленны – на них можно приобрести разве что банан. Национальной валютой вполне могли бы быть бананы. Если кубинцу нужны пара ботинок или мороженое, тогда цена назначается в долларах. Сядьте в такси – счетчик считает в долларах. Все цены в ресторанах и магазинах указаны в долларах. Мальчишки на улице просят доллар. Официально кубинцам нельзя расплачиваться долларами, но вся страна буквально помешана на них. Отечественная валюта недееспособна, как престарелый родственник, за которого все приходится делать опекунам. Чтобы хоть как-то овладеть ситуацией и сохранить лицо, Кастро придумал другой песо. Это суперпесо, улучшенный, специальный туристский песо – одним словом, конвертируемая валюта. На практике это просто заменитель доллара. Насколько мне удалось заметить, чеканят эти деньги исключительно мелкими монетками, пятаками и десятицентовиками, чтобы выдавать ими сдачу. Единственный источник конвертируемой валюты – сахарный рынок, на котором сейчас наступил спад.

Впрочем, есть еще сигары. По иронии судьбы этот самый расхожий символ гнилого капитализма оказался продуктом коммунистического производства. Сигарные фабрики выглядят в точности как декорации к «Кармен» в постановке девятнадцатого века. Рабочие сидят за партами в длинных классных комнатах диккенсовского вида, слушая романы, которые читают им с кафедры. Женщины действительно разглаживают табачные листья у себя на бедрах, и привычно затягиваются гигантскими самодельными сплендидос, и подмигивают вам. Опытный катальщик зарабатывает 50 центов в день за 200 безупречно сделанных вручную, лучших в мире сигар, каждая из которых обойдется вам в магазине минимум в 17 долларов. Многие из них попадают на черный рынок, хотя еще больше там фальшивой продукции из высушенных банановых листьев. Несмотря на обилие сигар, на Кубе, словно в подтверждение всего, что вы слышали о коммунизме, практически невозможно найти машинку для их обрезания.

Чтобы привлечь доллары в свою изможденную экономику, Кастро был вынужден открыть страну для туризма. Он предпочитает организованные мероприятия вроде международных конференций. В соответствии с назидательно-прямолинейным духом шестидесятых конференции на Кубе все еще в большой чести, и Кастро сам не прочь задать на них тон своим вступительным словом: он регулярно является на сборища анестезиологов, чтобы объяснить им, как надо анестезировать. В основном конференции медицинские, и при желании вы можете посетить, допустим, международный симпозиум по анестезиологии лабораторных животных или, через пару недель, по лазерной урологии. Но настоящие деньги приносит, конечно, только коммерческий туризм, он же секс-туризм. Чаще всего на Кубу ездят – кто бы вы думали? – канадцы. Может, просто потому, что это одна из немногих сфер, где они могут перещеголять своего североамериканского соседа. Куба и Канада – два диаметрально противоположных полюса человеческого существования, и жителей этих стран связывает необъяснимая взаимная симпатия; они таращатся друг на друга через гигантскую культурную, социальную, эмоциональную и физическую пропасть со смесью восторженного любопытства и благоговения.

Крайняя бедность инфраструктуры заставила власти разрешить (с большой помпой) крошечные ростки частного предпринимательства – например, очень успешные паладары, или семейные ресторанчики. Посетить такой ресторанчик обычно значит поесть на чьей-то кухне, как персонаж пьесы испанского Пинтера[44]. Считается, что кормежка там лучше, чем в обычном общепите, но она все равно отвратительна. Кубинцы не умеют готовить, потому что им не на чем практиковаться. Эти мелкие предприятия облагаются жестокими налогами, и вдобавок их все время щелкают по носу идиотскими репрессивными ограничениями. В них не должно быть больше двенадцати сидячих мест и не разрешается подавать омара – единственный доступный кубинский деликатес. Кубинцам разрешено ловить омаров, но закон запрещает их есть. Их надлежит продавать туристам за доллары. Поскольку кубинцам никогда не доводилось пробовать омаров, они варят их, пока те не превращаются во что-то вроде отдающих рыбой прорезиненных стелек. Похоже, Кастро делает все, чтобы частные ресторанчики, микроскопические зародыши капитализма в его стране, полопались как можно скорее. Уж очень ему хочется доказать свою правоту.

Диктаторы неизменно тратят первую половину жизни на то, чтобы потрясти и перекроить мир, а вторую – на то, чтобы отстоять свою репутацию под натиском современности ради каких-то мифических потомков: история, дескать, меня оправдает. Кастро – исключение из правила о том, что ни один человек не является островом[45]. Он и есть Куба. И не перестанет быть ею, пока его не вынесут вперед ногами в ящике для сигар.

Первые официально санкционированные трещинки в панцире революционного социализма, уступки западному туризму, подтверждают одну истину: капитализм способен мириться с элементами социальной справедливости – более того, он задыхается без них, – но даже малейшие очажки свободного рынка оказываются губительными для коммунизма. Доллары разрывают хлипкую ткань кубинского государства, построенного на одинаковых для всех лишениях и общей для всех изоляции. Зарождается серый, полулегальный, средний класс из людей, имеющих доступ к туристам, – это гостиничный персонал, водители, гиды, сводники, проститутки, – и увеличивается неравенство между сельским и городским населением. Хотя официальной статистики преступлений нет, по слухам можно судить о том, что преступность начинает расти: невинные и неуклюжие, окосевшие от караоке и Хемингуэя канадцы, которые бродят в ночи с двух-трехгодовой зарплатой в кармане, представляют собой немалый соблазн. Под улыбками и пританцовываниями кроется разочарование, накопившееся за сорок лет невзгод. За одну ночь красивая девчонка зарабатывает больше, чем оперирующий хирург – за месяц. Так что полиция периодически совершает облавы в барах и ночных клубах. Но вся беда в том, что порок – это расплата Кубы за ее добродетель.

Поздней ночью в пригородном клубе Гаваны сальса-оркестрик старательно заряжает праздничной атмосферой полупустой зал. Несколько пар в тени, за столиками, пьют коктейли с издевательским названием «Свободная Куба» – смесь социалистического рома с капиталистической кока-колой. Цена входа – десять долларов, заоблачная сумма для кубинца. Тех местных, что находятся в зале, привели иностранцы, а иностранцы приводят местных только с одной целью. Проститутки в тесных мини-юбках и туфлях на высокой платформе трутся перед залитыми неоном дверьми, надувая губки и перешептываясь. Внутри они плющом обвивают свои обеденные талоны. Хельмут и Гюнтер пьяны и пытаются изобразить из себя всезнающих бонвиванов. Они обмениваются взглядами и криво улыбаются, напуганные своим везением. Всего за сорок долларов им достались две потрясающие красавицы – очевидно, самые великолепные юные создания из всех, что когда-либо соглашались переспать с ними. Исчерпав свой скудный заграничный лексикон, девицы лижут волосатые уши и гладят липкие ляжки, то и дело порываясь нырнуть в музыку и танец. Подняв своих кавалеров на ноги, они вьются и скользят вокруг них, а мужчины судорожно дергаются посередине с вялыми, неподвижными физиономиями: им стыдно за свое дурацкое поведение. Девушки в трансе. Они плавают в музыке как дельфины. Их партнеры барахтаются и тонут. Наконец, не в силах остановиться, девушки поворачиваются друг к дружке и танцуют с волшебной синхронностью. Брошенные мужчины продолжают нелепо топтаться в световой мельтешне.

Мы пригласили молодого искателя приключений, спекулянта, рискового парня, поужинать с нами в модном ресторане, где «Гуантанамера» плещет о каждый столик. Мы познакомились с ним в гостинице, где он зарабатывал свои жалкие гроши опасным делом – продавал туристам пленки с сальсой. Он заказывает пережженный стейк и благоговейно вкушает его крохотными ломтиками. Сам он не любит сальсу. Ему нравится американская музыка. Он слушал ее по радио, пока радио не сломалось. Он обожает американские вещи – свои кроссовки, футболку. Его лучший друг сбежал в Майами. У всех гаванцев есть во Флориде друзья или родственники. О них говорят так, будто они умерли и попали в рай.

Беглецы устраиваются в Майами разносчиками пиццы и уличными парковщиками. Они зашибают легкую деньгу и шлют ее на родину вместе с рассказами о возможностях, которые дарит человеку великая Ярмарка Свободы. «Зря я не уплыл, – говорит Рауль. – Друг меня звал. Он построил плот. Когда все бежали, когда это было можно». Но Рауль остался. Ему помешала девушка, канадка. «Я собирался уехать по закону, понимаешь? Жениться. Знаешь Торонто?» Слушать его – не самое приятное занятие. Он говорит на хорошем английском, обильно и не к месту уснащая свою речь словечками из жаргона диск-жокеев. Он уставился в тарелку. Это был просто курортный роман. Да ладно, чего там – его лицо светлеет. «Я знаю все американские штаты. В натуре, чувак. И ихние столицы. Все выучил. Нью-Йорк – Олбани, Калифорния – Сакраменто, Кентукки – Франкфорт».

Это грустная полумифическая литания, перечисление фантастических воображаемых мест. С той же интонацией он мог бы говорить о созвездиях или планетах. Из всех запретов и ограничений, которыми государственный коммунизм вяжет по рукам и ногам своих подданных, самый жестокий, самый мучительный – запрет на путешествия, особенно для молодежи. Почти все терпимо, если есть хотя бы малейшая надежда на побег, на спасение. Тогда можно строить планы на лучшее – то, которое наступит через год, или через два, или чуть позже. А Куба – страна молодых; она бурлит, кипит и сверкает юностью. Молодым не хватает всего – денег, одежды, развлечений, самой жизни. И они это знают. Они не помнят, как было до Фиделя. Оправдают ли они его, станут ли преклоняться перед ним за то, что он дал им равенство и достоинство вместо паспортов и «Армани»? Вряд ли. Они не поблагодарят его за душную клаустрофобию заключения на этом острове, за прозябание в пепле живописной тупиковой эпохи, которую весь мир оставил позади много лет назад.

Каждый вечер влюбленные пары встречаются на Малеконе – длинной набережной, огибающей бухту. Они ложатся на дамбу и целуются взахлеб. Секс заменяет кубинцам антидепрессанты. Когда садится солнце, они смотрят на Атлантику, будто пытаясь заглянуть за горизонт. Там, всего в каких-то девяноста милях, – Флорида и веселая гулянка, на которую приглашен весь мир, кроме них. Для кубинцев океан измеряется не расстоянием, а временем, – он лежит перед ними, плоский, равнодушный и безбрежный, как вечность. Как для Колумба пятьсот лет тому назад.

На воле, в пампасах

Аргентина, январь 2001 года

Один издатель как-то сказал мне, что если он захочет вылететь в трубу, ему достаточно будет взяться за выпуск книги о Южной Америке. «Ты не поверишь, – заявил он, – но это совершенно убыточный континент». В общем, я его понимаю. Решая, куда поехать, мы обыкновенно выбираем страны, на которых история отдыхала чаще. Наше воображение зациклено на былых просторах империи – местах, чьи жители имеют в запасе ломаный английский, над которым мы можем покровительственно подшучивать.

У меня есть мысленный образ Южной Америки, но я не в силах определить, каким странам принадлежат кусочки, из которых он собран. Но вдруг, случайно, я услыхал от знакомого врача, что по количеству людей, регулярно посещающих психоаналитика, Аргентина занимает первое место на всем земном шаре, и это решило дело. В Буэнос-Айрес – вот куда я отправился. По прибытии мне почудилось, что произошла какая-то ошибка, что самолет развернулся, пока я спал. В Буэнос-Айресе все привычно – рестораны, магазины, уличное движение, звуки и запахи; это абсолютно европейский город, и люди, бегущие на прием к своим психотерапевтам, сплошь европейцы. Потом выяснилось, что в этом и состоит проблема Аргентины. Здесь живут итальянцы, которые говорят по-испански и хотят выглядеть как англичане. Они никак не могут понять, с чего это их занесло сюда, на берег Ла-Плата. Аргентина – край обманутых надежд, она должна была стать первой державой Латинской Америки. У нее было все – мозги, культура, житейская умудренность, танцы, – но она так и не вышла в лидеры. Ее блестящие перспективы выродились в дрянную политику, гиперинфляцию и мюзикл Эндрю Ллойд-Уэббера[46].

Именно это разочарование, эта несправедливость судьбы и укладывают аргентинцев на медицинские кушетки. Сначала мне не понравилось, что Буэнос-Айрес такой европейский, хотя Нью-Йорк почему-то не вызывает подобного раздражения. Никто же не спрашивает, приехав в Нью-Йорк: «И куда вы подевали всех могикан?». Но вскоре я просто забыл о своем недовольстве и влюбился в город. Он модернистский и очень цельный – этакий мачо, силач, лицедей, – деревья в нем чудесные. Я бы не стал упоминать о деревьях в городе, но в Буэносе они особенные. Палисандры, эвкалипты, гевеи, парки с длинными тенистыми аллеями, проникнутые англофильским духом, что всегда приятно.

У нас с Аргентиной больше общего, чем я думал. Мы построили им железную дорогу, пару-тройку раз пытались вторгнуться на их территорию – несерьезно, как бы флиртуя – а потом, что бы мы, англичане, делали без пирожков «Фрай-Бентос»? Да еще поло. Везде, где есть лошади, непременно появляются англичане, готовые ухаживать за ними как за родными детьми. Здесь много переселенцев с нашего острова, и у них есть кое-что общее: все они женщины. Найдется ли у нас на родине хоть одна девица с лошадиной физиономией, которая еще не легла под аргентинского игрока в поло? Если знаете такую, дайте ей их телефончик: они примут и устроят ее с удовольствием, в основном потому, что у аргентинских девушек им не обломится. Ни за что. Только после свадьбы. Это все еще католическая страна с моралью и снобизмом давно ушедшей колониальной эпохи. Аргентинки прелестны, очаровательны и знают такие заменители секса, которые не рассматривал даже Ватикан, – например, танго. На каждом углу, в каждом баре можно застать тангующие пары in flagrante[47]. Это синкопированная пантомима, изображающая то, чего ты не получишь позже, сынок.

Мы покинули Буэнос ради Патагонии, но еле добрались до цели. Меня предупреждали насчет южноамериканских авиалиний – говорили, в частности, чтобы я никогда не летал с футбольной командой, – но я впервые очутился в самолете, где ни контролер, ни стюардесса, ни командир рейса не знали, куда мы направляемся. «Нам ведь сюда?» – спросил я, показывая билет. «Кто знает? – кокетливо шепнула девица в форме, качнув бедрами, и добавила: – Посмотрим». Очевидно, останавливаться на полпути – болезнь, очень распространенная среди женского населения Аргентины, и нас тоже не миновала эта чаша. Пилот уже собирался идти на посадку, но вдруг передумал. В результате мы приземлились совсем в другом месте. В Англии это не так уж катастрофично: сесть в Станстеде вместо Хитроу, конечно, досадно, но трагедией это не назовешь. Однако Аргентина имеет размеры галлюцинации Джеффри Арчера[48], и в ней такое приключение вовсе не пустяк.

Пришлось еще этак с месяц ехать на такси, причем сквозь снежную бурю. Снег был неприятной неожиданностью: я рассчитывал на тропическую весну, а получил что-то вроде отпуска в Рейкьявике. Окружающий ландшафт, пожалуй, был бы неплох, если бы Господь Бог специально для нас не задернул его тюлевыми занавесками. Наконец мы прибыли в эстансию[49], где собирались провести несколько дней. Назавтра я проснулся с угрюмой британской решимостью взять от ситуации все лучшее, по-бойскаутски бормоча себе под нос: «Только не расслабляться», «Ты же хотел приключений» и «Надо было захватить теплое белье». Я распахнул дверь, глубоко вдохнул – и почувствовал сильную боль в челюсти, стукнувшейся о пол. Солнце уже встало, все блестело чистотой и свежестью, и вокруг была сплошная Патагония – и здесь, и там, и везде. Патагония огромна и ошеломительно прекрасна. Ее красота не отпускает ни на секунду, она словно постоянный шум в ушах, зримый звон колоколов, не умолкающих с рассвета до заката, – от нее как бы слегка глохнет глаз. У всех нас есть свой образец природного чуда, шаблон, к которому мы примеряем незнакомый пейзаж. Для меня это Швейцария. Патагония – Швейцария в квадрате с полынью вместо вереска. Она обладает всеми волнующими ингредиентами, которые жмут на мои персональные кнопки. Она стройна и длиннонога, с волшебными плавными изгибами, она уверенна в себе и выразительна, у нее есть характер, она может выругаться, а самое главное – она прямодушна и бесшабашна. Она не из тех коварных скрытниц, что прячутся за своей хрупкостью. Она не пользуется косметикой и придирчива в выборе партнера. Она не для всех.

Лучший и, пожалуй, единственный способ по-настоящему увидеть Патагонию – это смотреть на нее из седла. Собственно, потому мы и приехали на ферму с несколькими тысячами херефордов[50], требующих постоянного ухода. Правда, с лошадьми у меня проблема: я их не люблю. Мало того, я питаю к ним глубочайшее отвращение, если только их не подают с жареным картофелем. Джигитовка не мой профиль. Я катался верхом дважды в жизни: один раз на зловредном пони, которому особенно нравилось кусать детей, а второй – чтобы написать статью о лисьей охоте. И мне хватило. Но вот после завтрака (очень хорошая яичница с ветчиной) англичанка, управляющая поместьем, – ее характер и манера поведения явно сложились под влиянием местного ландшафта, – швырнула мне двух парней и пончо и представила меня лошади, чье имя я тут же забыл. Я всегда забываю имена животных, но мы с ними квиты, потому что они тоже не в силах запомнить мое. Итак, я вскочил в седло. Ну не то чтобы вскочил и не то чтобы в седло. Вскарабкался, примерно как четырехлетний на верхнюю полку в поезде. Через полчаса случилась абсолютно неожиданная вещь: я стал получать огромное наслаждение. И понял, что ошибался: оказывается, я ненавижу не всех лошадей, а только английских. Эти, патагонские, скромны и элегантны, а поступь у них легкая, как у ночного вора. Кроме того, они ведут себя как автоматы. Вы едете, небрежно держа в руках поводья: потянули за левое – свернули налево, за правое – направо, за оба вместе – стоп. Такой, собственно, и должна быть верховая езда. У нас же, в Глостершире, за нее выдают какой-то мучительный аттракцион с ручным управлением, после которого у вас трясутся руки и ноги, а об ощущениях в мягкой части тела лучше умолчать. А еще аргентинские лошади не бегают рысью, что мне как раз по вкусу. Их время разгона от легкой трусцы до сорока миль в час не превышает пяти секунд.

Пасти скот – на удивление приятное занятие. Начинаешь понимать, что значит быть конным полицейским на матче в Челси: можно покричать «йех-ху-у!», и «яп-яп-яп!», и «пошли вон!». Разумеется, боль тоже есть – это оборотная сторона любого экстрима. Через два дня я чувствовал себя комфортно только в одном месте – в седле, что вполне меня устраивало, поскольку слезать я не хотел. Мы клеймили скотину, гоняли ее по полям, сгоняли в стада, а стада загоняли в загоны; я заарканил теленка с первой попытки, и лассо из сыромятной кожи чуть не оторвало мне руки. При желании всадники находят себе и другие занятия. Я взбирался на почти отвесные скалы из глинистого сланца, чтобы посмотреть кондоров – это такие огромные стервятники, парящие на ветрах, о которые можно опереться, – и посещал индейские захоронения в пещерах с абстрактной настенной живописью.

Тот, кто лишь мотался в седле по тоскливым суррейским проселкам, и не догадывается, что такое настоящая прогулка верхом. Кидаясь в кусты за добычей, ваш пес возвращается не с тощим кроликом, а с разъяренным броненосцем. Здесь водятся орлы и яркие скалистые попугаи, олени и рыжие ламы, существа исключительно неудачного дизайна. С вершин утесов несется огромное небо, отбрасывая узорные тени на панораму из вьющихся рек, полевых мышей, оврагов и травянистых склонов, – и все это обрамлено далекими, сверкающими белизной, головокружительными Андами.

Патагония – дитя с поздним развитием. Всерьез ее колонизировали только в конце девятнадцатого века; печальная череда индейских войн завершилась в 1903-м. Теперь Патагония похожа на североамериканский Запад двадцатых годов, это страна Джона Уэйна[51], но, слава богу, без самого Джона Уэйна. Вместо него здесь гаучо – последние настоящие ковбои. Потрясающие наездники и еще более потрясающие позеры. Их обмундирование великолепно, и я так увлекся этим маскарадом, что случайно встреченная нами компания английских отпускников приняла меня за наемного пастуха – первый раз в жизни я сошел в чьих-то глазах за маленького коричневого инку в седле.

К сожалению, время растворяться на фоне заката наступило чересчур скоро. Мне ужасно хотелось побывать в араукариевых лесах у подножия Анд, отогнать скот на высокогорные летние пастбища. Но пришла пора кого-нибудь убить.

Если вы привыкли стрелять дичь в Англии, то охота на голубей в Северной Аргентине покажется вам до неприличия сибаритским и необременительным занятием. Все происходит в знойный солнечный день; вы стоите в тени деревьев с мальчиком, который заряжает вам ружье и без устали потчует вас прохладительными напитками. Но самое главное отличие от Англии заключается в количестве птиц. Вам предлагают не двести и даже не две тысячи птиц в день – вы имеете неиссякаемый поток из миллиона птиц в день и либо становитесь первоклассным стрелком, либо принимаете решение переключиться на филателию. Изобилие не всегда открывает дорогу к мастерству. Попасть в этих голубей сложнее, чем в любую другую летучую мишень. Величиной они примерно с сойку – быстрые, как пули, увертливые, как вальдшнепы, и хитрые, как городские вороны. Выпархивают они не столько стайками, сколько цепочками. Под конец третьего дня – в эстансии был отличный массажист, но, пожалуй, среднее человеческое плечо больше и не выдержит, – моя средняя результативность при зубодробительном расходе боеприпасов в тысячу патронов ежедневно составила 25 процентов. Лучше, чем у наших военных летчиков, но гордиться все равно нечем.

Ландшафт здесь иной, чем в Патагонии: пышные равнины, гибрид заливного луга и болота, с торчащими кое-где чудными деревьями – омбу. Жарким днем мы взяли мешок с голубями и отправились на плоскодонке с мотором по лабиринту зеленых рек, вонзая крючки в грудь нашим птичкам и кидая их в воду. Развлечение вышло вполне идиотским: каждые десять минут мы радовались очередной поклевке и втаскивали в лодку очередную пиранью размером с крышку от урны, а потом с визгом, как истерические барышни, высвобождали снасть из ее психопатического рыла. Мне никогда не говорили, что рыбалка может быть такой, и я никогда не думал, что Аргентина может быть такой, – все это, конечно, лишний раз доказывает, что надо брать с собой в путь как можно меньше предубеждений. И только однажды при мне упомянули о Фолклендах, причем без всякой горечи и намеков на реванш. «Дурацкая война», – сказал человек. Действительно, дурацкая. На миг мы с ним почувствовали внутреннее родство – оба с континентов, давно перевыполнивших план по дурацким войнам. «Зато потом мы избавились от военных и от Галтьери, стали демократическими и обуздали инфляцию, с тех пор у нас сплошной подъем», – добавил он. Ну да, а нам достались аэропорт за миллиард фунтов в Порт-Стэнли и еще десяток лет с Маргарет Тэтчер. Наступила минутная пауза, потом мы оба рассмеялись. Если эту тему когда-нибудь поднимут снова, я буду на их стороне.

СЕВЕР

Лед и немного пламени

Исландия, март 2000 года

Почему при таком обилии созданных Богом земель сюда вообще кто-то явился? И почему, явившись сюда и оглядевшись вокруг, эти люди не развернули свою семейную ладью и не уплыли куда подальше вместе со всеми своими чадами и домочадцами? Какие угрозы, взятки, подкупы или пари могли заставить кого-то посмотреть на Исландию, цыкнуть зубом, покачать головой и сказать: «Ладно, поработаем как следует, купим занавесочки повеселее и тогда, пожалуй, сможем назвать это место своим домом»?

Первые люди осели здесь задолго до изобретения липучек, микропорки, конвекционных обогревателей и суповых пакетиков. Когда во всей Европе проживало столько же народу, сколько в теперешнем Барнсли, они могли поехать куда угодно. Они же были викингами, кто бы стал с ними спорить? «Участок у самого моря на Лазурном Берегу, Олаф? Пожалуйста, выбирайте».

Меня заманил сюда мой друг и коллега Джереми Кларксон – вылитый Эйрик Кровавая Секира[52] из Средней Англии. «Исландия – это (пауза, легкое понижение тона) самое чудесное место на земле». И вот он, я и Макак едем под зимней луной из аэропорта «Кеблавик» («Мы никогда не закрываемся») в столицу, Рейкьявик, где живет – я употребляю это слово просто за неимением лучшего – половина из 250 000 исландских душ. Раз уж я упомянул про Макака, объясню. Макаки – неизбежное зло, связанное с заграничными экспедициями, вроде пропавшего багажа, непостижимых уличных знаков и национальных праздников. На журналистском сленге Макаком именуется фотограф (макаки тоже норовят залезть повыше, бьют хрупкие вещи, и вам неприятно сидеть напротив них в часы кормежки).

Мы договорились встретиться в Хитроу в полдвенадцатого; Макак был там с пяти. Чего ему неймется? «Моя жена как раз летела из Таиланда, я ее уже полгода не видел». Как романтично. «Мы разводимся». Так-так. Внутренний голос не зря подсказывал мне, что с Макаком будут проблемы.

Рейкьявик крепко вцепился пальцами с побелевшими костяшками в скалы из черной пемзы над морским заливом. Это съежившийся, набычившийся городок из рифленого железа, раскрашенного в пломбирные пастельные тона, – под крутоверхими крышами прячутся очажки света и тепла, а улицы напоминают серые трассы для гигантского слалома. С одной стороны Северная Атлантика трупно-синюшного цвета, вызверившись на незваных пришельцев, лупит по их поселению белыми обмороженными кулаками. С другой тянется бескрайняя, хлещущая по лицу, колющая глаза пустыня – горы, расселины, ледники, гейзеры, головокружительные водопады и садовый комплекс, – которая изо всех сил пытается сдуть городишко, прилипший к ее подбородку. Середина острова не принадлежит никому: исландцы так и не придумали, на что она могла бы сгодиться. Всю тысячу лет они провели на берегу – сидят там и теперь, сгрудившись возле своих брошенных китобойных станций и рам для сушки трески.

Из названий того, чего в Исландии нет, можно сложить сагу, и туда войдут деревья. Собственно говоря, из растительности в ней нет ничего, кроме мха (глядишь на него и думаешь: еще немного, и природа изобрела бы нейлон). У нее нет соседей – она уныло торчит одна-одинешенька в смертоубийственном море, и ближе всего к ней Гренландия да шотландское графство Оркни. В ней нет общественного транспорта – разве тут построишь железную дорогу? Нет даже преступлений, о которых стоило бы говорить: любой, кто попробует вылезти на улицы, чтобы кого-нибудь ограбить, мигом превратится в «лежачего полицейского» и будет приносить в этой роли пользу до конца июня. Нет и вывесок «Самые низкие цены» в витринах магазинов. Исландия – безумно, необъяснимо, издевательски дорогая страна. Коктейли для троих? Нет проблем, с вас шестьдесят фунтов (притом что я отказался). И это не считая орешков для Макака.

Что в Исландии есть, так это налоги, целая лавина налогов. Куда они деваются – загадка. Преступности нет, общественного транспорта нет, армии нет (если не считать парочки заводных рыболовных катеров), а тюрьма размером с маленькое почтовое отделение. Видимо, в основном деньги уходят на уборку снега, что смахивает на оброк, назначенный Господом Богом. По сравнению с этим занятием Сизифово времяпрепровождение кажется невинным хобби.

Есть еще активные вулканы. Знакомьтесь: гора Гекла, заплевавшая лавой площадь в несколько английских графств и украшенная грибовидным облаком (хорошая доза дежавю для японского туриста). Исландия – самое молодое место на глобусе: она еще допекается, дышит жаром и потрескивает после своего путешествия из печки в недрах Земли. Из-за своей молодости она парадоксальным образом чувствует себя невероятно древней, словно диорама под названием «На заре времен» из музея естественной истории. Она могла бы очень долго обеспечивать своей геотермальной энергией всю Европу, и конечно, в Исландии есть рыба: семьдесят процентов ее дохода приносит море. Рыбу ловят пять процентов населения. Остальные девяносто пять заняты шопингом.

Но чего в Исландии больше всего, так это погоды. Мягкое, благосклонное слово «климат» к ней не подходит: это погода героических, мифических масштабов, и жить с ней – все равно что жить со злобным полоумным великаном. Самый воздух вокруг ощущается как могучая и враждебная человеку среда. Девять месяцев в году за дребезжащими оконными стеклами рыщет маньяк, который жаждет сделать из вас эскимо на палочке. Добро пожаловать в Исландию, скрещенную с Валгаллой!

И наконец, последнее, что есть в Исландии, – это самые прекрасные женщины в мире. Я повторю еще раз, на случай, если вы не вникли: женщины, от одного вида которых свербит в паху и учащается пульс, самые прекрасные и удивительные (пауза, понижение тона) женщины в мире. И не одна-две, не жалкая горстка и даже не обычный для других стран процент соблазнительных юных красавиц, а целые тьмы, орды и легионы потрясающе уверенных в себе, смелых и прямодушных молодых женщин с идеальными внешними данными. Помните классический вопрос: «Как далеко способен зайти мужчина ради смазливого личика?». Если понимать под этим мужчиной Джереми, ответом будет – Исландия. Царство вечного льда и блондинок с ясными, ледяными глазами.

Итак, первая наша задача – экипироваться. Нам нужны свитера… Нет, не так. Нам нужны фуфайки толще слоновьей ноги, а еще нам нужен мех. Мы не просто угрожаем существованию пушных зверей – мы хотим остричь наголо всю эволюцию. Мех в Исландии – не изящный элемент отделки модного костюма, а рабочая одежда, практическая необходимость. Продавец в магазине говорит, что у них проблема с котиками: «Их такая прорва, кстати, можете купить. Просто не успеваем забивать. Ну так что, берете котиковые куртки с оторочкой из лососьей кожи?». Мне очень хотелось бы поставить борцов за права животных, всех этих влюбленных в грызунов активистов в нейлоновых ветровках, посреди исландской тундры и сказать: «А теперь, прежде чем ваши организмы перейдут в состояние глубокой заморозки, ответьте мне, кто из нас тупой?». И мы покупаем шапки – огромные, прямо-таки гигантские ушанки – и шарф из целой лисицы с головой, а потом отправляемся ужинать. В уютном баре «Две шубы» (скромная исландская шутка, поскольку вешалка для шуб занимает добрых ползала) берем на закуску копченого тупика, а за ним следует чуть приперченный китовый стейк – мягкое, ароматное, тающее во рту мясо с едва заметным железистым привкусом. Где еще на земном шаре осмелятся пожирать китов? Исландия определенно растет в моих глазах – столько откровенной неполиткорректности разом, а ведь все только начинается.

Центр Рейкьявика – беспорядочное скопище баров и клубов, устроенное так, чтобы вы не успевали обледенеть, перемещаясь от стойки к стойке. Каждую пятницу и субботу все платежеспособные столичные жители вылезают наружу и ползут. С уверенностью опытного бонвивана Джереми ведет нас в какой-то особый кабак: по его расчетам, он должен быть так набит вожделенной женской плотью, что нам придется подсыпать себе в штаны колотого льда. Пока что я вынужден все время напоминать Макаку, что язык лучше держать внутри, иначе он примерзнет к подбородку. Кабак Джереми оказывается трехэтажным деревянным амбаром, набитым четырнадцатью исландцами в кримпленовых парках мышиного цвета – они прихлебывают лагер и косятся на нас маленькими свинячьими глазками из-под белесых ресниц.

Поразительная особенность Исландии состоит в том, что ее мужчины и женщины диаметрально противоположны на вид. Мужчины поголовно и беспросветно уродливы. Стандартный островитянин мужского пола – нечто тусклое, худосочное, помятое (сразу вспоминается гитлерюгенд), поросшее пучками волос цвета тюленьей шкуры, линяющих по сезону. Я подозреваю, что причину этого фундаментального различия, как и многого другого, следует искать в ДНК. Исландия обладает уникальным единым генофондом. Тысяча лет, которые исландцы провели в роли нордических отщепенцев, а также регулярные катаклизмы, всякий раз сокращавшие население до кучки дрожащих аборигенов, привели к тому, что у всех них теперь практически одинаковый генетический набор. Исландия – громадная сверкающая реклама инцеста (только для женщин, разумеется). Никаких дурных последствий, кроме плачевной внешности мужчин, вроде бы не отмечено. Сознавая свою генетическую общность, исландцы весьма разумно отказались от фамилий. Телефонная книга устроена по алфавитному принципу – сначала имя, потом профессия. За Тором-рыбаком следуют двадцать Торов-шопингистов. Фамилия исландца или исландки – это имя его или ее отца с добавкой «сон» или «доттир». Таким образом, незаконность происхождения снимается с повестки дня. Вернее, не то чтобы снимается, но как бы снимается, если вы улавливаете мою мысль. Когда я размышлял над всеми этими хитростями, в нашем поле зрения появилась пара девиц уже приевшейся ослепительной красоты и в убийственно скудных одеждах, волочащих за собой шлейф свиноглазой похоти. «Чего вы тут делаете? – спросила первая. – Это же бар для родителей». «Нет, для дедушек и бабушек», – поправила вторая. Нам порекомендовал его один очень грустный пожилой человек, ответил я. «А давайте мы покажем вам все самые клевые клубы и бары в Рейкьявике. Кстати, я Ангелина, а это моя подруга. Мне двадцать; она тоже говорит, что ей двадцать, а на самом деле ей только девятнадцать. Я получила в школе приз за самые красивые глаза, но не думаю, что это так уж важно. Хуже всего у меня попа, вы не находите? Нет, пощупайте. Ничего, если я сяду к вам на коленки? У меня есть парень, но он не любит, когда я развлекаюсь. А я люблю развлекаться. А вы любите? Хотелось бы выпить – угостите меня. Это удобно? Между прочим, я хорошая гимнастка, могу сесть на шпагат прямо здесь (она и правда могла бы). Вам не кажется, что я слишком много болтаю? Все говорят, что я много болтаю». Я повернулся к Джереми как раз вовремя, чтобы услышать, как он говорит своей почти двадцатилетней: «Ладно, с учетом того, что Исландия не входит в Европейское сообщество, оказывает ли наша сельскохозяйственная политика, особенно в сфере рыболовства, какое-либо существенное влияние на исландский ВНП?». Клянусь, я не выдумываю.

То, что было дальше, я помню лишь обрывками. Нас водили за руку из бара в бар. Прохладная мягкая щечка прижималась к моей щеке, и мне в ухо лился неиссякаемый мелодичный ручеек ахинеи. Вокруг, в бушующем море поп-классики семидесятых, лагера и гормонов пили, танцевали, тискались и целовались наикрасивейшие девушки и троллеподобные парни. Отлично помню, как мы в очередной раз тащились из одной точки в другую и Джереми сказал, что самое главное преимущество Исландии в его глазах, помимо всех ее прочих главных преимуществ, заключается в том, что здесь он может сохранять инкогнито. Никто не берет его за пуговицу и не отводит в сторонку, чтобы побеседовать о покрышках[53]. Затем, обнаружив перед дверьми клуба длинную очередь из ледяных скульптур, он направился прямиком к вышибале и предъявил ему свое удостоверение, в котором было написано: «Я тот самый умник со спутникового канала Би-би-си». Следующие полчаса он провел в тесном кольце оттаявших от волнения энтузиастов, оживленно споря с ними о трансмиссиях.

Гуляющий Рейкьявик – это веселье без цинизма. Никто не рисуется и не пыжится, но во всем сквозит едва сдерживаемый энтузиазм и предвкушение чего-то приятного. Исландцы пьют и флиртуют удивительно элегантно и раскованно; в их языке нет слова «извините». Самое сильное впечатление произвела на меня девица в мужском туалете, которая в свой черед подошла к писсуару и помочилась стоя. В полшестого утра нас прибило к стойке сауна-клуба – наши девушки наконец-то на минутку умолкли, и мы с Джереми занялись тем, что мужчинам среднего возраста удается лучше всего, а именно просто стояли и смотрели.

Удар, уложивший Макака, был хорош. Не то чтобы я крупный специалист по этой части. Но в этом сочном, плотном джебе ощущался приличный заряд викинговской ярости и мощи. Кулак угодил Макаку точно в зубы. Он поднялся, обливаясь кровью в греющем душу количестве и вереща обычное в таких случаях «держите меня, держите, щас я его убью». Мы с Джереми обменялись взглядами и в одно мгновение, как истинные мужчины, поняли, что от нас требуется. Нас, троих путешественников за границей, связывали не только профессиональные узы, но и куда более прочное, обретенное в долгих совместных кутежах чувство товарищества – один за всех и все за одного. Без единого слова, ибо слова были не нужны, мы сделали свой ход. Когда бармен потащил его за шиворот к двери, мы отвернулись к стойке и притворились, будто мы незнакомы. «Все равно вспышка у него не работала, так на кой черт он нам сдался». – «Конечно, нет никакого резона вылетать отсюда из-за этого дурака». – «Согласен, что будешь пить?»

Мы покинули клуб в самый холодный и унылый предрассветный час. Снаружи, на блестящих ледяных улицах, кишели неугомонные исландцы – заражали друг друга через слюнявые поцелуи, извивались угрями у входов в бары, фонтанировали, точно киты, в канавах, а те, кто проиграл битву за право остаться двуногими прямоходящими на полированной мостовой, валялись на спине под безучастным небосводом, шевеля конечностями, будто перевернутые крабы. Чудесно!

Наутро Макак приковылял к завтраку с несчастным и униженным видом. На губе у него красовалась огромная корка, похожая на внезапное обострение герпеса. Прежде чем ты что-нибудь скажешь, я забрал твой чемоданчик, а Джереми – камеру. Он облегченно обмяк. «А сумку?» Какую сумку? «У меня там все объективы и пленка». Ох, черт.

В этом году Рейкьявик избран культурной столицей Европы. Он носит этот титул с похвальным смирением. Смирение его так велико, что он даже не нашел нужным вывесить соответствующий баннер. Главный вклад Исландии в мировую культуру – ее саги десятого века, собрание мифов и полуисторических преданий, где можно найти истоки вагнеровского «Кольца нибелунга» и рассказ об открытии Америки (вот и еще одна причина, по которой Джереми так любит исландцев: подобрав в океане Америку, они выкинули ее за ненадобностью). Эти саги захватывают, они свирепы и прекрасны; по сравнению с ними «Беовульф» убог, как дневник парикмахера-гомосексуалиста. Когда читаешь их здесь и над головой у тебя носится ворон, возникает жутковатое ощущение, что все это отчет о реальных недавних событиях.

Исландцы – очень культурный народ. Они остаются в школьных классах до двадцати лет, главным образом потому, что на спортплощадке чересчур холодно. Они феноменально начитанны. Они часто путешествуют и модно одеваются. В пересчете на душу населения они проводят в Лондоне больше времени, чем любая другая нация. Но Рейкьявик не хочет выглядеть эстетским городом. Правда, в нем есть Музей естествознания, где хранится якобы самое дорогостоящее произведение таксидермистов – чучело бескрылой гагарки.

Но в Рейкьявике только одна достопримечательность, которую никак нельзя пропустить, – Музей пенисов, тактично спрятанный в глухом переулке. Впрочем, самое замечательное в нем не пенисы, хотя тут убеждаешься, что при создании репродуктивного органа природа проявляет не меньше изобретательности, чем производители швейцарских карманных ножей. Самое замечательное, что кто-то (предположительно мужчина) однажды проснулся и воскликнул: «Эврика! Я знаю, какой великой цели я посвящу свою жизнь. Это будет поистине великая цель! Я соберу коллекцию пенисов всей исландской фауны». Но в Исландии нет фауны, так что коллекция получилась малюсенькая, за исключением члена кашалота. Этот малюсеньким не назовешь. Имеется еще официальная бумага за подписью некоего фермера, пообещавшего владельцам свой собственный причиндал. «Зачем ждать? – сказал Джереми. – Давай подарим им нашу обезьяну».

Заставив Макака купить новую вспышку и пленку по бодрящим исландским ценам, мы пошли гулять по рейкьявикской Бонд-стрит, которая практически ничем не отличается от лондонской. Джереми кивнул на одно кафе. «В последний мой приезд мне давала здесь интервью мисс мира, она же “мисс Исландия”. Давай зайдем и пропустим по чашечке горячих сладостных воспоминаний». И в этот самый момент – совпадение, которое заставило бы вас недоверчиво ухмыльнуться, если бы вы читали роман, – раздался оклик «Джереми!», и мы увидели ее – мисс мира собственной персоной, выросшую перед нами, словно героиня древнего секс-эпоса, да еще с парочкой своих прислужниц, чью внешность можно было смело назвать роковой даже по здешним меркам. «Пойдем выпьем кофе. Слушайте, как насчет того, чтобы поужинать вместе, а потом пробежаться по клубам со всеми претендентками на титул “Мисс Исландия”? Мы как раз случайно в жюри этого конкурса». Со всеми сразу? Еще двадцать четыре ослепительные блондинки. А я-то планировал провести вечер в гостинице, тихо любуясь своим шерстяным гардеробом. Еще по блондиночке на посошок? Боюсь, мне уже хватит. Я определенно перебрал пышных голубоглазых валькирий. Но такие приглашения получаешь раз в жизни. Нет – такое приглашение можно получить разве что в саге десятого века.

Но прежде чем махнуть на гулянку с богинями, я должен был потешить Джереми. Он прямо умирал от нетерпения. «Я ужасно, ужасно, ужасно хочу увидеть, как ты это делаешь». Кататься на снегоходе глупо. Кататься на снегоходах компанией во время бурана – отчаянно глупо и страшно. Теперь я знаю, что забвение действительно существует: я там побывал. Если вам хочется сделать из своей физиономии новогоднее украшение, милости прошу на борт. Но скажу вам честно, что выращивание сосулек на носу и бровях – не тот фокус, который я с удовольствием повторил бы на дружеской вечеринке. Потом мы с Джереми провалились в трещину имени Жюля Верна, и только его толстенное пивное брюхо спасло нас от низвержения к центру Земли. Ах да – еще Макак налетел на камень и грохнулся на свою новую вспышку, разбив ее вдребезги. Это было забавно, и мы долго смеялись.

Я отыгрался, угостив Джереми акулой, причем не просто старой, а годичной выдержки. Больше нигде на свете не додумались до того, чтобы закапывать акул на год, а потом употреблять в пищу. Выглядит это мясо вполне невинно, как желтые квадратные карамельки, но такого вкуса не найти во всей Солнечной системе. Пардон, кое-что похожее все-таки есть. У акул хрящевые скелеты, у них нет костей, а при гниении хрящи выделяют аммиак – много аммиака. Через год мясо приобретает отчетливый вкус мочи – едкой, отвратительной, протухшей мочи. Помните, как бьет по рецепторам леденец с повышенной дозой ментола? Вообразите то же самое, но с ароматом турецкого общественного сортира в августе. Да, на лицо Джереми стоило посмотреть! Его стоило бы даже сфотографировать – жаль, что Макак расколотил вспышку.

Странная вещь, но из мест, которые я знаю, Исландия больше всего напомнила мне Кубу. Еще один обособленный, отрезанный от мира остров, где веселятся и танцуют до упаду. Где чувство изоляции породило своего рода самодостаточность, невозмутимую самоуверенность. Покуда вся остальная Европа гармонизируется и унифицируется, становится все более пресной и робкой и теряет всякое культурное разнообразие, исландцы наглядно демонстрируют, что можно жить и по-другому. Сегодня этот последний рубеж цивилизации кажется особенно привлекательным и достойным восхищения. Жизнь исландцев – это пир на краю света.

Кстати, насчет вечера с потенциальными «мисс Исландия»: я не люблю хвастаться и не имею привычки рассказывать всему свету о чужих ошибках, но эти чудачки и правда собрались все вместе и спросили, не соглашусь ли я войти в жюри. Ах, что за страна – стать живой легендой за один уикенд! Жалко, что Джереми надо было уезжать на съемки в Бирмингем.

Встать, суд идет

Конкурс на титул «Мисс Исландия», 2000 год

И вот мы с мисс мира сидим тет-а-тет при свечах. Ужин подошел к концу, и наступил тот лирический момент после приятной трапезы, когда разговор иссякает, вилки с ножами откладываются в сторону и руки начинают искать себе другое занятие. Действующая победительница мирового конкурса красоты – мисс Индия, и у нее есть все, что полагается иметь стюардессе первого класса. Именно первого, потому что она малость широковата пониже талии. Не поймите меня неправильно: вы не будете жаловаться на тесноту, если окажетесь с ней в одном спальном мешке.

Когда я говорю, что мы сидим с мисс Индия, это не совсем точно: здесь, в отдельном зале Rex Bar, единственного в Рейкьявике ресторана конрановского дизайна, присутствуют еще несколько человек, но это всего лишь тени с приглушенным звуком. Мисс мира и я смотрим только друг на друга. Я словно проваливаюсь в два волшебных, бархатистых темно-коричневых омута, полных (как принято выражаться на телевидении) таинственного восточного соблазна.

«Ну так что бы вы сделали? – спрашивает мисс Индия чуть более резким тоном, чем требует мое настроение. – Я имею в виду, если бы вы были мисс мира?»

И поскольку я уже давно гадаю, как она выглядела бы без сари, я не успеваю подумать, прежде чем открыть рот, и снова, уже который раз в жизни, слышу чей-то голос, удивительно похожий на мой: «Я? Если бы я был мисс мира, то я, наверное, залег бы в постель на целый год и игрался со своими титьками». Гы-гы.

Это не было правильным ответом. Это не было даже неправильным ответом. Это настолько отличалось от всех ответов, которые можно считать лежащими в границах Разумного Космоса, что лицо мисс Индия захлопнулось с лязгом, как окошко винного магазина в воскресный вечер. Она, в свою очередь, напряглась в поисках достойного финального выпада.

«По-моему, – сказала она от всей души, – вы очень глупый человек».

Нельзя было не признать ее правоту. Я действительно очень, очень глупый человек. Часто ли вам выпадает шанс поболтать с мисс мира? Вот-вот – и я обязательно должен был ляпнуть что-нибудь этакое, как последний осел. Можно сказать, в первый раз вышел на работу – и не на какую-нибудь, а на работу своей мечты, – и запоролся. Очень, очень глупо.

Все мы с пятнадцатилетнего возраста мечтаем о прекрасной работе. Мы получаем аттестат, приходим на собеседование к профориентатору и пылко говорим ему, что хотели бы занять место консультанта по дизайну в «Феррари», а в свободное время подрабатывать костюмером в «Плейбое», и он отвечает нам: «Ха-ха. Будьте реалистичны. Как насчет фабрики по производству картонных коробок? Это очень перспективно – картонные коробки». Едва ли кому-нибудь приходило в голову оценить количественно, каким мощным стимулом карьерного роста были эти профориентаторы для поколений мальчишек. Я никогда не встречал человека, которому сказали бы: «Сынок, ты можешь заняться интересной, приятной новаторской деятельностью – и благодаря этому станешь богатым и уважаемым». Это всегда картонная фабрика или что-нибудь подобное. И после такой беседы мы начинаем днем и ночью мечтать о работе – о совершенной работе, об идеальной, безупречной работе типа «скажи – никто не поверит» или «ущипните меня, кажется, я сплю», – и когда мы найдем ее, мы вернемся, отыщем этого паршивца в его жалком пригородном домишке, схватим его сзади за тощую шею, стукнем башкой о дверной косяк и скажем: «Я – (бум) – нашел – (бум) – работу – (бум), – кретин!».

Когда говорят, что мужчины думают о сексе каждые двадцать минут, это ошибка. На самом деле мы думаем о работе, одним из неотъемлемых атрибутов которой был бы грубый, неприкрытый, безостановочный секс. Так вот – и пусть мои слова будут путеводным маяком для тех из вас, кто считает это невозможным, – мне предложили такую работу сроком на три дня. Это предложение грянуло неожиданно, как гром среди ясного неба, и я его принял. Меня даже не заставили заполнять анкету.

Я сидел в кафе в центре Рейкьявика – собственно, в Рейкьявике и нет ничего, кроме центра, – и женщина, с которой я только что познакомился, как-то странно взглянула на меня и, помедлив, сказала: «А вы случайно не согласились бы войти в жюри конкурса на титул “Мисс Исландия”?». На свете есть вопросы, на которые попросту нельзя дать отрицательный ответ, например: «Вы хотели бы максимально тщательно проверить Кристи Тарлингтон[54] на предмет возможных изъянов?» или «Вы хотели бы переехать Кэрол Вордерман[55] на паровом катке?», – и этот был явно одним из них. У каждого в жизни бывают восклицательные знаки, и я понял, что сегодня именно такой день. Что сияющий перст небесной лотереи завис, покачиваясь, над моей макушкой. Женщина по имени Линда – по случайности организатор финальных соревнований конкурса «Мисс Исландия» и по еще более поразительной случайности экс-мисс мира (кстати, ее я тоже с удовольствием проверил бы на предмет потенциальных дефектов) – сделала мне то самое пресловутое предложение, от которого нельзя отказаться.

Итак, через две недели я вновь прилетел в Рейкьявик, предварительно разорвав в клочья свой ежедневник. Вообще-то мне полагалось быть в Голливуде – освещать вручение «Оскаров». Но черт с ними, с этими самовлюбленными невротичками, смахивающими на пластмассовых кукол, одетыми в тюлевые занавески от ведущих дизайнеров и обсуждающими клизмы из яичного белка. Черт с ними. Пропади оно все пропадом – и деньги, и солнце, и званые ужины в лос-анджелесских ресторанах. Я еду на суровый север, в город, похожий на жестяную модель шотландского Данди. Туда, где каждое дерево – ориентир, где пузырится земля и пахнет тухлым яйцом. Я направляюсь в самую северную столицу мира, где воют ветра-убийцы и обитают самые прекрасные женщины на свете.

Поймите, в этом вся соль. Попасть в жюри конкурса «Мисс Швейцария», «Мисс Израиль» или «Мисс Уэльс» – повод едва ли достаточный для того, чтобы ворошить телефонные справочники в поисках адреса вашего профориентатора, но «Мисс Исландия» – это совсем другой коленкор. Исландки с полным правом занимают место в авангарде прекрасной половины человечества. Я так и слышу, как вы говорите: «Ну, это дело вкуса». Что ж, до известной степени вы правы. Лично на вас могут производить сильное впечатление жгучая прелесть и роскошные смуглые ягодицы темноглазых бразильянок, вы можете заливаться мучительным румянцем, думая о грациозных африканских принцессах с плавной походкой и коническими грудями, или принадлежать к незначительному меньшинству, вожделеющему только увешанных цветочными гирляндами островитянок южных морей с томным взором и кожей цвета карамели. Но преимущество исландок в том, что их красота не поверхностна – это вам не ожившие двумерные вкладыши из модного журнала.

С эротической точки зрения то, чем начинена голова прекрасной исландки, не менее привлекательно, чем ее внешние достоинства. Выдающейся миловидностью своих дочерей могут похвастаться многие страны, однако культурная ситуация в них обычно такова, что ваш глаз выписывает чеки, которых эти прелестные тела никогда не обналичат. До Исландии я ни разу не бывал в стране, где сексуальное хищничество являлось бы привилегией обоих полов в абсолютно равной мере. Девушки здесь прямодушны до грубости. Всей этой нации свойственна глубочайшая самоуверенность, которую с непривычки можно перепутать с нахальством.

Это не значит, что в Исландии только свистни – и под тебя мигом кто-нибудь ляжет, а потом можно будет просто снять шляпу, сказать «спасибо, мэм» и отправиться восвояси. Все ровно наоборот. Исландки не любят, когда им вешают на уши лапшу. Их не охмуришь и не заболтаешь. Они не встают на задние лапки перед каждым встречным и поперечным, но считают, что стоит им только захотеть – и каждый встречный и поперечный непременно встанет на задние лапки перед ними. Именно этим объясняется их сумасшедшая притягательность. Источник сексуальности спрятан внутри, и у исландок она отчетливо пробивается на поверхность.

Как им удается быть столь не похожими на девушек вашей родины, загадка. Кроме того, для конкурса на звание «Мисс Исландия» все это представляет немалые осложнения. Даже слепой, способный различать запахи, мог бы отобрать претенденток на титул, справившись с этим не хуже зрячего. Когда я увидел конкурсанток, моей первой реакцией было: «Ну хорошо, это великолепный коллектив очень красивых, уверенных в себе девушек, но почему в их число не вошла вон та официантка или незнакомка, мимо которой я только что прошел на улице?».

Всем нам известно, что конкурсы красоты нелепы по самой своей сути, что они низводят сексуальность и привлекательность до примитивнейшего наименьшего общего знаменателя, но даже с учетом всего этого выборы мисс Исландия выглядят противоестественно. Это все равно что выбирать самое красивое яблоко в саду или, может быть, самое вкусное, притом что попробовать их вам не дают. Ну вот, я уже начинаю жаловаться!

Моими коллегами по судейскому корпусу оказались Клаудиа Шиффер, Тим Джефферис[56] (к сожалению) плюс бывшая мисс мира (1988) Линда Петурсдоттир и парочка исландских джентльменов, одного из которых звали Тор. Но несмотря на всю окружающую меня ослепительную красоту, всеми моими помыслами безраздельно завладела мисс Индия. Такая уж у меня планида: я всегда пытаюсь произвести впечатление именно на того единственного человека в комнате, который меня презирает (причем мне это отлично известно). Я не мог оторвать от нее глаз. Стыдно признаться, но я буквально преследовал ее. Глубокая и искренняя антипатия, которую она ко мне питала, была совершенно очевидна, но я не мог побороть элементарное любопытство: уж очень соблазнительно было хоть одним глазком заглянуть в жизнь царствующей мисс мира. Она проводит целый год в странной роли блистательной беженки: ее перебрасывают из аэропорта в аэропорт, сажают в такси, возят по торжественным ужинам, фотографируют и снова отправляют в аэропорт.

Мисс Индия путешествует с дуэньей – невзрачной леди средних лет с пронзительным взглядом и тонкогубым ртом, как и полагается при ее профессии. Бо́льшую часть жизни эта женщина провела в качестве компаньонки действующих мисс мира и благодаря специфике своей деятельности выучила, как сказать «нет» на тридцати семи языках. «Я очень люблю свою работу», – соврала она. Только представьте, что значит долгие годы быть прислужницей в ореоле чужой славы! Заказывать номера в отелях, объяснять, что ее спутница не ест свинины и не станет фотографироваться в бассейне с сыном министра внутренних дел. Мир катился мимо нее: «мисс Теркс-и-Кайкос»; «мисс Фиджи»; «мисс Южная Африка»; «мисс Пропавшая Жизнь».

Грустно было смотреть на эту пару. Я подглядел, как они возвращались в гостиницу после гала-банкета с торжественными речами. Мисс Индия нигде не засиживается по вечерам, она не ходит по ночным клубам и не танцует: она бережет свой драгоценный сон. Мисс Индия возвышалась над своей охранницей. Обе молчали – очевидно, исчерпав все темы для разговора добрый десяток аэропортов тому назад, так и не став подругами, связанные дурацким титулом и абсурдной ролью посредницы, несущей слово любви и мира от того, кто ничего не значит, к тем, кто не хочет слушать.

Фальшивая псевдодипломатическая миссия носительницы титула хорошо иллюстрируется тем, что ее дуэнья постоянно носит с собой пластиковый пакет с особой коробкой. Там лежат символы власти – корона и перевязь, как у российского и американского президентов. Этот пакет всегда маячит на заднем плане, точно мирный аналог знаменитой ядерной кнопки. Мисс мира – чрезвычайный посол с Планеты Счастья, отправленный к нам с благой вестью от имени всех долговязых девиц с роскошными формами, жесткой укладкой и макияжем 1976 года.

Мисс Индия – великолепный представитель модельного дипломатического корпуса. Она начисто лишена чувства юмора. Я говорю это вовсе не потому, что она не смеялась моим шуткам. Для нее юмор – непростительный человеческий недостаток, свидетельствующий об отсутствии настоящей серьезности. Сама она – обладательница десятка степеней в таких далеких друг от друга областях, как бухучет и зоология. Кроме того, она играет на классической гитаре, но особенно подходящей для роли посла мисс Индия делает ее отношение к сексу. Она решительно против. Нет, не в принципе – ей претит секс как вид отдыха. Большинство мужчин она считает глупыми. Их реакция на ее огромное пружинистое тело и сфинксоподобное лицо кажется ей унизительной и достойной жалости. Совершенно ясно, что мужчины, которых она встречает во время своих путешествий, мечтают только об одной вещи – ну, может, о трех-четырех вещах, но все они из одной оперы. Секс является атрибутом брака; тем не менее брак выгоднее заключать без мыслей о сексе. Все это полностью соответствует образу мисс мира, в основе которого лежит сексуальность, лишенная сексуальности.

Не надо быть Дезмондом Моррисом[57], чтобы понять, что сама идея построить в ряд много девушек и выбрать из них самую красивую зиждется на половом инстинкте, но победительницы конкурса на звание мисс мира – существа практически бесполые. Даже представить себе, что где-то под их одеждами кроются органы размножения, было бы кощунством. Известны случаи, когда у девушек отнимали перевязь и корону за то, что они рожали детей, – ведь из этого с железной несомненностью следовало, что секс в какой-либо форме имел место на или в непосредственной близости от них. Мужья и бойфренды не только не поощряются, но также считаются кощунством.

В Исландию мисс Индия приехала впервые. Она впервые увидела снег, отреагировав на это с невозмутимостью персидской кошки, которой показали горячую ванну. Я пытался посмотреть на Исландию ее глазами. Эта холодная белая страна с горячими светловолосыми женщинами опровергала все ее устоявшиеся взгляды на межполовое влечение и телесные контакты. Утром все наше жюри повели кататься на мотосанях. Это смешно, быстро и глупо. Снег всегда оглупляет. Мы кидались снежками, падали, смеялись, толкались и вообще вели себя как малые дети. В этом весь смысл снега. Мисс Индия сидела в домике и наблюдала за нами в окно. Тяжкое бремя ее посольской ответственности не позволяло ей присоединиться.

«Наверное, вы уже съели весь наш ланч», – сказал я дружеским, шутливым тоном, в очередной раз пытаясь навести мосты. Она закатила свои огромные глазищи к потолку и прошептала: «Глупый, глупый человек!». И кто только меня за язык дергает?!

Само торжество прошло очень интересно. Сначала был ужин во вращающемся ресторане, где нас чуть не стошнило, а потом, прежде чем выпустить девушек на подиум перед телекамерами, все наше жюри оставили за кулисами для подробного опроса претенденток. Это крайне неловкая процедура, причем не для них, а для нас. Чувствуешь себя каким-то подлым работорговцем, оценивающим товар. Девушки были в простынях, но с наложенной косметикой и готовыми прическами. На некоторых было больше простыней, чем на других. Тим задавал всем один и тот же вопрос: «Смогли бы вы поменять колесо у “Лендкрузера”?». Поскольку дело происходило в Исландии, девушки сочувственно улыбались. Конечно, они смогли бы поменять колесо у «Лендкрузера». А он? Э-э… нет, он бы не смог. «Ничего, просто ждите в машине, – закричали они. – Кто-нибудь из нас скоро появится».

Клаудиа спросила, хотят ли они стать моделями. Очень немногие ответили утвердительно. В основном они хотели путешествовать, развлекаться, продолжать учебу. Никто не сказал, что хочет работать с детьми или ради мира на земле. Никто не назвал в числе своих главных жизненных ценностей доброту, закаты и маленьких зверюшек, а в числе самых нелюбимых вещей – дурной запах изо рта, заядлых спорщиков, расовую нетерпимость и загрязнение окружающей среды. Они считали, что побыть мисс мира было бы здорово. Никто не воспринимал это всерьез – ни они сами, ни их друзья. Им, в общем, было плевать, кто победит, разве что деньги на поездки пригодились бы. Но уж чего точно не предвиделось ни в коем случае, так это слез.

На лице мисс Индия застыл ужас. Я снова попытался проявить остроумие и спросил, какие противозачаточные средства они предпочитают. С тем же успехом можно было спросить, какая у них любимая марка стирального порошка. Когда занимаешься сексом, надо принимать меры. Неужто бывают извращенки, которые могут назвать свой любимый сорт презервативов, геля или таблеток? Что ж, логично – это был глупый вопрос.

Одна девица откровенно заигрывала – стояла совсем близко, хлопала глазами и сверкала зубами, касалась меня невзначай. Но у меня нет иллюзий насчет своей неотразимости – то есть у меня, наверное, мегатонны иллюзий, но не тогда, когда речь идет о сорокашестилетних мужчинах в костюмах, опрашивающих девятнадцатилетних девушек в простынях. Она делала это просто из любопытства, хотела поглядеть, что получится.

Парадное представление было чисто нордическим действом – чем-то вроде конференции социальных работников с примесью открытого вожделения. В перерыве между выходами претенденток на сцену поднялась девочка с синдромом Дауна. В любой другой стране это показалось бы вопиюще бестактным. Здесь же это выглядело как нормальная расстановка акцентов. Просто на свете есть вещи, которые важнее других.

Окончательное решение вынесли без проволочек. Мы не собирались препираться долго, и к тому же, глядя на «мисс Индия» в ее маскарадной короне и бутафорской перевязи, я вдруг подумал, что не хочу навязывать ни одной из исландских девушек стерильный год скитаний по VIP-залам в компании угрюмой дуэньи. Может быть, провести год таким образом – не такая уж плохая идея, если вы родились в бомбейской семье среднего достатка и с детства привыкли носить корсет железного этикета и вежливых улыбок. Может быть, в этом случае титул «Мисс мира» станет для вас наградой, о которой приятно будет упомянуть со скромной гордостью в грядущие годы. Но для молодой исландки, существа искреннего и свободолюбивого, нельзя придумать ничего хуже. Обременять выхолощенной дипломатической миссией кого-то из этих веселых юных красавиц было бы попросту жестоко, хотя я настоял на том, чтобы моя игривая протеже заняла третье место: мне казалось, это ее позабавит.

Победу присудили очень фотогеничной девушке, которая таки хотела стать моделью. У нее уже был агент. Клаудиа заметила, что у нее «ужасно современное лицо». Ей сулили большое будущее, и титул мог оказаться подспорьем. Правда, на ее пути могла встать одна досадная помеха. Поскольку объявлять победительницу предстояло Клаудии, она записала ее имя.

«Как это произносится? Д… о… г. Ее зовут мисс Дог?»

После конкурса, на вечеринке в диско-клубе, я перестал различать бывших претенденток в лицо – все они целовались со счастливыми парнями и отплясывали так лихо, что теряли предметы туалета. Слез не было и в помине. Мисс Индия отправилась спать. На следующий день я мельком увидел ее в аэропорту: выбравшись из шикарного «Мерседеса», она покорно пошла за своей нянькой неведомо куда. «Не делайте ничего такого, о чем после придется пожалеть!» – крикнул я ей. Она сверкнула ослепительной улыбкой, фальшивой до последнего зуба. Ах, что за удивительное создание! Я еще никогда не встречал женщины, которая больше подходила бы на роль мисс мира.

Помойное ралли

Монако, октябрь 2001 года

Странная это штука – деньги. Они не всегда ведут себя так, как вы ожидаете. Они похожи на воду. Не только потому, что имеют свойство утекать сквозь пальцы, но и потому, что умеют находить путь наименьшего сопротивления. А еще они не всегда чисты и не всегда приятно пахнут.

Монте-Карло – денежная трясина. Дельта гигантской реки наличных. Словно все богатства с тучных североевропейских пастбищ хлынули с материка вниз и образовали здесь, на самом берегу Средиземного моря, нечто вроде зловонного болота. Впрочем, болото – не совсем правильное слово. Может быть, вам нравятся болота. Пожалуй, уместнее сравнить это с канализационным стоком.

Есть два вида трущоб. Одни возникают потому, что их обитателям всего не хватает, а другие потому, что у них всего слишком много. Монте-Карло – трущобы, созданные богатыми людьми, у которых есть все, кроме вкуса и понятия о коллективном благе. В лучшую сторону бедные трущобы отличаются от богатых только одним – умением сохранять достоинство. В Монте-Карло его заменяют полицейские и камеры наружного наблюдения. Кто-то сказал, что Монте-Карло – самый большой в мире мотель. Сюда съезжаются все лодыри, прожигатели жизни и пустые мечтатели. А еще это отличная иллюстрация для всех нас, показывающая, что деньги дают человеку на самом деле. На ее примере хорошо видно, что любое место, именуемое «налоговой гаванью», по сути представляет собой приемную перед чистилищем.

Но Монте-Карло (читай – Монако) не всегда был таким. Зажатый между Италией и Францией, он умудрился сохранить статус независимого княжества, поскольку ни одной из его соседок ни разу не захотелось его покорить. Овчинка просто не стоила выделки. После тысячелетнего ничегонеделания и никомунепринадлежания этой карликовой стране вдруг повезло: колесо Фортуны покрутилось и уронило счастливый шарик в ее лунку. Здесь открыли казино. Юг Франции вошел в моду и породил новое сословие, назвавшее себя «реактивной публикой».

В довершение ко всему князь Ренье женился на Грейс Келли – союз, который заслужил бы одобрение любого средневекового двора. Ничего, что с точки зрения Голливуда Ренье был занудным безобразным коротышкой – ведь именно таковы все влиятельные мужчины в самом Голливуде. Вдобавок он был настоящим князем – кого волновало, что он владеет лишь каким-то старосветским Лас-Вегасом? Калифорнийцы сошлись на том, что он может добавить Грейс к своему имуществу, поскольку каждый от мексиканской границы до Биг-Сура ее уже поимел.

Венценосная чета властителей бутафорского государства произвела на свет достойных себя потомков – этакое аристократическое отребье. Принца, до того бесхарактерного, что его оправдали бы в суде, даже если бы он оказался единственным подозреваемым. Принцессу Каролину, прекрасную школьницу, овдовевшую из-за нелепой аварии и кончившую браком с немцем, который покалечил нескольких репортеров и стал единственным европейским принцем со времен «черной смерти», обвиненным в том, что мочился прилюдно (сейчас он судится с газетчиками).

Ну и, конечно, Стефанию. С чего бы начать? Она истинная королева китча, символ духовного убожества, апофеоз пошлости в кристально чистом виде. Жалкая кафешантанная певичка и героиня бульварных романов, всю жизнь ходившая по рукам. Благодаря ей весь род Гримальди окончательно скатился из князи в грязи – теперь уж им не прикрыть свою стыдобу никакими титулами.

Кроме денег страна прославилась двумя соревнованиями – ралли Монте-Карло и Гран-при Монако. В этом выборе сквозит очевидный недостаток воображения. Что ж, неудивительно. Если вы не знаете, куда девать деньги, но при этом полные банкроты в области вкуса, гоночные автомобили с успехом заменяют вам всю высокую культуру. Гораздо легче хвастаться сверхдорогим «Бугатти», чем уникальным «брынкуши»[58]. «А, Модильяни! Был у меня один. С места берет резво, а вот дорогу держит паршиво». В стране, где никто ничего не делает и никто ничего не знает, машины стали подлинным воплощением цивилизации. За плечами у Монте-Карло не эпоха высокого ренессанса, а краткая история автомобиля. То, что княгиня Грейс погибла в дорожной катастрофе, весьма показательно. Во всей остальной Европе аналогом этого была бы смерть под рухнувшим на голову Тицианом.

Раз в году Монте-Карло бросает свои обычные забавы ради Гран-при – единственной в мире гонки по улицам. В то время как все прочие европейские города отчаянно стараются избавиться от автомобилей, Монако с восторгом приветствует фанатов «Формулы-1» и валится перед ними на спину, точно шоферская блядь, готовая к групповому изнасилованию. Печальная правда состоит в том, что оно больше ничего не умеет и даже при желании не смогло бы заняться ничем другим.

Естественно, мы прибываем на вертолете. Дорога из аэропорта Ниццы вьется по живописным горным карнизам; по ней течет целый поток богачей и тех, кто хочет поглазеть на богачей.

С вертолетной посадочной площадки нас в мгновение ока перебрасывают на наше судно. Судно в Монте-Карло – это звучит гордо. Одна из фраз, которые приятно обронить в разговоре как бы невзначай: «Хотим заскочить в Монте, взглянуть, как там наше суденышко». На самом же деле монакская гавань напоминает плавучие трущобы. Это огромное беспорядочное скопление безобразных, неуклюжих штампованных корыт, поставленных на прикол в помойной яме.

Катера в Монте-Карло служат своим хозяевам для того, чтобы нюхать кокаин, заниматься дозированным сексом и врать наперегонки. Они пугливо цепляются сходнями за набережную. Беда этих пластмассовых бардаков в том, что они не умеют плавать по-настоящему. Вы понимаете, что если их опрометчиво отвяжут от берега, они будут беспомощно бултыхаться поблизости, пока не потонут. Монакские суда никогда не покидают своего порта, и это хорошо, потому что их владельцы никуда не стремятся. Раз они здесь, значит, пункт назначения уже достигнут.

Судовой интерьер отличается тактичной элегантностью, как обстановка в приемной швейцарского проктолога. Может, кто-нибудь объяснит мне, почему стены кают принято украшать изображениями других кораблей? Никто ведь не развешивает на стенах своей гостиной вставленные в рамочку вырезки из буклета агентства по торговле недвижимостью. Ну да ладно, хватит брюзжать: мы здесь, к чему и стремились. Подумаешь, нет спутникового ТВ – зато самый важный прибор, холодильник, работает сверхурочно. Судя по недержанию шампанского, у нашего судна обострился простатит.

Корабли навязывают интимность. Что бы вы ни делали, кто-нибудь всегда рядом. Химический нужник соседнего катера не дальше чем в полутора метрах от вашей подушки – вас отделяет от него лишь пара тонких пластиковых перегородок.

С палубы (той, что повыше) очень удобно смотреть, как все остальные смотрят на нас. И действительно, все остальные уже здесь. Почему автомобильные гонки привлекают стольких людей? Это одна из глупейших тайн современной жизни. Десятки тысяч зевак с набитыми евро карманами стягиваются сюда ради создания безликой пешеходной массовки. Они бродят вдоль рядов пришвартованных к дамбе сортиров, крыши с которых сняты, как с кукольных домиков, чтобы нас было получше видно. Каждый катер – окошко в фальшиво-блестящую жизнь, картина, по выразительности не уступающая дантовским. Ведерко с шампанским на столе, парочка девиц в бикини, стюард с ботулизмом на подносе, огромная ваза с букетом, точно для роженицы, и трое-четверо наливающихся пивом бездельников в пестрых шортах и футболках с логотипом какого-нибудь бессмысленного курорта, еле прикрывающих их толстые розовые волосатые животы.

Эти катера можно принять за живую рекламу «Будвайзера» или ночного клуба с лэп-дансом, но больше всего это зрелище напоминает наглядную агитацию за вступление в Рабочую революционную партию. Ей-богу, как на духу, положа руку на сердце: со стороны мы выглядим отвратительно. Не просто как шумные, нелепые, вульгарные позеры, а как люди, кичащиеся своей продажностью, и это отталкивает. В основном потому, что все это сплошной обман. Мы не живем здесь. Мы не ведем такую жизнь. Мы взяли свои лодки напрокат или сели кому-то на шею. Или нас самих взяли напрокат – словом, все обман.

В Монако нет ничего величественного. Это не скачки. Здесь нет ни возвышенности, ни житейской мудрости. Весь порт – эпическая панорама в духе «Монти Пайтона», карикатура на средневековое паломничество или крестовый поход. Повсюду развеваются флаги и знамена с геральдическими символами, народ щеголяет в ливреях своих любимых механических рыцарей. И пахнет тут так, что кружится голова: горячей пиццей, потихоньку тухнущими бутербродами, портовыми проститутками, кремом для загара, липкой помадой, косметическим молочком, скользкими презервативами, несвежими купальниками, пропотевшими нейлоновыми подмышками, перекаленным на сковородках растительным маслом. И со всем этим смешан неистребимый смрад разогретой канализации.

Монако похож на крышку гигантского котла, доверху наполненного бурлящими нечистотами. От него разит потребительством и коррупцией. Солнце превращает нас всех в огромную вонючую запеканку из прогорклого жира, мяса, хрящей и кроссовок Nike.

Наверное, вам интересно послушать про девчонок. Их тут и правда навалом. По большей части противных, непригодных к употреблению – они так азартно машут вымпелами «Феррари» своих немецких дружков, что их жирные сумочки хлопают по жирным задницам.

Есть и другие, малость посимпатичней. Добро пожаловать на борт – вот они, знаменитые палубные девушки. Может, еще не проститутки, но почти. У палубных девушек два выражения – недоступности и скуки. Недоступность предназначена для чужаков, а скука для тех, с кем их познакомили и чьих имен они не помнят.

Они лежат на пластике, точно бритые морские котики, страдающие анорексией, а выбирают их, как автомобили, за аэродинамические свойства корпуса. Это не семейные пикапы и не любимые, холеные классические модели. Они ненадежны и неэкономичны, их не хочется демонстрировать родственникам. Думаете, на них можно хотя бы прокатиться? Да нет, не выйдет. Они и в этом похожи на гоночные машины: внушают надежды, но в ответственный момент ломаются. Жмешь на стартер, а результата нет.

Представители сильного пола тоже хороши. Те, что постарше, смахивают на опустившихся коммивояжеров. Пьяные, заляпанные мочой, назойливые, горластые и не внушающие доверия – в общем, кошмарные типы, хотя в них и чувствуется некая незавершенность. Только в комплекте с теми, что помоложе, кошмар обретает истинную полноту и законченность. Кстати, большинство этой потной, дышащей шампанским публики относится скорее ко второй категории – тех, кого можно назвать условно молодыми.

И хотя все вокруг словно бы насквозь пропитано сексом, кричит о сексе, воет, стонет и голосит о сексе, вы почему-то уверены, что здесь очень мало подлинного, откровенного, энергичного, нормального генитального секса – того, что происходит один на один и лицом к лицу. А если он все же случается, то лишь потому, что этого нельзя было избежать. И постскриптум: он никогда, никогда не приносит удовлетворения.

Итак, мы прибыли сюда на уикенд, уговорили кучку порошка и ящик «Сан-Мигеля». Ну и что же мы теперь делаем?

Откровенно говоря, практически ничего. Планы у нас, конечно, наполеоновские, причем бо́льшая их часть начинается с побега из Монако. Можно поехать в Сен-Поль-де-Ванс и найти ресторан в горах. Можно заглянуть в часовню Матисса. Прошвырнуться по магазинам. Посетить Аквариум, чтобы на минутку почувствовать себя Жак-Ивом Кусто. Но беда в том, что всякая активная деятельность сопряжена с серьезной нервотрепкой. Спокойно кататься по Монако могут только участники гонок, но путь за его пределы закрыт и для них. Город превращен в лабиринт заградительных барьеров, охраняемых полицейскими того сорта, который нравится очень богатым людям, а именно злобными вооруженными метрдотелями.

Если вы все-таки решили куда-нибудь махнуть, лучше всего воспользоваться тендером (это разновидность катера) или водным такси. Но они могут доставить вас лишь на другой кусок берега, по которому тоже нельзя перемещаться. Или на другое судно, как две капли воды похожее на ваше. Так стоит ли игра свеч?

Впрочем, на одно мероприятие мы просто обязаны явиться. Это бал Гран-при, который считается чуть ли не центральным светским событием всего евросезона. Нужен черный галстук-бабочка; на суше это досадная помеха, но на море – настоящее орудие пытки. В костюмах пингвинов, усеянных блестками, мы загружаемся в тендер и плывем под пристальными взглядами опустившихся коммивояжеров и финских автомобильных фанатов. Теперь мне понятно, что значит быть капитаном Блаем, изгнанным с «Баунти»[59].

Праздничный ужин ничем не отличается от любого крупного корпоративного торжества. Тягучий, отупляющий, неуютный и организованный как рождественский спектакль в начальной школе для умственно отсталых, причем ваши мучения усугубляются тем, что вам должно быть весело. Как это можно с такими деньжищами и опытом – устроить вечер, который ровно никому не приносит радости? Негативный энтузиазм подобного рода требует некоторых усилий, так же как и слушание возникшей на экране Каприс[60]. Она напоминает уважаемой публике о благотворительных целях, преследуемых основателями этого ежегодного празднества (конечно, без ее помощи никто бы о них не вспомнил). Когда рукоплещешь виртуальной Каприс, чувствуешь себя законченным идиотом. Потом какой-то опустившийся коммивояжер выигрывает «Харлей». Он размышляет вслух, не позвонить ли ему добрым самаритянам. Пора уходить. Уходить пора было еще до того, как я пришел.

Главный ночной клуб Монте по соседству битком набит разъяренными знаменитостями («Вы что, не знаете, кто я такой?!») и их арендованными подружками, от одного вида которых вянет в паху. Множество молодых людей снаружи препираются с полицейскими-метрдотелями из ночной смены насчет того, куда поставить мамочкин «Порше».

Мы снова берем тендер и плывем на очередную гулянку, теперь уже на корабле. Выясняется, что это не один корабль, а два огромных парома, прилепившихся друг к другу задами, как два исполинских тюленя во время случки. Сто немцев за длиннющим столом уписывают тайские школьные завтраки. Нашим хозяином оказывается двухсоткилограммовый немецкий гей в дизайнерских кремовых шортах, жилетке и бейсбольной кепке. Сюда стоило приехать хотя бы для того, чтобы его увидеть: в этом городе, полном уродов, он явный претендент на «Пальмовую ветвь».

Вечеринка устроена для раскрутки его компании – доткома, созданного на базе долгов третьего мира. Мы прибываем как раз перед группой стриптизерш, которые окружают бассейн и разыгрывают убогое представление, прикидываясь лесбиянками. Немцы жуют азиатскую жвачку и пялятся на них. Три потасканные шлюхи на танцплощадке имитируют секс. Для полного сходства с фильмом ужасов, который побоялись выпускать в прокат, не хватает только Винсента Прайса[61] – так и кажется, что он сейчас вылезет из ящика с сухим льдом.

Все это до того угнетающе, настолько серо, уныло и безрадостно, до такой степени жалко, глупо, низкопробно и тоскливо, что я не могу даже отстраниться от происходящего и посмеиваться над ним, завернувшись в тогу своего профессионального репортерского цинизма. Побег с этого корабля становится насущной необходимостью. Врежься в него айсберг, я и то не хотел бы удрать сильнее (и, между прочим, от всей души желаю своим новым знакомым столкновения с айсбергом). Эта вечеринка – социальный аналог Эболы. Моя блондинка хочет перебраться на другой корабль, где тоже гуляют. Но мои силы исчерпаны. Я не могу – даже ради спасения своих детей.

Мы вернулись на свое плавучее биде, и вдруг к нам нежданно-негаданно нагрянул Джейми Бландфорд[62]. По сравнению со всем остальным, пережитым сегодня, это было как внезапный визит Аристотеля.

Монте-Карло – атака на все пять чувств, но особенно страдает слух. Наша сходня в десяти футах от гоночного маршрута – когда об этом рассказываешь, это звучит шикарно, но когда там живешь, это звучит так, что мозги у тебя норовят вылезти из ушей, точно зубная паста из тюбика. Чтобы предотвратить утечку мозгов, мы весь день не вынимаем из ушей желтых пластиковых затычек, поэтому вместо разговора приходится время от времени пожимать плечами или приподнимать бровь.

А вокруг без передышки бушует ураган. Если не тренируются основные гонщики, проходит что-то под названием «Формула-3», или соревнования по картингу, или испытания «Порше». Когда все это заканчивается, местные маменькины сынки садятся в свои «Феррари» и начинают выделываться как умеют. Выглядит это примерно так же, как если бы дворовая футбольная команда вылезла на поле перед финалом чемпионата страны. А когда все они берут тайм-аут, их сменяют свирепые и безжалостные дворники с метлами.

Между прочим, здесь есть целый городок из импровизированных кафе и домиков на колесах. Их обитатели катаются по всему миру, как бродячие циркачи в прошлые времена. Сегодня шалые мальчишки и девчонки из обеспеченных добропорядочных семейств сбегают на «Формулу-1». Чтобы поддерживать их фургончики в постоянном движении, нужна прорва денег – сколько именно, даже подумать страшно. Учтите, я совсем не из тех, кто любит обвинять состоятельных людей в превышении естественной нормы расходов, ссылаясь на голодающих негритят и эпидемии в странах третьего мира. Однако автомобильные гонки – это потребление на уровне булимического психоза. Я смотрю за парапет и вижу, откуда берется львиная доля средств на эту дурацкую забаву. Там плавают миллионы и миллионы окурков. Весь залив превращен в одну гигантскую пепельницу. Бычки усеяли воду, точно конфетти коллективной свадьбы с раковыми опухолями.

В ожидании начала гонок нас развлекают швейцарские «Красные стрелы»[63]. Нет-нет, я не шучу. Алые турбовинтовые самолетики жужжат и ныряют вниз, притворяясь, будто бомбят Монте-Карло, и все опустившиеся коммивояжеры на всех верхних палубах орут «Тора! Тора! Тора!», приветственно вздымают растопыренные пятерни и заливаются самодовольным хихиканьем. Швейцария бомбардирует Монако – это смешно. Один толстяк, уклоняющийся от налогов, объявляет войну другому, сбрасывая на него осколочные процентные ставки. Но Швейцария с Монако никогда не вступят в войну. Для этого надо сначала найти то, за что не жаль умереть.

На свете великое множество вещей, за которые вам как представителю человечества может быть стыдно. Есть много такого, от чего во рту появляется металлический привкус, что заставляет вас давать себе обещание стать лучше. Усердней работать над собой. По-иному расставить акценты. И в прямом или символическом смысле каждая из этих вещей без исключения ежегодно проводит в Монте-Карло хотя бы один уикенд.

Монте-Карло – это броская притча. Бессловесная нагорная проповедь. Но никто ей не внемлет. Да и нельзя здесь ничего услышать, даже если захочется. Шум такой, что трескается асфальт. Голоса эгоизма, жадности, тщеславия, корыстолюбия, зловредных привычек, похоти и животной тупости сливаются в один могучий рев. На огромном экране над плещущейся пепельницей, чуть расплываясь в бензиновой дымке, загораются стартовые огни. Красный, желтый, зеленый. И вот – началось.

Возвращение на родину

Шотландия, май 1999 года

«Вот и конец старой доброй Шотландии», – заметил шотландский лорд-канцлер граф Сифилд в 1707 году, когда местный парламент проголосовал за самороспуск. Эта фраза стала крылатой, а сам граф навсегда потерял крылья как исторический деятель.

Суммы, которые Англия потратила на взятки ради принятия этого решения, сейчас кажутся смехотворными. Провост[64] Уигтауна положил в карман сто фунтов, лорд Банфф продал свою страну за щедрое вознаграждение в 11 фунтов 2 шиллинга. Пожалуй, еще постыднее то, что многие политики не потрудились даже прийти на голосование. В общем, как бы к этому ни относиться, последний шотландский парламент был распущен, а страна вместе со всеми ее горами, озерами и лох-несским чудищем отдана соседям без единого выстрела.

Чаще всего за независимость борются народы, объединенные общими предками, языком, религией и территорией с четко определенными границами. Из всего этого у Шотландии нет ничего. Вопрос, где именно находится Шотландия, вызывал трудности у всех, начиная с римлян, которые построили вторую стену, потому что промахнулись с первой (кстати, это были Адриан и Антонин, чьи имена я с гордостью ношу). Бо́льшая часть Северной Англии до самого Йоркшира была спорной территорией, остров Мэн был шотландским, но куски Галлоуэя – английскими, а северо-запад с островами принадлежал викингам. Западные острова и часть основной земли были ирландскими.

Никто не знает, что за люди населяли Шотландию изначально; с относительной уверенностью можно сказать только, что им было мокро и холодно. Их, как любят выражаться антропологи, «поглотили» пикты – кельтские племена, которые, возможно, перебрались сюда из Испании (хотя никому не ведомо зачем). О пиктах известно немногим больше, чем об их предшественниках, – мы даже не знаем, как они называли себя сами. Пиктами, то есть раскрашенными людьми, их назвал Тацит. Что значит раскрашенные – татуированные или размалеванные на манер Квентина Криспа[65], опять же никто не знает. Словом, если вы ищете археологическую тему для изучения, пикты будут хорошим выбором: по ним может считаться экспертом любой бородач в красной ветровке. Они обитали в каком-то загадочном краю, называемом Альбой.

Скотты прибыли с севера Ирландии и жили на западном побережье в королевстве Далриада. Они поглотили пиктов, а позже Кромвель выгнал их обратно в Ирландию, где они превратились в чужеземцев (то есть британцев). В промежутке произошло множество вторжений древних скандинавов и англо-норманнов (разумеется, норманнов тоже можно считать скандинавами) разной степени жестокости и с разным уровнем итоговой ассимиляции. Роберт Брюс[66] был скорее норманном, чем скоттом, а Уильям Уоллес[67], как свидетельствует его фамилия, вышел из валлийцев (которые также претендуют на звание первых англичан). В общем, надеюсь, что теперь вам все ясно.

Местные националисты обходят вопрос о том, кого можно считать настоящим шотландцем[68], заявляя, что таковым имеет право называться любой житель Шотландии. Конечно, за исключением тех, кто присвоил себе изрядный ее кусок, поскольку владельцы крупных поместий считаются иноземными захватчиками. Разобраться с потомками скоттов – задачка потруднее. Во всем мире их около девяноста миллионов. Количество одних только Мак-Доналдов в Новом Свете превышает численность всего населения Шотландии; правда, Тревор Мак-Доналд[69] и Наоми Кэмпбелл явно не собираются подавать документы на гражданство.

Давным-давно Шотландию населяли анимисты и пантеисты; примерно так же дело обстоит и сейчас. Но ирландцы привезли Колумбу[70], который успел обратить пиктов (до их поглощения) в кельтский католицизм. Последний, в свою очередь, был поглощен римским католицизмом. Затем полстраны подписали Ковенант[71] и сделались пресвитерианами, то бишь протестантами.

Что же до языка, то невероятно убогий гэльский (на фоне его словарного запаса даже газета Sun кажется кладезем цветистой лексики) никогда не был национальным языком Шотландии, ибо на нем разговаривали ирландцы. Пожалуй, ближе всего к национальному подошел гибридный язык лалланс – диалект южной части Шотландии, на котором писал свои стихи Бернс. Это самый живой, выразительный, меткий и забавный язык в мире.

Наверное, легче всего узнать шотландца по выговору, но и это скорее классовое отличие. Шотландцы из высших слоев общества стараются говорить как англичане, а коренных абердинцев вообще не в состоянии понять ни один нормальный человек.

Таким образом, проще определить шотландцев, что называется, от противного. Шотландцы не англичане. На протяжении большей части своей истории страна держалась как целое лишь на глубоких внутренних противоречиях и конфликтах – не только на противостоянии северного нагорья с южной низменностью и романтическом межклановом соперничестве, но и на непримиримых разногласиях между востоком и западом, католиками и протестантами, викингами-либералами (эти слова не совместимы нигде, кроме как в Шотландии) и коммунистами центрального пояса. Ну и, разумеется, между «Рейнджерс» и «Селтик»[72].

Шотландцев не объединяла даже власть общего короля. До принятия «Акта об унии» мало кто из них умирал в своей постели. Флага у них два – андреевский крест и лев на задних лапах, а государственного гимна нет вовсе.

Правда, у шотландцев есть общая история – или скорее ходячая мифология, вокруг которой ведутся жаркие споры. На долю Шотландии выпало гораздо больше ярких особенностей, чем полагалось бы по рангу скромной стране из пяти миллионов человек, запихнутой в дальний конец европейского мешка, и почти все эти особенности были сфабрикованы в девятнадцатом веке. Тартан изобрели два сноба-поляка, Собиески-Стюарты. Благородных горцев и их замки выдумал немец – принц Альбрехт. Кланы и горскую одежду сочинил сэр Вальтер Скотт для другого немца, короля Георга. Виски делается в бочках из-под хереса, и напиток этот ирландский; он никогда не был национальным шотландским, каковым можно считать бренди.

Шотландскую военную доблесть придумали англичане после того, как они всыпали нам в очередной раз: им просто нужны были шотландцы для участия в их колониальных войнах. Оссиан, шотландский Гомер, – тоже фальшивка. Шотландская скупость – изобретение шотландца, а именно комика Гарри Лодера; до него под выражением «шотландское гостеприимство» повсеместно подразумевалась исключительная щедрость. Волынки происходят из Азии, а хаггис – из овцы.

Но, как ни крути, нельзя спорить против очевидного: на свете есть место, называемое Шотландией, и люди, которые считают себя шотландцами. И если под этим не кроется ничего реального, если это основано по большей части на фантазиях – что с того? Возможно (и это как раз в духе современного мироустройства), что Шотландия – первая виртуальная страна, своеобразное чат-пространство, где люди могут обмениваться выдумками и красивыми мечтами и хвастать друг перед дружкой.

Прямой и грубый ответ на вопрос, зачем Шотландия проголосовала за свое поглощение в 1707 году, таков: она была полным банкротом. Единственная константа шотландской истории – нехватка средств. Англия располагала деньгами и торговлей, но ей явно недоставало блеска и воображения. Шотландия имела мифы, легенды и раскрашенных людей; в обмен на звонкую монету она дала сассенахам[73] романтику. И кто осмелится сказать, что сделка была нечестной?

Место, отведенное под здание нового шотландского парламента, выглядит так, словно туда угодила бомба, что с учетом всех нынешних обстоятельств было бы вполне логично. Покуда его не закончат, то есть до 2002 года, дважды рожденным парламентариям придется заседать в зале собраний Церкви Шотландии, под холодным, осуждающим взором Джона Нокса[74]. Из-за него в новом парламенте будет царить сухой закон – утолять жажду придется только безалкогольными напитками, и даже в обеденный перерыв никто не сможет пропустить глоточек.

Я приехал в Эдинбург, чтобы написать репортаж о столице, которой не терпится взвалить на себя бремя новой демократической ответственности. Я ожидал увидеть политически искушенный, образованный город, где на каждом перекрестке и в каждом баре идут оживленные споры о грядущем самоуправлении. Я рассчитывал понаблюдать за народом, который ждет не дождется, когда же ему позволят встать с колен и станцевать конституционную джигу после стольких лет, проведенных с протянутой рукой.

Наивные надежды! Ничего подобного нет и в помине. Старый Курилка[75] не может собраться с силами даже настолько, чтобы продемонстрировать свое равнодушие к скорым выборам. Нет ни лозунгов, ни плакатов, ни фургонов с громкоговорителями. Членов церковного совета, и тех выбирают с бо́льшим энтузиазмом. Такое глубочайшее всеобщее безразличие – нечто исключительное даже по меркам шотландской столицы, которая никогда не отличалась повышенной эмоциональностью. От него прямо мурашки бегут по коже.

В эдинбургской штаб-квартире Шотландской национальной партии, сидя под текстом Арбротской декларации[76], Марго Мак-Доналд[77] отвечает на вопросы трехсот корреспондентов. Разговор заходит о частном финансировании Королевской больницы, и Марго пытается добыть огонь путем трения друг о друга двух разочарованных членов «Унисона»[78]. Эта тема не поможет ей набрать лишние голоса, что хорошо понимают все присутствующие. Где пылкая риторика в духе «Храброго сердца»[79], благодаря которой гордые люди ринутся к избирательным урнам с кличем «Даешь свободу!»?

Сама Мак-Доналд – азартная леди, смахивающая на каледонскую[80] Мо Моулэм[81]. Только такие женщины и могут разбудить в потомках кельтов крепко заснувший патриотизм. Не разочарована ли она тем, как вяло началась эта кампания? Где громкие речи, исторический размах, манящие горизонты? Вот уже пятьдесят лет ШНП безжалостно вливает в уши электората свои романтические пиброхи[82]. Но теперь, когда страну отделяют от самостоятельности всего лишь одни выборы да референдум, партия вдруг принялась рассуждать о какой-то ерунде – новых монетках и операциях на бедре.

«Нет-нет, вы не правы», – возражает Марго. Скучная кампания говорит о том, что впереди серьезные, взрослые выборы, затеянные ради решения насущных проблем, – и больница, конечно, тоже важна. (Ну да, согласен. Я ведь там родился.)

«Мы должны перестать думать как большая страна и научиться думать как маленькая», – выразительно заявляет она. Квартет партийцев дружно подпевает своему лидеру: «Десять миллионов ног – хорошо, сто миллионов – плохо!»[83]. Потом она портит все впечатление, добавляя: «Главным вопросом на этих выборах будет война».

Война? «Именно». Пардон, но если вы упраздните Унию и выйдете из НАТО, кого будет волновать, что Шотландия думает о Косово, да и обо всем прочем? Какого размера окажется шотландский воздушный флот?

«Мы станем похожи скорее на Данию, или Швецию, или Финляндию. Смотрите, как хорошо живут финны. А ирландцы? Взгляните на Ирландию!» Так, значит, это наш новый идеал? Финляндия, страна бородатых пьяниц, или Ирландия, которая торгует Европой, как нищий разносчик газет своим товаром (я уж не говорю о том, как любят уклоняться от налогов ее вышедшие в тираж рок-звезды). Зачем Шотландии подражать этим убогим государствам? Почему она не может пойти своим путем – шотландским?

Устав от политики, я отправляюсь на поиски килта. Мне хочется, чтобы у меня дома был килт. Разумеется, я его никогда не надену, но это вещь из того же разряда, что огнетушитель или крестовая отвертка: мне просто приятно сознавать, что они у меня есть.

Покупать килт – отличное развлечение. Никто не спросит у вас, какую фамилию носили ваши предки и откуда вы родом, если вы придете покупать, скажем, фуфайку гернси[84], и не поинтересуется, умеете ли вы бросать лассо, если вы захотите приобрести пару ковбойских сапог.

Продавщица в Kinloch Anderson[85] говорит, что вокруг их продукции разгорелась настоящая война. Несмотря на презрение, которое выказывает к этим нарядам ШНП, шотландцы скупают их целыми гардеробами. Каледонская гордость идет в атаку без штанов.

Молодой дизайнер из килт-ателье на Королевской миле делает современные килты для поколения клубных гуляк (хотя в Эдинбурге нет клубов, достойных упоминания). Вы можете, если найдет такой стих, облачиться в пластиковый прозрачный килт, который снимет все вопросы о том, какое белье вы предпочитаете. Еще можно выбрать камуфляжную расцветку или, к примеру, деним.

С тревогой озираясь по сторонам, мой собеседник извлекает из запертого чуланчика самое провокационно-оскорбительное из всех платьев на свете. Я едва верю своим глазам. О ужас – килт, целиком сшитый из «Юнион Джеков»! Если уж это не подстегнет Эдинбург в его борьбе за самостоятельность, значит, он скорее мертв, чем жив.

Я напяливаю на себя этот кошмарный предмет туалета и встаю перед замком на Эспланаде. После того как третья американская женушка просит разрешения со мной сфотографироваться, я начинаю балансировать на грани нервного срыва. Потом ко мне подкатывает какой-то придурок в меховой куртке – видимо, служитель – и говорит, чтобы я убрался.

«Дело не во мне, поймите, сэр. Они на вас смотрят. – Он зловеще кивает на амбразуры в гранитной стене. – Вам придется уйти».

Похоже, что на свете есть вещи, которые даже здесь, в сердце города разума под охраной крепости, просто-напросто чересчур опасны – которые хуже свободы самовыражения, свободы прессы и даже свободы туризма, – и килт из «Юнион Джеков» принадлежит к их числу.

И вот я снова на тропе выборов вместе с доктором Иэном Маки, подающим надежды кандидатом ШНП от Центрального избирательного округа Эдинбурга, симпатичным терапевтом, искренним сторонником независимости и политическим девственником: для него это первая предвыборная кампания. Видно, что он новичок, поскольку обход квартир в агитационных целях он начинает с нижнего этажа. Старые волки знают, что лучше подняться на лифте наверх, а потом постепенно спускаться на своих двоих. Но в нем есть еще что-то необычное. Я не могу определить его акцент. Потом меня осеняет. Он говорит в точности как я! Передо мной редчайший мифический зверь – шотландский националист-англичанин.

Мы бродим по муниципальным домам поблизости от ямы в земле, будущей базы парламента, по дороге очищая почтовые ящики от листовок Шотландской социалистической партии («Легализуем марихуану сегодня!» – глюк по обкурке, ребята!). Я вежливо замечаю, что наши действия, вероятно, противозаконны. Он ухмыляется. Нет сомнений, что это самый радикальный политический демарш за всю его добропорядочную жизнь.

Эти дома – самые старые муниципальные постройки в Эдинбурге, и хотя они откровенно, вызывающе безобразны, они также чисты и опрятны, и в лифте пахнет лифтом. Несмотря на то что Эдинбург изо всех сил тщится выглядеть по-настоящему современным, передовым городом, его мидлотианское[86] сердце к этому не лежит. Оно противится урбанистическому гниению городского организма. Пусть Лит[87] превращен в подобие Годалминга[88] на море, пусть отцы города уснастили его самыми отвратительными образчиками казенной архитектуры по сю сторону Варшавского договора, но все это лишь оттеняет ошеломляющую красоту шотландской столицы.

Определенно, получить «На игле»[89] в качестве туристической брошюры было редкой удачей. Теперь японские туристы могут совершать прогулки «по уэлшевским местам» и наблюдать, как торчки стоят в очереди за своим традиционным метадоном у аптеки на Королевской миле, – она расположена прямо напротив Музея детства, и в этом, согласитесь, есть что-то символическое. И все же Эдинбург остается самым совершенным городом Европы. Окруженный холмами Брейд-Хиллз и скалами Солсбери, водами Лита и огромным вулканическим утесом, на котором стоит замок, он поистине выглядит как творение ангельских, а не человеческих рук. Естественно, в согласии со старой доброй традицией это означает, что его всегда ненавидели и презирали обитатели всей остальной Шотландии.

Эдинбург – наименее шотландское место в стране. Морнингсайдский[90] акцент звучит весьма любопытно, как если бы шведы пытались выдать себя за уроженцев Суррея. Благодаря своему остаточному снобизму и демонстративной честности Эдинбург всегда казался раздражающе южным, а не патриотически северным. Кроме того, на его улицах с ганноверскими названиями, где так много адвокатов, судей и социальных работников, очень трудно найти приют махровому национализму.

Последний всегда был скорее достоянием Глазго с его допотопным юнионизмом, троцкистскими лекциями и застарелой межплеменной враждой. Но один мой приятель из Глазго говорит, что они там еще меньше интересуются выборами. «Мы же за сорок миль от Эдинбурга. Нам плевать на эти игры властных кругов, на наших политиков с их дежурными улыбками. Все они одним миром мазаны».

И правда, Эдинбург – маленький инцестуальный городок, где все, кто хоть что-нибудь значит, тесно прилегают друг к дружке, точно складки на килте, образуя единый, однородный узор. Если вы сами вплетены в местную ткань, она видится вам как эффективное сообщество толковых людей, которые умеют добиваться нужных результатов. Если же вы смотрите на нее со стороны, она может казаться вам косным олигархическим союзом ханжей-карьеристов.

Как бы я ни старался относиться к Эдинбургу беспристрастно, мне это не под силу. Моя привязанность к нему держится не только на том, что когда-то меня, орущего младенца, вынесли из здешней больницы. Мои корни здесь. Это моя родина, если она вообще у меня есть, и я искренне и горячо люблю ее. Если вопреки здравому смыслу эта страна все-таки добьется независимости, я первый подам заявление на новый паспорт, потому что, к худшему или к лучшему, я шотландец, и не могу быть никем другим.

Но я также пассивный шотландец в том смысле, что экспат. Я гуляю здесь как турист, понимая, что эдинбургских номеров в моей записной книжке раз-два и обчелся. Я не считаю себя ниточкой, вплетенной в местную ткань. Может, это и правда моя родина, но для меня, как для девяноста миллионов из шотландской диаспоры, родина – это место, которое я покинул.

Когда я изучал приложение, посвященное великим шотландцам, которое эта газета[91] недавно выпустила для своих шотландских читателей, меня поразило то, как много моих соотечественников, направляясь к величию, взяли билет в один конец. Эти люди оставили по себе память в первую очередь не как шотландцы, а как замечательные инженеры, поэты, воины и художники. Список впечатляет – возможно, он даже вне конкуренции. Но сам факт его появления в печати лишний раз напоминает о шизофреническом недуге, которым страдает Шотландия: мы считаем себя выше других, но при этом нас гложет чувство собственной неполноценности. Неудивительно, что литературный герой с двойным именем Джекил и Хайд жил именно в Эдинбурге.

Помню, в детстве я видел человека, который в ответ на упоминание о чем бы то ни было цыкал зубом и говорил: «Ну да, мы это изобрели. Резиновые шины? Телевидение? Современная экономика? Винтовки? Ну да, мы это изобрели. Зубная паста, спутники связи, пончики, цветная затирка для кафеля, понос – да, мы это изобрели…». Весь мир был в долгу не просто перед Шотландией, но перед ним лично, и он в своих шерстяных клетчатых шлепанцах (ну да, и их мы изобрели) ждал, когда начнут поступать первые взносы. Даже в том крайне невинном возрасте я понял, что передо мной истый шотландец.

В конце Королевской мили – не в том, где яма для парламента, а в противоположном, – появился новый Музей Шотландии. От одного только известия о новом музее в этой стране мороз продирает по коже. Музеи – это рак Шотландии; весь Эдинбург изуродован смертельными опухолями музеев. В нем есть музеи абсолютно всего – виски, тартана, острых металлических предметов, привидений, полиции, тканей, убийств. По-видимому, где-то неподалеку находятся еще музеи плевков, бакенбард, булыжников для мостовой, уличного мусора и добрых советов. У Шотландии нет истории, зато есть чайные полотенца.

Но Музей Шотландии – это подлинное откровение. Начнем с того, что его здание – первое из воздвигнутых после войны, которое может стоять с высоко поднятой крышей в кругу своих классических собратьев. Внутри оно еще поразительней. Я знаю, на что похож обычный шотландский музей. Там множество шатких манекенов в пыльных пледах и рыжих париках, причем все они имеют такой вид, словно у них неизлечимый запор. Записанный на пленку голос Билла Патерсона[92] глухо вещает: «Но впереди было нечто гораздо худшее…». Новый Музей Шотландии – не шотландский музей. Да, и здесь на стене красуется кровавая Арбротская декларация: все-таки времена «Храброго сердца» не прошли без последствий. Эта декларация с ее мимолетным упоминанием о свободе стала чем-то вроде программного заявления для всей Шотландии. Но я не заметил ни единого килта или квейка[93], словно наши предки обходились без них на протяжении долгих веков. Это очень нешотландский взгляд на шотландскую историю.

Экспозиция начинается с начала, с самого-самого начала, самой древней вещи в мире – камня возрастом в три миллиона лет. Он шотландский. (Кажется, древняя геология скоро войдет в моду: рядом с отсутствующим парламентом стоит несерьезный домишко с круглым куполом, где вот-вот откроют Музей геологии. На плакате перед ним почему-то нет ссылок на Арбротскую декларацию. Но музей, конечно, не преминет объявить Шотландию крестной матерью геологии. Камни? Ну да, мы это изобрели – а еще гальку, песок и грязь.)

Вернемся в Музей Шотландии: на верхнем этаже выставлены принесенные в дар экспонаты, представляющие будущее страны. Алекс Салмонд[94] с присущими ему тонкостью и иронией, которые вызывают у вас желание довериться этому политику, пожертвовал портрет Мела Гибсона[95]. Тони Блэр отдал свою электрическую гитару – по крайней мере, пока она в стеклянном ящике, он не сможет на ней играть, – а Шон Коннери, очень популярный среди националистов, преподнес музею молочную бутылочку, дабы напомнить нам о своем скромном происхождении. В бутылочке лежит записка. Конечно, это Арбротская декларация. Есть здесь и вполне фешенебельный ресторан, где по вечерам зависает эдинбургская ткань гофре. Из него открывается шикарный вид на подсвеченный замок. Правда, в полночь иллюминацию отключают. «К тому времени уже насмотритесь, сэр».

Многие районы города романтически освещены в ночные часы, но одним из зданий, которые скромно держатся в тени, остается церковь Грейфрайарз – место, где был подписан гораздо более важный документ, чем Арбротское нытье. Именно здесь Монтроз и Аргайл подписали Ковенант[96], повлиявший на судьбу Шотландии сильнее, чем любой другой лист бумаги. Но об этом Голливуд пока не снял фильма. Сотрудник пресс-службы музея сказал мне, что многие считают эту церковь гораздо более значимой для Шотландии, чем дом парламента, и он, наверное, прав. При наличии выбора шотландцы скорее захотят узнать, откуда они пришли, чем куда идут. Почему, спрашиваю я, все так равнодушны к этим выборам? «Да нет, люди хотят парламента, только их не слишком волнует, кто в него попадет».

Джейми Бинг, на зависть талантливый глава издательства Canongate Publishers и человек с широким кругом знакомств, сказал мне: «Парламент нам нужен, потому что мы хотим, чтобы с нами считались. Но сторонники независимости по большей части очень интровертны, они смотрят внутрь. А наш город имеет международные связи и рассчитывает на них; он смотрит не внутрь себя, а на весь остальной мир».

Пожалуй, в этом есть доля правды. Хотя шотландские националисты все время твердят, что намерены жить с Англией как добрые соседи, как равные, но самостоятельные лучшие друзья, их планы выглядят как желание Ричарда Брайерса и Фелисити Кендал[97] отколоться от съемочного коллектива и снимать свой собственный сериал. Всем ясно, что независимость увеличит обособленность Шотландии, вытеснит ее на обочину европейской жизни.

Может быть, Марго Мак-Доналд с ее любовью к странам-карликам и права насчет того, что решающую роль на этих выборах сыграет маленькая грязная заварушка на Балканах, но права она не в том смысле, какой вкладывает в свои слова. Балканская война показывает, к чему может привести необузданный мелочный национализм интровертного толка, и уподобление шотландцев сербам в юбках было бы смешным, если бы не было таким точным.

В результате этих выборов шотландцы рискуют получить не больше свободы и больше демократии, а больше политиков. Но ведь именно шотландские политики продали свою страну быстро, охотно и по дешевке. Именно политики пытаются ради полузабытых романтических идеалов противопоставить свой народ всему остальному миру. Да, мы их изобрели, но это еще не повод для того, чтобы идти у них на поводу.

Примечания

1

Сэр Лоренс ван дер Пост (1906–1996) – южноафриканский писатель, философ и общественный деятель, активный борец за защиту окружающей среды. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Барбара Картленд (1901–2000) – знаменитая английская романистка.

3

Рой Касл (1932–1994) – английский актер и музыкант; несколько его рекордов занесены в Книгу Гиннесса.

4

Дэвид Аттенборо (р. 1926) – британский натуралист, режиссер и продюсер, автор фильмов о дикой природе.

5

Сесиль Блаунт Де Милль (1881–1959) – американский режиссер и продюсер, постановщик грандиозных фильмов-спектаклей на библейские и исторические темы.

6

Портмейрион – курорт в Северном Уэльсе.

7

Дэнни Ла Ру (р. 1927) – английский актер, прославившийся ролями с переодеванием в женское платье.

8

Маленьких роскошных гостиниц (франц.)

9

Брюс Форсайт (р. 1928) – британский шоумен.

10

Тропа Хо Ши Мина – транспортные пути на территории Лаоса и Камбоджи, использовавшиеся во время вьетнамской войны для переброски войск и военных материалов из Северного Вьетнама в Южный.

11

Зелиг – герой одноименного фильма Вуди Аллена (1983), человек-хамелеон.

12

Горменгаст – огромный фантастический город-замок, где разворачивается действие эпопеи британского писателя Мервина Пика.

13

Эндрю Норман Уилсон (р. 1950) – английский беллетрист.

14

Джон Беджмен (1906–1984) – английский поэт и телеведущий.

15

Могадон (нитразепам) – снотворное.

16

Я-и-я – слово из языка растафарианцев, подчеркивающее единство всех людей, а также человека с Богом.

17

Роберт Максвелл (наст. имя Ян Людвик Хох, 1923–1991) – британский медиамагнат, чешский еврей по происхождению, много сделавший для вооружения Израиля в конце 40-х годов.

18

По-русски эти ворота более известны как Мусорные.

19

Мезуза – свиток пергамента с религиозными текстами, прикрепляемый к косяку входной двери в еврейском доме.

20

Фалаша – эфиопы, исповедующие иудаизм.

21

«Житие Брайана» (1979) – британская абсурдистская комедия комик-группы «Монти Пайтон», пародирующая евангельскую историю.

22

Ноэл Пирс Коуард (1899–1973) – английский драматург, актер и композитор.

23

Скамья, на которой принцессу Диану сфотографировали во время медового месяца.

24

Годалминг – город в английском графстве Суррей, Алис-Спрингс – город в центральной части Австралии.

25

«Ким» – роман Киплинга.

26

Дхал – пряный индийский суп-пюре из разваренных бобовых.

27

Гуркхи – британские колониальные войска, набиравшиеся из непальских добровольцев.

28

Дурбар – торжественный прием.

29

Хидэки Тодзё (1884‒1948) – японский военачальник и премьер-министр Японии во время Второй мировой, казненный после нее как военный преступник; здесь – олицетворение японского милитаризма.

30

Руритания – вымышленное европейское королевство в романах английского писателя Энтони Крупа.

31

Синдром Туретта – нервное расстройство, проявляющееся в резких непроизвольных движениях.

32

Иводзима – остров, за который в 1945 году сражались США и Япония.

33

Элизабет Херли (р. 1965) – британская актриса, модель, продюсер, дизайнер; Майкл Виннер (р. 1935) – британский режиссер, продюсер, сценарист.

34

Квазар – супергерой из серии американских комиксов.

35

Остин Пауэрс – британский суперагент, герой одноименной комедии Джея Роуча.

36

Руби Вакс (р. 1953) – американская комическая актриса, сделавшая карьеру в Великобритании.

37

Элдрик «Тайгер» Вудс (р. 1975) – американский профессиональный игрок в гольф.

38

Чубакка – персонаж кинофильма «Звездные войны».

39

Американский актер Род Стайгер сыграл одну из главных ролей в триллере «Полуночная жара».

40

Рипербан – гамбургский квартал красных фонарей.

41

«Гражданин Кейн» (1941) – знаменитый фильм Орсона Уэллса.

42

Джони Митчелл и Боб Дилан – певцы-фолкеры, Тимоти Лири – пропагандист наркотиков-галлюциногенов, все трое герои шестидесятых.

43

Дези Арназ (1917–1986) – кубинский актер, музыкант и телепродюсер.

44

Имеется в виду Гарольд Пинтер (р. 1930), британский драматург.

45

Слова Джона Донна.

46

Имеется в виду мюзикл «Эвита» (1976), посвященный национальной героине Аргентины Эве Перон.

47

In flagrante – на месте преступления (лат.).

48

Джеффри Арчер (р. 1940) – британский писатель и политик.

49

Эстансия – крупное поместье.

50

Херефорды – порода мясного скота.

51

Джон Уэйн (1907–1979) – американский актер, «король вестерна».

52

Эйрик Кровавая Секира – норвежский конунг X века.

53

Джереми Кларксон ведет на Би-би-си автомобильное шоу Top Gear.

54

Кристи Тарлингтон (р. 1969) – американская фотомодель.

55

Кэрол Вордерман (р. 1960) – британская ведущая игрового шоу.

56

Тим Джефферис – лондонский предприниматель и светская личность.

57

Дезмонд Моррис (р. 1928) – британский зоолог и антрополог.

58

Константин Брынкуши (1876–1957) – румынский скульптор, значительную часть жизни работал в Париже.

59

«Баунти» – корабль английского флота. В 1789 году на нем вспыхнул мятеж, и капитана Уильяма Блая с его сторонниками отправили на баркасе в открытое море.

60

Каприс Бурре (р. 1971) – супермодель.

61

Винсент Прайс (1911–1993) – американский актер, часто игравший в фильмах ужасов.

62

Джейми Бландфорд, он же Чарлз Джеймс Спенсер-Черчилл (р. 1955) – английский аристократ, прямой наследник герцога Мальборо.

63

«Красные стрелы» – пилотажная эскадрилья.

64

Провост – титул мэра в Шотландии.

65

Квентин Крисп (1908–1999) – английский писатель, натурщик и актер.

66

Роберт I Брюс (1274–1329) – король Шотландии.

67

Уильям Уоллес (ок. 1276–1305) – национальный шотландский герой, лидер борьбы за независимость от Англии.

68

В английском языке «скотт» и «шотландец» – одно и то же слово.

69

Тревор Мак-Доналд (р. 1939) – английский тележурналист родом с Тринидада.

70

Колумба (ок. 521–597) – святой, ирландский миссионер.

71

Ковенант – манифест шотландского национального движения в защиту пресвитерианской религии, изданный в 1638 году.

72

«Рейнджерс» и «Селтик» – шотландские футбольные команды.

73

Сассенахи (по-гэльски – саксы) – так шотландцы называли англичан.

74

Джон Нокс (ок. 1514‒1572) – деятель Реформации, основатель пресвитерианской церкви в Шотландии.

75

Старый Курилка (Auld Reekie) – прозвище Эдинбурга.

76

Арбротская декларация – декларация независимости Шотландии, принятая в XIV веке в городе Арброте.

77

Марго Мак-Доналд (р. 1943) – член шотландского парламента, ранее заседавшая в палате общин Великобритании.

78

«Унисон» – британский профсоюз госслужащих и социальных работников.

79

«Храброе сердце» (1995) – голливудский фильм с Мелом Гибсоном, экранизированная история Уильяма Уоллеса.

80

Каледония – древнее название Шотландии.

81

Мо (Марджори) Моулэм (1949–2005) – британский политик.

82

Пиброх – пьеса для волынки.

83

Перефразированный лозунг из романа «Скотный двор» Дж. Оруэлла – «Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо».

84

Гернси – шерстяная матросская фуфайка (по названию острова из группы Нормандских).

85

Kinloch Anderson – фирма, специализирующаяся на национальной шотландской одежде.

86

Мидлотиан – одна из 32 областей Шотландии, граничащая с Эдинбургом.

87

Лит – пригород Эдинбурга.

88

Годалминг – город в Великобритании, графство Суррей.

89

«На игле» (Trainspotting) роман Ирвина Уэлша.

90

Морнингсайд – фешенебельное предместье Эдинбурга.

91

Sunday Times – газета, в которой была первоначально опубликована эта статья.

92

Билл Патерсон (р. 1945) – шотландский актер.

93

Квейк – ковш или чаша с двумя ручками, обыкновенно деревянные.

94

Алекс Салмонд (р. 1954) – лидер ШНП, ныне премьер-министр Шотландии.

95

Мел Гибсон – сыграл Уильяма Уоллеса в фильме «Храброе сердце».

96

Ковенант (имеется в виду первый ковенант, получивший название First Band) – заключенный в 1557 году договор нескольких шотландских аристократов (среди которых были Монтроз и Аргайл), которым они обязались совместно бороться за утверждение в Шотландии протестантства.

97

Ричард Брайерс и Фелисити Кендал – английские актеры, сыгравшие главные роли в британском ситкоме «Хорошая жизнь» (The Good Life).

Content

А. А. Гилл
На все четыре стороны

Такая работа

ЮГ

Не в своей тарелке

Не угодно ли дичи?

Надеюсь, вы рассердитесь

Возвращение Селассие

ВОСТОК

Один день в яслях

Прогулка в индусской толпе

Безумный остров

ЗАПАД

Служебный роман

Секс в большом городе

На воле, в пампасах

СЕВЕР

Лед и немного пламени

Встать, суд идет

Помойное ралли

Возвращение на родину

Примечания