Маша Трауб

Замочная скважина

Серые однотипные девятиэтажки. Три дома вдоль, один – поперек, три дома вдоль, один – поперек. Напротив – такие же однотипные двухэтажные здания детских садов. Видимо, по задумке архитектора, все новоселы должны были размножаться как кролики, чтобы заполнить чадами такую концентрацию детских учреждений на одной отдельно взятой улице. И в каждой детсадовской группе – обязательно попугайчик в клетке и аквариум с рыбками, а иногда и черепаха, цветок алое на столе у воспитательницы – панацея от всех болезней, фикус в большой кадке, вьюнки по стене и зеленая пластмассовая лейка на подоконнике.

И еще в каждой группе – кладовка для хранения раскладушек. В эту кладовку – прибежище и пристанище не только раскладушек, но и нянечки, воспитательница обещала отправить непослушных детей. Рано или поздно каждый там оказывался. В детях воспитывали не только любовь к Родине, но и страх перед замкнутым пространством. Несколько поколений покрывались липким потом и остро начинали чувствовать мочевой пузырь, оказываясь в темной затхлой комнатушке.

Дорога, разделявшая безликие дома и яркие детские садики с расписными верандами, была слишком узкой. Она так и осталась разбитой и всклокоченной с момента строительства. Где-то в ее начале навечно врос в землю каток. Он был такой же достопримечательностью улицы, как и мусорка – три огромных контейнера, которые стояли между детскими садами, втиснувшись в крошечный аппендикс. Почему-то считалось, что детские сады до мусорки – лучше тех, что после, и молодые мамаши, сворачивавшие после мусорки налево, более счастливы, чем те, кто сворачивал направо. Пусть хоть в этой мелочи они были успешнее соседок. Меру успеха определяла эта мусорка.

Улица имела свой собственный запах – подгоревшей манной каши, гнилых отходов жизнедеятельности, женского тела, взмыленного уже с раннего утра, и младенческой сладости. Особенно остро эта какофония ароматов ощущалась напротив здания ясель, куда отдавали детей с года. Можно было застыть за забором, сделать глубокий вдох и долго кашлять после этого – запах хлорки, которой мыли детские горшки, заглушал, забивал все остальные.

В конце улицы, примыкая вплотную к последней веранде с ядрено-красными божьими коровками по бокам, стояла четырехэтажная детская поликлиника. Все маленькие воспитанники были обречены на ее посещение. Все ходили к одним и тем же врачам, сидели на одних и тех же неудобных банкетках, рассматривали рисунки и наклейки, которыми мамы украшали объемные медицинские карты, практически талмуды, и срывались с места в неудачной попытке добежать до стены, на которой был нарисован дуб зеленый со златою цепью. Кот ученый у художника не получился – все младенцы, которых мамы подносили к стене показать «котика», начинали орать. Детей постарше одергивали и усаживали назад, на банкетку.

По утрам – особенно это было заметно зимой – в окнах домов появлялись женские силуэты. Понурые сонные дети, уже перешедшие в среднюю или старшую группу, шли сами, без сопровождения, – так было заведено не пойми кем. Они текли по улице стройным ручейком, растекаясь по детским садам и группам. Мамы, которые в это время плевали в коробочку с тушью, красили ресницы, собираясь на «службу», отрывались от своего занятия и смотрели, как на втором этаже появлялась голова ребенка. Вот он садится за стол, ест манную кашу. Все хорошо. Утро наступило.

Мало кто провожал детей старше пяти лет в садик – разве что в семье имелась бабушка. Но это было редкостью и роскошью. Непозволительной. Да и зачем провожать? Все сами ходят. Мимо катка, который так и не выполнил свою функцию – не раскатал асфальт, мимо мусорки. Совсем рядом. Очень удобно. И из окна видно.

Мамы в последний раз яростно сплевывали в коробочку с тушью, настраиваясь на новый день, и выплескивались из квартир новым потоком. Бежали на каблуках – а как же иначе – на автобусную остановку, единственную на весь новый район, в единственный автобус, который вез до метро, или на станцию электрички, что, конечно, дальше – пятнадцать минут почти бегом, рысью, – но надежнее. Толкались, впихивались, втискивались. И уже там, вцепившись в перекладину, думали о том, как в перерыв сбежать в магазин, купить что-нибудь на ужин, или уже вечером – за картошкой. В каждой дамской сумочке – старая авоська. А еще в ремонт обуви заскочить – сапоги сдать, благо будка, конура размером с туалет, приткнулась рядом с автобусной остановкой. Работали там отец и сын, похожие друг на друга как две капли воды. Отец замечательно ставил набойки, а сын продавал полусгнившие шнурки, которые быстро рвались. И гуталин всегда был засохший. Но сыну прощали шнурки ради набоек, которые ставил его отец – тот из любых туфель мог сделать башмачок для Золушки.

Сколько на этой раздолбанной улице было сломано каблуков! Сколько детских коленок разбито! Сколько колес от колясок и велосипедов отвалилось и было безвозвратно утеряно!

Молодые мамы, приноровившись, примерившись, шли с закрытыми глазами. Здесь обойти – вечная лужа. Здесь объехать – колдобина. Здесь – бордюра нет, можно заехать, не опрокидывая коляску навзничь. Даже дети топали, обходя колодцы – туда можно и провалиться, крышка всегда сдвинута. Один раз доставали Славика из старшей группы, один раз Наташу из средней. Славик ладно, а Наташа пальто испачкала и порвала. Мама накричала и по попе надавала, так что лучше обойти. К помойке подходить нельзя – там крысы, их все дети видели: бегают, вышмыгивают, большие, наглые. Дети этого района дружно боялись крыс и, когда в садиках воспитательницы читали сказку про Щелкунчика, вжимались в маленькие стульчики, расписанные рябиновыми гроздьями. Да, точно есть крысиное царство – в это верили абсолютно все.

И к катку нельзя подходить – Рекс укусит. Рекс – местная бродячая собака, жившая под машиной. Говорили, что ее бросили вместе с катком, и она ждала, когда ее заберут. Рекс был злой, на всех лаял, но одновременно добрый, с застенчивыми, в слезах глазами. Как будто он всю ночь плакал, когда его никто под машиной не видел.

* * *

Танюше все завидовали. Ее в садик водила старшая сестра – уже совсем взрослая, во втором классе учится. Доходила с ней до самых ворот и бежала в школу. А забирала мама. Всегда вовремя. Не то что некоторые родительницы, которые задерживались на службе, и на них ругалась воспитательница. Воспитательниц тоже можно понять – еще в магазин, суп на завтра сварить, подзатыльников своим собственным детям надавать, а надо сидеть, ждать, когда мамаша, цокая каблуками со стертыми набойками, загнанная, как полковая лошадь, прискачет.

Эти дети, маленькие жители нового района, были обречены на фобии. Помимо клаустрофобии и земмифобии (конечно, тогда этого слова никто не знал, и боязнь крыс считалась не болезнью, а скорее, излишней изнеженностью, избалованностью), был еще один страх, самый сильный, самый глубокий и мучительный – остаться одному на веранде садика или на скамеечке, смотреть на ворота и гадать, придет ли мама. А если не придет? А если воспитательница тоже уйдет и оставит одного? А если мама забыла? Или бросила?

– Ну что, тебя опять бросили? – спрашивала воспитательница у стоящего столбиком ребенка.

И это «опять» было хуже, чем кладовка и крысы.

Танюша была счастливой девочкой. Ее никогда не бросали, мама забирала ее одной из первых. К тому же у нее были зимние сапоги, пальто, фломастеры и пластилин – осталось от старшей сестры. Ей, конечно, все завидовали. Еще ни у кого пластилина нет, родительницы забыли купить, замотались, а у Танюши есть, почти полная, нетронутая коробочка. И ножичек специальный, чтобы резать. И полотенце у нее не такое, как у всех, а особенное, с вышитым именем – Светланка. Тоже от старшей сестры. Сколько раз воспитательница просила родительниц нашить метки на полотенца! Половина не нашили. А у Танюши все уже есть. Ну и что, что написано «Светланка»? Все же знают, что это сестра. Главное, что все так, как требуется, и всегда вовремя.

Танюшу всегда ставили в пример – и косы у нее самые аккуратные, заплетенные так туго, что даже после тихого часа не расплетаются, и банты коричневые, строгие, и платье выглаженное, хоть и не новое, и колготочки на смену есть. Танюша знала, чувствовала свою значимость и исключительность. Девочка была примерная, образцово-показательная. Некрасивая, правда, но это и хорошо. Зачем девочке яркая красота? Не нужна совсем. Куда она с этой красотой? Кто ее увидит? Кто оценит? Лучше уж такая: с носиком длинноватым, с ушками торчащими. Не страшненькая ведь – девочка как девочка. И сестра у нее такая же – умница. Воспитательницы Светланку часто вспоминали: посадишь рисовать – будет сидеть, пока не позовут. И мишки пластилиновые у нее лучше, чем у всех, получались, всегда на шкафчике в качестве образца стояли.

Танюша ходила в садик «до мусорки» и жила в первой от поворота девятиэтажке, на пятом этаже, в двухкомнатной квартире, со старшей сестрой Светланкой и мамой Ольгой Петровной, работавшей библиотекарем в одной из центральных библиотек города. Ольга Петровна болела. Светланка и Танюша не знали чем, просто принимали как должное. Болеет и болеет. Папы у них не было, и это тоже не обсуждалось, как и мамина болезнь, – нет и нет. Тогда у многих детей пап не было. А у Наташи, которая в колодец свалилась, не только папа был, но и две бабушки и два дедушки. Так вот, считалось, что это вроде как ненормально. Зачем одной девочке столько родных? И все ей одной! Наташу, которую и отводили, и забирали, и даже папа приходил забирать, не любили ни дети, ни воспитательница. И даже радовались, что она пальто порвала. Так ей и надо. Чтобы не зазнавалась.

– Как мама? – спрашивала по утрам у Светланки соседка со второго этажа, тетя Рая. Тетя Рая бежала в поликлинику, где работала медсестрой, а Светланка вела Танюшу в садик, а потом бежала в школу.

– Спасибо, хорошо, – вежливо отвечала Светланка.

Танюша удивлялась – мама не кашляла, не сморкалась и выглядела совсем здоровой. Но при ней было запрещено шуметь, кричать или капризничать, потому что маме нельзя было нервничать, от этого у нее начинала болеть голова.

Иногда они шли в садик втроем – тетя Рая отдавала Светланке свою дочку Маринку. Танюша хоть и ходила в одну группу с Маринкой, но девочки не дружили, поэтому до садика шли молча и быстрее обычного.

Когда в лифт заходил Валерка, сын тети Лиды с восьмого этажа, Танюша крепко сжимала Светланкину ладонь. Валерка был ровесником Светланки – они учились в параллельных классах, и Танюша была в него тайно влюблена. Она старалась скрыть свои чувства и поэтому молчала как партизан и, не моргая, рассматривала кнопки лифта, которые Валерка регулярно подпаливал спичками.

По дороге из садика домой Ольга Петровна с Танюшей заворачивали к булочной, чтобы купить хлеба и иногда пирожное или булочку, обсыпанную сахаром.

– Здравствуйте, Олечка.

– Здравствуйте, Израиль Ильич. – В очереди в булочной (Ольга Петровна говорила «булошной» и требовала, чтобы девочки тоже так говорили) они почти всегда сталкивались с соседом с шестого этажа. Танюше он очень нравился. Израиль Ильич смотрел на нее и хитро улыбался, даже подмигивал, иногда корчил смешные рожицы. Он был музыкант, и Танюша слышала, как он играет по вечерам на пианино. Маме это не всегда нравилось, у нее начинала болеть голова, а Танюша сидела в своей комнате и слушала музыку. Израиль Ильич играл в оркестре, и однажды мама водила ее на концерт – он же и дал им билеты. Жена Израиля Ильича Тамара Павловна тоже была музыкантом. Играла на скрипке. Танюша дома ее никогда не слышала – наверное, Тамара Павловна играла днем, когда она была в садике.

Танюша знала, что мама не очень любит соседей сверху, несмотря на подаренные билеты и даже пригласительный на одно новогоднее представление, которое ей очень понравилось. Но маме почти никто из соседей не нравился. Тетю Раю, которая угощала Светланку и Танюшу баранками, она считала простоватой, а маму Валерки, тетю Лиду, – слишком вызывающей, «дамочкой с гонором».

Танюша редко видела тетю Лиду. Обычно она ее замечала, когда качалась на качелях около дома. Мама разрешала ей по вечерам, по дороге из садика домой, покачаться пять минут. Лида возвращалась с работы. Она никогда не ездила на автобусе – только на такси. Лида ходила на таких каблуках, от которых не только у Танюши и Светланки открывались рты, и носила такие красивые шарфики, что дух захватывало. Лида была удивительной красавицей. Танюша мечтала, что, когда вырастет, у нее тоже будут такие белые волосы, закрученные на бигуди. А Светланка мечтала о такой дубленке, как у тети Лиды – длинной, с мехом. Ни у кого в подъезде такой не было.

Танюше очень хотелось, чтобы ее мамой была тетя Лида – такая красивая и нарядная.

– Здравствуйте, – вежливо здоровалась Лида, выпархивая из такси.

– Здрасте, – отвечала сквозь зубы Танюшина мама и отворачивалась, начиная раскачивать качели, чего Танюша терпеть не могла. У нее сразу начинала кружиться голова.

– Мам, почему ты тетю Лиду не любишь? – спросила однажды Танюша.

– А с чего мне ее любить или не любить? – удивилась Ольга Петровна, – Мне все равно.

– Почему она тебе не нравится? Ты ей завидуешь? – настаивала Танюша.

– С чего ты взяла? – Мама сдвинула брови.

– Я вот не люблю Маринку, потому что она зазнайка и считает себя самой красивой. Так и воспитательница про нее сказала, что она самая красивая девочка в группе. А мне она сказала, что я ей завидую, поэтому и не дружу и карандаши свои не даю. Это правда. Я ведь не такая красивая, как Маринка, вот и не дружу с ней.

– Глупости. Что ты ерунду городишь? – рассердилась Ольга Петровна. – Красота должна быть внутри, а не снаружи!

– Ты тоже красивая, хоть и не такая, как тетя Лида, – решила сказать приятное Танюша.

– Сначала думай, а потом говори. Все, слезай, пора домой, – оборвала ее Ольга Петровна.

– Это потому что тетя Лида одевается красиво? Да? Не как ты? – помолчав, спросила Танюша.

– Господи, что ж ты меня доводишь сегодня? – рассердилась Ольга Петровна. – Ты специально, что ли? Ты же знаешь, что мне плохо! У меня голова раскалывается!

– Прости, мамочка, – промямлила Танюша.

* * *

Подъезд, выкрашенный до половины стены в ядовито-зеленый цвет, жил своей жизнью. Танюша любила вставать к стене, за что ее ругала мама, потому что стена была грязной, и мерить свой рост. Она еще не дотягивала до края зелени.

– Не выношу этот запах! – каждый день говорила Ольга Петровна.

– Что вы хотите? – поддерживала разговор Тамара Павловна. – Дом новый, краска свежая. Еще год будет выветриваться.

– Невозможно… – тихо стонала Ольга Петровна. – Таня, не прислоняйся к стене, сто раз тебе говорила!

– И кто опять кнопки подпалил? – ахала Тамара Павловна в лифте.

– Валерка, Лидкин сын, кто же еще? – отвечала Ольга Петровна.

– Такой мальчик приличный с виду, – удивлялась Тамара Павловна.

– Все они с виду приличные, – поджимала губы Ольга Петровна.

– Ну что вы! У мальчика просто такой возраст. У нас ведь тоже сын, он такое вытворял в детстве! Совершенно неуправляемый ребенок был! А сейчас консерваторию оканчивает! Женился уже, – с гордостью как-то сказала Тамара Павловна.

«Не знала, что у них ребенок есть, – удивилась про себя Ольга Петровна. – Думала, одна музыка в голове. Что за сын? К родителям даже не приезжает. Ни разу его не видела…»

– Светланка, мы дома! – крикнула она уже в квартире. – Ты поела? Уроки сделала?

– Да, мам, – ответила из комнаты Светланка.

– Присмотри за сестрой. Я пойду лягу. Мне нездоровится.

– Хорошо, мам.

Светланка что-то писала в своей анкете – тетрадке, которая передавалась от одной девочки к другой, чтобы они честно ответили на вопросы: любимый герой, любимая книга, кто тебе нравится из класса, кого ты ненавидишь, на кого хочешь быть похожим?

Она дала Танюше альбом и карандаши и велела сидеть тихо.

– А почему мама такая сердитая? – спросила Танюша у сестры.

– Потому что она болеет, – ответила Светланка.

– О господи, опять они свою шарманку завели! – закричала из комнаты мама. – Что ж так с соседями не повезло?

Наверху Израиль Ильич сел за рояль. Танюша стала прислушиваться к звукам. Даже Светланка отвлеклась от своей анкеты и уставилась в потолок. Израиль Ильич играл очень грустную мелодию.

– Повеситься можно от их музыки! – подала голос из комнаты мама.

Через час она уже била шваброй по батарее. После третьего стука музыка смолкла.

– Наконец-то! – выдохнула мама. – Девочки, ложитесь спать!

– Да, мамочка, – крикнула Светланка, продолжая писать в анкете и улыбаясь сестре.

Танюша не хотела расстраивать маму, послушно надела пижаму и легла в кровать.

– А чем мама болеет? – спросила она Светланку.

– Не знаю, – ответила та, аккуратно выписывая в анкете имена тех мальчиков, с кем ни за что не стала бы «дружить».

На следующий день вечером Танюша с мамой и Израилем Ильичом возвращались домой из садика через булочную. Израиль Ильи корчил смешные рожицы и тайно, чтобы не видела Ольга Петровна, сунул Танюше конфету, которую та быстро спрятала в кармашек. Он подмигнул ей одним глазом, и Танюша хотела подмигнуть в ответ, но не смогла. Не умела. Она начала тренироваться, чтобы тоже уметь так подмигивать одним глазом.

– Что у тебя с лицом? – строго спросила Ольга Петровна, посмотрев на дочь.

– Ничего, – ответила Танюша, а Израиль Ильич прыснул от смеха, едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться в голос.

– Кто это, интересно? – спросила Ольга Петровна, отвлекшись от дочери.

– Новые жильцы, – ответил Израиль Ильич.

У подъезда стояла машина, из которой грузчики выносили коробки и сумки.

– Хоть бы оказались тихими и порядочными людьми, – сказала с явным намеком Ольга Петровна.

– Ну тишины не ждите. Ремонт начнут делать, – отозвался без всякой обиды Израиль Ильич.

– Я не выдержу.

– А куда вы денетесь?.. Людей тоже можно понять. Вряд ли они захотят жить в крашеных стенах. Вы же помните, в какие стены мы въехали?

– Помню… Кошмар какой-то. А сколько я за обоями бегала, пока достала!

– И не вспоминайте! А унитаз? Помните, какие здесь стояли унитазы?

– У меня до сих пор такой стоит, – обиделась Ольга Петровна. – Помыла, почистила – и ничего. Не всем же унитазы дают по блату.

– Какой блат? Мы в очереди три месяца стояли! – всплеснул руками Израиль Ильич.

– Я тоже стояла, но мне же не дали! – Ольга Петровна развернулась на триста шестьдесят градусов и за руку поволокла Танюшу на качели, хотя та совсем не хотела качаться, а хотела посмотреть на новых соседей. Ольга Петровна начала с силой ее раскачивать, так что Танюша зажмурилась от страха.

– Говорят, к нам балерина приехала. Из Большого театра! Вы ее уже видели? – подошли на площадку тетя Рая с Маринкой.

– Танюша, подвинься, – велела Ольга Петровна.

Танюша нехотя пододвинулась, давая сесть Маринке.

– Наверняка сплетни. Уж прямо из Большого? А чего ж она к нам, в наш район? – удивилась Ольга Петровна.

– Не знаю, – пожала плечами тетя Рая.

– Наверняка какая-нибудь танцулька из ансамбля народного танца.

– А я любила в молодости танцевать. Два года занималась, – проговорила тетя Рая.

– Лишь бы новые соседи были порядочные и тихие, – вздохнула Ольга Петровна. – Хотя если балерина, то покоя не жди. Эти творческие люди… Спят до обеда, гуляют до утра. Живут, как хотят, как им нравится, на других им наплевать. А я в девять вечера должна спать лечь. У меня дикие головные боли. Мне каждый звук как железом по стеклу. Я прямо взрываюсь.

– Это мигрень у вас, – сказала тетя Рая.

– Я же не о себе думаю, а о девочках. Им вставать рано, режим, а они должны засыпать под эти концерты! Нет, я с уважением отношусь к любым профессиям, но можно ведь играть на работе! С девяти до шести – пожалуйста! Зачем дома-то? Вот у нас в библиотеку тоже приходят разные люди… Есть такие, что просто диву даешься. Как у себя в квартире – разговаривают в полный голос, сидят развалившись. Никакого уважения.

– Это вы правильно сказали, – поддержала тетя Рая. – Сейчас с уважением плохо. Особенно у молодежи.

– И не говорите!

– Мам, пойдем домой, я накачалась. – Танюша спрыгнула с качелей, на которых немедленно расселась довольная Маринка – она выпихивала Танюшу с сиденья, пока мамы были заняты разговором.

– А к нам балерина настоящая приехала, – придя домой, сказала Танюша Светланке.

– Врешь!

– Правда. Из театра.

– Ты ее видела?

– Нет. А мама говорит, что она не из театра, а из народа. И что танцулька, а не балерина.

Весь вечер девочки шепотом обсуждали, какая должна быть балерина. Светланка говорила, что красивая и с длинными ресницами, в блестящей короткой юбке и с короной на голове.

Светланка один раз была в театре на балете и поэтому говорила со знанием дела. Танюша слушала ее и боялась даже дышать от восторга.

– Вот бы на нее посмотреть, – сказала Танюша.

– Да. Хоть одним глазком, – ответила Светланка. – Интересно, а как она на носочках будет на остановку ходить?

– Почему на носочках?

– Все балерины ходят на носочках. У них походка такая. Вот так. – Светланка спрыгнула с кровати и начала ходить по комнате. Танюша захохотала, потому что сестра смешно вихляла попой, качалась и падала. – Вот так, – повторила Светланка. – Красиво, правда? У них еще туфли специальные, с лентами вокруг ноги. Только я не помню, как они называются.

– И корона на голове?

– А как же! Настоящая корона!

Следующим утром, когда Танюша со Светланкой выходили из подъезда, на них бросилась маленькая собачка. Она лаяла, дрожала всем тельцем и вот-вот готова была укусить.

– Дезка, фу, я сказала! – окликнула собаку маленькая, ростом чуть выше Светланки, женщина. Она была очень похожа на свою собачонку – такая же злая, с выпученными глазками, кривыми ножками и всклокоченная.

– Здрасте, – пискнула Светланка.

– Здрасте, – недобро ответила женщина.

– Кто это? – тихо спросила Танюша.

– Не знаю, – ответила Светланка.

– Дезка, домой! – крикнула женщина.

Они зашли в подъезд, а Светланка крепко сжала ладошку Танюши, и они побежали в садик.

Вечером около подъезда собрались почти все соседи.

– Что за демонстрация? – подошел из булочной Израиль Ильич.

– Соседка ремонт затеяла. Зеркалами комнату обвешивает и палку к стене прикручивает, – доложила тетя Рая.

– Я так и знала! – воскликнула Ольга Петровна. – Никогда покоя не будет! Надо ограничить ей время. Пусть ремонтирует, когда все на работе. Не раньше десяти утра и не позже шести вечера. Нет, лучше пяти.

– Ха, если бы от нее это зависело. Вы же знаете, эти рабочие если выпьют, то к четырем только с обеда приходят. А еще перекуры, – вмешался Израиль Ильич.

– Но человека можно понять – въехала в новую квартиру, хочет, чтобы красиво было, – незлобиво заметила тетя Рая.

– А зачем ей зеркала и палка? – спросила Ольга Петровна.

– Так она ж балерина! – ахнула тетя Рая. – Говорят, им без зеркалов и палки никак нельзя.

– Палка называется станок, – пояснил Израиль Ильич, – рабочий инструмент.

– И эта шмакодявка старая – балерина? – ахнула Ольга Петровна. – Ее собака сегодня на моих девочек напала и чуть не покусала!

– Она ж, наверное, не ест ничего, – задумчиво проговорила тетя Рая. – Им же нельзя даже поесть по-человечески.

– Это очень тяжелый труд, – сказал Израиль Ильич.

– А у кого легкий? У нас легкий? – возмутилась Ольга Петровна. – Или, вон, у Райки легкий?

– Не сердитесь, Ольга Петровна, как вы себя чувствуете, кстати? – пошел на попятную Израиль Ильич.

– Как я могу себя чувствовать? – махнула рукой Ольга Петровна. – Ни вдохнуть спокойно, ни выдохнуть. Танюша, пошли. Мало того, что над головой бренчат, так еще внизу топать будут, – бурчала она уже в лифте.

Танюша стояла и боялась поднять глаза.

– Светланка, мы дома! – крикнула Ольга Петровна, когда они вошли в квартиру. – Ты ела, уроки сделала?

– Да, мам.

– Посмотри за сестрой. Я пойду лягу.

Танюша ворвалась в комнату, подскочила к сестре и начала шептать ей, прикрыв ухо ладонями, чтобы никто не слышал.

– Не слюнявь меня. Я не понимаю, что ты говоришь, – отмахнулась от сестры Светланка.

– Та женщина с собакой, она и есть балерина! – выдохнула Танюша.

– Кто тебе сказал? – оторвалась от своей анкеты Светланка.

– На улице слышала. Все говорили. Она палку и зеркала будет дома вешать.

– Палку? Ты ничего не перепутала?

– Не помню. Но она точно балерина!

– Не может быть. Балерины такими не бывают. Ты еще маленькая. Ничего не поняла.

– Вот и все я поняла!

– Не поняла.

– Поняла! Хочешь, у мамы спроси!

Танюша знала, что беспокоить маму Светланка не решится.

– Вот бы посмотреть на такую комнату… – мечтательно протянула Танюша.

– Как ты посмотришь? Не придешь ведь и не скажешь – дайте комнату посмотреть, – отозвалась Светланка.

– А если сказать, что мама за солью послала или за мукой?

– Мама узнает. Нам попадет.

* * *

Танюша почти забыла о своем желании посмотреть волшебную комнату балерины. Из разговоров взрослых она узнала, что та повесила на стену всего одно зеркало, да и то треснувшее – грузчики разбили. А палку так и не поставили.

Нет, была еще одна новость. Балерину звали Муза.

– Какое красивое имя! – ахнула Светланка.

– Дурацкое имя, – ответила Ольга Петровна. – И кличка у ее собаки дурацкая. Дездемона! Все с претензией, все такие непростые, прямо куда деваться! Не подойдешь!

– Да, мамочка, – привычно согласилась Светланка.

Еще одним потрясением для сестер стало то, что прекрасная балерина оказалась очень злой и страшной. В смысле, совсем некрасивой. Не то что тетя Лида. Даже страшнее тети Раи. И на носочках балерина не бегала. Выходила гулять с собакой в стоптанных тапочках. А ноги ставила некрасиво, как будто у нее косолапость в обратную сторону, наружу.

* * *

Все соседи были добрыми. Израиль Ильич угощал девочек карамельками, а его жена Тамара Павловна всегда приветливо улыбалась и хвалила то бантики Танюши, то платье Светланки. Она всегда давала и сахар, и муку, если мама затевала пирог и посылала одну из сестер к соседке за недостающим продуктом.

Тетя Рая тоже была добрая, правда, ее Маринку Танюша терпеть не могла. Тетя Рая иногда забирала Танюшу из садика, когда Ольга Петровна задерживалась на работе, и разрешала подольше покачаться на качелях перед домом, но эти лишние минуты не приносили Танюше радости – она должна была терпеть Маринку, которая елозила по качелям и сдвигала ее почти к самой перекладине, так, что она чуть не падала. К тому же Маринка любила качаться сильно, а Танюша – медленно. Тетя Рая же раскачивала сильно, и Танюша умирала от страха.

Даже красавица тетя Лида была доброй, хоть Ольга Петровна ее на дух не выносила. Лида однажды подарила Светланке свой шарфик, а Танюше на Новый год – красивые ленты.

И только балерина Муза была злой. Она кричала на детей за то, что те слишком громко разговаривали, ругалась по пустякам с соседями. Однажды ей показалось, что тетя Рая ее залила. Она пришла к соседке всклокоченная, со смешной повязкой на голове и начала кричать, что та устроила в ее квартире потоп. Тетя Рая ахнула, побежала в ванную, на кухню, но вода везде была выключена. Муза потребовала, чтобы Рая спустилась к ней и сама убедилась в том, что у нее с потолка льется вода. Тетя Рая вытерла руки о фартук и спустилась.

Когда они зашли в квартиру, которая была заставлена тазиками, кастрюлями, а весь пол был уложен тряпками, Муза опять начала кричать, что тетя Рая будет делать у нее новый ремонт. Тетя Рая стояла и смотрела то на потолок, то на Музу. Квартира была совершенно сухая. Кастрюли стояли пустые. С потолка ничего не лилось.

– Тут же сухо, – сказала тетя Рая.

– Где сухо? Да я сейчас милицию вызову! – верещала Муза.

– Может, мы соседей позовем, пусть они скажут, – осторожно предложила тетя Рая, глядя на Музу с подозрением. Как медсестра, пусть не врач, но все-таки человек с медицинским образованием, тетя Рая быстро сообразила, что к чему: у балерины явно проблемы с головой, и зрачки странные, и поведение. Но тетя Рая быстро себя одернула – кто она такая, чтобы ставить диагнозы.

– Зови! – воскликнула балерина.

Тетя Рая прошлась по соседям и позвала всех к Музе. Так сбылась мечта Танюши – она попала в квартиру балерины. Она пошла за мамой, а та в суматохе не оставила ее дома. Остальные дети тоже были тут – сбежались на приключение.

Танюшу поразила не столько квартира – квартира как квартира, самая обычная, и зеркало оказалось не такое огромное, как она себе навоображала, и вообще оно было посередине треснувшее, – сколько сама Муза. А точнее, ее прическа. Балерина оказалась почти лысой. Тугая повязка на голове прикрывала проплешины. Сзади топорщились жидкие волосенки.

– Смотри. – Танюша дернула за руку Светланку, но та уже все увидела и стояла, онемев от разочарования.

– Ну что тут у вас случилось? – вошла в квартиру Лида.

– Муза говорит, что я ее заливаю, – ответила тетя Рая и обвела квартиру рукой: мол, смотрите сами.

Соседи переглянулись, но промолчали. Муза в это время схватила тазик и понесла его на кухню так, как будто он был тяжелый и полон воды.

– Да помогите же! – закричала она. – Тут скоро по колено воды будет! Чего вы стоите?

Соседи с интересом смотрели на Музу и молчали. Тетя Рая покрутила пальцем у виска. Лида кивнула. Израиль Ильич тяжело вздохнул.

– Может, в психушку позвонить? – спросила тетя Рая.

– Зачем сразу в психушку? – ахнула Тамара Павловна. – Вдруг у нее временное помутнение? Такое бывает с творческими людьми.

Ольга Петровна хмыкнула.

– А мне-то что делать? – спросила тетя Рая.

– Ничего, – ответила Лида. – Вы же ее не заливаете!

– Вот вы ей об этом и скажите! – предложила тетя Рая.

– Муза, дорогая, послушайте, – начал Израиль Ильич, когда балерина вернулась с тазом, схватилась за тряпку и начала ее выжимать. Тряпка была абсолютно сухая, но Муза трясла руками так, как будто она была мокрая.

– Что? – выпрямилась она.

– У вас тут сухо. Абсолютно. Ничего не льется. Вам это только кажется. Может, вам успокоительное выпить и прилечь?

Муза посмотрела на него, как на сумасшедшего. Потом перевела взгляд на Ольгу Петровну, которая кивнула в подтверждение.

– Тут сухо? – спросила Муза у Лиды.

– Естественно, – брезгливо подернула плечиками та.

Муза посмотрела на потолок, на кастрюли и вдруг заорала:

– Вы сговорились! Ты, – она ткнула пальцем в тетю Раю, – всех их подговорила! Вы думаете, я сумасшедшая? Вы хотите меня в психушку сдать и квартиру отобрать? Вот вам! – Муза показала всем кукиш, плюнула себе на руку и снова выставила кукиш.

Валерка засмеялся. Лида даже не оглянулась на сына. Тетя Рая шикнула на мальчика.

С тех пор Муза считала, что соседи находятся в сговоре и мечтают выгнать ее из квартиры. Она ни с кем не здоровалась и давала вволю полаять своей собаке Дезке. Когда рядом не было соседей, Муза кричала на расшалившихся детей и обещала оторвать всем ноги, вызвать милицию или рассказать родителям о безобразном поведении. За это дети прозвали балерину Музой-Медузой.

Впрочем, к сумасшедшей балерине тоже быстро привыкли и перестали обращать на нее внимание. Она больше не скандалила, не звала соседей и только по шуму, раздававшемуся из-за ее двери, можно было понять, что она борется со своими страхами один на один: то переставляет мебель, то кричит на невидимого собеседника, то поет песни. Когда она затихала, кто-нибудь из соседей, обычно тетя Рая или Тамара Павловна, из самых лучших побуждений на цыпочках подходили к двери и прислушивались. Когда же за дверью раздавался привычный крик или грохот, отходили – все в порядке, жива.

Правда, Тамара Павловна однажды поплатилась за свою сердобольность: в квартире Музы было тихо, даже Дезка не лаяла, и она, не сдержавшись, подошла к двери и приложила ухо к замочной скважине.

– Ага! Попалась! – Дверь резко открылась, и Тамара Павловна упала в квартиру, подмяв под себя балерину. Пока Тамара Павловна пыталась подняться, Муза кричала, что было мочи:

– Помогите! На помощь! Убивают!

– Да никто вас не убивает, – пыталась успокоить и поднять балерину Тамара Павловна.

– Помогите! – продолжала орать и брыкаться Муза, уворачиваясь от ее рук. Рядом, захлебываясь слюнями, тявкала, как заполошная, Дезка.

– Ну что тут опять? – первой прибежала на крики тетя Рая.

– Вот она! Убить меня хотела! Под дверью стояла и караулила! – Муза грозно показывала на перепуганную Тамару Павловну, которая мысленно зареклась подходить к квартире балерины и к ней самой ближе, чем на десять метров. – Милицию! Вызывайте милицию! – верещала Муза под лай Дезки, которая уже хрипела от возмущения. – Нет! Я сама вызову! И ты от меня никуда не уйдешь! – Муза втолкнула Тамару Павловну подальше в комнату, рванула к себе тетю Раю и заперла дверь. Ключи она засунула в штаны и понеслась к телефону. – Милиция, милиция! Меня убить хотят! – кричала Муза в трубку, которую пыталась вырвать тетя Рая. Но балерина оказалась хваткой и сильной для своего веса и роста.

Дежурный, видимо услышавший шум борьбы, выслал наряд. Милиция приехала быстро, с мигалками, оружием на изготовку – все как положено. За это время около квартиры балерины собрались соседи.

– Томуся, ты там? – кричал Израиль Ильич.

– Да, здесь.

– Муза, откройте дверь, мы во всем разберемся! – увещевал балерину Израиль Ильич.

– Открою только милиции! – орала в ответ Муза. – А убийцу я взяла в заложники.

– Тогда хоть Раю выпустите. – Израиль Ильич пытался говорить спокойно.

– Она сообщница! Они все подстроили! – кричала Муза.

– Бедная, бедная женщина, – стонал Израиль Ильич. – Лишь бы она ничего Томусе и Рае не сделала.

– Да что она двум здоровым сильным женщинам сделает, эта чокнутая пигалица? – пыталась успокоить его Ольга Петровна.

– Психические больные бывают очень сильными и изобретательными…

К счастью, милиционеры быстро все поняли. Муза и их в квартиру не пускала и требовала доказательств, что они настоящие милиционеры, а не переодетые. Удостоверение, которое участковый прикладывал к дверному глазку, Музу не убедило. Когда участковый принял решение взламывать дверь, звуки вдруг стихли.

– Что там? – ахнул Израиль Ильич. – Почему так тихо? Она их убила? Что она там натворила?

За это время соседи успели рассказать участковому про галлюцинации, которыми страдала балерина, про потоп, которого не было, и про то, что она – творческая личность. Участковый кивал.

Наконец дверь открылась. На пороге стояла перепуганная Тамара Павловна в порванной юбке.

– Музе плохо. Мы ключи из ее штанов вытащили. Рая с ней. Надо «Скорую».

Участковый вошел в квартиру, где над Музой сидела тетя Рая и уже звонила в «Скорую». Балерину били судороги. Ее забрали в больницу. Соседи судачили у подъезда.

– А что вы хотите? В тридцать восемь лет ее отправили на пенсию, – защищал балерину Израиль Ильич. – Это же самый расцвет! Молодая еще женщина! И пенсия у нас сами знаете какая. Не проживешь.

– Давно надо было в психушку позвонить, – отвечала Лида. – Она вчера моего Валерку недоумком назвала.

– А ее собачонка опять чуть не покусала Танюшу. Она ее специально натравливает, – поддержала соседку Ольга Петровна.

– Несчастная одинокая женщина, – сказала Тамара Павловна.

– Сама виновата, – жестко заметила Лида.

– Неужели у нее никого из родни нет? А детки? Или родственники? Хоть дальние? Мне ее жалко. – Тетя Рая была полна сочувствия к соседке.

– Вам всех жалко, – хмыкнула Лида.

– Она не виновата. Им рожать нельзя, – произнесла Тамара Павловна со знанием дела. – Фигура, форма, карьера.

– Вот я и говорю – сама виновата, – заявила Лида. – А сейчас кому она такая страшная и чокнутая нужна?

– И зеркало у нее разбитое висит, – добавила тетя Рая. – Не к добру это.

– Господи, теперь еще с сумасшедшей соседкой жить! – вдохнула Ольга Петровна. – Мало нам своих проблем, так еще эта!

* * *

Муза вышла из больницы, и жизнь потекла своим чередом. Балерина с Дезкой появлялась во дворе как раз в то время, когда из подъезда выходили дети, спешащие в садик. Она спускала собаку с поводка, и Дезка как сумасшедшая носилась по двору, истерично лаяла и бросалась на всех, кого видела. Дети шарахались, падали и со всех ног улепетывали от собачонки, а Муза стояла и мечтательно улыбалась.

– Да я ей в следующий раз башку сама оторву! – ругалась тетя Рая, когда рыдающая Маринка жаловалась на собаку, показывая разодранное пальто.

– Колбасы ей, что ли, отравленной подбросить? – говорила Лида, слушая, как Дезка заходится лаем, который был слышен на всех этажах.

Это случилось неожиданно для всех. Ничего не предвещало. Все было как всегда. Балерина поздно вечером стояла под окнами и выла. Потом она начала бегать по соседям, стучать, звонить в двери, бить ногами. Она кричала так, что становилось страшно – откуда в таком тщедушном теле столь мощные легкие?

Разбуженные криком, испуганные соседи выскакивали из квартир.

– Убийцы! Вы все! Ненавижу! – Муза плевалась, кидалась с кулаками на всех и даже вцепилась в волосы тете Рае.

– Господи, что случилось-то? – ахнула Тамара Павловна.

На полу, на лестничной клетке перед квартирой Музы, лежала Дезка с перекушенным горлом.

– Какой ужас! – брезгливо, но со скрытым облегчением сказала Лида. Соседи стояли и смотрели на труп собаки.

– «Скорую», «Скорую» вызывайте! – громко вернул всех к действительности Израиль Ильич.

– Кому? Собаке? – пошутила Лида. Израиль Ильич закатил глаза и показал на Музу.

Балерина лежала на измазанном кровью полу и билась в истерике. Она вздрагивала, хватала воздух ртом и билась головой об пол.

– Плитку так всю расколотит, – опять пошутила Лида.

– Господи, ну что вы такое говорите? – ахнула Тамара Павловна, сняла с себя кофту и подложила балерине под голову.

– Ну и зря, – прокомментировала Лида, – ей все равно, а кофту придется выбросить. Жалко. Новая же.

Тамара Павловна посмотрела на Лиду с негодованием, но ничего не сказала. Ей тоже было жалко кофту, которую купила аж в самой «Березке» за сумасшедшие деньги, но она решила не мелочиться и быть выше этого.

Музу увезли. Пол отмыли от собачьей крови, смешанной с кровью балерины – та все-таки разбила себе голову, а заодно и плитку. Труп Дезки вынесли на дальнюю помойку.

С Музой в больницу уехала тетя Рая, хотя рвалась Тамара Павловна, но ее остановил Израиль Ильич. Тетя Рая, которую ждали с нетерпением все соседи, не расходились, рассказала, что Муза давно состояла на учете в психоневрологическом диспансере – вялотекущая шизофрения, из-за этого ее и отправили на пенсию. Врачи обещали подлечить, проколоть, подержать и отпустить. Муза была не опасна для общества.

– Как это – не опасна? – возмутилась Ольга Петровна. – Очень даже опасна! Вспомните, как она вас в квартире держала!

Тетя Рая пожала плечами.

Израиль Ильич тем временем расследовал обстоятельства смерти несчастной Дездемоны. Кто-то из прохожих видел, как собачонка, спущенная с поводка, убежала за пределы детской площадки и добежала до катка. Там ее и загрыз Рекс, который никогда не укусил ни одного ребенка.

– Что теперь делать? – спрашивал Израиль Ильич. – Рекса нужно пристрелить.

– С ума сошел? – ахнула Тамара Павловна.

– А вдруг он на кого-нибудь еще нападет? Хозяина у него нет, вкус крови он уже почувствовал.

– Она и Рекса достала, эта собачонка, – заявила Лида. – На людей он никогда не нападал. Сами звоните в живодерню, если вам надо. А я пошла спать.

– И я пойду, что-то мне совсем нехорошо, – сказала Ольга Петровна, – голова раскалывается.

Так всё и оставили. Муза лежала в психушке, Рекс спал под машиной, а соседи наслаждались тишиной и спокойствием. Только тетя Рая ворочалась у себя в комнате без сна.

Музу действительно выпустили примерно через месяц. Она вернулась спокойная, уравновешенная, тихая и неприметная.

– Это она под таблетками, – уверяла Лида. – Пока держится, до следующего приступа.

– Жалко ее, – сказала тетя Рая.

– Жалко у пчелки в жопке. Жди, когда она на тебя с ножом кинется, – ответила Лида.

Каждое утро балерина выходила гулять, взяв в руки поводок. Пустой. Просто поводок. Без собаки. Стояла у подъезда минут десять и возвращалась домой. Точно так же, с пустым поводком, она выходила по вечерам.

– Не могу на нее смотреть, сердце разрывается, – сказала однажды тетя Рая, зайдя за сахаром к Тамаре Павловне.

– Да, несчастная женщина, – кивнула та в ответ.

– Может, ей щенка подарить? – предложила тетя Рая.

Это предложение, поначалу показавшееся безумным, соседи обсуждали два месяца. Ольга Петровна была категорически против.

– Опять начнется вой и визг, никакого покоя! – убеждала она тетю Раю. – За щенком уход нужен, его воспитывать надо. А Муза – больная на всю голову. Она с собой-то справиться не может!

– А вдруг ей это на пользу пойдет? – размышляла тетя Рая. – Займется щенком, мы хоть спокойно поживем.

– Может, кошку? Все сумасшедшие любят кошек, – подала идею Лида.

– Муза не любит кошек, – ответила тетя Рая.

– А вы откуда знаете?

– Она же не кошку себе завела, а собаку!

Последнее слово осталось за Израилем Ильичом:

– Давайте подарим, хуже уже точно не будет, дальше некуда. А Рая права, Музу нужно переключить.

И соседи на Новый год подарили Музе маленького щеночка, самого обычного. Дворняжку. Тетя Рая увидела его в коробке в подземном переходе у метро и не удержалась, взяла. Соседи собрались и дружно пришли вручать подарок.

– Лучше бы мне щенка подарили! Я тоже хочу! – чуть не плакала Танюша.

– Мне еще только собаки в доме не хватало, – отрезала Ольга Петровна.

– Зря мы это затеяли, плохая идея, – вдруг пошел на попятную Израиль Ильич. – Надо было с врачами проконсультироваться. Вдруг для нее это будет стрессом? Положительные впечатления провоцируют эмоции больше, чем отрицательные.

– Полностью с вами согласна, – отозвалась Лида.

Муза взяла на руки щенка и чмокнула его в нос. Она казалась совершенно счастливой – улыбалась, благодарила, приседала в поклоне. Цветы, которые ей преподнес Израиль Ильич, приняла красивым, отрепетированным жестом, переложив букет на локоть. И даже сделала фуэте. Соседи вежливо похлопали. Все прошло мирно, спокойно и даже, можно сказать, счастливо. Муза сказала, что у девочек, особенно у Танюши, прекрасная выворотность, а у Маринки – гибкость. Она поставила их к книжному шкафу напротив зеркала, велела держаться за полку, и принялась показывать движения и па. Девочки, с сосредоточенными лицами, пытались встать в позицию и старательно вытягивали шеи. Муза хлопала в ладоши, кричала «браво» и обещала, что будет заниматься с ними прямо дома, бесплатно, разумеется, чтобы всем было хорошо – и им польза, и ей отдушина.

– Не к добру это, плохая примета, – тихо сказала тетя Рая Ольге Петровне. – Зеркало разбитое, а они в него смотрятся.

– Перестаньте, все хорошо будет, – отмахнулась Ольга Петровна.

Даже Израиль Ильич успокоился и признал, что тетя Рая была права, подарив щенка. Терапия в действии. Лида принесла шампанское, Тамара Павловна – бокалы. Выпили за старый год, проводили, выпили за новый и загадали желания. Обнялись, расцеловались.

Уже вернувшись домой, Танюша со Светланкой, в пижамах, пытались повторить поклон и фуэте. Крутились по комнате, пока Ольга Петровна на них не прикрикнула, потому что они топали как лошади.

– Когда мне Валерка подарит цветы, я тоже их так приму, – заявила Танюша, отставляя попу и раскидывая руки.

– У меня лучше получается, – сказала Светланка, крутанулась вокруг своей оси и, не удержавшись, упала на пол.

– Давай упросим маму взять и нам собаку, – предложила Танюша.

– Лучше котенка. Я кошек больше люблю, – возразила Светланка.

– Хорошо, давай попросим котенка.

– Мама не разрешит ни за что.

– Когда я вырасту, заведу себе и кошку, и собаку, – заявила Танюша.

– Я тоже, – поддержала Светланка.

Первого января все встали поздно. Первыми проснулись Ольга Петровна, потому что девочек нужно было кормить завтраком, тетя Рая, которую разбудила Маринка, и Лида, потому что Валерка с утра решил поиграть в комнате в футбол.

Тетя Рая пошла выносить мусор. Она никогда не выносила мусор по вечерам, считая это плохой приметой. Мусоропровод был один на два этажа, нужно было или спуститься, или подняться на пролет по лестнице. Перед дверью Музы она увидела щенка, лежавшего на коврике, с неестественно вывернутой шейкой. Щенок, еще вчера скуливший, был мертв.

Теперь уже тетя Рая ходила по соседям, стучала и звонила в двери.

– Ну что еще?

– Там щенок… – выпучив глаза, сообщала тетя Рая.

Соседи собрались перед квартирой Музы.

– А вдруг с ней что-то случилось? – голосила тетя Рая.

– Спит, наверное, – пожала плечами Лида.

– Я ей звонила, – не успокаивалась тетя Рая, – не открывает.

– Надо ломать дверь, – заявил Израиль Ильич.

– Господи, первое января! В этом доме будет когда-нибудь покой? – взмолилась Ольга Петровна.

Перепуганные дети стояли над трупом маленького щенка.

– Уберите его кто-нибудь! – крикнула Лида. – Здесь же дети!

– Сейчас в ЖЭКе никого нет. Все отсыпаются, не отвечают, – сказал Израиль Ильич.

– Давайте сами дверь откроем, – предложила тетя Рая.

– Я не смогу. У меня и инструментов нет, – сказал Израиль Ильич.

Кое-как через час добудились местного слесаря, который, матерясь и проклиная все на свете, взломал дверь. Соседи ввалились гурьбой в квартиру Музы.

Балерина сидела на диване как ни в чем не бывало.

– Муза! – ахнула тетя Рая.

– Это не Дезка, – улыбнулась Муза и вдруг рухнула на пол так, что задрались полы халата, приоткрыв тощие, с торчащими венами и неестественно развитыми икрами ноги.

Израиль Ильич отвернулся. Слесарь выругался.

* * *

Муза легла в психбольницу надолго, и через некоторое время около подъезда остановился грузовик, из которого вышли сумрачная женщина и огромного роста, краснолицый, улыбающийся мужик. Он закурил, а женщина стала выгружать тюки, крякая и тужась. Мужик даже не сделал попытки ей помочь, разглядывая дом и сплевывая в сторону.

– Ну, ничего! Жить можно! – заявил он радостно, отшвыривая бычок. – Пошли, что ли?

«Кто это?» – спросила тетя Рая сама у себя и пошла вслед за странной парочкой, хотя собиралась в магазин.

Мужчина с женщиной остановились перед дверью Музы.

– Закрыто, – спокойно сказала женщина, – а ключей нет.

– Да тут на соплях все держится, – обрадовался мужчина и легонько толкнул плечом дверь, которая тут же распахнулась. Они вошли в квартиру, а тетя Рая стояла у себя на этаже, не зная, куда идти – то ли к соседям, поделиться новостью, то ли в магазин за колбасой.

Впрочем, сохранить какую-то новость в тайне в подъезде было невозможно, так что тетя Рая пошла в магазин, справедливо рассудив, что колбаса важнее, а жильцы никуда не денутся и скоро все выяснится.

Женщину звали Валентина, мужика – Петька. Валентина приходилась Музе дальней родственницей – то ли троюродная тетка по материнской линии, то ли еще кто. Петька был мужем Валентины. Валентина давно собиралась перебраться в Москву из деревни, но со своей дальней родственницей, которую видела один раз в жизни, не общалась даже по телефону и все не знала, как позвонить да что сказать. А тут как раз из больницы сообщили, что Муза у них, с очередным приступом. На этот раз все серьезно. Когда выйдет – неизвестно. Так что для Валентины сложилось все как нельзя лучше. «Не было бы счастья, да несчастье помогло», – подумала она и принялась паковать вещи.

Петька работал водителем автобуса. Между рейсами пил, бил Валентину и гулял так, что ни одной нетронутой им бабы в их округе не осталось. Кто-то соглашался добровольно, кого-то он насиловал, совершенно не считая при этом, что насилует. Бабы молчали – что возьмешь с этого детины? Проще отдаться. Не в милицию же бежать, где все Петькины закадычные друганы, пьют вместе. Так что Петька насильничал совершенно безнаказанно, пребывая в полной уверенности, что бабам он нравится.

Валентина же при попытке вправить мозги мужу получала в глаз, отлетала в угол кухни, и на этом все разборки заканчивались. Она надеялась, что в Москве Петька устроится на работу и будет меньше пить, а может, и гулять перестанет – к городским женщинам побоится приставать.

Валентина тогда долго уточняла у медсестры психбольницы, надолго ли Музу положили. Та ответила, что пока непонятно. Но месяца два точно продержат, а там – кто знает. Состояние тяжелое.

Валентина для себя решила, что поживет в квартире у Музы, пока та в больнице, а за это время найдет квартиру для съема, устроится на работу, переедет… Чего жилплощади пропадать? Да и родственники какие-никакие. В общем, со своей совестью Валентина договорилась быстро. На удивление быстро согласился переехать и Петька, которому опостылела старая работа, местные бабы и дешевая водка. Столица открывала перед ним новую жизнь.

Пока Валентина грохотала на кухне, переставляя тарелки, выбивала ковер, двигала шкафы, снимала со стены разбитое зеркало – тьфу, плохая примета – в общем, обустраивала квартиру под себя, Петька несколько дней пил столичную водку, закусывая столичной колбасой. Так бы продолжалось и дальше, если бы водка у него не кончилась, а денег на бутылку Валентина не дала. Петька махнул кулаком, Валентина привычно отлетела в угол кухни, но денег все равно не дала. Уперлась:

– Хочешь, убей, а денег не дам.

– Сука, – ответил Петька и пошел спать.

Утром он встал рано, помылся, побрился и пошел устраиваться на работу. В тот же день устроился, и все выходные отмечал «начало трудовой жизни» – Валентина сама сбегала за водкой, – а с понедельника начал водить тот самый единственный автобус, который вез из их района до ближайшей станции метро. Взяли его с распростертыми объятиями – стаж приличный, мужик крепкий, неприхотливый, о такой зарплате даже мечтать не мог. Ну, выпивает, а кто из водил не пьет? Вон, один на неделю ушел в запой, так не могли замену найти. Никто не соглашался. Район новый, дальний, до центра далеко, работа нервная, людей много.

Соседи поначалу шарахались от этой неожиданно появившейся странной парочки. Не знали, чего от них ждать. Первой пошла на контакт тетя Рая, почувствовав в Валентине родную деревенскую кровь. Пришла с пирожками, по-соседски.

– Вы тут как, надолго? – спросила она Валентину.

– Нет, временно, – честно ответила та, накрывая на стол.

Петька схватил пирожок, откусил, хмыкнул и, чавкая, дожевал.

– Пока Муза не выйдет, – продолжала Валентина. – Сейчас устроимся, квартиру съемную найдем и съедем. У нас в деревне ни продуктов, ни работы.

– Это да, – согласилась тетя Рая, – с работой тяжко. Вы тут хорошо прибрались. И зеркало, слава богу, сняли разбитое.

– Так примета плохая. Что она тут делала перед зеркалом-то? – по-бабски спросила Валентина.

Тетя Рая рассказала ей и про щенка, и про потоп, про галлюцинации. Про Дезку тоже рассказала.

– Ой, – только вздыхала Валентина, впитывая подробности и просчитывая в голове, сколько Музу продержат в психушке.

– Так давно надо было ее сдать! – хохотнул подвыпивший Петька.

Валентина улыбнулась – Петька выпивал, но меньше. Намного меньше. А про баб и думать забыл.

– Надо было, – согласилась тетя Рая. – Но мы же не знали, что у нее диагноз. Думали, творческая личность…

– Ой, я их вообще не понимаю, этих интеллигентов, – поддержала разговор Валентина, – вроде умные такие, все знают, а в доме – срач, не пройдешь, не проедешь. Вон, пока эту квартиру отмыла, чуть без рук не осталась.

– Мне ее жалко. Больная она, – вздохнула тетя Рая, которой Валентина плеснула водочки, – и в квартиру было страшно зайти, это вы правы.

– Так я все повыбрасывала, – радостно сообщила Валентина.

– И правильно, – поддержала тетя Рая, – надо, чтобы чисто в доме было. А то у нее и тараканы, и моль в шкафу. А если в одной квартире, то, считай, у всех, во всем доме!

– И не говорите! Я уже везде и отравы понасыпала, и корки лимонные разложила!

– А что у вас с лицом? – не удержавшись, спросила тетя Рая.

– Так упала. На антресоли лазила и свалилась, – ответила Валентина.

– Ну да, ну да, – кивнула тетя Рая, – надо осторожнее. Я вам мазь могу принести, синяки быстро рассасывает.

– Спасибо, а пирожки у вас настоящие, как у нас в деревне. Не думала, что здесь, в Москве, такие умеют делать.

– Так я тоже деревенская, – засмеялась тетя Рая.

– Ну, это видно. Значит, земляки.

– Вы заходите, если что. Если что-то надо. А Музу жалко, очень жалко, – сказала тетя Рая, прощаясь у двери.

– Так я бы помогла, если бы знала чем, – откликнулась Валентина. – А чем тут поможешь? Это же не сопли, не кашель, а голова. Что тут сделаешь?

– Да, а мы с соседями думали, что у нее вообще никого нет.

– Так считайте, что никого. Мы хоть и родня, но дальняя. Может, она меня и не вспомнит. Что взять с психической?

– И не говорите….

К Валентине и Петьке соседи очень быстро привыкли, сроднились, как будто и не было Музы в помине. С ними было проще, спокойнее.

Валентина, всегда сумрачная и молчаливая, со скошенным, почти отсутствующим, подбородком, никогда не отказывала в стакане сахара или двух яйцах. А Петька всегда ждал бегущих к остановке соседок и даже открывал водительскую дверь, чтобы ехали впереди, где посвободнее, а не толкались в салоне. Особенно радостно он распахивал двери для Лиды, которая стала чаще пользоваться общественным транспортом, но не отказывал и Рае, и даже Израилю Ильичу.

– А почему это? – возмущались пассажиры.

– Сейчас вообще никуда не поеду! – радостно гаркал в салон Петька, и все замолкали.

Когда Петька в выходные напивался и бил Валентину, соседи не вмешивались. Однажды Ольга Петровна, увидев Валентину с синяком впол-лица, начала кудахтать и возмущаться. Собиралась даже участкового позвать. Но Валентина искренне не поняла, в чем проблема. Ну, выпил, ну дал в глаз. С кем не бывает? А у кого-то по-другому? Ольга Петровна махнула рукой и больше с советами не лезла.

Случилось то, что должно было случиться. Музу подержали в психушке с полгода и отпустили домой. Валентине позвонили из больницы и попросили забрать родственницу.

– Не слышно! Что? – закричала Валентина и положила трубку.

Телефон звонил еще несколько раз. Валентина сидела и смотрела на аппарат. Она пыталась сообразить, что делать дальше. Беззвучно плакала, вытираясь краем фартука. И сделала то, что и в прошлый раз, – ничего. НИЧЕГО.

Прошлый раз случился много, очень много лет назад. Муза тогда была молода, танцевала, ездила по городам, поселкам. Несла высокое искусство в народ.

Они с Валентиной друг друга не знали, как не знают дальние, давно позабытые родственники. Но у Музы в записной книжке твердым почерком был записан телефон Валентины с пометкой – «родственница». Валентина была тем человеком, которому должны были сообщить, если с Музой что-то случится. Балерина могла не помнить себя, того, что делала вчера, своего года рождения, имени, но телефон и адрес Валентины был намертво отпечатан в ее памяти – его она сообщала врачам в первую очередь.

Валентина много лет жила с оглядкой. Дергалась на каждый звонок. Могло пройти несколько лет, и Валентина почти забывала о существовании Музы, как вдруг раздавался тот самый телефонный звонок, и чужие голоса рассказывали Валентине о том, что случилось с ее родственницей.

Так, от медсестры, у которой был милый, приятный, ласковый голос, Валентина узнала, что Муза попала в больницу. Медсестра сообщила номер больницы, палаты и время посещений – у Музы случился первый приступ. Валентина положила трубку, посидела несколько минут, решая, что делать, и решила ничего не делать.

Еще через несколько лет ей позвонили уже из роддома. Муза, колеся по захолустью, умудрилась забеременеть и родить мальчика. Тогда Валентина не порадовалась, а только удивилась: «От кого? Кто мог позариться на такую?» Из роддома звонили еще раз – Муза собиралась написать отказ от ребенка. Врач предлагала Валентине приехать, поговорить с Музой, образумить или забрать мальчика, чтобы того не отправили в Дом малютки. Валентина посидела, подумала и не поехала. Мальчик стал сиротой при живой матери и тетке, хоть и такой дальней, что дальше не придумаешь. Хотя нет, тогда Валентина честно записала адрес Дома малютки, имя мальчика, вес, рост и дату рождения. Но она, сама бездетная, не собиралась забирать ребенка. Не было у нее такого порыва. Зачем ей ребенок, рожденный не пойми от кого?

Сама Муза ей никогда не звонила. Не позвонила и в тот раз, хотя Валентина ждала звонка. Не поговорила, не плакала в трубку, не просила о помощи – как будто и не было того мальчика.

Только однажды ей позвонил незнакомый пьяный мужик, как поняла Валентина, отец ребенка, и начал что-то говорить про Музу, про сына. Но трубку выхватил Петька, обматерил мужика, избил Валентину, и на том все дело кончилось. Валентина так и не призналась Петьке, что мужик был не ее, а Музы, что родственница родила мальчика – родила и бросила в роддоме. Петька убедился в том, что его Валька – такая же, как все бабы. Сука и блядь.

Вот и сейчас Валентина выслушала медсестру, записала адрес больницы, время, когда нужно было приехать за родственницей, рекомендации по уходу за больной, аккуратно положила трубку и пошла чистить картошку.

Муза приехала из больницы сама. Каким-то чудом она вошла в подъезд незамеченной, никто из соседей ее не видел. Да если бы и увидел, то не узнал. Муза была в чужой мужской шапке, драном пальто и сапогах, которые ей были велики на три размера. Видимо, собирали ее всей больницей – увозили ведь в одном халатике.

Муза поднялась на свой этаж и попыталась открыть дверь. Дверь была заперта. Балерина позвонила. Дверь открыл пьяный Петька.

– Чё надо? – гаркнул он, увидев маленького оборванного человека, не похожего ни на женщину, ни на мужчину.

Муза молчала.

– Погорельцы, что ль? – спросил Петька, потому что тетка – он уже понял, что это женщина, но какая-то мелкая, больная и страшная – молчала и не уходила.

Тогда в доме часто появлялись такие оборванные погорельцы, которым соседи отдавали старые вещи, игрушки или что-то из еды.

– Чё вылупилась? – опять гаркнул Петька. – Валька! Иди тут разберись!

Из комнаты вышла Валентина и увидела женщину. Она ее сразу узнала, хотя не видела очень много лет и не должна была узнать. Просто сердце екнуло. Она. А кто еще?

– Сейчас. – Валентина кинулась в комнату, схватила свой халат, тапки, свитер Петьки и вынесла все барахло в прихожую.

– Вот, забирай и уходи, – сказала она Музе.

Та продолжала молчать.

– Уходи отсюда, – повторила Валентина, – а то милицию вызову!

Муза вышла на улицу, дошла до детской горки и уже там упала. Видимо, падая, она ударилась головой об лед. Ее подобрали уже к вечеру, когда люди стали возвращаться с работы домой. Решили, что пьяная и бездомная, и вызвали милицию. Так Муза сначала оказалась в вытрезвителе, потом в больнице и только после этого в стенах очередной психушки.

Везде она называла телефон и адрес Валентины, тот самый, в деревне.

Валентина же в московской квартире выдернула из розетки телефон, спрятала аппарат в коробку из-под обуви и врезала еще один замок в дверь.

Вот что странно – всевидящие и всезнающие соседи так и не узнали о возвращении Музы, о том, что Валентина ее выгнала, и о том, что в психбольнице Муза скоро умерла от пневмонии – слишком долго пролежала на холоде. Ее похоронили на дальнем заброшенном кладбище, и на деревянной табличке было написано имя покойной: Валентина. Муза на вопрос, как ее зовут, отвечала «Валентина» и диктовала номер телефона.

О Музе помнили только дети – Светланка с Танюшей, Валерка и Маринка. Каждый по своей причине. Танюша мечтала танцевать в короне, Светланка помнила, как ее покусала Дезка. Валерка не мог забыть голые ноги, трусы и детскую, неразвитую грудь балерины, которые увидел, когда случилась история с Дездемоной и Муза лежала на полу в задравшемся халате. Собственно, это было первое женское обнаженное тело, которое он увидел в своей жизни, что, кстати, не лучшим образом отразилось на его психике. А Маринка помнила, что Муза была почти лысой и панически боялась стать такой же.

* * *

Жизнь брала свое. Была балерина – и нет балерины. Кому какое, собственно, дело – со своими бы заботами разобраться. Дети, работа. Были и радости. К Израилю Ильичу и Тамаре Павловне переехал сын Миша с женой Леной и дочкой Верочкой. Опять к подъезду подкатил грузовик с коробками, книжками, стульями и прочей домашней утварью.

Очень скоро стало понятно, что Миша переехал не просто так. Миша с Леной не ходили на работу, а бегали куда-то с документами, звонили из единственной в округе телефонной будки, а не из дома, продавали мебель, с соседями вежливо здоровались, но не более того. А Верочка не ходила в садик. По всему было понятно, что они в доме не задержатся.

– В Израиль уедут, что тут непонятного? – пожала плечами Лида, столкнувшись с тетей Раей.

– Как в Израиль? – ахнула тетя Рая.

– Они же Либерманы. Куда им еще ехать?

– Ой, а это опасно?

– Тебе-то что? Ты же им не родственница.

Но прошел месяц, второй, третий, а младшее поколение Либерманов так и жило на чемоданах. Им не давали разрешение на выезд. Судя по тому, что Лена начала давать частные уроки музыки на дому, денег стало не хватать. От этих уроков особенно страдала Ольга Петровна, которая вспоминала вечерние домашние концерты Израиля Ильича как лучшее время в своей жизни. Теперь она вынуждена была до позднего вечера слушать гаммы, детские пьесы в исполнении нерадивых учеников. У нее опять началась жестокая мигрень, и даже Танюша со Светланкой затыкали уши ватой.

– Это невозможно! – кричала Ольга Петровна и стучала шваброй по потолку или по батарее.

Но Лена на стуки не реагировала – она отрабатывала урок. Иногда стучала в ответ.

– Ну не наглость, а? – возмущалась Ольга Петровна.

– А что им делать? – заступалась тетя Рая. – Израиль Ильич говорил, что Мишу с Леной с работы выгнали.

Наступал Новый год, который неизменно объединял всех соседей. Эта традиция сложилась сразу и оставалась неизменной, что бы ни происходило. Так уж получилось, что их новый кооперативный дом заселяли как раз зимой, под Новый год, и этот праздник отмечали все вместе. У кого-то не было стульев, у кого-то стола. Сидели у Израиля Ильича и Тамары Павловны, обладателей трехкомнатной квартиры, на собранных со всего подъезда табуретках, коробках, ели из разномастной посуды. Сначала было неловко, а потом очень весело и радостно. Все поздравляли друг друга с новосельем, желали счастья, здоровья и счастливой жизни на новом месте. И тот Новый год стал для всех самым лучшим, самым светлым воспоминанием, и на каждый следующий все вспоминали тот самый, первый.

В квартиру Израиля Ильича шли со своими табуретками, закусками и бутылками. У кого что было. И даже если планировались гости, все равно бой курантов слушали все вместе у Израиля Ильича и только потом разъезжались по гостям.

Так было и в этот раз. Пришли все, как раньше. Были даже Валентина с Петькой. Валентина накрасила губы и выглядела очень даже ничего. Лида отметилась новым вечерним платьем, от которого все ахнули. И когда Израиль Ильич сел за рояль, Ольга Петровна, исстрадавшаяся по хорошей музыке в хорошем исполнении, вздохнула радостно и с облегчением. Израиль Ильич был в ударе, и опять же традиционную «В лесу родилась елочка», под которую дети водили хоровод, а взрослые подпевали, исполнил особенно зажигательно. А уже после двенадцати за рояль сел Миша. И все замерли. Миша играл так, что мурашки бежали по коже. Валентина сидела с мокрым лицом, не заботясь о том, чтобы вытереть слезы. Петька ошалело глядел на Мишу и пыхтел.

Когда Миша закончил играть, все еще долго сидели в молчании, в ступоре, в немом восхищении, захлестнувшем душу. Это было как очищение, как катарсис, когда все струны лопаются и эмоции выплескиваются наружу. Мише аплодировали стоя. Израиль Ильич стоял рядом со своим мальчиком и тоже плакал. Он был горд за сына. Горд за себя, за то, что он отец этого гения. Абсолютного гения. Тамара Павловна улыбалась счастливой, осоловевшей и дурной от восторга улыбкой матери.

Поскольку больше не было никаких сил, никаких эмоций, включили телевизор, чтобы посмотреть «Голубой огонек», и завели проигрыватель. Миша танцевал с Лидой. Тетя Рая с Валентиной ушли на кухню – заваривать чай, резать торт. Лена курила в форточку. Туда же пришла Ольга Петровна – сварить кофе.

– Ну, как ваши дела? – спросила она вежливо у Лены.

– Никак, – отмахнулась Лена и уставилась на тлеющую сигарету.

– Миша очень талантливый, – совершенно искренне сказала Ольга Петровна.

– Я знаю. А что толку? – пожала плечами Лена. – Разрешение на выезд не дают.

– А почему вы уехать хотите? Вам здесь плохо разве? – всплеснула руками тетя Рая.

– Плохо, – просто ответила Лена и заплакала.

Женщины забыли про чай, кофе и торт. Лена рассказывала, а женщины слушали ее так же, как полчаса назад ее мужа.

Миша действительно был очень талантлив – еще в консерватории так говорили. Они поженились с Леной на третьем курсе. Жили в большой квартире на Курской, вместе с родителями Лены. Ее отец работал на часовом заводе, занимал руководящую должность. Все было хорошо – Лена с Мишей ездили отдыхать в Гурзуф, строили планы на жизнь, веселились, не знали нужды и бытовых проблем… Родилась дочка Верочка, все заботы о которой взяла на себя бабушка, мама Лены. А потом несчастья посыпались одно за другим. В один год. Один чертов год.

Сначала арестовали отца Лены. При очередной проверке ОБХСС на часовом заводе была установлена недостача драгметаллов. Проще говоря, пропало золото, которым напыляли корпус часов.

– Он не виноват! – кричала Лена, закуривая очередную сигарету. – Дело было сфабриковано!

Мать не выдержала удара и умерла – инфаркт. Лена хоронила маму одна с Верочкой на руках, Миша в это время был на международном конкурсе исполнителей. Он играл так, как никогда в жизни. Сыграл и вернулся.

– И победил? – выдохнули женщины.

– Победил, – хмыкнула Лена.

Миша знал, что стал лауреатом. Но он даже не догадывался, что победа открывала ему двери в новую жизнь. Были и крупная денежная премия, и многочисленные предложения о зарубежных гастролях. Мише отдали только диплом лауреата и суточные, которых едва хватило на игрушку для Верочки.

Он вернулся в Москву, к жене и дочке. О конкурсе он быстро забыл, пришлось забыть – они с Леной бегали по юристам, хлопотали за отца, заботились о Верочке и пытались понять, как жить дальше.

Миша не хотел уезжать – он любил филармонию, в которой работал, своих педагогов. Любил Москву и Подмосковье. И даже когда его друзья и коллеги один за другим подавали документы на выезд, он и не помышлял о том, чтобы уехать. Навсегда. И знать, что никогда не вернешься.

* * *

Они сидели в пустой квартире – Мишин друг, которому разрешили выезд, прощался с друзьями, раздавая книги и ноты, которые нельзя было вывезти.

– Тебе нужно уезжать, – сказал друг.

– Куда я поеду? У меня тут родители, – отмахнулся Миша. – И кому я там нужен? На улице играть, чтобы в шапку деньги бросали? Так рояль на улицу не вытащишь.

– Вот, держи. – Друг передал Мише газету, иностранную, сильно помятую, сложенную вчетверо, в которой и была заметка с фотографией Михаила Либермана, лауреата международного конкурса исполнителей. В заметке сообщалось, что Михаил Либерман – один из самых талантливых музыкантов современности, что перед ним открываются блестящие перспективы. Там же говорилось о сумме премии, которая была вручена лауреату, и о гастрольных предложениях, которые поступили господину Либерману.

Миша несколько раз прочитал заметку, все еще не понимая, что речь идет о нем.

– Я ничего не получал, – сказал он наконец.

– Ни ты, ни я, ни остальные ничего здесь не получат. Надо уезжать, – ответил Мишин друг. – Здесь ты за три копейки будешь в оркестре сидеть. И то, если повезет.

– Можно я газету себе оставлю? – попросил Миша.

– Да пожалуйста! Ленке покажи, может, она тебя убедит в том, что ты здесь никому не нужен. Подавайте документы на выезд. Неизвестно, сколько вас мурыжить будут.

– Я не могу, у меня здесь родители.

– Уедешь, пришлешь им вызов. И слушай, сохрани моих рыбок, – попросил друг и вручил Мише аквариум. – Я не могу их с собой забрать, а в чужие руки отдавать жалко.

– Хорошо, – пообещал Миша.

Домой он ехал, вцепившись в аквариум. В кармане куртки лежала газета. На следующий день он подал заявление об уходе из филармонии и начал собирать документы на выезд.

– Он сидит целыми днями и пялится на этих рыбок! – плакала Лена. – Часами так сидит! Даже на Верочку не реагирует!

Когда в филармонии узнали, что Либерман собирается за границу, Лену, которая работала там же, вызвали в отдел кадров. С ней беседовали долго, с пристрастием. Лена выползла из кабинета на слабых ногах. Она не отказалась от мужа, не пошла с ним разводиться, как ей советовали сделать – ради дочери. В ушах звенел голос кадровички: «Нам известно, что ваш отец находится под следствием».

– И что? Он невиновен, – отозвалась Лена.

– Ну, это не вам решать, – отрезала кадровичка.

– И не вам, – огрызнулась Лена.

– Тогда вы не оставляете нам выбора…

Лену тоже уволили.

Но даже не это было самым страшным. Ее отцу дали большой срок с конфискацией имущества. Не помогли ни адвокаты, ни свидетельские показания. Лену с Мишей и Верочкой выгнали из квартиры. У них больше ничего не было, даже крыши над головой. Последней каплей стало то, что Лену вызвала заведующая детским садиком, в который ходила Верочка, и сказала, что они больше не могут держать ее в группе. Посоветовала забрать «по семейным обстоятельствам». Самим.

– А отец долго будет в тюрьме? – спросила тетя Рая.

– Долго, – ответила Лена, – мы собираемся уехать и, когда устроимся, прислать вызов Израилю Ильичу и Тамаре Павловне.

– А они хотят? – спросила тетя Рая.

Лена пожала плечами и не ответила. Мол, о чем вы спрашиваете? Как можно этого не хотеть? Как можно хотеть остаться здесь? В стране, где в один день дают срок, лишают работы, отбирают квартиру и даже выгоняют ребенка из детского сада. В стране, где не нужны таланты. Где дети отвечают за родителей, даже если те невиновны.

– Ничего, все уладится, – сказала тетя Рая.

– Ничего не уладится, – буркнула Лена и ушла в комнату.

* * *

В комнате тем временем Миша разговаривал с Лидой. Он уже прилично выпил, держал Лиду за руки и смотрел ей не в глаза, а в декольте.

– Мы скоро уедем, – говорил Миша, – только я боюсь за родителей. И за рыбок. Пообещайте мне, что вы их не бросите!

– Кого? Рыбок или родителей? – спокойно спросила Лида.

Миша попытался собраться с мыслями.

– И тех, и других. Я ведь могу на вас рассчитывать?

Лида красиво пожала плечами.

– Я вам пришлю вызов! Обещаю! Как только мы устроимся и будет возможность, вы получите вызов! Вы сможете отсюда уехать!

– Давайте об этом поговорим позже, – сказала Лида.

– Нет! Сейчас! Пообещайте мне сейчас!

– Хорошо, хорошо, я вам обещаю! – выдохнула Лида.

– Вот! Я передаю его вам! – Миша вскочил с дивана, опрокинул две табуретки, сбегал в комнату, вернулся с аквариумом и вручил его Лиде как драгоценность.

Лида посмотрела на рыбок, на Мишу, который был уже совсем пьян, и сделала еще одну попытку:

– Послушайте, Миша, возможно, вам стоит обратиться к кому-то другому… Вы меня совсем не знаете. И ваш вызов…

– Нет! Вы – удивительная женщина! Вы не такая, какой кажетесь! Я музыкант и чувствую людей! Я знаю, что пьян, вы мне не верите, но я обещаю – пришлю вам вызов. Только помогайте родителям и сохраните рыбок.

– Хорошо, Миша, успокойтесь, все будет в порядке, – кивнула Лида.

Миша поклонился, как будто стоял на сцене, и ушел в комнату, где спали они с Леной и стояла кровать Верочки, лег на диван и тут же уснул.

Все начали расходиться. Валентина перемыла посуду, тетя Рая убрала со стола.

Лида ушла, не попрощавшись. Уже спустившись на свой этаж, почти у порога собственной квартиры, она оступилась и выронила аквариум, который разлетелся на мелкие куски. Лида стояла и смотрела, как рыбки скачут по лестничной клетке, сверкая под тусклой лампой своими золотыми брюшками.

«Не к добру это. Или к лучшему?» – спросила она сама у себя. Потом, подоткнув подол вечернего платья и переобувшись в тапочки, собрала осколки вместе с дохлыми рыбками, вынесла все в мусоропровод, тщательно помыла полы, приняла душ и спокойно легла спать.

В начале января Мише с Леной дали разрешение на выезд. Они метались, как заполошные, покупали билеты, бегали в контору, которая давала разрешение на вывоз нот и книг – какие-то можно было вывозить, а какие-то нет.

Их провожали всем подъездом. Израиль Ильич плакал. Тамара Павловна очумело улыбалась. Верочка капризничала. Лена хохотала как безумная, а Миша сидел за роялем и играл, словно в последний раз. Ему было все равно, что играть. Он горланил с детьми детские песенки из мультфильмов, играл для отца его любимого Вагнера и срывался на чижика-пыжика. Он хулиганил, радовался и пытался спрятать свой страх в пальцах, тарабаня по клавишам. Он не знал, что ждет его самого и родителей. Никто не знал.

– Я все помню. Ждите вызова! Пакуйте чемоданы! – сказал он Лиде, когда та подошла к роялю. Лида кивнула. К счастью, про рыбок Миша не спросил.

Либерманы уехали. Через какое-то время пришла открытка из Италии, скупая и красивая. Миша писал, что они учат язык и скоро поедут в Австралию.

– Почему в Австралию? Может, Австрию? – спрашивала в сотый, тысячный раз Тамара Павловна.

– Не знаю, – в тысячный раз отвечал Израиль Ильич.

Они перечитывали открытку каждый день. Ее видели все соседи. И никто не мог ответить на немой вопрос Израиля Ильича, где сейчас его мальчик, его гордость.

Лида в то время часто приходила к Либерманам. Тамаре Павловне она подарила красивый платок. Израилю Ильичу приносила свежий хлеб из булочной. Он почти перестал выходить из дома – сидел у телефона и ждал звонка из другой страны, хоть из Австрии, хоть из Австралии.

– Не звонил, – вздыхала Тамара Павловна, когда Лида приходила, чтобы передать колбасы или котлет из кулинарии.

Со временем Лида стала приходить к ним все реже и не могла понять почему – ведь ей эти мелкие услуги ничего не стоили. Израиль Ильич всегда отдавал деньги за кефир или сыр, Тамара Павловна никогда не просила принести что-то тяжелое – картошку или капусту, например, только мелочи. Но Лида все равно страдала. Она чувствовала себя так, будто попала в рабство или устроилась еще на одну работу – нелюбимую, но необходимую.

Лида и сама не понимала, зачем ей вызов за границу. Это было смутное ощущение в душе – изменить все, пока не поздно, пока она еще может и хочет. Попытка заполнить пустоту, вырваться – не пойми куда, но вырваться. Лиду тошнило от дома, работы, квартиры. Ее тошнило от каждого нового дня, который был похож на предыдущий. И следующий будет точно таким же. Она готова была завыть от тоски.

Все ведь было хорошо – как у всех и даже лучше. Лида, красавица удивительная, могла рассчитывать на блестящую жизнь, а оказалась здесь, в этой хоть и новой, но тоскливой серой девятиэтажке на краю Москвы, в стандартной квартире с маленькой кухонькой, вдвоем с сыном, которого она любила, но уже давно не понимала и не пыталась понять. Она бы уехала к черту на кулички, если бы могла. Лишь бы не здесь, не в этом доме. Лишь бы начать все сначала.

Зачем она все это устроила – свой собственный маленький ад? Медленно, каждый день поджаривала себя на углях. За какие грехи? В чем она была виновата?

Лиде нравилось, что она такая замкнутая, красивая, не такая, как все. Она не хотела, чтобы соседи лезли в душу. Не собиралась заводить друзей и подруг. Зачем? Языками молоть и советы слушать? Она обложила себя броней, пуленепробиваемым стеклом и жила в этой капсуле – одинокая, независимая, холодная. Только этот дурак Мишка что-то в ней почувствовал. Разглядел живое начало. Или просто пьяный был?

Лида не всегда была такой замороженной. Да, она прекрасно знала, что тетя Рая именно так ее и называет – замороженной рыбой. Когда-то, да совсем недавно, если разобраться, Лида была веселой, шебутной красоткой, с большими амбициями и колоссальной, уникальной для женщины уверенностью в себе и в своем будущем. Еще в институте она перебирала поклонников, но не устояла перед высоким, красивым как бог Пашкой. Тот был не из Москвы, из Новосибирска. Говорил смешно, одевался просто, но пользовался своей красотой. Лида смотрела на него и не могла понять, как у мужчины могут быть такие волнистые, густые волосы и такие неприлично голубые глаза. Лида сама вышла за него замуж. Она его выбрала и предложила себя. Пашка не отказался. Валерка родился почти сразу. Тоже редкий случай – он оказался похож на мать.

Потом были суматошные годы семейной жизни – прописка Пашки в Москве, мучительный размен родительской квартиры Лиды, ссоры с родителями, не одобрившими зятя, примирения, поиски работы, очередь на кооператив и, наконец, переезд сюда, в новый долгожданный дом. Только уже без Пашки.

Для Лиды измена мужа не стала страшным ударом или откровением. Она спокойно перенесла бы его роман на стороне, закрыла бы глаза. В принципе ей было наплевать на то, кто с кем спит, включая мужа, – она была слишком уверена в себе и знала, что Пашка от нее никуда не денется. От таких женщин, как она, не уходят. Изменяют, но не уходят. Это она может уйти, а он – никогда. Но вот чего она никак не могла понять и никак не ожидала, с чем не смогла смириться и что резануло ее так больно – так это то, что Пашка уйдет к ее собственной двоюродной сестре, которую Лида никогда ни во что не ставила и к которой относилась в лучшем случае с жалостью. Она не могла предположить, что он не просто изменит, а влюбится по-настоящему, с той силой, которую Лида никогда не знала. Сестра, Ирина, появлялась на всех праздниках и потом пропадала. Эта тихая женщина, с точки зрения Лиды, не могла вызвать такое сильное чувство, как любовь. И уж точно к ней нельзя было воспылать страстью. ТАКАЯ женщина могла вызвать только жалость.

Ира ходила в длинных вязаных юбках в пол, неумело скрывая свои некрасивые, полные ноги. Она никогда не пользовалась косметикой, не красила волосы, ничего с собой не делала. Заматывала хилый пучок на затылке, подбирала невидимками с боков и всё – уже готова. Потрескавшиеся губы, невыщипанные брови, маленькие, глубоко посаженные глазки. Лида часами рассматривала фотографии с семейных торжеств, на которых эта двоюродная сестра оказывалась в самом дальнем ряду, пятно, а не лицо, и ничего, ну ничего привлекательного в ней не видела. Одни недостатки. Помыть, покрасить, переодеть, и то не факт, что что-то приличное получится – тетка и тетка, каких тысячи. Ну почему она вечно ходит в этих трикотажных юбках, обтягивающих крутые бока? Юбки Лиду особенно раздражали, прямо до истерики доводили. По сравнению с Лидой Ира была никем. Вот это и ударило по Лидиному самолюбию, женской сущности. Как мог Пашка уйти к этой? Если бы он изменил ей с молодой красавицей или польстился на деньги, карьеру, положение, Лида бы его поняла. Но тут она отказывалась понимать. О том, что Пашка бросил не только ее, но и сына, Лида даже не подумала. Валерка в этой связке отсутствовал.

Но это было потом, много позже, когда уже все было кончено – и семейная жизнь, и вообще какие-либо отношения. Лида ложилась спать, закрывала глаза и представляла себе лица Паши и Иры. Изводила себя воспоминаниями, от которых не могла избавиться. Каждый вечер, каждую ночь она вытаскивала из памяти – по крупицам, по обрывкам, все, что было связано с ним и с ней. Эта привычка, как счет овец перед сном, граничащая с мазохизмом, стала для Лиды ритуалом – изматывающим, вытягивающим всю душу.

Она не могла простить мужу то, как он ушел. Пашка тогда пропал. Не вернулся из института, где работал младшим научным сотрудником. Лида даже не начала беспокоиться, и на следующий день сердце не дрогнуло. Он и раньше пропадал у друзей на пару дней. Только через неделю она позвонила в институт и попросила Пашу к телефону. Но какая-то дура лаборантка повесила трубку, и больше к телефону никто не подходил. Лида поехала в институт, однако дальше проходной не прошла. Институт, в котором работал Пашка, был закрытым – никакой информации, никаких посторонних. Лида устроила скандал, показывала паспорт с печатью загса, но ничего не добилась. Ей даже не сказали, ходит Пашка на работу или нет.

Лида обзвонила всех знакомых, но Пашу никто не видел и не слышал. Она обзвонила все больницы и морги, но и там мужа не нашла. Тогда она пошла в милицию и подала заявление. В милиции мужики ухмылялись, заявление хоть и приняли, но было понятно, что ничего предпринимать не будут. Дело житейское. Трупа ведь нет. А значит, нет и дела.

Лида даже позвонила родителям Пашки в Новосибирск, но и те о сыне ничего не слышали – думали, что все хорошо. Спрашивали про Валерку. Позвонить Ирине ей и в голову не пришло – последнее место, где мог бы найтись муж.

Прошла еще неделя. Лида стояла у ворот института и караулила мужа. Но Пашка не входил и не выходил.

Прошел месяц, второй. Пашка так и не объявился. Лида несколько раз сходила в милицию, где ей пообещали, что делом займутся. Когда пришло время переезжать, Лида упаковала коробки, наняла машину и за всеми заботами даже на время забыла о муже, пропавшем без вести. Нужно было устроить Валерку в школу, доделать ремонт в ванной, доклеить обои в коридоре, да и на работе дел хватало. Правда, редко, на порыве, как правило, после выпитого вина, Лида ловила такси и ехала сначала к своему бывшему дому, а потом к институту, где работал муж. Она надеялась его увидеть, хотя и не знала, зачем ей это нужно.

Почему-то у нее больше не возникало мыслей о том, что с Пашкой могло что-то случиться – например, что его избили, обворовали и он лежит в больнице с потерей памяти. Или что его, без документов, сбила машина и он давно мертв – неопознанный труп, похороненный под табличкой с цифрами. Нет, Лида в такое не верила. С кем угодно могло такое случиться, только не с Пашкой. Лида была цинична и прагматична, что мешало ей жить. Она знала, нутром чувствовала, что ее муж жив, здоров и прекрасно себя чувствует.

Валерка спросил об отце тоже не сразу, только через месяц заметил его отсутствие.

– Папа уехал в командировку, – ответила Лида.

– А когда вернется?

– Не знаю.

Больше Валерка вопросов не задавал.

Со временем, достаточно быстро, быстрее, чем ожидала, Лида почти забыла о существовании мужа. К тому же на работе появился мужчина, который оказывал ей знаки внимания. Лиде знаки были приятны, приятен флирт, взгляды, но новые отношения ей были ни к чему.

Она привыкла к своему статусу соломенной вдовы. Он ее устраивал. Больше никаких перемен в жизни она не ожидала. Валерка рос. Соседям было наплевать, где ее муж и есть ли он вообще. Ее считали матерью-одиночкой.

В жизни Лиды появлялись мужчины. Но как только конфетно-букетный период подходил к логическому завершению, она исчезала. Нет, она присутствовала физически, но давала понять, что дальше дело не пойдет. Мужчины уходили, отступали, винили себя или чаще всего Лиду, не понимая, что нужно этой женщине.

А ей не нужно было ничего. Она хотела влюбиться так, как тогда, в молодости, в Пашку, – оголтело и до одури, но уже не получалось. Она не могла себе этого позволить. Больше не хотела страдать, мучиться и жить с оглядкой – уйдет или не уйдет? А если уйдет, то к кому? Она решила, что больше не даст себя предать, бросить, унизить, растоптать, поэтому бросала первой.

Можно было бы подумать, что Лида все еще любит своего мужа, и эта любовь ее не отпускает, держит. Но Лида мужа не любила. Она его ненавидела. Яростно, всеми теми рецепторами и нейронами, которые отвечали в ее голове за это чувство. Она хотела узнать другое – что есть такого в этой Ире, чего нет в ней? Почему Пашка предпочел другую? Чем она его так привлекла? И почему он так легко отказался от жены? Не уходил по частям – сначала зубная щетка, потом бритва и только потом чемодан, а бросил все сразу и ушел насовсем. Сжег мосты, не оставив даже хлипкой тарзанки, на которой мог перелететь с одного берега на другой. Вот в этом Лида хотела разобраться. Узнать, выпытать, понять, наконец. Она не понимала, просто не понимала, почему она его караулит перед институтом, а он ее нет. Выходя с работы, она всегда оглядывалась, ожидая увидеть Пашку – с букетом или с пустыми руками. Несчастного, виноватого. И она, красавица, настоящая женщина, его бы простила. Не сразу, но простила бы. Но он не дежурил, не караулил. И не звонил.

Иногда по ночам Лида лежала без сна, уставившись в окно, и мысленно уговаривала Пашку появиться, дать о себе знать. Она не верила, что он не чувствует ее мыслей, не ловит ее флюидов, которые она щедро расточала не пойми куда, в пространство.

Лида просыпалась разбитой и уставшей уже с утра, понимая, что ночные разговоры и выяснения отношений с мужем – полный бред. Он не позвонит, не появится. Он ее бросил. Все. Это конец, и продолжения не будет.

Она ждала, продолжала надеяться. Была годовщина их свадьбы, и Лида сидела у телефона – должен позвонить, хотя бы из вежливости. Нет, забыл или не счел нужным. Был день ее рождения, и она, вся на нервах, ждала звонка или самого Пашку. Опять нет. Он не поздравил ни с Новым годом, ни с Восьмым марта, ни с днем рождения Валерки. Лида тогда чуть с ума не сошла от ярости, ненависти, злобы и всей нахлынувшей в душу гадости. И кому от этого было плохо? Только ей самой. А ей было плохо, очень плохо. Проходили месяцы, год, второй, но обида не утихала. Да, она забывала о Пашке на время, иногда надолго, иногда думала о нем целыми днями, но не могла его забыть совсем, боль не уходила, стала другой, тупой, не такой явной, но не ушла. И ничто – ни другие мужчины, ни работа, ни сын – не могло ее заглушить. Помогали отвлечься, только и всего.

В тот день Лида позже обычного поехала на работу. Заболел Валерка, и она оставила его дома, напоив лекарством. Петька на своем автобусе давно уехал к метро, Лида стояла на дороге и никак не могла поймать такси. Злилась, ругалась, но машин не было. Ничего не оставалось, как пойти к станции электрички. Она терпеть не могла эту станцию, саму электричку, запах вокзала, жесткие сиденья, но другого выхода не было.

Лида, чтобы срезать путь, пошла дворами, через детские садики. Район разрастался. За чередой садиков росли новые, такие же серые, девятиэтажные дома. На бывшем пустыре строился гараж. Лида шла, думая о том, что сапоги после такой прогулки точно придется сдавать в ремонт, и смотрела под ноги, чтобы не попасть в очередную колдобину. Она подняла глаза буквально на минуту и увидела женщину с детской коляской. Женщину в длинной вязаной юбке, которая склонилась над коляской и что-то говорила сидящему в ней ребенку. Лида не видела лица женщины, она среагировала на юбку. Эта дурацкая юбка никак не шла у нее из головы. Уже в электричке ее как подбросило на месте – это была Ира, тихая, безликая родственница, двоюродная сестра, которую она узнала только по трикотажной, растянутой, в катышках юбке, настолько смытым было ее лицо.

Лида вздрогнула и решила не сходить с ума. Откуда сестра могла появиться в их районе? Откуда у нее коляска и, прости господи, ребенок? Лида решила, что переработала, замоталась.

Прошло еще несколько дней. Лида вышла из дома раньше обычного – в семь утра. Спешила на работу, нужно было подготовиться к совещанию. Она стояла на обочине, чуть поодаль от автобусной остановки, и ловила такси – в автобус она не втиснулась. Вместо такси перед ней затормозил автобус.

– Поехали, соседка! – крикнул Петька, открывая ей водительскую дверь.

– Я опаздываю, – отмахнулась Лида.

– Обижаешь! Домчу! – захохотал Петька. – Прости, не увидел тебя на остановке.

– Спасибо, – согласилась Лида, заскочила в автобус и пристроилась рядом с окошком.

– А почему это? – крикнул кто-то из салона. – Почему пассажиров подбираете? Не имеете права!

– Щас вообще не поеду! – гаркнул Петька.

Петька балагурил, а Лида смотрела в салон. Там, в толпе, она увидела своего мужа. Он стоял, держась за поручень, и читал книгу. Лида схватилась за голову.

– Ты чего? – спросил Петька. – Плохо, что ли?

– Призраки мерещатся, – ответила Лида.

– Мужик тебе нужен! – хохотнул Петька. – Тогда не до призраков будет. Может, вечерком погуляем? Я тебя быстро от головы вылечу и от психов твоих тоже.

Лида улыбнулась и, пересиливая себя, посмотрела в салон. Призрак не исчез. В середине автобуса стоял Паша. Это точно был он, почти не изменился, разве что одет был похуже и похудел. Куртка на нем болталась как на вешалке. А так он, точно он.

Лиду перекосило.

– Мать, ты не больна часом? – опять спросил Петька, забыв о своих планах завалить соседку в койку.

– Да что-то нехорошо, – ответила Лида.

– Ты прямо с лица взбледнула, – порадовался Петька собственной похабной шуточке.

– Плохо мне, открой окно, – попросила Лида.

Петька покачал головой, открыл окно, но замолчал, вошел в положение. Баба хоть и роскошная, а пашет. Работа, что делать? Надо ехать, хоть больная, хоть какая.

Когда Петька затормозил у метро, Лида выскочила первой и понеслась вперед, как будто за ней кто-то гнался. Она должна была подумать, собраться с мыслями. Как оказалось, она совсем не готова к встрече с мужем, хотя столько было переговорено в темноте.

На это ушло еще несколько дней. Лида заранее предупредила на работе, что опоздает, и вышла из дома позже, отправилась к электричке между садиками и еще издалека увидела женщину с коляской. Ира – сомнений не было. Та же юбка. Лида остановилась и смотрела издалека. В коляске сидела девочка. Ира вытащила дочь из коляски, посадила на качели и начала качать. Лида рассмотрела и сестру, и девочку. Дождалась, когда они пошли домой. Увидела, в какой дом, в какой подъезд они вошли, и только после этого поймала такси и поехала на работу.

На следующий день в семь утра она стояла на остановке.

– Тебе не спится, что ли? – спросил Петька, открывая ей дверь в кабину. – Жаль, что не со мной.

– На работе завал, – ответила Лида, заскакивая в автобус.

Она его увидела. Он зашел в автобус, встал в угол и открыл книгу. Паша, ее муж. Всю дорогу Лида смотрела на него, не отрываясь.

– Ты, мать, чего? Опять поплохело? К такси привыкла? Ну, прости, тут тебе не там. – Петька открыл окно.

– Что? – переспросила Лида.

– У тебя глаза сейчас из орбит вылезут, как у рыбы. И рот бы прикрыла, – ответил Петька. – К врачу не пробовала сходить?

– Все нормально. Работы просто много. Замоталась. Конец квартала, – ответила Лида.

Она опять выскочила раньше всех и побежала к метро. Впрочем, Пашка и не смотрел по сторонам – только под ноги. В метро она зашла за колонну и увидела, как он втискивается в вагон, устраивается у двери и открывает книгу.

Еще несколько дней у нее ушло на то, чтобы принять решение – к кому подойти, к Пашке или к Ире? Что сказать ему и ей? Как себя вести? Кричать? Обвинять? Или сделать вид, что все в порядке? Смеяться? Или вообще наплевать и оставить все, как было?

Лида решила подойти к сестре. Все-таки рядом с ней она чувствовала себя более уверенно. Опять отпросилась на работе, опять пошла до электрички, но во дворе Иры не было. Лида постояла минут пятнадцать, пока не продрогла до костей. «Может, ребенок заболел, вот они и не вышли?» – подумала она, но душа была не на месте. Она ведь в тот день надела свое лучшее пальто, накрасилась, накрутилась – хотела быть красивой и уверенной в себе женщиной, чтобы эта клуша с кривыми ногами в вязаной растянутой юбке поняла, с кем имеет дело. Лида была раздражена и разочарована. Злость не давала ей покоя, растекалась по внутренностям, как желчь, не выплеснувшись наружу.

На следующий день Лида снова вышла рано и опять заскочила в автобус к Петьке. Крутила головой, выглядывая в салоне мужа. Но его не было.

Уже в метро она решила, что не судьба. Значит, не стоит ей встречаться с ними. Не нужны они ей. Плевать с высокой колокольни.

Лида даже успокоилась немного. Отпустило вроде бы.

– Лидочка, голубушка, – позвонил ей рано утром в субботу Израиль Ильич, – я вас не разбудил?

– Нет, все в порядке, я уже встала, – ответила Лида, садясь в кровати и глядя на часы.

– Лидочка, не могли бы вы мне кефир принести и булочку калорийную? Очень вас прошу. И граммов двести сыра. Что-то у меня сегодня с давлением. И Тамарочка плохо себя чувствует.

– Хорошо, – ответила Лида.

Пришлось вставать, надевать старую куртку и бежать в магазин. По дороге Лида ругалась на себя за то, что опять не смогла отказать соседям. Лучше бы лежала сейчас в постели. Неделя была тяжелая, хотелось отоспаться.

В магазине Лида быстро побросала в корзину кефир, сыр, булку и пошла к кассе – она мечтала вернуться домой, забраться в кровать и полежать еще часик. Счастье, что очередь была небольшая, всего два человека.

Лида, сонная и злая, услышала за своей спиной до боли знакомый голос. Говорил Паша. Ира ему что-то отвечала. Девочка хныкала.

Лида хотела обернуться, но сдержалась. Теперь она думала только об одном – чтобы они ее не узнали. Она быстро выложила из корзины продукты, побросала все в сумку, стараясь даже боком не поворачиваться к ним, и пулей выскочила из магазина. Уже на лестнице она оступилась и упала. Кефир и булка вывалились из сумки. Лида сидела на земле и плакала, потирая ушибленную ногу. Ни разу на каблуках, даже высоких, она не оступилась. А тут в старых Валеркиных кроссовках – у Лиды с сыном был один размер обуви – так обидно упала.

В тот момент, когда Лида пыталась встать, из магазина вышли Паша с Ирой. Они ее увидели и узнали. Паша, Лида это отметила, сразу дернулся в сторону, собравшись сбежать. «Как всегда», – отметила она мысленно. А Ира бросилась помогать, поднимать продукты.

– Лида! Что? Упала? Ногу подвернула? – причитала Ира.

– Привет, – ответила Лида, изо всех сил стараясь успокоиться.

– Привет, – мрачно поздоровался Паша.

– Помоги же! – воскликнула Ира, и тот нехотя поднял Лиду.

Сама идти она не могла. Они шли втроем, точнее, вчетвером. Паша поддерживал хромающую Лиду, как раненого бойца, а Ира толкала коляску с дочкой. Лида с Пашей молчали. Только Ира трещала без умолку:

– Нет, точно не перелом, скорее всего, растяжение или сильный ушиб, надо перевязать эластичным бинтом, или в травмопункт сходить. Еще можно йодовую сеточку сделать, но, наверное, растяжение…

Лиде хотелось крикнуть: «Заткнись уже, бога ради!», но она молчала. Так они дошли до дома, и Лида, не прощаясь, так ничего не сказав, не поговорив, не спросив, доковыляла до двери подъезда, звонко хлопнув входной дверью. Уже в квартире она села на стул в прихожей и наконец заметила, что держит в руках пакет с сыром и булкой для Израиля Ильича. Она позвонила ему и попросила зайти за продуктами.

– Вот, упала, – прокомментировала она, протягивая грязный пакет.

– Детонька, ну как же так? – захлопотал Израиль Ильич.

– Ничего, не сильно. Обидно просто. На ступеньках. А еще в кроссовках была, – честно ответила Лида и заплакала, как маленькая.

Ногу она, конечно, не сломала и не подвернула. В понедельник обула привычные каблуки, поймала такси и спокойно доехала до метро. Паша с Ирой и ее собственные переживания на их счет улетучились, как рукой все сняло. Это было странное ощущение – как будто она проморгалась, умылась, сняв с глаз пелену. Все отпустило – и боль, и обида, и ярость. Лиде было наплевать. Глубоко. Ей стали вдруг совершенно безразличны эти люди – и сестра, и бывший муж, и их дочка. Сердце не заходилось, дышалось спокойно. Лида даже себя упрекала за то, что как дура – по-другому не скажешь – бегала другой дорогой, чтобы только увидеть Иру, обмирала в автобусе, разглядывая в толпе Пашу. Они того не стоили. Она испытывала к ним, точнее к нему, к Паше, только одно чувство – презрение. Живет с этой курицей, дочку родил. Кому? Зачем? Куда еще одного ребенка? Ютятся небось в клетушке, на пяти квадратных метрах, Ирка сосиски ему на ужин варит. И все – счастливая семейная жизнь. И дочка у них страшненькая. Бедная девочка, в маму пошла, не в отца. И Ирка вся замызганная, обтерханная, замусоленная, как ее юбка. Что ей тот Пашка может дать? Ничего. Ничегошеньки. Как сидел в своем институте на трех копейках, так и просидит всю жизнь. А с Ирки станется, она еще ребенка родит и будет рада, что плодит нищету. А ему, Пашке, какая радость от всего этого – вообще непонятно. Это, что ли, счастье? Это – жизнь? С одной перспективой – купить стиральную машинку или обои поклеить лет через десять? Об этом мечтать? Непонятно, о чем они разговаривают. Ирка туповатая, простоватая, предсказуемая, как дважды два. А Пашка ведь умный парень был, начитанный, образованный. Ценил интересных собеседников. Ирка, что ли, собеседник? Трендит ерунду всякую. Что он с ней – каши обсуждает? Лида посмотрела на себя в зеркало, приподняла веко, которое медленно, но верно начало наползать на глаз, особенно по утрам, и решила, что ей такого счастья даром не надо. Ушел – и слава богу. Нравится ему тетка с толстыми кривыми ногами – ну и на здоровье. Колхоз – дело добровольное.

Лида даже не боялась с ними столкнуться вновь. Иру она теперь, как назло, видела часто – то в булочной, то на детской площадке, но проходила мимо. Не отворачивалась, не делала вид, что не заметила, не ускоряла шаг. Просто шла мимо, и та ее ни разу не окликнула. Может, и не замечала, поглощенная заботами о дочке – сидела в песочнице и сосредоточенно делала куличики. Учила дочку стучать лопаткой по формочке и радовалась, когда черепашка или рыбка получались ровными. Девочка тут же разбивала песочный тортик, и Ира принималась лепить следующий, выковыривая из песочницы слои мокрого песка.

Лида не могла не отметить, что комбинезон на девочке старенький, в пятнах и зашитый – наверняка передали по наследству, и коляска явно уже повидавшая бездорожье. Лида никогда не брала вещи для Валерки у знакомых, только новое покупала. Брезговала, считала ниже своего достоинства донашивать. И сейчас Валерка был самым модным в школе – Лида ему даже джинсы достала. Никогда не жалела на это денег – мальчик должен быть одет с иголочки, чтобы не завидовал, был уверен в себе. По одежке ведь встречают. Никто этого закона не отменял.

Про Иру и говорить нечего – хоть бы ресницы накрасила. Безглазая совсем. Брови у нее всегда были смешные – густые и длинные вначале, взмывающие вверх в середине, и в конце, у висков, редкие, как будто выщипанные, будто дыбом ей брови поставили. Ну, не повезло с формой, но можно же выщипать, причесать, нарисовать, в конце концов. Ира же носила свои вздыбленные, вечно удивленные брови и ничего с ними не делала.

Да еще ходила в мужских сапогах – говноступах, по-другому не назовешь. Конечно, какая ей разница, в чем в песке ковыряться?

Видела Лида и Пашу. Они столкнулись на выходе из метро. Лида поздно возвращалась из ресторана с букетом от очередного поклонника, который на что-то надеялся. Паша ее окликнул. Она обернулась.

– Как нога? – спросил он.

– Какая нога? – не сразу поняла Лида. У нее было отличное настроение, и она улыбалась.

– Твоя, – понуро уточнил Паша.

– Нормально. – Лида продолжала улыбаться.

Паша хотел что-то сказать. Лида стояла и смотрела на него в упор. В тот вечер все было так, как она хотела – и каблуки, и прическа, и пальто, и даже совсем незапланированный букет. Только не было слов и чувств. Ничего она не испытывала к этому постороннему мужчине, который спрашивал у нее про ногу.

Лида пошла в сторону остановки, но потом подняла руку и стала ловить такси. Уходить, так красиво.

– Тебе нужен развод? – спросила она, обернувшись.

– Да, – ответил Паша, – если можно.

– Можно. И побыстрее. Только у меня к тебе одна просьба, – обернулась она.

– Да? – почти радостно откликнулся Паша.

– Не подходи к Валерке. Никогда. Договорились?

– Хорошо, – легко согласился Паша.

Вот тут у Лиды внутри и сорвалась пружина. Она захотела закричать, кинуться на бывшего мужа с кулаками, наговорить гадостей, которые комом стояли в горле. Зачем она вдруг сказала про развод, про Валерку – сама не поняла. Видимо, сказалось выпитое в ресторане вино, а до этого – шампанское. Лида рассчитывала, что Пашка начнет ее уговаривать, упрашивать позволить видеться с сыном. Она провоцировала его – на разговор, на признания. Ей хотелось, чтобы он ее умолял, валялся у нее в ногах. И она бы, конечно, разрешила и приходить, и с Валеркой общаться. Но она бы выиграла эту партию, и ее самолюбие осталось бы при ней. Но Паша не кинулся на колени, а просто кивнул: «Хорошо». Лида открыла рот, чтобы выплюнуть все, что накопилось, схаркнуть всю гадость – в лицо Пашке, непременно в лицо, но в этот момент подъехало такси.

– Девушка, вы едете? – спросил таксист.

Лида села на сиденье, даже не порадовавшись «девушке».

Вот этого она от Паши не ожидала совсем, это было как удар под дых или подножка – запрещенный прием. Она так и не смогла понять – как мог он отказаться от сына? Ладно, от нее, но от сына? Как он посмел? Как согласился? Так легко, кивком. Неужели она настолько в нем ошиблась? Ведь думала, оставляла себе надежду, что сможет вернуть Пашу, если заговорит о Валерке. И знала, почти на сто процентов была уверена в том, что муж рано или поздно позвонит, попросит прощения – ради сына, ради Валерки. И этот крюк будет его держать всегда.

Лида, уезжая на такси, смотрела на Пашку. Тот пошел к автобусной остановке и встал поудобнее, чтобы втиснуться в переднюю дверь.

– Сволочь, – сказала Лида, – тебе это отольется, обязательно.

– Чё я сделал-то? – ахнул шофер. – Тут колдобину не объедешь, я, что ли, асфальт кладу?

– Это я не вам, – объяснила Лида.

Они развелись так быстро и просто, что Лида еще долго разглядывала свой паспорт с новой печатью. Она ничего не почувствовала – ни облегчения, ни радости. Ничего не изменилось, а изменилось все.

Паша держал слово. Валерка ни разу не обмолвился, что виделся с отцом. Кстати, это тоже удивляло Лиду – почему сын ни разу не спросил про папу? Держал в себе или ему было все равно? Она не считала, что поступает неправильно. Отец и сын жили на соседних улицах, возможно, ходили по одной дороге, даже рядом, но оставались чужими друг для друга. Посторонними людьми. Лида была уверена, что все сделала правильно – не сказала сыну, что его отец жив-здоров и может увидеть его в любой момент. Ведь у Паши была тысяча шансов и возможностей попросить ее о встречах с сыном, и она никогда бы не отказала. Никогда. Но Паша не попросил. Он отказался от ребенка своим спокойным и быстрым «хорошо».

Только на секунду у Лиды замерло сердце – ведь получалось, что у Валерки никого, кроме нее, матери, нет. Ни одного близкого человека. И случись с ней что-нибудь, сын останется один. Но Лида отмахнулась от этой мысли и приказала себе вообще не думать о том, что будет завтра. В конце концов, ну что с ней может случиться?

* * *

Через полгода Израиль Ильич стал сам ходить в магазин за кефиром и хлебом, избавив Лиду от ненавязчивой, но все же повинности. От Миши не было ни одной весточки, ни привета, ни звонка. А Израиля Ильича отправили с почетом на пенсию, так что у него вдруг появилось много свободного времени, которое нечем было занять, кроме как прогулками по району. В подъезде устроили по этому случаю праздник.

– Выгнали, – говорила соседкам заплаканная Тамара Павловна, – просто взяли и выгнали, как собаку.

– Ну что ты, Томочка, говоришь? – искренне возмущался Израиль Ильич. – У нас столько талантливой молодежи, я уже свое отыграл. Пора и честь знать.

– Ты правда не понимаешь или делаешь вид? – У Тамары Павловны начинали трястись руки.

– Томочка, успокойся, я тебя прошу, – грустно просил Израиль Ильич.

– Я не могу успокоиться! Это из-за Миши! Ты же знаешь!

– При чем тут Миша?

– При том! Мы за него расплачиваемся! Он уехал, а мы здесь! Расхлебываем!

– Это она переживает, что от Мишеньки вестей нет, – шепотом объяснял соседкам Израиль Ильич.

– А почему вестей-то нет? – как-то спросила тетя Рая.

Тамара Павловна грохнула тарелкой, заплакала и убежала на кухню.

– Что я такого спросила? – не поняла тетя Рая.

– Наверное, Раечка, у них возможности нет, – сказал Израиль Ильич. – Вы же видите, какая сейчас ситуация.

– Какая? – спросила тетя Рая.

– Рай, ты колбаски не хочешь? Тебе передать? – вмешалась Лида.

– Да, спасибо, – обрадовалась Рая и стала жевать колбасу.

Но еще через пару месяцев с работы выгнали Тамару Павловну. Тоже торжественно проводили на пенсию, наградив хрустальной вазой, которую она с улыбкой приняла, донесла до дома и только там грохнула на пол, расколотив на мелкие кусочки. Израиль Ильич еще долго бродил по квартире с гудящим пылесосом, собирая осколки в самых дальних углах под диваном.

– Томочка, ну все же хорошо, мы возьмем учеников, не пропадем, да много ли нам надо, старикам? – говорил он, но жена его не слышала из-за гудящего пылесоса. Она, чтобы успокоить нервы, пылесосила часами. Водила по ковру, как заведенная. В этом шуме, за монотонным занятием, она могла спокойно думать о своем сыне и о том, как жить дальше. Или не жить.

Тамара Павловна на нервной почве слегла – пенсия стала для нее ударом. Сначала она пластом лежала дома, потом в больнице, откуда ее отпустили умирать. Дали месяц на все про все. Но Тамара Павловна умирать отказывалась.

Израиль Ильич бегал с судном, таблетками, полотенцами. Исхудал, почернел, почти не спал.

– Да что ж такое-то? – воскликнула однажды тетя Рая, столкнувшись с Израилем Ильичом в подъезде. Он возвращался из булочной.

– Вот так… – ответил он и заплакал.

– Как дети, ей-богу, – всплеснула руками тетя Рая и стала Тамаре Павловне сиделкой, профессиональной, заботливой и терпеливой. Она делала уколы, ставила капельницы, выносила ее на балкон подышать воздухом. Успевала и приготовить, и покормить. Израиль Ильич всегда оставлял для тети Раи денежку на тумбочке в прихожей. Та неизменно бурно возмущалась, но денежку брала – маленькую, но очень нужную.

Тамаре Павловне тетя Рая продлила жизнь еще на год. Во всяком случае, она умерла на чистых простынях, в отутюженной ночной рубашке, на сильных, покрытых цыпками руках тети Раи.

– Ой, боюсь я за Израиля! – переживала тетя Рая на похоронах Тамары Павловны.

Но Израиль Ильич держался молодцом. Он был даже рад, что его любимая Томочка отмучилась. Жаль, что нельзя было сообщить Мише о смерти матери – некуда было сообщать.

Как ни странно, смерть жены принесла Израилю Ильичу облегчение. Он наконец вздохнул и даже начал улыбаться. Сначала возобновил свои ежевечерние концерты на радость Светланке и Танюше, да и Ольге Петровне, которая лежала на кровати, закрыв глаза, и не без удовольствия слушала музыку. А потом взял несколько учеников. Но даже Ольга Петровна не возмущалась. Ученики были талантливые, играли замечательно, и она, выучив расписание Израиля Ильича, ложилась перед уроком на кровать, закрывала глаза и наслаждалась классической музыкой.

Израиль Ильич был почти счастлив. Ученики его радовали, он ими гордился, они заменили ему и пропавшего за границей сына, и умершую жену. Ради них он вставал, умывался, брился, надевал костюм. Деньги, которые вдруг появились у Израиля Ильича – для него стало откровением, что на частных уроках можно заработать больше, чем в оркестре, – были не так важны.

– Понимаете, Раечка, я востребован, я нужен! Я еще кому-то нужен! Только вдумайтесь, какое это счастье! Эти мальчики меня держат! Это я им должен платить, а не они мне. Жаль, только Томочка с ними не знакома, не слышит, как они играют… – говорил он тете Рае.

Тетя Рая продолжала приходить к Израилю Ильичу, варила ему суп, мяла вилкой пюре, мыла полы, стирала белье, гладила и уходила. Она была за него искренне рада. Работа – это спасение. Да и деньги, чего уж скрывать. Кому когда лишняя копейка помешала?

Соседки, правда, хмыкали.

– Рай, ты чего, в Красный Крест записалась? – спросила однажды Лида.

– Ну не могу же я его бросить! – по-бабски, со всей душой, возмутилась тетя Рая.

– Он вам хоть платит? – уточнила Ольга Петровна.

– Да хоть не платил бы! – почти ударила себя в грудь кулаком тетя Рая, из чего соседки заключили, то Израиль Ильич платит тете Рае прилично, и успокоились.

И даже когда тетя Рая позвонила им и пригласила их в гости к Израилю Ильичу, ничего не заподозрили. И главное, никому и в голову не пришло спросить, по какому случаю праздник. Мало ли поводов…

Тетя Рая сидела за столом в свежей завивке, Израиль Ильич был увлечен разговором со своими учениками – тремя молодыми людьми с буйными шевелюрами и тонкими пальцами. Один – с тиком, второй – с мамой, которая смотрела на сына влюбленным взглядом и поправляла ему воротничок рубашки, третий – уже сильно нетрезвый. Стол ломился от еды – тетя Рая наготовила на весь дом.

Все расселись, налили, положили на тарелки закуску, фирменный тети-Раин холодец с фигурно вырезанной морковкой, и, только подняв рюмку, Петька спросил:

– А за что пьем-то, Ильич?

Петька сразу стал называть соседа по отчеству. Он считал, что «Израиль» – не имя, а какая-то кличка, поэтому остановился на понятном «Ильиче».

– За нас с Раечкой, – объявил торжественно, встав и подняв бокал, Израиль Ильич. – Мы сегодня расписались.

Тетя Рая, не чокаясь ни с кем, первая хлопнула стопку водочки, закусила соленым огурцом собственного посола и уставилась в тарелку. Сидела красная, распаренная и очень гордая.

– Чего сделали? – не понял Петька.

– Поженились они, – ткнула его локтем в бок Валентина и тоже выпила, не чокаясь, чтобы справиться с эмоциями.

– Опаньки! – захохотал Петька. – А ты, Ильич, не промах! Молодца! Уважаю! – Петька подскочил, подошел к Израилю Ильичу, расцеловал его в обе щеки и даже чмокнул нервно захихикавшую тетю Раю.

Петька выпил водки, все остальные тоже и застучали вилками.

– Это очень неожиданно, – сказала Лида, когда пауза за столом затянулась.

– Ну почему же? Очень закономерно, – отозвалась Ольга Петровна, что прозвучало двусмысленно, хотя она ничего не имела в виду.

Тетя Рая опять глотнула водки и закашлялась. Израиль Ильич кинулся стучать ей по спине и наливать компот из графина.

Через час обстановка разрядилась. Тетю Раю все поздравляли с замужеством, отмечали, что Израиль Ильич прямо расцвел и помолодел, и соглашались с тем, что все правильно, очень верное решение. Для обеих сторон.

Израиль Ильич сел за рояль и сыграл что-то веселое и бравурное. Все хлопали и просили еще. Потом играли его мальчики, мама ученика расплакалась, и все кинулись ее успокаивать и говорить, что это счастье – иметь такого талантливого сына. От этого мама плакала еще горше, но все равно все смеялись, веселились и рвались танцевать. Лида танцевала с тем учеником, который с тиком, пока ее не перехватил Петька, а тетю Раю уговорили на тур вальса с Израилем, отчего та еще больше раскраснелась, засмущалась и быстро кинулась собирать грязные тарелки и выставлять чистые. В паузах между горячим и десертом она рассказывала, как тяжело вытирать пыль с рояля полиролью – разводы остаются. И как Израиль Ильич не любит, когда она перекладывает ноты на другое место, так что она теперь, наученная, сначала запоминает, как лежат ноты, вытирает пыль и кладет точно так же. Израиль даже ничего не замечает. Этим фактом тетя Рая особенно гордилась.

Потом она принесла из кухни свой фирменный торт, который быстро все умяли и взяли по куску домой, детям.

Прощались бурно, собираясь встретиться вновь – отметить годовщину молодой семьи и все прочие годовщины тоже – и бумажную, и фарфоровую, и ситцевую свадьбы. Израиль Ильич провожал гостей, тетя Рая скрылась на кухне, намывая посуду.

Ольга Петровна с Лидой ушли вместе, остановились на лестничной клетке в ожидании лифта, хотя Ольге Петровне нужно было спуститься всего на один пролет.

– Нет, на самом деле все правильно, всем хорошо, – нарушила молчание Ольга Петровна.

– Ну да, – хмыкнула Лида. – Наша Рая оказалась не такой дурой, как мы думали.

– Лида, ну почему вы всегда ищете подвох? – возмутилась Ольга Петровна.

– Потому что жизнь такая, с подвохом.

– Перестаньте. Тут все так, как должно быть. Израилю одному плохо, ему женщина в доме нужна. И Рае тоже в этих отношениях есть смысл.

– Ага. Я про это и говорю. Израиль ей должен квартиру отписать, за труды.

– Лидочка, не хочу с вами даже спорить сейчас! – возмутилась Ольга Петровна. – При чем тут квартира? Два одиноких человека нашли друг друга. Будут заботиться друг о друге, это так понятно, так очевидно. Я за них только рада.

– А я буду рада, если тетя Рая за это что-то получит. Не зря же она сначала сиделкой, а теперь обслугой работает.

– Лидочка, вас не переубедишь. Вы не верите в любовь, во взаимную поддержку. Вы еще молодая, а я вот очень хотела бы найти такого Израиля Ильича и встретить с ним старость.

– Ну да. Только сначала горшки за его женой повыносите, а потом рояль полиролью понатирайте. И будет вам счастье.

– Лидочка, спокойной ночи. Не злитесь, вам это не идет.

– Вот увидите, Израиль ей свинью подложит. Не верю я в любовь до гроба. Нет ее. А в случае с Раей… Не было у бабы хлопот, купила баба порося.

– Давайте думать о хорошем. И пожелаем им счастья. Спокойной ночи, Лидочка.

Для молодых ничего не изменилось. Тетя Рая ночевала дома, с Маринкой. Вставала рано утром, отправляла Маринку в школу, а потом поднималась к Израилю Ильичу и варила ему кашку. После этого бежала на работу, в обед заскакивала домой, чтобы накормить мужа супчиком и после этого бегала по пациентам – ставила капельницы и уколы. Вечером кормила ужином дочь и опять бежала к Израилю, чтобы накормить и его. Мыла посуду, готовила на завтра и спускалась к себе, чтобы утром подскочить ни свет ни заря, приготовить завтрак Маринке, отправить ее в школу и бежать дальше. Все бегом, бегом.

– С ума сойти! – ахала Ольга Петровна. – Раечка, вы же не двужильная!

– Ой, да ладно, нормально! – отмахивалась Рая, успевавшая между работой и домом забежать в магазин.

– Но вы же себя совсем загоните! Должен же в вас быть разумный эгоизм?! Вам замужество должно счастье принести, а у вас забот только прибавилось! – увещевала ее Ольга Петровна.

Именно она, сама того не осознавая, заронила в замотанную голову и доброе сердце тети Раи первые зерна корысти.

– Жили бы вместе, было бы проще, – обронила как-то Лида, и зерна проросли, заколосились.

– Райка, чё ты мотыляешься? – спросил Петька, останавливая автобус в неположенном месте, чтобы подвезти соседку до дома. – Переезжай к Ильичу с Маринкой! Он нормальный мужик! А свою однокомнатную клетушку продай. На фига она тебе? Хоть поживешь нормально, – выразил он общую мысль соседок.

В ту ночь тетя Рая не спала и думала о словах соседей. Они предлагали ей решение всех проблем. Сама бы она до такого никогда не додумалась. Израиля тетя Рая инстинктивно побаивалась, как представителя другой, незнакомой ей, расы: умный, интеллигентный, на пианино играет, куда ей до него? Рая даже не знала, как заговорить с ним о таком деле. А вдруг он плохо о ней подумает? А она что ж? Не о себе думает. О дочке да о нем. Ведь вправду, так проще будет. В голове тети Раи уже роились планы, что можно купить на деньги от продажи квартиры – Маринке новое пальто и сапоги, раковину в ванной у Израиля поменять, да и себе сапоги – на работу бегать не в чем. Дальше сапог и раковины ее мечты не простирались. От этих мыслей Рая засыпала почти счастливая.

Разговор она так и не завела бы, если бы не очередная случайность.

Тетя Рая и Ольга Петровна увиделись на родительском собрании в школе – Танюша с Маринкой ходили в один класс и даже сидели за одной партой. После собрания они шли домой и по привычке остановились на детской площадке. Танюша с Маринкой уже не обязаны были делить сиденье на качелях и побежали домой, а тетя Рая с Ольгой Петровной присели на скамейку…

– Раечка, послушайте, – начала разговор Ольга Петровна. – Мои хорошие знакомые ищут квартиру, однокомнатную. Хотят купить. Деньги более чем приличные предлагают. Вас это не заинтересует?

– С чего бы? – на всякий случай спросила тетя Рая.

– Раечка, но вы же имеете полное право жить у Израиля Ильича. И Мариночке так будет лучше – своя, отдельная комната. А знакомые мои – очень приличные люди, они хотят непременно в нашем районе и у знакомых людей купить. Без посредников. Вот я о вас и подумала. Посоветуйтесь с Израилем Ильичом. Мне кажется, это очень хороший вариант.

– Ой, не знаю. Неудобно как-то, – просто сказала тетя Рая.

– Почему неудобно? Вы же ему жена! Неудобно бегать туда-сюда, как вы бегаете!

– Это правда. Что-то я совсем устала. С ног валюсь, – согласилась тетя Рая.

– Вот и я о том же. Подумайте!

Вечером, поставив перед Израилем Ильичом тарелку с голубцами, Рая, пряча глаза и краснея, пересказала разговор с Ольгой Петровной. Сказала на выдохе и замерла, готовая ко всему.

– Раечка! Это же просто замечательно! – воскликнул Израиль Ильич так восторженно, что тетя Рая опешила. – Я давно хотел тебе предложить переехать с Мариночкой ко мне. Не могу смотреть, как ты на два дома разрываешься! В конце концов, ты мне жена! Законная!

– А почему ты молчал? Сам не предложил? – спросила тетя Рая, обтирая кухонным полотенцем вспотевшее лицо.

– Раюшечка, мы с тобой взрослые люди. Я думал, что тебе так удобнее. Ты же привыкла жить с Мариночкой отдельно. Просто не хотел тебя собой обременять.

Слово «обременять» тетя Рая не очень поняла, но в тот момент для нее это было и не важно. Она протянула руку и пожала кисть Израиля Ильича.

– Кушай, пока не остыли, – сказала она. – Вкусно?

– Очень, – ответил Израиль Ильич, заглатывая голубец.

Следующие несколько месяцев тетя Рая была занята переездом. Она очень переживала, как дочь воспримет новость о совместном житье с Израилем Ильичом, но Маринка визжала от восторга, когда Рая сообщила ей о том, что у нее будет своя собственная комната.

Покупатели, знакомые Ольги Петровны, муж с женой, оказались очень милыми людьми. Продажа прошла без проблем, тетя Рая получила такую сумму денег, которую даже представить себе не могла, не то чтобы в руках подержать. Она купила Маринке и новое пальто, и сапоги, и себе сапоги, и раковину поменяла у Израиля. И ему новый свитер, и постельное белье с вышивкой, аж два комплекта. Тетя Рая, всегда неравнодушная к постельному белью, была просто счастлива. Нет, даже больше, чем счастлива. Один комплект она положила на полку в шкаф, не открывая упаковку. И еще весь вечер подходила к шкафу и смотрела на него. Ей было мало нужно для радости, как оказалось: простыня, наволочки да пододеяльник, и все в цветах. Израиль опять ее удивил.

– Раечка, купи себе платье! – потребовал он.

– Зачем? – испугалась тетя Рая. – Мне не надо. Куда я в нем?

– Да хоть куда! – настаивал Израиль.

– Лучше на лечение оставить. Мало ли что, – рассуждала тетя Рая.

– Кому на лечение? Мне? Перестань. Я болеть не собираюсь! – бил себя в грудь Израиль. – Потрать на себя. Я настаиваю. Чтобы завтра у тебя было новое платье! Посоветуйся с Лидой, она у нас известная модница.

– Нет, лучше я Маринке сережки справлю. Золотые. Давно хотела

– И сережки обязательно! – обрадовался Израиль Ильич. – И Мариночке, и себе!

– Может, лучше холодильник новый? Наш-то уже морозит так, что я лед ножом отдираю. Снег один, а не холодильник.

– Нет, сначала сережки! – воскликнул Израиль.

– Ладно, как скажешь.

Тетя Рая купила Маринке золотые сережки, маленькие гвоздики-цветочки, и смотрела, как дочь крутится перед зеркалом и откидывает волосы. Но холодильник она тоже купила – сил нет старый размораживать.

Оставшиеся деньги тетя Рая вложила в старый пододеяльник и засунула поглубже в шкаф – на лечение в случае чего, не дай бог, конечно.

Новые жильцы в квартиру так и не заселились. Хозяин решил поехать на заработки, и жена последовала за ним, так что едва начавшийся ремонт быстро заглох, и квартира стояла пустая. Тетя Рая была этому даже рада. Не было тянущего, муторного ощущения, что она вроде как без собственного дома оказалась, что в ее квартире с родными стенами живут чужие люди.

Соседи были правы – тете Рае стало легче. Не то слово, как легче. Маринка быстро привыкла к своей новой комнате. Прежде чем войти, Израиль Ильич всегда стучался и спрашивал: «Мариночка, можно к тебе?» Рая вслед за Израилем стала делать так же, и Марине такое обращение очень льстило. Она очень быстро привыкла и к комнате, и к золотым сережкам и к тому, что каждый вечер мама накрывает стол в «гостиной». Израиль Ильич очень хорошо относился к девочке и, когда Рая бегала по клиентам, пытался учить Маринку музыке, несмотря на то что у той не было слуха и способностей. Маринка честно высиживала полчаса за роялем и с облегчением бежала в свою комнату. Сердце тети Раи было спокойно – все-таки дочка не одна в пустой квартире, под приглядом. Израиль – золото, а не мужик. Повезло так повезло. Родной отец так носиться не будет, как он.

Полученные за квартиру деньги она расходовала по чуть-чуть, на хозяйство. Она открыла для себя кулинарию – покупала готовые котлеты, чего раньше не могла себе позволить, готовые сырники, так что на плиту и готовку тоже уходило меньше времени. Тетя Рая даже помолодела, расправила плечи, ходила в новом платье, которое ей подобрала Лида и чуть ли не насильно всучила, и неожиданно для себя отказалась от нового пациента, к которому нужно было ехать на автобусе пять остановок. Тетя Рая решила, что далеко, и отказалась. Теперь она могла себе это позволить. Хотя потом извелась вся – зачем отказалась? А вдруг обиделись?

Два года пролетели почти незаметно. Спокойно, радостно, без потрясений. Главное, спокойно. Тетя Рая говорила, что это были лучшие годы в ее жизни. Так хорошо ей не было никогда. Она тайком стучала по дереву, сплевывала через плечо, чтобы не сглазить, но знала, что скоро все кончится. Чувствовала нутром. Она привыкла выживать, выдерживать, рвать жилы, такая была у нее судьба, и она не верила, что может быть по-другому.

– Что с вами? – спросила однажды Ольга Петровна, глядя на задумчивую тетю Раю.

Ольге Петровне, у которой мигрени стали почти невыносимы, прописали в поликлинике курс витаминов внутривенно. Тетя Рая приходила к ней и ставила капельницу на швабре.

– Не знаю, что-то беспокойно на душе, – ответила тетя Рая.

– Перестаньте, не каркайте, – отмахнулась Ольга Петровна.

То, что Израиль Ильич плохо себя чувствует, тетя Рая заметила первая, как профессиональная медсестра. Ее можно понять – она хотела продлить состояние такого нахлынувшего спокойствия и ничего не сказала мужу. Не подняла тревогу. Израиль Ильич оказался очень терпеливым, что редкость для мужчин. Он долго не жаловался, хотя Рая видела, что ему больно. Растирала ему спину, заматывала пуховым платком, но знала, что дело не в этом, не в спине. Знала и молчала. До последнего. Когда Израилю стало совсем плохо – его буквально скручивало от боли, – Рая не выдержала. Договорилась в поликлинике, сбегала к врачу – деньги взяла из комплекта белья, втайне от Израиля. Ему быстро сделали анализы и быстро поставили диагноз – рак желудка. Рая опять сбегала к врачу, опять достала деньги из шкафа и определила мужа на операцию. Потом забрала домой и выхаживала. Лучше ему не становилось. Рая кляла себя на чем свет стоит. Чувствовала себя виноватой – смолчала, хотя могла поднять тревогу раньше, ведь все видела и с порога поставила диагноз, хоть и не врач. Она насмотрелась на раковых больных, по глазам определяла, по запаху. И даже когда Израилю вдруг стало лучше, настолько лучше, что он сел к роялю и обзвонил учеников – все, занимаемся, быстрее, чтобы успеть, – не обрадовалась. Ремиссия, после которой наступит конец.

– Раюша, – бодрился Израиль Ильич, – мы с тобой еще юбилей справим!

– Да, – кивала тетя Рая и шла на кухню, чтобы муж не видел ее лица. Ее перекашивало от бессилия, от страха – и за него, и за себя. Она даже плакать не могла – слезами такому горю не поможешь. И ничем не поможешь.

Она гуляла с Израилем во дворе, сидела на лавочке, встречала его «мальчиков», приносила чай, но не могла радоваться и улыбаться.

– Раюша, ну что с тобой? – иногда спрашивал возмущенно Израиль Ильич. – Я же еще не умер! И не умру! Видишь, я выздоравливаю, а ты не верила в операцию. Да, да, я знаю, что не верила, а вот видишь, я победил эту болячку!

Рая только удивлялась тому, что Израиль совсем не помнил, что перед смертью Тамаре Павловне тоже стало лучше. Не просто лучше, а хорошо. Она так же вставала, гуляла во дворе, опираясь на руку Раи, и собиралась отметить юбилей. Даже обсуждала с Лидой фасон нового платья. А еще мечтала дожить до встречи с Мишенькой, с внучкой. Дождаться звонка, поговорить, увидеть. И совершенно не собиралась умирать. Ни-за-что. Но даже перспектива встречи с любимым Мишенькой не удержала Тамару Павловну на этом свете. И Израиля его «мальчики» не удержат. И Рая не удержит, как бы ни старалась.

– Может, тебе в церковь сходить или к целителям? Я слышала, есть такие, которые метастазы убирают, – предложила однажды тете Рае Валентина. Она, одна из всех соседок, не разделяла всеобщей радости по поводу выздоровления Израиля Ильича. Она одна смотрела на Израиля так же, как тетя Рая, и как будто знала – скоро конец. Совсем скоро.

Тетя Рая с Валентиной тогда сблизилась. Они сидели за столом и по-деревенски, по-простому, за разговорами, лепили пельмени или пирожки. Говорили о разном, незначимом, о главном молчали. И так все было понятно. Вот тогда Валентина и предложила целителей.

– Нет, не верю я им. С Тамарой Павловной все проходили. И молилась я, и снадобья ей давала – она не знала. Не помогло. Я ж тогда все испробовала. Только деньги на ветер.

– Тогда не помогло, а сейчас, глядишь, поможет. У нас в деревне бабка жила, считай, ведьма, так и лечила, и привораживала, даже мертвых из могилы поднимала. Я ей однажды отказала – мелочь, воды не принесла из колодца, так у меня к вечеру так спину скрутило, что встать несколько дней не могла.

– Ну, потянула, невралгия обычная…

– Ага, невралгия. Только эту ведьму у нас в селе все боялись. А однажды случай был: мужик преставился, хоронить несли, и вдруг она, эта бабка – Клавдия ее звали, – из своего домишки вышла на дорогу. И мужик прямо в гробу встал! Те, что гроб несли, его уронили, бабы заорали от ужаса. А мужик понять ничего не мог – у него как будто память отшибло.

– Значит, была кома. Так бывает, – настаивала на своем Рая. – Я же медработник, училище заканчивала.

– Ну, кома не кома, я не знаю, а тот мужик у бабки Клавдии всю оставшуюся жизнь на посылках был, что ни попросит – все делал. Считал, что она его из гроба подняла. И вся деревня так считала. Видно, понадобился он ей – мужик-то рукастый был. И крышу чинил, и забор. Только пил. А после того случая в рот ни капли не брал, как стеклышко. А Клавдия эта – потомственная была колдунья, у нее бабка тоже колдовала. Ведьма известная.

– Валя, ну что ты говоришь ерунду? Какие ведьмы?

– А вот и не ерунду! К нашей Клавдии изо всех сел люди приезжали. У нее, как у врача, приемные часы даже были.

– Израиль все равно не согласится, и спрашивать не буду, – покачала головой тетя Рая. Я даже в церковь хожу тайком, чтобы он не знал. Свечку за его здравие ставлю, за упокой Тамары. Если узнает, рассердится. Он ведь только в своего Моцарта верит.

– Ну, как знаешь, – ответила Валентина.

– А сама-то чё к своей Клавдии не обратилась? Попросила бы о дитенке и чтобы Петька не пил? – вдруг спросила Рая.

– Боялась я ее, – просто ответила Валентина. – И от Петьки рожать не хотела. У него столько выблядков в нашей округе бегает, пальцев на руках не хватит пересчитать. Одним больше, одним меньше.

– Дите было бы твое, родное.

– Молодая была я, дурная. Думала, что не справлюсь. Помощи ни от кого не жди. С Петькой бы совладать. А он детей не любит, не нужны они ему. Я ж его любила, как кошка. Света белого не видела, лишь бы он был рядом. Ничего больше не нужно. Ой, да что вспоминать? Вон оно как обернулось – Петька есть, а даром не нужен. И любовь вся прошла… Надо бы еще начинки сделать. Тесто остается.

– Давай тогда яблоки, мяса больше нет.

Рая тогда совсем забыла про Маринку, заботилась только об Израиле. Ставила капельницы, обмывала, перестилала, растирала, меняла, кормила, выносила. Все говорили – и соседи, и врачи, – что Рая ему продлила жизнь, как когда-то Тамаре Павловне. Минимум на год. Израиль Ильич, как и его жена, умер на крепких, любящих руках тети Раи. На чистых, скрипящих проутюженных простынях, вымытый, чисто выбритый, в новой пижаме.

Похороны тетя Рая организовала пышные. На это ушли почти все оставшиеся под комплектом белья деньги. Да там и немного осталось – Рая платила за лекарства, которых было не достать.

Похоронила она мужа в одной могиле с Тамарой Павловной, за что тоже пришлось переплатить, выкупить фамильный участок земли на кладбище, и поставила хороший мраморный памятник с портретами – его и ее. Долго сидела над фотографиями, выбирала, придиралась – хотела, чтобы все было достойно, так, как понравилось бы Израилю Ильичу. Она пыталась смотреть его глазами. Она бы на памятнике нарисовала ноты или рояль, но Израиль бы решил, что это пошло, и тетя Рая ограничилась перечислением регалий. Ей нравился витиеватый шрифт с завитками – не сразу разберешь, что написано, – но она решила, что пусть надпись будет сдержанной, строгой.

Все было как положено – поминки, девять дней. Тетя Рая готовила, накрывала, не снимала черный платок. На сороковины собрала всех соседей.

– Раечка, что же теперь будет? – спросила Лида.

– Не знаю, – ответила тетя Рая.

– Ничего хорошего, – сказала Валентина. – Сейчас слетятся стервятники.

Тетя Рая тоже об этом думала – беда не приходит одна. Через два месяца после смерти Израиля на пороге квартиры появилась женщина – шумная, наглая и очень решительная. Роза Ильинична.

Роза Ильинична оказалась родной сестрой Израиля, о которой тетя Рая ни разу не слышала. Даже фотографии ее не видела в семейных альбомах, которые пересмотрела вдоль и поперек, знала каждую карточку, каждое лицо. И корила себя за то, что не особенно пыталась запомнить, кто есть кто, когда Израиль показывал ей эти старые фото, где сидели строгие, сумрачные женщины, улыбчивые, с чертовщинкой в глазах мужчины и многочисленные дети. Возможно, Израиль и упоминал о сестре Розе, но в памяти тети Раи она не осталась. Да, она знала, что у Израиля есть какие-то родственники в Биробиджане, но это было так далеко и так смутно, что Рая не придала этому факту никакого значения.

Когда около подъезда остановилось такси, из которого вылезла толстая, скандалящая с водителем женщина, дома была только Маринка – тетя Рая из поликлиники сразу побежала по пациентам.

– Открывай, родственники! – крикнула в дверь Роза Ильинична, когда Маринка спросила, кто там.

Маринка открыла. Роза Ильинична фурией влетела в квартиру, оттеснив Маринку к стене. Пробежалась по комнатам, оценила обстановку и села на стул в большой комнате.

– Ты кто? – спросила она перепуганную девочку.

– Марина, – ответила та.

– Значит, так, Марина, собирай свои манатки, и чтобы я тебя больше не видела, – велела Роза Ильинична.

Марина стояла столбом.

– Вещи, говорю, собирай! – прикрикнула на нее Роза Ильинична.

– Какие вещи? – пролепетала Маринка.

– Свои!

– Мама на работе, – прошептала Маринка.

– Ох, б…, что ж за жизнь такая б…ая! – выдохнула Роза Ильинична. – Ты дебилка, что ли?

Она зашла в спальню, хозяйским жестом открыла шкаф, посмотрела, нашла чемодан и побросала туда платья тети Раи. Потом так же спокойно и уверенно зашла в комнату Маринки и выгребла из шкафа ее вещи. Все запихнула в чемодан, доволокла его до двери и размашистым жестом выкинула его на лестничную клетку. Маринка так и стояла в коридоре, вжавшись в стену.

– Все, иди отсюда, – выпроводила ее за дверь Роза Ильинична. – Мать придет, пусть остальное шмотье забирает, а то выброшу на помойку. Так ей и передай.

Роза Ильинична захлопнула перед Маринкиным носом дверь.

Та стояла на лестничной клетке и думала о том, что на столе остались учебники, а под столом – портфель. И как же она завтра пойдет в школу? Что скажет? Наверняка двойку поставят.

Дверь опять открылась, из квартиры выглянула Роза Ильинична и гаркнула:

– Иди отсюда, я сказала! Не торчи здесь!

Маринка испугалась, схватила чемодан и поволокла его по лестнице вниз. И только у мусоропровода остановилась, решая, куда ей идти. Идти было некуда. Разве что к Ольге Петровне и заклятой подружке Танюше.

Маринка позвонила в дверь. Открыла Светланка.

– Ты чего? – спросила она.

– Меня выгнали, – ответила Маринка.

Светланка посмотрела на соседку, на чемодан, в который та вцепилась, и решила больше ничего не спрашивать. У Маринки тряслись губы и коленки. Она была такой испуганной, что Светланка быстро затащила ее вместе с чемоданом в квартиру.

– Кто выгнал? – спросила она, когда заперла дверь на все замки.

– Не знаю, какая-то тетка, – ответила Маринка.

– Ладно, иди в комнату, – велела Светланка, и Маринка ее послушалась.

Танюша сидела за уроками – дело застопорилось на том примере, который Маринка недоделала.

Через час пришла Ольга Петровна.

– Мам, у нас Маринка, ее из квартиры тетка какая-то выгнала, – сообщила матери Светланка.

– Что ты говоришь? Какая тетка? – удивилась Ольга Петровна. – А где тетя Рая?

У Ольги Петровны еще с обеда безумно болела голова, и она мечтала только о том, чтобы побыстрее добраться до дома и прилечь в тишине и полумраке. И никак не ожидала увидеть дома Маринку, что не предвещало ничего хорошего.

– Марина, а где твоя мама? – спросила Ольга Петровна.

– На работе, – ответила девочка.

Они сидели с Танюшей и читали параграф в учебнике по истории. Танюша сначала не хотела давать читать, но Маринка чуть не плакала от страха, и Танюша пододвинулась и положила половину учебника на колени одноклассницы.

– Ты можешь объяснить, что случилось? – допытывалась Ольга Петровна.

Маринка рассказала, что сидела дома, делала математику, когда позвонили в дверь. Женщина сказала, что приехали родственники, ворвалась в квартиру, открыла шкафы, побросала вещи и выгнала Маринку.

– Ничего не понимаю, – сказала Ольга Петровна. – Когда мама должна вернуться?

– Не знаю, – ответила Маринка, которая из последних сил старалась не заплакать.

– Ладно, пойдемте ужинать, – велела Ольга Петровна.

Девочки поужинали, сели доделывать уроки. Ольга Петровна полулежала и смотрела новости. Дверной звонок зазвенел так, что все подпрыгнули от неожиданности.

– Маринка у вас? – закричала с порога тетя Рая.

– У нас. Уже поужинали, – ответила Ольга Петровна.

– Слава богу.

– Что там у вас случилось?

– Можно я войду?

Ольга Петровна впустила тетю Раю, усадила на кухне, налила чай. В этот момент в дверь опять позвонили.

– Что у вас за крики на весь подъезд? – На пороге стояли Лида и Валентина с Петькой.

Ольга Петровна, окончательно распрощавшись с мыслью о спокойном, тихом вечере, пригласила всех соседей на кухню. Наверху, в квартире Израиля, действительно стоял крик и шум, как будто двигали мебель и что-то роняли.

На пороге детской стояли три испуганные девочки.

– Быстро ложитесь спать. Марина сегодня у нас переночует. Светланка, постели ей на раскладушке. И чтобы тихо! – велела Ольга Петровна. Девочки скрылись в комнате.

Пока Ольга Петровна наливала чай, раскладывала печенье и резала бутерброды, тетя Рая тихо плакала.

– Ну рассказывай уже! – велел Петька.

Когда тетя Рая вернулась от пациентов, дверь квартиры была заперта изнутри. Тетя Рая мысленно начала ругаться – она ведь запрещала Маринке запираться. Она позвонила в дверь. Ей открыла незнакомая женщина, держа дверь на цепочке.

– Чё? – спросила женщина.

– А вы кто? Где Марина? – В тот момент у тети Раи чуть сердце не остановилось.

– А ты кто? – спросила женщина.

– Я здесь живу, – ответила тетя Рая.

Женщина смерила ее взглядом и наконец открыла дверь.

Тетя Рая увидела развороченную квартиру.

– Где моя дочь? – спросила она.

– Не знаю, на лестнице была, а потом ушла, – спокойно ответила женщина.

Тетя Рая внутренним чутьем понимала, что Маринка не могла далеко уйти, разве что к соседям, и поэтому решила выяснить, что происходит.

А происходило вот что. Родную сестру Израиля Ильича Розу Ильиничну терпеть не могла Тамара Павловна, а Израиль Ильич больше любил жену, чем сестру, поэтому все контакты с ней прекратил по просьбе и настоянию обожаемой супруги.

Но когда Тамара Павловна умерла, Израиль Ильич вдруг осознал, что остался совсем один. Любимый сын Миша не присылал никаких весточек, Томочка умерла. У него больше никого не было. Только сестра Роза из Биробиджана. А он вдруг понял, что остался один – больной и одинокий. Старик, который может умереть уже завтра. То ли в состоянии глубокого горя, то ли стресса, то ли аффекта Израиль Ильич написал тогда завещание, по которому его квартира отходила сестре Розе, как единственной кровной родственнице. Тогда же, в состоянии аффекта и выпив коньяка, он позвонил Розе в Биробиджан и рассказал о завещании. Потом он совершенно не помнил, что говорил в тот вечер, зато это хорошо запомнила Роза. Она уже несколько лет мечтала уехать в Израиль, но нужны были деньги.

Все, что произошло позже – брак с Раей, ее уход и заботу, – Израиль Ильич предсказать не мог. И про завещание совершенно искренне забыл.

Роза с братом с самого рождения были чужими людьми. Израиль рос талантливым, чутким, рефлексирующим мальчиком, очень чувствительным, верным и трогательным. Роза была его полной противоположностью – трусливая, циничная, деловитая и хамоватая. Она терпеть не могла лирику ни в каком виде, поэтому звонок брата расценила совершенно конкретно. Она знала, что Израиль один долго не протянет. Мужики – они ж как дети, слабые и беспомощные. За ними уход нужен. Но Роза слишком хорошо знала жизнь, чтобы так сразу и обрадоваться. Женское чутье ей подсказывало, что Израиль один не останется. Подберет его кто-нибудь, приголубит, и тогда все, пиши пропало. И планы все на фиг. Единственное, на что надеялась Роза, – на безалаберность и импульсивность брата в бытовых вопросах, к которым она относила и завещание. Она рассчитала правильно – Израиль в своем новом счастье не думал о будущем. И завещание осталось таким, каким он его написал. И Рае он совершенно искренне забыл о нем сообщить. Роза тем временем держала руку на пульсе. Она регулярно звонила в Москву и слушала, кто подходит к телефону. И совсем не удивилась, когда отвечать стал женский голос. Тетя Рая вспомнила эти звонки – кто-то молчал и сопел в трубку, она думала, что не туда попали. Но даже когда к телефону подходил Израиль Ильич, Роза нажимала на рычаги – не хотела с ним разговаривать. Так что она знала, что Израиль умер – умудрилась позвонить в день поминок и услышала шум чужих голосов. А потом к телефону все время подходила только девочка. Роза Ильинична собрала чемоданы и поехала вступать в наследство. Она собиралась продать квартиру и на эти деньги поехать к племяннику Мише. Это была такая идея фикс. Где искать Мишу, Роза не знала, но решила разобраться «на месте». Главное – уехать. А там видно будет. Может, и Миша не понадобится.

Когда на пороге появилась тетя Рая, Роза Ильинична все ей подробно объяснила и посоветовала не вмешиваться.

– Вот сука! – воскликнул Петька. – Ольга Петровна, а водочки нет?

Ольга Петровна поджала губы, но достала бутылку и налила стопку.

– И мне тоже, – попросила Лида.

Ольга Петровна разлила водку, порезала колбасу. Выпили молча, закусили.

– Что мне делать? – спросила тетя Рая, глядя на соседок.

– Марина может пожить у нас, – предложила Ольга Петровна.

– А вы видели завещание? – спросила Лида.

– Да, она мне его показала, – ответила тетя Рая.

– Как он мог так с вами поступить? – возмутилась Лида.

– Он же не знал, не думал, что так получится, – ответила Рая.

– Вселяйтесь в свою квартиру, – предложила Ольга Петровна.

– Как это?

– Снимите ее и живите.

– Платить за свою же квартиру! – хохотнул Петька.

– А что делать? – вставила Валентина.

– Я думаю, хозяева пойдут вам навстречу, – сказала Ольга Петровна.

– Если бы я знала… никогда бы не продала… – На тетю Раю в тот момент было больно смотреть.

– Вот сука! – опять воскликнул Петька, доливая себе водки. – Может, пойти с ней поговорить? А, Рай?

– А чего с ней разговаривать! – махнула рукой Валентина. – Если бумага есть, то всё.

– Но как Израиль Ильич мог так с вами поступить? – возмутилась Лида.

– Ой, как мог, как мог? Так и смог! – воскликнула Валентина.

– Я же теперь без кола и без двора… – заплакала Рая. – И Маринка еще маленькая…

– Снимите свою квартиру, выхода другого нет, – настойчиво повторила Ольга Петровна. – Идите звоните. Прямо сейчас.

– Так по межгороду же! – ахнула тетя Рая.

– Потом отдадите, какие уж тут счеты, – отмахнулась Ольга Петровна.

После выпитой водки она себе очень нравилась. Такая умная, умеющая найти выход из положения, дать дельный совет. Это была первая мысль, но где-то внутри пульсировала и еще одна – тетя Рая ей за добро станет и уколы делать, и за девочками присматривать и вообще по гроб жизни будет обязана. Мало ли что случится? А Рая – вот она. Привязана. Никогда не откажет.

Рая позвонила хозяевам своей квартиры, и те согласились ей ее сдать. Вошли в положение и цену назвали небольшую. Посочувствовали. Посоветовали в суд идти. Рая плакала и благодарила.

Несколько дней ушло на то, чтобы переехать в свою прежнюю квартиру, где почти не было мебели. Тетя Рая, собрав последние силы, поднялась к Розе Ильиничне и позвонила.

– Что тебе? – гаркнула та, приоткрыв дверь на цепочку.

– Можно мне кровать забрать? Я ее сама купила. Нам с дочкой спать не на чем… – сказала тетя Рая.

– А чек у тебя есть из магазина? Чем докажешь, что это твое? – уперла руки в бока Роза Ильинична.

– Чека нет, – опешила тетя Рая.

– Тогда вали отсюда, голодранка, побирушка, – рявкнула Роза Ильинична. – Я уже все продала.

Тетя Рая опять спустилась к Ольге Петровне в слезах. Все это время Маринка спала на раскладушке в комнате Светланки и Танюши.

– Ольга Петровна! – завыла белугой тетя Рая.

Ольге Петровне ситуация начала надоедать. Ей уже не хотелось быть бескорыстной и доброй. Ей хотелось, чтобы ее наконец оставили в покое. Надо сказать, что Маринка никак ей не мешала. Девочка была тихой, как мышка. И Светланка с Танюшей объяснили ей, что маму лучше не беспокоить. Тем не менее у Ольги Петровны опять разыгралась мигрень, и она не сдержалась.

– Ну что ты от меня хочешь? – рявкнула она на тетю Раю, перейдя на «ты». – Что я могу сделать? Иди к Петьке!

Тетя Рая кивнула и пошла к Петьке.

Петька уже прилично принял и жаждал активных действий.

– Ща, все будет, – обрадовался он и, как был, в семейных трусах, пошел к лифту. За ним семенили тетя Рая и Валентина. Петька нажал на звонок и держал, пока Роза Ильинична не открыла на цепочке.

– Чё надо?

– Тебе чего надо? – переадресовал Петька вопрос тете Рае.

– Кровать. И шкаф. И там еще белье в шкафу постельное… новое, в цветах такое… – залепетала та.

– Короче, открывай, – заявил Петька. – По ходу разберемся, чё надо.

– Вали отсюда, пьянчуга! Я щас милицию вызову! – заорала Роза Ильинична.

– Ах ты, сука! – обиделся Петька и надавил на дверь плечом. – Я ж щас тебя прибью.

– А-а-а-а! – заорала Роза Ильинична. – Убивают!

Петька отступил на два шага назад и врезался плечом в дверь. Цепочка соскочила. Петька рухнул в квартиру, Роза Ильинична начала бить его, лежащего, ногами в живот. Петька от такой наглости ошалел окончательно. Он схватил Розу Ильиничну за ногу и потянул на себя. Роза рухнула, и Петька уже совершенно спокойно двинул ей в челюсть.

– Петечка, не надо! – закричала перепуганная тетя Рая.

– Ты на кого тут свой хавальник открыла? – приговаривал Петька, с хрустом впечатывая кулак в скулу Розы Ильиничны.

– Она ж в милицию пойдет! – причитала тетя Рая, пытаясь отодрать Петьку от Розы Ильиничны. Петька сидел на той верхом и лупил то правой, то левой рукой.

– Не пойдет, – спокойно сказала Лида, появившаяся на пороге. – Ей проблемы не нужны. Она ж уехать хочет. Бери, что тебе надо, и пошли отсюда.

Пока Петька сидел, отдуваясь, на Розе Ильиничне, Валентина, Лида и тетя Рая, собирали вещи, посуду и выносили все это на лестничную клетку.

– Да слезь ты с нее, помоги лучше кровать вытащить! – крикнула мужу Валентина. Петька нехотя оставил в покое Розу Ильиничну и пошел двигать кровать. Потом на помощь призвали дворника. Все это время Роза Ильинична лежала на полу, истекая кровью.

Уходя, тетя Рая поднесла к ней телефон и поставила рядом, чтобы Роза могла его достать.

– Не волнуйся, он бьет грамотно, ничего не ломает, – сказала ей Валентина и усмехнулась.

Так тетя Рая получила свою часть наследства. Всю следующую неделю она сидела как на иголках – ждала участкового.

Лида оказалась права. Роза Ильинична не вызывала ни врачей, ни милицию. Она очень быстро продала квартиру и уехала.

А через месяц пришла телеграмма, в которой сообщалось, что Роза Ильинична Либерман погибла.

Тетя Рая держала в руках листок и не могла понять, почему именно ей принесли эту телеграмму. Но адрес был указан верно, и имя получателя тоже.

– А почему мне? – спросила она у почтальонши.

– Как родственнице, наверное, – ответила та.

Тетя Рая прибежала с телеграммой к Ольге Петровне, та позвонила Валентине и Лиде.

– Ничего не понимаю, – повторяла тетя Рая, – какой паром? Как погибла?

– Она собиралась в свой Израиль через Украину ехать, – ответила Валентина, – на пароме плыть. Так дешевле. Вот и сэкономила, – она хохотнула. – А паром, значит, затонул. Вместе с пассажирами. – Валентина опять хохотнула.

– А ты откуда знаешь? – спросила Лида.

– От верблюда. Видела ее, когда она уезжала. Машину ждала, вот и рассказала мне, что из Москвы дорого лететь, а через Украину дешево.

– А почему ты нам ничего не сказала? – спросила тетя Рая.

– А что говорить-то? Мне-то какое дело?

– Это ее бог наказал. За то, что она меня с Маринкой из квартиры выгнала, – всхлипнула тетя Рая.

– Какой бог? – пожала плечами Ольга Петровна. – Просто несчастный случай. Но ей поделом.

– Нельзя так про покойницу, – одернула ее тетя Рая.

– Ей теперь все равно, а ты мучаешься, – сказала Валентина.

Тетя Рая опять всхлипнула. Весь этот месяц она уговаривала новых хозяев своей бывшей квартиры продать ей ее назад. В рассрочку. Те согласились. Тетя Рая плакала и благодарила. Она набрала пациентов и бегала по домам, не поднимая головы, стаптывая в кровь ноги, натирая мозоли – ставила капельницы, массировала, перестилала. Бралась за любую работу. Все откладывала. Оставляла деньги только на продукты для дочки. Про себя вообще забыла. Почернела, сгорбилась и запретила себе вспоминать сытые благополучные, хоть и тоже непростые, но по-своему счастливые годы, прожитые с Израилем Ильичом.

– Видно, судьба у меня такая, – сказала она соседкам, – пахать, не разгибаясь.

– Это не судьба, а дурость твоя и недальновидность, – ответила Ольга Петровна.

– Да, да… – не стала спорить тетя Рая.

* * *

– Я его люблю, очень сильно люблю! – плакала Танюша. Так ее давно никто не называл. Мама звала Татьяной, а сестра Танькой. Ласковое и нежное «Танюша» ушло вместе с детством.

– Ну и дура, – отмахнулась Светланка, которая повзрослела и стала просто Светой, или Светкой.

– Все равно он со мной будет! – опять зарыдала Танюша.

– С чего вдруг? Я видела, как он с Маринкой целуется.

– Неправда! – закричала Танюша.

– Не хочешь – не верь, – ответила Светланка.

Сестры по-прежнему жили в одной комнате. Танюша училась в восьмом классе. Светланка провалилась на экономфак и работала в деканате, чтобы поступить на будущий год. Ольга Петровна по этому поводу очень переживала. Она считала, была убеждена, что дочь должна была поступать на филфак или, еще лучше, в библиотечный. А пропуск года – бессмысленная трата времени. Ольга Петровна все больше страдала мигренями, всевозможными болезнями – неизлечимыми и сложно диагностируемыми. Тетя Рая приходила к ней, ставила уколы, которые не приносили облегчения и казались бессмысленными.

Рыдала Танюша по поводу Валерки. Тот стал красавцем, весь в мать, знал о своей красоте и гулял то с одной девочкой, то с другой.

Валерка окончил школу с серебряной медалью, которая была ему не нужна, и поступил в институт – легко, спокойно, как бывает с теми, кто этого совсем не хочет и кому наплевать. Экзаменаторы отметили уверенность абитуриента, его спокойствие и природное обаяние.

Танюша смотрела на него все так же, как в детстве – восхищенно-восторженно, – и переживала по поводу своей стандартной, ничем не примечательной внешности. Валерка на нее никакого внимания не обращал, зато на Маринку, которая выросла удивительной красавицей, заглядывался. Маринка вымахала, отрастила ноги, волосы и ресницы, умела делать телячий взгляд, порочный и невинный одновременно. В кого она такая уродилась – было непонятно. Точно не в мать. И совсем не верилось, что она была восьмиклассницей – она выглядела старше и очень гордилась своим «взрослым» видом.

Танюша часами рассматривала себя в зеркале, но никаких прекрасных черт обнаружить не могла и от этого ненавидела Маринку еще больше – за то, что той досталась небывалая красота. И вот теперь Валерка, ее любимый Валерка, целуется у подъезда с Маринкой (а до этого приводил в гости однокурсницу – тоже очень красивую девушку). А Маринка его совсем не любит – это Танюша знала точно. Маринка вообще никого, кроме себя, не любит. И почему ей все – и внешность, и Валерка, а Танюше ничего?

– Что ты в нем нашла? – спросила Светланка уже не в первый раз.

– А у тебя вообще никого нет и не будет! – выкрикнула Танюша сестре и уткнулась в подушку, заливаясь слезами.

Она знала, что это – запрещенный прием. Нельзя было обижать сестру, у которой действительно никогда не было мальчиков и с которой никто не целовался у подъезда – у Светланки даже перспективы такой не открывалось. Она только делала вид, что не переживает, но на самом деле очень комплексовала – Танюша это знала.

– Лучше одной, чем с Валеркой, – отрезала Светланка.

Танюша видела, что та обиделась.

Повзрослев, сестры отдалились. Они были совсем разными, хоть и выросли в одной комнате, ходили в одну школу, играли в одни и те же игрушки и носили одну и ту же одежду, точнее, Светланка носила, а Танюша донашивала. Но на жизнь они смотрели совершенно по-разному.

Светлана, тихая, умненькая, спокойная девочка, никогда не доставлявшая хлопот учителям и матери, повзрослев, обозлилась. На весь мир. Она не то чтобы ждала принца, но считала, что ей все должны. Есть такой тип сначала девочек, девушек, а потом женщин. Светлана была убеждена, что мальчик, юноша или мужчина должен положить к ее ногам дом, себя и все, что она пожелает. На меньшее она была не согласна. При этом взаимообмен она считала невозможным. Ей должны дать, а она благосклонно примет. Поэтому скоротечные, одновечерние встречи, во время которых Светлана честно предъявляла претензии, продолжения не имели. Редкие поклонники, скорее приятели, рассчитывающие на самый обычный студенческий скоротечный роман, испарялись, толком и не проявившись, не утвердившись. Шарахались от возложенных на них в первый же вечер ожиданий и какой-то тяжелой, давящей требовательности и уходили к более легким, смешливым, ничего не просящим, ни на что не рассчитывающим, хотя бы с виду, однокурсницам, готовым ехать на дачу, пить дешевое вино, танцевать и с легкой душой расставаться. Светлана корчила гримаску – не больно-то и хотелось. Ей они даже не нравились – один был недостаточно хорош собой, другой – недостаточно умен. То, что девушка должна очаровывать, привлекать, заманивать, она считала в корне порочным и неправильным и продолжала ждать «своего» мужчину. Подруг она так и не завела. Светлана была тяжелой на подъем, не хотела быть подружкой, которую взяли для друга, чтобы не скучал. И уж тем более она не хотела быть той самой «страшненькой» подружкой, флирт с которой зависит от количества привезенных бутылок вина. Светлана не хотела связей, она хотела любви и, главное, гарантий. «Или все, или ничего», – говорила она своим более удачливым знакомым, с которыми познакомилась во время экзаменов. Она их всех ненавидела. Всех, кто сидел на лекциях, в то время как она просиживала часы в душном деканате. Она не верила в справедливость и честность. Неужели, например, Ритка умнее ее? Нет, конечно. Зато ее папа дружит с деканом. Или Ленка? Вообще дура дурой. Но ее мама построила ректору гараж. Ни за какие коврижки она бы не поехала с ними отмечать сданную сессию. Унижаться – ни за что.

Надо сказать, что и Ритка, и Ленка хотели вытащить Свету на дачу без всякой задней мысли. Девочки были искренние и очень переживали, что Света не поступила. Когда же сдавали экзамены, мечтали оказаться в одной группе.

В общем, девочки крутили пальчиками у висков и говорили, что Светка вообще одна останется с такой жизненной установкой. Так оно, кстати, и вышло. Подруги хоть и были не семи пядей, но рассуждали по-бабски трезво, мыслили здраво: надо отдать, все, что есть – молодость, красоту, щедрость, душу, вывернуться наизнанку и ничего не ждать взамен. Радоваться тому, что есть, а иначе и этого не будет.

Танюша была категорически не согласна с сестрой. Для своего Валерки – а другого мужчины рядом с собой Танюша не видела и видеть не хотела – она готова была на все: отдать, оторвать, отрезать. Лишь бы ему было хорошо. Лишь бы для него. А если ему, то и ей. Ошметок счастья. Но такой сладкий.

Танюша вообще ничего не ждала. Жила как живется и в принцев не верила. Нет их, принцев. Валерка есть, рядом живет, знакомый и родной с детства, красивый до обморока. Лишь бы посмотрел в лифте и сказал «привет» – уже счастье невероятное, аж душа замирает.

И пусть ничего не даст, ничего не сделает, не любит, не уважает, не ухаживает – она сама, все сама. Пусть только позволит себя любить.

Она вообще была жертвенной особой – отдавала себя без оглядки, без раздумья. Давала списывать, брала на себя вину за всех, помогала, утешала. Но вот, что странно – никто эту жертвенность не ценил. Танюшу за нее не уважали, а использовав, бросали. Но она этого не видела, не знала и знать не хотела. И опять подставляла живот – пусть режут, бьют, вынимают кишки, лишь бы спасти, лишь бы им, чужим, посторонним, было хорошо.

Светланка же медленно плела свой кокон, обвивалась, закутывалась и никого не впускала в свое пространство.

Удивительно, но никто, даже родная мать, не видел, насколько разными были сестры. Все воспринимали их как одно целое – где Светланка, там и Танюша. Их часто путали, особенно учителя, учившие сначала старшую сестру, а потом и младшую. И переносили черты характера старшей на младшую. Но если Танюша только радовалась такой путанице, невольному сравнению, то Светланка от злости сходила с ума. Они даже внешне, как говорили все вокруг, были похожи как две капли воды. И только это доставляло Танюше небольшую, быстро проходящую горесть. Она видела, что Светланка совсем не красавица, не Маринка, и смотрела на сестру как в зеркало. Нет, она не хотела быть такой. Хотела, как Маринка. Но Танюша не умела долго страдать. Она опять подставляла свой живот солнцу, новому дню, смеялась, шутила и решительно отказывалась рефлексировать. Нет, нет и еще раз нет. Все будет хорошо. Они с Валеркой поженятся, будут жить долго и счастливо и умрут в один день.

Валерка тоже вырос не тем, кем должен был. В детстве он был ласковым мальчиком, часто плакал, лет до тринадцати спал с плюшевым мишкой и купался в ванне с солдатиками. Лида считала это странным, даже злилась.

– Веди себя в соответствии со своим возрастом, – говорила она. – Тебе сколько лет? Два года?

Валерка не понимал, почему мама сердится, и страдал от этого еще больше.

При живых родителях он рос как трава. Лида, занятая работой и невнятными попытками устроить личную жизнь, сына не то чтобы не замечала или не любила – нет, любила, конечно. Кормила, вызывала врача, когда он заболевал. Но не сидела на кровати и не гладила по голове, о чем Валерка тайно мечтал, не спрашивала про одноклассниц, не проверяла уроки. Валерка иногда думал, что мама вообще не знает, в каком он классе. Он сам записывался в секции – недолго поиграл на гитаре, походил на футбол… Он быстро увлекался и так же быстро остывал. То же самое происходило и с его чувствами. Он мог увлечься одноклассницей и так же быстро в ней разочароваться.

К Маринке, с которой действительно целовался, он вообще ничего не чувствовал. Но кто же откажется целоваться с первой красоткой района, тем более такой доступной? Он и не отказывался. Мужчиной он стал рано и быстро сообразил, как, что и в какой момент нужно сказать, на какие кнопки надавить, чтобы получить желаемое. Но если девушка оказывалась неприступной, он быстро охладевал к ней. Он не собирался страдать и добиваться. Зачем? Ради чего? В жизни так много всего доступного, того, что само плывет в руки – достаточно лишь оглянуться и поманить.

Про чувства Танюши он прекрасно знал, но так привык к соседке, которая обмирала в его присутствии, что вообще не видел в ней девушку – Таня и Таня. Соседка. Вынужденная, не им выбранная подружка детства. Маленькая девочка.

Про то, что Валерка способен испытывать хоть какие-то чувства, никто и не догадывался. Он был дерзкий, уверенный в себе, красивый мальчик. Такая красота и поведение одновременно и притягивали, и отталкивали. Даже Маринка, привыкшая к тому, что мальчики перестают дышать в ее присутствии, отчаянно потеют и заикаются, удивилась: даже после поцелуя Валерка был спокоен и смотрел на нее достаточно холодно. Но она быстро отогнала от себя эти мысли, не поверила – Валерка ей нравился. Они были похожи: одинаково равнодушные ко всему окружающему миру и хорошо знающие себе цену. У нее после поцелуя тоже не упало сердце, не перевернулся мир и не подкосились ноги. Валерка хорошо целовался – это единственное, что отметила для себя Маринка и засмеялась. Валерка подхватил ее смех, и на этом все закончилось. Больше они друг к другу не прикасались. В своих ощущениях, эмоциях они были как брат и сестра и немедленно отторгнули друг друга, как близкие родственники, хотя продолжали создавать видимость романа – самый красивый мальчик в районе и самая красивая девочка. Пара, от которой захватывало дух. Танюша, когда видела их вместе, вжималась в стену, настолько хороши были они. Настолько некрасива была она.

Валерка и Маринка. Они действительно были очень похожи. Маринка тоже росла как трава. Тетя Рая, замотанная на всех работах сразу, дочь почти не видела, чему та была только рада. Она стеснялась матери – ее тяжелой походки, непрокрашенной седины, уродливых сапог и вечного, невымывающегося запаха спирта и лекарств. Когда тетя Рая пыталась поцеловать дочь, хотя бы чмокнуть в макушку, Маринка вздрагивала и отворачивалась. Ей было неприятно. Она тоже подолгу простаивала перед зеркалом, разглядывая свой нос, губы, брови, разрез глаз. Сравнивала с фотографией матери, сделанной в молодости, которая висела на стене, и не находила сходства. Маринка одно время даже думала, что она не родная дочь, а приемная. Ну совсем же не похожа! Другая на ее бы месте задумалась, расстроилась, начала переживать, но не Маринка. Та тут же успокоилась, решив, что ее настоящая мать была актрисой или певицей, оставила ее в роддоме ради сцены или ради прекрасного мужчины, а тетя Рая забрала, удочерила. Маринка засыпала с этими мыслями, представляя, какая ее настоящая мама была яркая, воздушная и великолепная. Убедив себя в том, что она не родная дочь, Маринка охладела к матери и даже злилась на нее – за то, что та обрекла ее на такую жизнь, в вечной нищете, в этой старой квартирке. Мысль о том, что она могла быть похожей на отца, которого не знала, ее не посещала вообще. Ну какой мог быть муж и уж тем более любовник у матери? Израиль Ильич не в счет – мать за ним просто ухаживала, сиделкой была, а не женой. Ненастоящей женой.

– Ты у меня красавица… – плакала от усталости тетя Рая, глядя на дочь. – Ты мое счастье. Такая невеста выросла.

– Мама, ну перестань! – сердилась Маринка, потому что невестой себя совсем не считала. Ей вообще никто не нужен. Что за глупости?

Маринка хотела одного – уехать из этого района, вырваться, куда угодно, как угодно, только уехать. Не видеть этой помойки, этих домов, этих людей, которые ходят по одним и тем же дорогам много лет подряд и никуда, никуда с них не свернут. Маринка не мечтала, как ее одноклассницы, выйти замуж за мальчика из параллельного класса, с которым танцевала на школьной дискотеке и тогда же в первый раз поцеловалась, и переехать в точно такой же дом, в точно такую же квартиру, из окна которой будут видны та же помойка, те же детские садики и та же дорога к остановке. Ни за что. Она здесь не останется. При этом Маринка плохо понимала, куда конкретно она хотела бы попасть, но это не имело никакого значения. Она была уверена, что там, где кончается их улица и начинается дорога, ведущая к метро, есть другая жизнь, живут другие люди.

Только однажды она поделилась своими мыслями с матерью и тут же об этом пожалела.

– Доча, а как же училище? Ты же хотела в медицинское! Или в институт. У нас в поликлинике всегда люди нужны, – тут же запричитала та.

– Не нужна мне твоя поликлиника! – выкрикнула Маринка. – И квартира твоя не нужна! И ты не нужна! Посмотри на себя в зеркало! На кого ты похожа? С тобой даже до мусорки дойти стыдно!

Тетя Рая заплакала. Нет, она не обиделась на дочь. Как можно обижаться на ребенка? Она плакала от усталости и маленького счастья, которое носила в себе и которое вдруг стало ненужным. И вовсе не счастьем: она наконец расплатилась за квартиру и опять стала хозяйкой в своем доме. Но Маринке этого не сказала – приберегала новость до Нового года. И вот оказывается, что Маринке такого добра не надо. И все эти годы, когда тетя Рая рвала жилы, – псу под хвост.

– Ты же хотела доктором стать… – пробормотала тетя Рая.

– Хотела, – зло ответила Маринка, – когда мне пять лет было. А теперь я хочу жить нормально! Не как ты! Не как вы все!

– Что ты такое говоришь? Что ты говоришь? Разве мы плохо живем? Разве тебе чего-то не хватает? Ну хочешь, кофточку новую купим?

– Не нужны мне твои кофточки! Лучше духи себе купи – вся квартира твоей поликлиникой провоняла! И ты не нужна! Уходи, мне надо уроки делать.

Тетя Рая вышла из комнаты. Больше Маринка ей ни о чем не рассказывала, а тетя Рая не спрашивала.

На кухне она достала документы на квартиру, оформленные по всем законам, разгладила бумажки, еще раз все перечитала и положила в шкатулку. «Она еще маленькая, вырастет, все поймет», – подумала тетя Рая и немного успокоилась. Она боялась свою красавицу дочь и понимала, что той нужна другая жизнь, лучшая.

Но в главном Маринка ошибалась: она была похожа на мать. Тетя Рая в ее возрасте выглядела точно так же – красавица с длинной косой и длинными ногами. Она точно так же кричала матери, что уедет из их маленького, захолустного села куда угодно, только бы не видеть коровника, огорода, засаженного картошкой, и калитки, которая закрывалась на железное кольцо – перебросил через забор и, считай, заперто.

Тетя Рая вырвалась, уехала, выучилась. Вот, в Москве обосновалась. И квартира собственная, и работа – все есть. То, о чем ее мать даже не мечтала. А теперь Маринка рвется, уже не из деревни, а из Москвы, из дальнего района, но из Москвы. Тетя Рая не хотела, чтобы и дочь обломала жизнь – согнула, скрючила, лишила красоты и волос, как лишила ее. Она на дочь не обижалась – когда-то ей тоже никто не был нужен, даже мать, которая плакала и умоляла не бросать ее, не уезжать. Тетя Рая тогда тряхнула головой, подхватила чемодан и поехала. А мама умерла – от тоски и ноющего сердца. Тетя Рая даже на похороны не приехала – боялась, что назад уже не вернется: засосет, затянет деревенская жизнь, заботы, хлопоты – и все. Увязнешь, не вынырнешь, и палку, чтобы ухватиться и выползти, никто не бросит. Останешься там, где не надо выживать, бороться и зарабатывать, где все понятно и знакомо – от помойного ведра в холодной прихожей до жаркой стонущей дровами печки и перепаханного вдоль и поперек огорода. Где каждый день посвящен быту – тяжелому, монотонному труду. Где каждое движение – отработано до автоматизма: помыть, поскоблить, вынести, убрать, подбросить, выгрести, прополоть, посадить. Но даже не это было главной причиной. Тетя Рая очень боялась, что мама будет ругать – за то, что ребенка родила без мужа, без свадьбы, в подоле принесла. Позор ведь. А когда мама умерла, тетя Рая все равно боялась показаться людям, соседям, которые знали ее с детства. Все равно разговоры пойдут. Она ведь хотела вернуться победительницей – с деньгами, мужем и в новом платье. Показать всем, что добилась, вырвалась, выиграла счастливый лотерейный билет. Хотела завалить маму подарками, перевезти в Москву. А не получилось – не было ни денег, ни мужа, ни платья. Только маленькая дочка и старые, отданные добрыми людьми пеленки. Вот и не поехала. Придумала себе болезнь. Для себя придумала, не для соседей. Сказала себе, что болеет, не может – уважительная причина.

Так что вот ее расплата: Маринка, выплевывающая злые слова. Вернулось, все возвращается. За все платить надо. «Пусть я расплачусь, только не она. Пусть мне все отольется», – просила тетя Рая вместо молитвы.

* * *

В это время Валерка сидел в своей комнате и готовился к семинару. Настроение было отвратительным. В институте замучили нотациями – скоро сессия, экзамены, спрашивать будут строго.

– Валер, я ухожу, – заглянула в комнату Лида.

– Пока, – ответил Валерка.

Он привык к поздним уходам матери и был достаточно взрослым, чтобы понимать – у нее есть любовники, правда, они меняются не так часто, как раньше. А дней, когда мать ходит почти счастливая, становится все меньше. Он слышал, как она плачет у себя в комнате по ночам. Понимал, что, если она уезжает якобы в командировку на два дня, значит, едет на аборт. Она приезжала бледная до синевы, осунувшаяся, выпотрошенная, как магазинная курица. Он приносил ей чай и уходил. Знал, что через день-два мать встанет, накрасится и будет такая же, как раньше. До следующего раза.

Валерка видел, что с каждым годом мать становилась все холоднее – ее как будто вымораживало изнутри. Из нее по капле уходило тепло и все то, что можно назвать чувствами.

– Ты как Снежная королева, – однажды сказал ей Валерка.

– Такая же красивая? – не улыбнувшись, уточнила Лида.

– Нет, такая же ледяная.

Когда дома звонил телефон, он никогда не подходил – обычно звонили матери. Она утягивала телефон на длинном шнуре к себе в комнату, разговаривала, стараясь не сорваться на крик.

– Хочешь, я никуда не пойду? – вдруг спросила она в тот вечер.

Валерка посмотрел на нее и понял, как ей все надоело – собираться, одеваться, ехать и знать, что ничего не изменится.

– Оставайся, – спокойно ответил он.

Она даже повеселела, взяла телефон, позвонила и сняла сапоги.

– Или поехать? – вдруг спросила она.

– Если хочешь, поезжай, – ответил Валерка.

– Нет, не поеду. Кстати, хотела тебе рассказать… Мне вызов пришел… – сказала Лида и засмеялась.

– Куда?

– В Израиль. От сына Израиля Ильича. Представляешь, он сдержал обещание. Смешно, правда?

Валерка пожал плечами. Ничего смешного он не видел.

– И что? – спросил он.

– И ничего, – засмеялась Лида. – Столько лет прошло, и тут вдруг этот вызов. Как привет с того света.

– Поезжай, если хочешь, – пожал плечами Валерка.

– Куда? В Израиль? – Лида истерично засмеялась. Она хохотала до колик в животе, пока смех не сменился хрипами.

Валерка смотрел на нее и не понимал, почему мать так странно себя ведет, но решил не спрашивать. Его опыт общения с девушками подсказывал: не хочешь продолжения истерики – лучше молчать.

Лида, успокоившись, сидела у сына в комнате и разглядывала ее так, как будто видела впервые. Подошла к книжной полке, потрогала корешки и достала одну – Стругацких.

– Откуда у тебя это? – спросила она, хотя знала ответ. Книга принадлежала Паше. На внутренней стороне стояла его подпись. Он всегда подписывал свои книги, чтобы не заиграли, и помнил, кому какую книгу подарил на день рождения, а кто из друзей взял почитать и не вернул.

– Отец дал почитать, – спокойно ответил Валерка.

– Отец? – хрипло спросила Лида. – Какой?

– Мой, – отозвался Валерка.

– И давно?

– Не очень.

Они друг друга поняли. Лида хотела узнать, как давно Валерка общается с Пашей и как Паша посмел нарушить их договоренность.

– Как он тебя нашел? – У Лиды запершило в горле.

– Никак. Я сам его нашел. – Валерка не поднял голову от учебника. – А что?

– Зачем?

Он не ответил.

– Зачем? – повторила Лида.

– Мам, я знаю, откуда берутся дети. Отец живет на соседней улице. Он никогда ко мне не подходил, но я его видел. Часто. Я сразу понял, что это он. Ты же не выбросила фотографии. Я подошел и спросил. Он ответил. Мы стали общаться. Нормальный он. Мне наплевать, что там у вас с ним произошло. Я-то тут при чем? И тетя Ира хорошая. И дочки тоже. Смешные… – Валерка невольно улыбнулся.

– Так ты и с ними знаком? – задохнулась Лида.

– Да, а что такого? Папа пригласил в гости, я пришел. С ним интересно. Между прочим, его дочки – мои сестры. Сводные.

– Какие дочки? Была же одна.

– Теперь две.

– Они тебе никто, – отчеканила Лида. На ногах она уже плохо держалась, перед глазами плыла муть.

– Чего ты? – вспыхнул Валерка. – Что я сделал-то?

– Ты меня предал.

– Мам…

– Как и он. Ты тоже меня предал. Он тебя бросил и знать не хотел… – Лида говорила, задыхаясь.

– Потому что ты его об этом попросила. Он мне все объяснил. Если бы не ты, он бы со мной общался. Но ты запретила.

– Ты был ему не нужен. Если бы он хотел, то наплевал бы на мои запреты! Он изменил мне и отказался от тебя!

– Слушай, мам, это ваши отношения, чего ты устраиваешь? – вспыхнул, не сдержавшись, Валерка. – Я имею право общаться, с кем хочу. Я уже взрослый.

– Почему ты мне не сказал? Почему ты врал?

– Я не врал. Ты не спрашивала. И я не думал, что для тебя это имеет какое-то значение.

– Как ты мог? Как ты посмел?

– Что я сделал? Что? – закричал Валерка. – Он мой отец!

– А я твоя мать! Ты не имел права меня предавать!

– Мам, мне нужно к семинару готовиться. – Валерка взял себя в руки.

Но Лида не уходила. Она стояла, смотрела на сына и раскачивалась, как маятник.

– Мам, тебе плохо? Ну, перестань. Хочешь, я больше не буду с ним общаться? Все ж нормально. Чего ты?

– Ненавижу тебя. И его. Ненавижу вас всех. – Лида вышла из комнаты.

Валерка почувствовал, что сейчас расплачется. Он надел наушники, включил погромче магнитофон и сидел, уставившись в тетрадь.

Он прекрасно помнил, как подошел к высокому мужчине, который шел впереди него по дороге.

– Папа? – окликнул Валерка отца.

Тот дернулся, как будто его ударили по спине палкой.

– Валера? – переспросил он.

– Да. Привет.

Они пошли вместе. Молчали. Валерка видел, что отец ощупывает его взглядом.

– Ты совсем взрослый, – наконец сказал он.

– Ну да, – ответил Валерка.

– Как дела? Как в школе? – спросил отец, чтобы хоть что-нибудь спросить.

– Нормально, – ответил Валерка. – Только я уже в институте учусь.

– Ну да, конечно, в институте, – опешил Паша. – Прости…

Все эти вопросы о делах не имели никакого смысла, никакого значения. Главное было другое – они шли вместе, рядом по дороге. Отец и сын. Валерка чувствовал, что от отца идут электрические разряды, что тот хочет дотронуться до него, но не разрешает себе.

– Пап… – произнес Валерка.

И тут Паша расплакался. Он обнял сына, неловко, по-дурацки. Валерка обмяк и наконец понял, в кого он такой плакса.

Потом они сидели на детской площадке рядом с отцовским домом, и Валерка рассказывал ему про то, что переворошил все мамины бумаги, все документы, все запрятанные на самое дно коробок, сваленные на антресолях, фотографии, пока не нашел то, что искал – отца. Лида по привычке записала на клочке бумаги новый адрес бывшего мужа – видимо, боялась забыть – и засунула к остальным старым, еще студенческим, фотографиям. Дальше было совсем просто. Валерка несколько дней постоял около подъезда, пока не увидел Пашу.

– А я тебя не видел, – грустно сказал Паша.

– Я целовался в это время, – Валерка хмыкнул.

Всех девушек он «заруливал» в этот двор и выбирал нужный угол обзора, чтобы, целуясь, следить за подъездом. Только Маринка удивилась.

– А чего мы здесь?

– Мне надо, – ответил Валерка, и умная Маринка не стала задавать больше вопросов.

Тогда, в первую встречу, они с отцом просидели на лавочке часа два. Валерка ужасно хотел в туалет, но боялся, что, если сейчас встанет или хотя бы пошевелится, отец испарится, исчезнет. Паша думал о том же. Их уединение нарушила Ира, которая возвращалась с дочками из магазина.

– Вы чего здесь сидите? – ахнула она, увидев мужа и Валерку, которого сразу же узнала. Не узнать было невозможно – они с Пашей даже сидели одинаково, ссутулившись. И руки держали одинаково – запихнув ладони под ногу. Они и вздрогнули одинаково и посмотрели на нее с одинаковым выражением лиц, застигнутые врасплох.

– Пойдемте домой, холодно же! – велела Ирина, и Паша с облегчением выдохнул.

Уже дома Ира накормила их ужином, напоила чаем, и все шло так, как будто Валерка всегда был в их доме. Даже девочки сразу притащили его в комнату, показали книжки, рисунки и болтали без умолку. Валерка ошалел от этого гвалта, от обрушившегося на него шума, гама, звяканья тарелок, суматохи и какой-то ослепительной, оглушающей теплоты. Ира, тетя Ира, вела себя так, будто он был для нее еще одним ребенком. Будто он, как обычно, как каждый день, вернулся из института после занятий. Потребовала тетради с лекциями, учебники и тут же кинулась писать за него заданный доклад. И Валерке это было приятно, невероятно приятно. Паша сидел, не двигаясь, с чашкой в руке и улыбался счастливой идиотической улыбкой.

– Ладно, мне пора, – сказал Валерка, когда было десять вечера и девочки, уже в ночнушках, пришли к нему пожелать спокойной ночи и поцеловаться.

– Ты куда? – удивились они.

И Паша тоже удивился. И даже Ира удивилась.

– Домой, – ответил Валерка.

И все замолчали, как будто Валерка сказал глупость. Какой дом? Он ведь уже дома.

Ира быстро запихнула девочек в кровати, чмокнула Валерку в щеку и побежала мыть посуду. Паша обнял сына и долго не отпускал. Валерка стоял, как мешок, обмякнув, потяжелев в отцовских руках.

С тех пор он стал заходить к отцу регулярно. Ему не хватало этого визга, шума, бардака, поцелуев… Пока он мыл посуду, Ира писала ему доклады, притаскивала из библиотеки нужные книги, объясняла, проверяла, как он готов к семинару. Они вместе хохотали, сидя на кухне. Отец почти все время молчал – смотрел на сына и улыбался.

– Только не плачь, – строго говорила Ира мужу.

– Не буду, – обещал Паша.

Про маму они не спросили ни разу, а Валерка и не рассказывал.

Сначала он очень переживал, что вечера проводит у отца, но очень быстро успокоился. Мать все равно задерживалась на работе или была на очередном свидании в очередной бесплодной попытке устроить личную жизнь. Она бы и не заметила его отсутствия. И к тому же он был у родного отца, а не где-нибудь.

Они с отцом вцепились друг в друга клещами. Не разодрать. Когда прошло первое потрясение, первое осознание того, что уже никто никуда не денется, они начали разговаривать. И не могли наговориться. Обсуждали книги, учебу Валерки, его дальнейшее трудоустройство, погоду и прочие мелочи, каждая из которых казалась важной, главной и исключительной.

Девочки ревновали брата – Ира им сразу сказала, что Валерка их брат, – к отцу и требовали внимания, повиснув на нем с двух сторон. Он должен был нарисовать коня, сыграть на гитаре, почитать и сделать еще тысячу дел в одну минуту. Так Валерка нашел главных поклонниц, обожательниц и возлюбленных в своей жизни. Причем сразу двух. И это чувство было взаимным. Никакие «взрослые» поцелуи не могли сравниться с этим детским слюнявым чмоканьем. Никакие ласки и приторные вздохи – с ором, визгом и тем ощущением, когда девчонки набрасывались на него и начинали щекотать. Валерка хохотал и плакал одновременно. И ничего важнее в тот момент в его жизни не было.

Он не думал обманывать мать или что-то скрывать. Просто не хотел ее беспокоить. И вообще не собирался ей ни о чем рассказывать. Она никогда ни о чем его не спрашивала. И если бы не внезапное решение Лиды остаться, задержаться в комнате сына, если бы она тогда не увидела книгу Стругацких… Бесконечные «если бы»…

В тот вечер Валерка уснул за столом. Он ничего не слышал, не мог слышать в наушниках, в которых грохотала музыка, заглушавшая все эмоции. Эта привычка – проваливаться в сон там, где придется, тоже досталась ему от отца. Паша мог заснуть на кухонном диванчике, в кресле, в ванне и проспать до утра.

Валерка проснулся от звонка будильника. Как всегда. Быстро сбегал в душ, хлебнул чая на кухне, покидал книжки в сумку и выскочил, опаздывая на лекцию. Ничего необычного в то утро не заметил. Дверь в спальню матери была, как всегда, закрыта. Они никогда не встречались по утрам – Лида уходила позже.

В лифте Валерка думал о том, что после вечером надо забежать к отцу и рассказать ему, что мама все знает – про их встречи. Рассказать и посоветоваться, как себя вести.

Он очнулся только около подъезда. Как будто вынырнул из сна. Как будто встал под ледяной душ.

– Валерочка… – увидела его тетя Рая и кинулась обниматься.

– Здрасте, теть Рай, – ответил он.

Только сейчас он заметил, что около подъезда стоят дворник, врач и участковый. Заметил, что тетя Рая плачет, а на лавочке сидит Танюша и тоже плачет. Маринка со Светланкой стояли чуть дальше и о чем-то шептались.

– Что-то случилось? – выпростался из объятий тети Раи Валерка.

– Валерочка… – опять заголосила она.

– Что случилось? – опять спросил Валерка, переживая, что опоздает в институт. Опаздывать он не любил.

– Мама… – выдохнула тетя Рая.

К ним подошел участковый, уже с утра усталый:

– Валера? Давай поднимемся в квартиру.

– Я опаздываю, – ответил Валерка.

Тетя Рая заголосила.

Лиду, тело Лиды, нашел дворник. Она лежала под деревьями, рядом с ручейком. Эти деревья сажали все жители дома, когда только въехали – хотели, чтобы в окна била зелень. Смеялись, сажая чахлые тонкие деревца на первом совместном субботнике новоселов, и мечтали о том, что они дорастут до девятого этажа. А ручеек образовался сам собой – любимое развлечение малышей, которые проверяли в нем на прочность резиновые сапоги, пускали кораблики из спичечных коробков и норовили искупаться.

Лида выбросилась из окна, и даже деревья не смягчили удар. Она умерла сразу же, как потом сказали врачи. Никаких сомнений в том, что это суицид, не было. Окно в комнате осталось открыто настежь. Следователь искал предсмертную записку, но Лида ничего не оставила. Ни словечка.

– У тебя кто-нибудь еще есть из родных? – спросил следователь.

Валерка сидел на кухне, молчал и, казалось, ничего не понимал.

– Отец, – наконец ответил он.

– Это хорошо. А где он?

– На работе, наверное.

Следователь еще долго спрашивал про маму, про то, как она себя чувствовала и не случилось ли чего-то странного, но Валерка не рассказал ему про свой последний разговор с матерью.

– Любишь Стругацких? – спросил следователь, поднимая с пола книгу.

– Раньше любил, теперь нет, – ответил Валерка.

По всему выходило, что Лида выбросилась из окна по личным мотивам. Валерку оставили в покое, и дело быстро закрыли. Беглый опрос коллег показал, что у Лиды были и несчастные любови, причем в большом количестве, и неприятности, и недоброжелатели в лице законных жен. Поводов для самоубийства хоть отбавляй. Докопались и до развода, и до измены мужа с родственницей. Все всем было понятно. Всем, кроме Валерки. Он так и не смог понять, почему мама шагнула в окно. Отказывался понимать.

– Я не виноват, не виноват! – кричал он отцу. – Что я сделал? Надо было спрятать твою книгу!

– Ничего, успокойся, – обнимал сына Паша. – Ты тут совсем ни при чем. Это я виноват. Я ее очень обидел.

– Нет! Нет! – защищал отца сын.

– Тогда никто не виноват, – подытожил Паша.

Валерка стоял у открытого окна, из которого мама шагнула в пустоту. За окном, привязанная к ручке форточки, билась об стену на ветру авоська с пачкой пельменей. Лида по смешной привычке хранила пельмени за окном в старой авоське. Началось все, когда они только переехали и не было холодильника, да Лида и не убивалась у плиты. Холодильник появился, а привычка осталась – за окном вечно болталась авоська, по которой Валерка всегда мог найти свои окна. Мамы больше не было, а авоська с перемороженными, несколько раз растаявшими, слипшимися пельменями болталась за окном. Валерка смотрел, как она телепается, и не мог оторвать от нее взгляд. И снять ее тоже не было никаких сил.

После похорон Лиды Паша предложил сыну переехать к ним. Валерка отказался категорически. Паша не стал настаивать. Так, конечно, было проще и Паше, и Ире. Взрослый сын – лишние хлопоты. Одно дело – приходит, уходит, другое – живет. Рано или поздно начались бы скандалы, взаимные претензии, да и места у них нет – не на кухне же Валерке спать. Так что Паша кивнул с облегчением, но все равно был собой доволен – предложил, поступил как настоящий отец. Тете Ире, которая настаивала на переезде – мальчику тяжело, нельзя оставаться одному после такой трагедии, – Валерка пообещал приходить на обеды, ужины и в любое время. Ира вынуждена была согласиться – Валерка уже взрослый. Имеет право сам решать.

Валерка сидел в своей комнате, слушал музыку и уже в третий раз перечитывал один и тот же абзац, силясь вникнуть в смысл. В комнату матери он не заходил. В институте вошли в его положение и на сессии ставили зачеты, чтобы не осложнять ему жизнь пересдачами.

Валерке было все равно. Он жил, как под водой. Приходил к отцу, когда звонила и настойчиво звала в гости тетя Ира, играл с сестрами, но не выплывал. Замер в тягучей, давящей на уши глубине и не хотел всплывать.

В те дни он вообще никого не замечал вокруг и однажды с удивлением увидел в своей комнате Танюшу, которая сидела и читала книжку Стругацких. Ту самую, из-за которой все случилось.

– Ты чего тут делаешь? – спросил Валерка, медленно приходя в сознание. – Положи на место книгу. Где ты ее взяла? – Он вырвал ее из рук соседки.

– Ты мне сам ее дал, – вжалась в кресло Танюша.

– Чего пришла-то? – спросила Валерка

– Ты меня пригласил. Не помнишь? – Танюша чуть не плакала. – Мы в лифте вместе ехали, ты сказал, чтобы я заходила. Хочешь, я уйду?

– Да ладно, сиди, – ответил Валерка. Он смутно вспомнил, как пару дней назад возвращался от отца и действительно ехал в лифте вместе с Таней. Валерка, наигравшись с сестрами, был немного оттаявший, душу не так крутило, а тут Таня с несчастным взглядом. Вот он тогда ее и пригласил, думая, что она не зайдет.

– А… как дела? – спросил Валерка.

– Хорошо, – вежливо ответила Таня.

Валерка медленно вспоминал, что Танюша была на похоронах матери и после них заходила вместе с тетей Раей или Ольгой Петровной. Соседки приносили какую-то еду, вытирали пыль, мыли полы, уходили. Тетя Рая старалась скрыть слезы, Ольга Петровна сосредоточенно гладила Валеркины рубашки, а Таня сидела и молча смотрела на него.

– Иди сюда, – позвал ее Валерка, и Танюша покорно подошла.

Валерка повалил ее на диван и спокойно сделал то, чего Танюша ждала, о чем мечтала, чего боялась и хотела больше всего на свете.

Для Танюши мир обрушился, для Валерки – нет. Он вообще плохо понимал, что делает и, главное, зачем. Лучше бы с Маринкой – проблем бы было меньше. Что вдруг на него нашло? Бред какой-то.

Следующие два года остались в памяти Валерки одним тяжелым и бессмысленным днем, который никак не заканчивался. Как будто память, память еще ребенка, мальчика с сорок пятым размером ноги, щетиной, но все еще ребенка, память услужливая, заботливая, оберегающая, стерла все, что только можно, чтобы сохранить психику, чтобы мозг не взорвался от мыслей, а сердце – от боли.

Валерка смутно помнил, как сидел на кухне перед Ольгой Петровной, и та объясняла ему, что сейчас Танюша сделает аборт, потому что ей нужно окончить школу, а Валерке учиться надо, да и разговоры пойдут и вообще все не так нужно сделать, а правильно, но это ничего не значит. Вот когда Танюше исполнится восемнадцать, они поженятся, обязательно поженятся, чтобы свадьба была, и платье у Танюши, и машина, а дети у них будут, еще успеют нарожать. Так что ничего страшного. Он помнил, что послушно кивал и соглашался. Помнил и Танюшу, которая не поднимала глаз, и своего отца, который тоже сидел за столом на кухне у Ольги Петровны, молча и покорно кивая, и тетю Иру, которая почему-то горько плакала. Валерке было совершенно все равно, настолько пусто было внутри.

Он учился, встречался с отцом, ходил с Танюшей в кино, ел суп, приготовленный Ольгой Петровной, но ничего не чувствовал и не видел – ни вкуса супа, ни лиц, ни мелькающих перед глазами картинок. Ничего. Не замечал вечно недовольного лица Ольги Петровны, застывшей ухмылки Светланки, Маринкиной злобы, смешанной с жалостью, вечно заплаканных глаз Танюши.

Получалось, что Валерка жил на три дома, но нигде не был как дома. Нигде не мог согреться, успокоиться. Нет, он больше не винил себя в смерти матери. Убедил себя в том, что его встреча с отцом не могла ее довести до самоубийства. А что могло? Вот на этот вопрос он так и не нашел ответа. Тоска. Неужели бывает такая смертная тоска? Неужели матери было настолько плохо и настолько не хотелось жить? И как можно так вообще – ходить на работу, улыбаться, чистить зубы, а потом вдруг раз – и шагнуть в окно?

– Господи, ну почему? – плакала на похоронах тетя Рая. – Все ж было нормально. Как же мы не заметили? И даже сердце не екнуло?

Валерка тоже ничего не почувствовал. Даже когда мама захотела остаться дома, не пошла на свидание, или куда там она собиралась, у него ничего не шевельнулось, не закололо. Ему было все равно. А оказалось, что тогда пружина и сорвалась. Нет, он не горевал, не скучал по маме. Он не мог понять – за что она так с ним? Как она могла бросить его?

Несколько раз дома он подходил к окну, открывал его настежь, вставал на подоконник и смотрел вниз. Он хотел шагнуть в пустоту, туда же, вслед за матерью. Нужен был всего маленьких шажок. Но он не смог – ему было страшно.

* * *

Свадьба не оставила в его памяти совершенно никаких воспоминаний, хотя Ольга Петровна организовала все так, как хотела – с платьем, рестораном и гостями. На фотографиях у невесты был несчастный вид, как будто она сейчас разрыдается, жених смотрел куда-то в сторону и вдаль, тетя Ира осталась на заднем плане маловразумительным пятном, Светланка ухмылялась, и только Ольга Петровна стояла торжественно, в дурацком костюме, важная и сосредоточенная.

Даже для Тани этот день остался в памяти не столько благодаря бракосочетанию, сколько из-за Маринки. Та подсела к ней в ресторане, когда Валерка ушел танцевать, практически насильно уводимый Ольгой Петровной.

– Ну, поздравляю, – сказала Маринка. Таня даже с прической и в пышном, с оборками, как многослойный торт, свадебном платье, которое Ольга Петровна лично выбрала в «Гименее», проигрывала своей подруге детства в красоте.

– Спасибо, – тихо ответила Таня, все еще не веря, что это она вышла замуж за Валерку, а не Маринка.

– А я уезжаю, – продолжала Маринка.

– Когда? – спросила Таня, надеясь, что Маринка уедет как можно скорее и как можно дальше.

– Завтра утром.

– А куда?

– В новую жизнь! Желаю счастья! – Маринка допила шампанское и побежала танцевать, отлепив Ольгу Петровну от Валерки.

Утром Таня, пока все спали, стояла у окна и смотрела на дорожку перед подъездом. Она хотела убедиться, что Маринка не соврала, что она уедет и не заберет у нее Валерку, который еще вчера лез к ней целоваться и танцевал так, что Таня сходила с ума от ревности и панического страха.

– Ты чего здесь стоишь под открытой форточкой? – спросила Ольга Петровна, вставшая тоже неожиданно рано. Она все боялась, как переживет первую брачную ночь своей дочери – все-таки квартирка маленькая, слышимость отличная, и Ольга Петровна по-пуритански была не готова к подобному испытанию. Но все оказалось так, как бывает обычно – Валерка сразу же уснул, так что Ольга Петровна зря переживала, хотя несколько дней до свадьбы никак не могла решить, уходить им со Светой ночевать к соседкам или нет. Только об этом и думала, но так и не решилась напроситься к Валентине или к тете Рае. Постеснялась. И вот дочь с утра пораньше стоит у окна – все такая же грустная, готовая расплакаться. Ничего не изменилось.

– Пойду за хлебом схожу, – сказала вдруг Таня. – Валерка свежий любит.

– Ну да, – согласилась Ольга Петровна.

Таня накинула куртку и выскочила из квартиры. Из окна она увидела, как к подъезду подъехало такси.

Лифт ехал долго, и Таня сбежала по лестнице пешком. Толкнула дверь и чуть не врезалась в Маринку, которая стаскивала с лестницы здоровенную сумку.

– Привет, – поздоровалась Танюша.

– Привет, – ответила Маринка.

Танюша смотрела на Маринку и молчала. Конечно, ей здесь не место. Она совсем другая. В короткой дубленке, в сапогах на каблуках, худая, длинноногая…

– Как первая брачная ночь? – спросила Маринка и хохотнула.

– Никак, – честно ответила Таня.

– Не переживай, ты своего добилась. Валерке привет передавай.

– Хорошо. Ты надолго уезжаешь?

– Надеюсь, что навсегда. Подальше от нашего, то есть теперь вашего, болота! Я, между прочим, тоже скоро замуж выйду.

– Поздравляю…

– Ага, – ответила Маринка. – Господи, если бы ты знала, как я все тут ненавижу. Как мне все надоело. И вы надоели. Как я устала! Ну, пока, – бросила Маринка, запихивая сумку в багажник такси.

– Пока. Удачи, – ответила Таня.

Таня зажмурилась изо всех сил, проморгалась и пошла в булочную.

– Мариночка! Позвони, как приедешь! – закричала в этот момент тетя Рая, высунувшись из окна. – Слышишь? Позвони!

Маринка запрыгнула в салон и захлопнула дверцу, не ответив.

– Мариночка! Позвони! – кричала тетя Рая в окно, махала в пустоту, когда машина уже отъехала.

* * *

Танина жизнь после свадьбы совсем не изменилась. Она провожала Валерку по утрам, ждала его по вечерам. Он мог прийти, а мог и не прийти, остаться в своей квартире. Ольга Петровна предлагала Тане переехать в эту квартиру, но Таня категорически отказалась. Ей было страшно жить там, в той комнате, где умерла тетя Лида, где все напоминало о покойнице – Валерка совершенно не собирался делать ремонт или избавляться от вещей матери. И Таня ни за что в жизни ему этого бы не предложила. Так что Валеркина квартира осталась его холостяцким прибежищем, норой, в которую он забирался, когда хотел. И Таня не могла его удержать или запретить.

Там же, в его квартире, происходила и их семейная жизнь. Таня иногда поднималась к мужу, звонила в дверь, проверяя, дома он или нет. Если Валерка был дома, то открывал, впускал Таню и исполнял супружеские обязанности. Но Тане это не приносило никакого счастья – она никак не могла перестать думать о тете Лиде и о том, что, если бы не ее самоубийство, не было бы свадьбы, и вообще Валерка бы на ней никогда не женился. Но чаще всего Таня стояла у двери несколько минут и спускалась к себе. Значит, Валерка не дома, наверное, у отца. Или еще где-то.

Таня очень хотела привязать к себе мужа – так, чтобы он никуда от нее не уходил. И стала ждать, когда забеременеет. Тогда будет настоящая семья, а не такая, как у нее сейчас. Но беременность не наступала, хотя врач, которая делала аборт, уверяла, что Таня сможет родить. А сейчас другие врачи в женской консультации разводили руками – мол, что вы хотите после аборта? Сами виноваты.

Таня покорно пила таблетки, делала анализы и высиживала длинные очереди в поликлинике. Там, в очереди, ей было хорошо. У нее был муж, законный, и кольцо на пальце, золотое. И свадьба была. Случайным знакомым по банкетке она рассказывала, что муж тоже очень хочет ребенка, что у них все замечательно. И знакомые верили, смотрели с завистью. Таня улыбалась и крутила на пальце кольцо.

То ли таблетки подействовали, то ли фанатичность Тани, которая каждый раз, поднимаясь к Валерке в квартиру, загадывала, что «должно получиться, обязательно», но долгожданная беременность наступила.

Таня расцвела. Теперь она ходила в женскую консультацию как королева, даже тогда, когда надобности не было. Просто чтобы посидеть в очереди и похвастаться. Вот, у нее все хорошо. Получилось. Только в эти месяцы Таня была почти счастлива. Впервые в жизни она почувствовала себя человеком, женщиной, настоящей, желанной. И даже когда медсестра, не подумав, заметила, что «точно девочка будет, девочки всегда красоту матери забирают, по беременным сразу видно», не обиделась. Зато вон, сколько красавиц ходит одиноких, а она – с мужем, и скоро будет с ребенком.

Валерка беременность жены заметил почти последним. Таня долго думала, как сообщить ему радостное известие, но никак не могла придумать. Ольга Петровна, которая хранила молчание первые три месяца – самый опасный период, в любой момент может быть выкидыш, чтобы не сглазить, – в один из дней позвонила Паше и поставила в известность. Мол, готовьтесь. А тот сообщил Ире, которая начала перебирать пеленки, ползунки девочек, перестирывать, отглаживать с двух сторон. Собирать приданое.

– Слушай, там у коляски нужно колесо болтом закрепить, и будет как новая, – сказала Ира Валерке. – А вещи после родов заберешь. Мало ли…

– Какая коляска, какие вещи? – не понял Валерка.

– Ты что, смеешься? – удивилась Ирина. – Ты шутишь?

– Нет, а что, надо смеяться?

– Тебе Таня не сказала?

– Что не сказала?

– Поздравляю, Таня беременна! И закрой рот, а то муха залетит.

Так Валерка узнал, что скоро станет отцом.

– И что мне теперь делать? – спросил он у Ирины.

– Колесо у коляски закрепить.

Зато рождение дочки Валерка запомнил отчетливо, каждую деталь, каждую секунду. Он стоял в холодном, гулком вестибюле роддома с букетом цветов, очень хотел курить и никак не мог понять, почему нянечки возят вещи в тележках, как в магазине. Он боялся, что ребенка ему тоже вывезут в такой тележке, как колбасу.

– Папаша, иди забирай дочку! – прикрикнула на него нянечка. Валерка, задумавшись, не увидел, как вышла Танюша.

Он подошел и взял туго спеленутый кулек. И в тот момент всплыл на поверхность. Очнулся. Почему-то руки взяли сверток так, как нужно. Не было ни страха, ни трепета, будто он каждый день видел и носил новорожденных, как нянечки в роддоме. Уголок одеяла откинулся, обнажив сморщенное личико, и Валерка, ловко освободив руку, прикрыл дочку – Танюша не успела еще и ойкнуть.

Танюша добилась того, чего хотела, – Валерка переехал к ним, окончательно. Больше не уходил к себе в квартиру или к отцу, а бежал домой, туда, где была его маленькая дочка. Вцеплялся в нее и никого вокруг не видел и не слышал.

Он не слышал женских разговоров, которые велись на кухне по вечерам, когда придумывалось имя.

– Я хочу назвать Лидой, в честь его мамы, – сказала Танюша.

– Ты что? Это ж плохая примета! – ахнула тетя Рая, зашедшая посмотреть на новорожденную.

– Ему будет приятно, – сказала Танюша.

– Не будет. Не нужно ему напоминать, – решила за всех Ольга Петровна. – Имя должно быть простое и красивое.

В этот момент на кухню за чаем зашел Валерка.

– Валер, тебе какое имя нравится? – спросила его Ольга Петровна.

– Наташа, – быстро ответил он.

Он хотел только одного – чтобы от него отстали. Налить себе чай и вернуться в комнату, где сопела маленькая девочка, спеленатая гусеничка. Наташа была его однокурсницей, она ему нравилась, но издалека. Он смотрел на нее на лекциях, специально усаживаясь так, чтобы был виден ее профиль. Наташа была похожа на его маму. На самом деле у них не было ничего общего, но Валерке казалось, что одно лицо. И походка, и естественная, врожденная манерность. Главное, Валерка совершенно не мог предположить, что речь идет об имени для его дочери. Для него она была девочкой, просто девочкой. «Девочка», – шептал он, укачивая дочку.

Ольга Петровна кивнула и записала внучку Наташей.

Пока Наташе не исполнился год, Валерка был лучшим папой на свете. Носил малышку на руках, купал, укладывал, массировал пальцем пяточку. Он не знал ни усталости, ни раздражения. Казалось, мог вечно носить на руках этот сверток из одеял – теплый, беспомощный, страшненький. Когда Наташа научилась ходить и сказала «папа», Валерка перестал быть самым лучшим папой. Он передал дочь жене и стал обычным отцом – приходил, приносил игрушки, играл и оставлял жену возиться с кормлением, купанием и укладыванием. Дочка превратилась из личинки, из маленького звереныша, из чего-то космического, в обычного ребенка. Она стала похожа на человечка, в ней стали проявляться черты Танюши и даже Ольги Петровны, и Валерка перестал сходить с ума. Он любил дочь, безусловно, любил больше, чем Танюшу, которую вообще, откровенно говоря, не любил, но дочка перестала его завораживать, он перестал чувствовать эту связь, когда она вся – его, только его. Совершенно непостижимое существо, прилетевшее с Марса, с ужасно умными глазами, двумя дырочками вместо носа, беззубым, но очень решительным ртом, вспученным пузиком и пальчиками, от которых пахло цветами. Нет, Наташа, растеряв всю свою космическую, неподвластную разуму силу, превратилась в девочку, обычную земную девочку.

Таня любила мужа до истерики, до дрожи. Она смотрела на него и не верила, что он рядом. Если Валерка любил сначала дочь, а потом уже Танюшу – если это называется любовью, а не каким-то другим словом, – то Танюша любила Валерку, а уже потом Наташу. Ей было достаточно того, что любовь Валерки к дочери падает отсветом на нее. Слабым, жиденьким отсветом. Но падает. Она и об этом не мечтала. Танюша так и не выросла, несмотря на замужество и рождение ребенка. Она по-прежнему цепенела и тихо блеяла, как овечка, когда Валерка приходил домой, как в детстве, когда в его присутствии прижималась к грязной стене лифта. Валерка не любил никого. Запретил себе любить, чтобы сберечь остатки разума и покрошенную, как малосольная капуста тети Раи, душу. Таня любила только его, и никого больше. В принципе для крепкого брака – идеальное сочетание.

Как ни странно, те же чувства, что и Валерка, испытывала к новорожденной Наташе и Светлана. Весь год, который Валерка не отпускал от себя дочку, для нее был кошмаром. Она ревновала племянницу дико, безумно и при первой возможности перехватила Наташу себе. Она впивалась в нее, как пиявка, и не хотела отдавать. Не понимала, как такая девочка может родиться у такой матери, как ее сестра. Она ведь ничего, ничего не соображает, никого не видит, кроме своего Валерочки. Как ей можно доверить ребенка? Она о себе-то толком не может позаботиться. Именно Светлана следила, чтобы сестра ходила в поликлинику, вовремя делала прививки, заваривала череду и правильно питалась. Она читала книги по воспитанию и пересказывала их сестре. Светлана с помощью тети Раи нашла и массажистку и устроила Наташу плавать в детский бассейн – грязный лягушатник в поликлинике, в который было невозможно попасть, такая была очередь. Но Светлана убедила тетю Раю, пинками выгоняла сестру, которой не хотелось рано вставать, и тряслась над каждым чихом племянницы.

Светлана ненавидела мужчин типа Валерки. Тех, которым все валится на голову – и серебряная медаль в школе, и институт, в который им поступить – раз плюнуть, и отличные курсовые, и женщины, и жены с детьми. А им оно не надо, двадцать раз не надо. Плевать они на всех хотели.

Она ненавидела мужчин типа его отца, Паши, который приходил на родственные посиделки, молча сидел и при первой возможности убегал. Мужчин, которые могут предать, уйти на сторону и сжечь за собой мосты – живите, как хотите. Он так и не осознал, что на нем лежит вина за смерть жены, женщины.

Светлана ненавидела мужчин всех вместе и каждого в отдельности. Она даже ненавидела сестру за ее слепую любовь к мужу. Когда Валерка жил у них – Света с мамой в одной комнате, Танюша с Валеркой и Наташей в другой, – она нутром, через стенку, ненавидела другую комнату. Ее раздражало присутствие Валерки в их доме, его зубная щетка, крем для бритья на полочке в ванной, его носки, попавшие в стиральную машину вместе с ее белой ночнушкой, его рубашка, лежавшая на гладильной доске.

Ольга Петровна тоже страдала – от того, что не могла уединиться и вынуждена была спать с дочерью в одной кровати – места для отдельной не было. Паша принес им кресло-кровать, узкое, жесткое лежбище, которое стояло в углу тесной комнатки. Ольга Петровна ни за что не хотела спать на этом прокрустовом ложе, но попросить дочь об этом тоже не решалась и ночами сочиняла, как удобнее все же предложить Светланке туда перебраться. Ольга Петровна, привыкшая за долгие годы спать одна, не могла выносить рядом с собой даже родную дочь, которая подхрапывала и перетягивала на себя одеяло.

К тому же мигрени Ольги Петровны и ее слабое здоровье вдруг стали никому не интересны. Никто не говорил шепотом, не ходил на цыпочках по коридору. Даже ночью покоя не было. Главным существом была Наташа, которая вскрикивала, спала беспокойно, плакала. В соседней комнате включали свет, который просачивался сквозь щель в коридор и уже оттуда в комнату к Ольге Петровне, Танюша вскакивала, роняя стул, Валерка начинал петь колыбельную. Они шептались, Танюша бежала за бутылочкой на кухню, Наташа успокаивалась, а Ольга Петровна лежала без сна. Она знала, что до пяти утра точно не заснет, а с ее плохими сосудами – это, считай, день потерян. Будет ходить вялая, с головной болью. Ольга Петровна не могла больше подолгу лежать в ванной, потому что в доме был Валерка и нужно было купать Наташу. А если не купать, то подмывать в раковине. Внучка заполонила собой все пространство квартиры.

Ольга Петровна натянула на себя маску мученицы, практически святой, и носила ее не без удовольствия.

Когда Наташе исполнился год и Валерка перестал цепляться за дочь, всем стало легче. Светлана обрела смысл жизни, получив племянницу в свое распоряжение. Ольга Петровна наслаждалась одиночеством – Валерка все чаще оставался в своей квартире, и Светлана ночевала в бывшей детской, где стояла кроватка. Только до Танюши никому не было дела. Она слонялась из кухни в комнату, мыла колеса на коляске, гладила ползунки. Сходила за творожком на молочную кухню – и день прошел. Она была идеальной женой – не спрашивала, куда пошел муж, когда вернется. Она даже боялась ему позвонить. Вдруг он ее обругает и вообще не придет?

* * *

Подъезд стал совсем другим. Не было Лиды, Израиля Ильича, Тамары Павловны. Теперь вот уехала Маринка. Подъезд рассыпался, соседи расходились по своим квартирам, равнодушные, чужие друг другу.

Только по старой привычке на Новый год Ольга Петровна шла с подарком к Валентине, или тетя Рая поднималась к Ольге Петровне. Но общих застолий уже не устраивали. На детской площадке было тихо – новое поколение детей не спешило приходить. Лишь Наташа в одиночестве качалась на качелях. Ей не с кем было делить горку и ржавую карусель. Не было подружек по песочнице. Она оставалась полновластной хозяйкой этого пятачка детства, который давно не ремонтировался, не красился – не для кого было. Площадки живут только тогда, когда дети нагревают своими попами холодные железные неудобные сиденья, когда облизывают перекладины на лесенке, падают, разбивают коленки и лбы. В противном случае площадка ржавеет, скрипит, гниет, рассыхается и умирает.

То же самое было и с подъездом. Хотя тетя Рая, как прежде, намывала лестничную клетку с хлоркой, от которой стоял запах на несколько этажей вверх и вниз, и Ольга Петровна изредка возила грязной тряпкой, оставляя углы и не залезая под половик. Дети – Светлана с Таней – не переняли эту привычку, не понимали, зачем мыть лестничную клетку. Кому это нужно? И не было больше ощущения счастья, оно выветрилось незаметно и вдруг. Никто не радовался тому, что есть квартира – новая, и дом – новый, и унитаз – новый. Не было такого восторга, как тогда, когда пустили этот единственный автобус до метро. Ушло осознание того, что ты не один – когда соседка могла сбегать за хлебом, сделать укол и поделиться стаканом сахара на шарлотку, и когда от этого – рядом есть люди, они помогут – становилось спокойнее.

И даже появление новых соседей – квартиры продавались, сдавались – не вызывало интереса. Пусть простого, бытового. Ольга Петровна, лежа у себя в спальне, чуть ли не со слезами вспоминала музицирование Израиля Ильича и неумелые экзерсисы учеников его невестки Лены. Теперь сверху не раздавалось ни звука, и от этой тишины голова раскалывалась, взрывалась.

Ольга Петровна не была дурой – она видела, что Танюша несчастлива, что Наташа не была желанным ребенком. Прекрасно понимала, что Света тоже страдает, оставшись одна и, видимо, на всю жизнь. Она запретила себе даже думать об этом. Заставляла себя не думать. Тетя Рая тоже как будто умерла после отъезда Маринки, которая не пойми где и не пойми с кем жила, звонила редко и коротко. Тетя Рая не понимала, зачем ей бегать по клиентам, и ходила только на работу в поликлинику, потому что не могла не ходить, иначе сошла бы с ума.

Так соседки и жили, погруженные в свои заботы, горести, мысли и чувства. Время летело катастрофически быстро – так быстро, что захватывало дух, как у Наташи на горке. Две секунды, две долгие секунды, полные ужаса, – и ты уже внизу, и перед тобой старая береза.

* * *

Ольга Петровна шла домой из булочной. Настроение было плохое – дома кавардак, Наташа наверняка отказывается ложиться спать, Танюша сидит рядом с телефоном и ждет звонка от Валерки. И как это изменить, совершенно непонятно. Точнее, понятно, что никак не изменить. Около подъезда она столкнулась с Валентиной. Сто лет ее не видела. В последний раз, когда они встретились в магазине, та была замотана шарфом – лицо было разбито в кровь. Значит, Петька опять напился и избил. За это время пустили еще два автобуса до метро. Петька уходил в запой все чаще, надолго и бил все сильнее и не так аккуратно, как раньше. Оставлял следы. Ольга Петровна тогда сделала вид, что не заметила следов от побоев на лице соседки.

А тут она просто не узнала Валентину: та будто расцвела. Не было седины в волосах, вечных синяков на лице. Валентина даже улыбалась непонятно чему.

– Ой, привет, – поздоровалась Ольга Петровна.

– Здрасте, Олечка Петровна, – радостно откликнулась Валентина, – как ваша внучка?

– Растет, – улыбнулась Ольга Петровна. – Ты хорошо выглядишь, – отметила она, не удержавшись.

– Спасибо, – засмущалась Валентина, – вот, в парикмахерскую сходила.

– Молодец, тебе очень идет. – Ольга Петровна была как никогда искренна. – А Петр как?

– Так он же помер! – ахнула Валентина. – Еще в прошлом месяце схоронили.

– Как помер? – обомлела Ольга Петровна.

– Кто помер? – подошла тетя Рая.

Женщины стояли у подъезда и смотрели друг на друга.

– Как в старые добрые времена, – сказала Валентина.

– Да… – ответила Ольга Петровна.

– Так кто помер? – спросила тетя Рая.

– Петька, – ответила, не переставая улыбаться, Валентина.

Тетя Рая тоже остолбенела.

– Как? Когда? – повторяла тетя Рая. – Почему ты не сказала? Мы же ничего не знали! – Она смотрела на Ольгу Петровну, ища поддержки. Та тоже стояла, раскрыв рот.

– Ой, а оно вам надо? – Валентина продолжала улыбаться. – Своих проблем хватает! Он к матери поехал, в Тверскую область, там и умер. И похоронили там же.

– А от чего? Он болел? – спросила Ольга Петровна.

– А то вы не знаете, чем он болел, – ответила Валентина. – От того и помер.

– Он же был еще молодой… – не могла успокоиться тетя Рая.

– А я что, старая? Мне-то за что такая жизнь? – Валентина враз изменилась в лице. – Надоел мне до смерти. Сил никаких не было. Бил же смертным боем. Не могла я больше терпеть. Не могла. Всю жизнь его терпела, сволочугу!

– Нельзя так про покойника, – строго одернула ее тетя Рая.

– Про такого, как Петька, можно. Мне теперь все можно! – заявила Валентина. – А что? Все чисто, не прикопаешься. Заслужил он это. Заслужил. Нет на мне вины, нет! – почти кричала Валентина. – Сам довел! Как его земля носила? Он же меня метелил как грушу. Или я его, или он меня. Другого пути не было.

– Валь, ты же… его… не это… – Ольга Петровна соображала быстрее.

– А вы бы на моем месте как поступили? – вдруг тихо спросила куда-то в сторону Валентина.

Она, устав от регулярных, методичных побоев, решила свести мужа в могилу. Съездила к бабке в деревню, привезла в мешочках траву, отвары мутные в бутылках – Петька наотрез отказывался глотать таблетки и признавал только одно лечение – водкой. Валентина не спорила и подсыпала снадобья то в чай, то в суп. Мужу говорила, что от похмелья, для сердца, для здоровья. Тот ел, пил и не морщился. А тут с работы его уволили за прогулы, и Валентина стала поить его травами уже активно – на завтрак, обед и ужин. Самое смешное, что травы действительно были полезные – для сердца, от запоев. Только Валентина их смешивала и пихала все разом, так что у Петьки то сердце шалило, то давление подскакивало, то сон накрывал такой, что не выпростаешься. А Валентина смотрела на него и ждала, терпеливо, не отходя от кровати, глядя, как муж то покрывается потом, то его колотит озноб. И давала новый отвар, от которого Петьке становилось еще хуже.

– Он к матери поехал. Наверное, что-то почувствовал. До этого три года туда не ездил, – рассказывала Валентина. – Там и помер. И слава богу, что не здесь.

– Валь, ты же не специально… скажи, что не специально… – прошептала тетя Рая.

Валентина не ответила. И сразу стало понятно, что она убила бы Петьку и раньше, если бы додумалась.

– Валь, это ж такой грех на душу взяла… – сказала тетя Рая.

– Я его уже отмолила, этот грех, – отмахнулась от нее Валентина. – Столько лет с ним, козлиной, мучилась, зато теперь свободна как птица! – Валентина расставила руки и помахала для наглядности.

– И что же теперь? – спросила Ольга Петровна.

Валентина засмеялась, задорно тряхнула свежей завивкой и пошла домой.

Соседки проводили ее взглядами. Обе смотрели на Валентину другими глазами. Им было страшно.

– Она ведь даже этого не скрывает, вот что удивительно, – проговорила Ольга Петровна в пустоту.

– Холодно сегодня, – ответила тетя Рая.

Они разошлись по квартирам – каждая со своими мыслями.

* * *

На какое-то время подъезд замер в передышке. Казалось, все, что могло случиться, уже случилось. Черная полоса должна была закончиться. Затишье, шаткое спокойствие должно было рано или поздно наступить. На короткое время стало тихо и как у всех. Хотя что значит короткое время – оно, время, летело стремительно. Как будто вчера Маринка стояла у подъезда в ожидании новой жизни, и вот она опять стоит у подъезда, только с маленьким мальчиком, которого держит за руку.

Маринка привезла сына, Никитку, матери. Кто был отцом ребенка, никто не знал, даже тетя Рая. Она посмотрела на внука и чуть не умерла на месте от горя: мальчик был худой, заброшенный и неприкаянный. Смотрел под ноги и молчал.

– Мам… – начала Маринка, потом махнула рукой – мол, что с тобой разговаривать, сама все видишь, заволокла маленький чемоданчик в квартиру, быстро чмокнула Никитку в щеку, как клюнула или укусила, махнула рукой и уехала – такси она даже не отпускала. Тетя Рая, поглощенная созерцанием мальчика, внука, даже не спросила, куда Марина поехала и вернется ли…

Потом она ожила, очнулась, забегала. Опять набрала клиентов-пациентов, купила новые сапоги и носилась с утра до ночи, как лошадь, которой вожжа попала под хвост. Работала, как каторжная, похудела, только глаза горели адским пламенем. Полыхали от любви, страха и ответственности.

Накормить, постирать, одеть, купить. Марина не объявлялась и денег, которых тетя Рая сначала ждала на праздники, не присылала. Тетя Рая даже не знала, где дочь – в Москве или в каком другом городе. Хотя про дочь она вспоминала редко. Никитка. Все мысли крутились вокруг него, только о нем она думала. Разобрав его вещички, тетя Рая долго плакала – все было ношеное, старое и какое-то нищенское. Маринку тогда, при встрече, она не разглядела толком, и не знала – в богатстве, за которым гналась, живет дочь или в бедности. Но судя по всему, в нищете.

– А мама уехала искать папу? – спросил однажды Никита.

– Не знаю, мой хороший. Не знаю, – ответила тетя Рая.

– Когда приедет?

– Скоро, очень скоро.

– А скоро – это когда?

Тетя Рая не ответила. Что она могла ответить?

Сначала было тяжело – тетя Рая отводила Никиту к Ольге Петровне, пока бегала на работу, но долго так продолжаться не могло. Ее безумная дочь оставила ей только свидетельство о рождении ребенка, где в графе «отец» стоял прочерк. Тетя Рая не могла устроить внука даже в садик. То есть устроила, спасибо старым связям – заведующую знала давно, знала ее вены, в которые только она могла попасть с первого раза. Никиту взяли в группу, но незаконно.

– Что мне делать? – спросила тетя Рая, когда заведующая сказала, что берет его до первой проверки.

– Оформляй опекунство.

– Как это? При живой матери? – ахнула тетя Рая.

– А где она? Мать-то?

Тетя Рая кивнула. Но понадобился еще год, за который тетя Рая ничего не услышала от своей пропавшей и пропащей дочери – ни звоночка, ни весточки, – чтобы пойти в органы опеки.

Что было самым сложным? Нет, не хождение по кабинетам, не очереди, а то, что ее дочь Мариночку признали как бы пропавшей без вести – ушла и не вернулась. Все сроки прошли.

Тетя Рая тогда накрыла на кухне нехитрый стол, поставила бутылку водки, нарезала черный хлеб крупными ломтями и позвонила соседкам. Ольга Петровна и Валентина пришли почти сразу. И сразу все поняли. Они выпили, не чокаясь, как за покойника. Закусили хлебом. Долго молчали, выпили еще. За стенкой во сне тихонько постанывал Никита, как будто ему было больно, как будто он тоже все почувствовал и понял. И страдал. Ворочаясь, сбивая одеяло, обливаясь во сне невидимыми слезами по маме, которую уже почти не помнил. А девушка с фото, которое стояло за стеклом серванта в комнате бабушки, – Маринка в длинном платье, красивая, с лентой «выпускник» через плечо, дерзкая, уверенная в себе, – была совсем ему не знакома. Вот ни капельки.

– Это кто? – спросил Никита, показывая на фотографию.

– Твоя мама, – ответила тетя Рая.

Никита засмеялся, решив, что бабушка шутит.

– Вот оформила. – Тетя Рая продемонстрировала соседкам бумагу на опекунство.

– Ну и слава богу, – ответила Ольга Петровна. – Давно пора.

– Теперь он вроде как сирота, – поджав губы, собираясь заплакать, сказала тетя Рая.

– Да, если с тобой что-то случится, он сиротой и останется, – отозвалась Валентина.

– Типун тебе на язык, – оборвала ее Ольга Петровна. – Что с Раей случится? Руки-ноги есть. Ничего. Вырастит.

– Да, – решительно кивнула тетя Рая, – выращу.

И слово сдержала. Растила, кормила, воспитывала, ставила на ноги, как могла и как умела. А умела она только одно – любить этого мальчика, подкидыша, холить и лелеять это яичко с тонкой скорлупой, которое ей подкинула мать-кукушка, хоть и родная дочь, прости господи.

Тетя Рая ходила в церковь, ставила свечи за здравие Никитки и за упокой Маринки. Она поверила, заставила себя поверить в то, что дочь умерла. Не просто бросила сына, а умерла, поэтому не приезжает, не присылает даже рубля, не звонит. Умерла. Только это может быть уважительной причиной. Батюшка, которому тетя Рая рассказала про Маринку, запретил ей ставить свечку за упокой. Ругался. Сказал, что грех это большой. Тетя Рая покивала, отмаливала грех каждое воскресенье, но продолжала ставить свечу за упокой, хотя ни она сама, ни Маринка крещеными не были. Только тетя Рая никому этого не говорила. А ее и не спрашивали.

Однажды, когда Никитке было уже лет девять, большой мальчик, тетя Рая подскочила на кровати от его крика.

– Мама, мама! – кричал Никитка.

– Тихо, мой золотой, тихо, я здесь, – подбежала к нему тетя Рая и гладила по голове.

Мальчик успокоился, замер под теплой рукой.

И после этого тетя Рая перестала ставить свечи за дочь, поняла, что Маринка жива, что где-то ходит и дышит. Раз мальчик ее зовет, значит, жива. Испугалась тогда тетя Рая очень. И боялась каждый день – что однажды Маринка появится на пороге квартиры и заберет у нее Никитку. Тетя Рая думала об этом все время и накаркала, накликала, призвала беду.

Маринка появилась на пороге – помятая, с жуткими размалеванными губами, страшная. От нее пахло вокзалом, блевотиной и потасканным женским телом.

– Привет, Никитос, – сказала Маринка.

От этого «Никитоса» у тети Раи остановилось сердце, она чуть не потеряла сознание, а ее мальчик, ее любимый внук кинулся к этой чудовищной грязной женщине обниматься. Он целовал ее в размалеванные щеки, опухшие глаза и нарисованные губы.

– Мама! – кричал он, как тогда, ночью.

Тетя Рая не смогла видеть эту встречу и ушла в комнату. Легла, чтобы не упасть. Хотела уснуть, просила о забытьи… Маринка на кухне хлопала дверцей холодильника.

– Мам, а где мне спать? – разбудила ее Маринка.

Их комнату тетя Рая сразу, как только въехали, разделила на две половины, поставив посередине большой книжный шкаф. Та часть, которая была от окна, стала Маринкиной, а та, что ближе к коридору, – ее, Раиной. Маринке она поставила диванчик, а себе – полутораспальную кровать. За эти годы ничего в планировке не изменилось. В бывшей «детской» половине, на диванчике, спал Никитка. И теперь оказывалось, что третьего жильца класть некуда.

Тетя Рая отдала Маринке с Никиткой свою кровать, на которой никогда не спал мужчина, и ушла за шкаф. Легла на пол, потому что на Никиткин диванчик нельзя – детский же, пахнущий ребенком. Нельзя осквернять такую святыню. Нельзя даже пачкать своим старым телом. Утром она встала, как всегда – в пять утра. В семь наклонилась над внуком, чтобы разбудить его в школу.

– Мммм, – Никитка натянул одеяло на голову.

– Вставай, в школу опоздаешь, – сказала тетя Рая.

– Пусть не идет, – пробурчала Маринка, и Никитка счастливо прижался к боку матери и засопел, досматривая свой самый счастливый в жизни сон.

Тетя Рая плакала всю дорогу, пока шла до поликлиники. Уже на рабочем месте накапала себе валокордина – старая жизнь закончилась, началась новая, от которой не пойми чего ждать. Все зря, все рухнуло. Бог ее не услышал. Он и не знал о ее существовании – не крещеная ведь.

Она продолжала работать, бегать. Домой возвращалась поздно, уходила рано. Ведь все видела, все, но ничего не сделала.

Маринка водила каких-то гостей. Вечные пьянки, гулянки. Никитка как будто приклеился к матери и стал полноценным участником загулов. Засыпал на кухне, где придется. Лишь бы с мамой. Тетя Рая пробиралась на свою половину, ложилась на пол и ждала утра. Сон если и приходил, то был мучительным, кошмарным, слава богу, что недолгим. Сердце все время кололо, болело, разрывало грудную клетку. Никитка начал прогуливать школу, Маринке было наплевать. Мальчик, золотой бабушкин внук, вставал часов в одиннадцать, ел что придется, потому что то, что оставила ему бабушка, сжирали гости в виде закуски. Тетя Рая пробовала прятать еду, но Маринкины мужики всегда находили и котлеты, засунутые под подушку, и кастрюлю с макаронами, которую она прятала в шкаф. Забулдыги, воры, засранцы. Ее квартира, дважды купленная, выстраданная ценой здоровья, превратилась в притон, в хлев. И Никитка в этом жил.

И тогда тетя Рая, лежа на полу, скрючившись, пожелала: «Лучше бы Маринка тогда умерла». И как подумала, стало страшно. Ведь пожелала дочери, живой, родной, смерти. Да так сильно, так отчаянно, как будто проклятие наслала. Только было непонятно – на кого. На себя ли, на дочь ли? И кто будет расплачиваться?

По утрам Рая нахлобучивала старый парик – свои волосы давно выпали, почти лысая ходила, – плохой, давно не мытый, приглаживала его руками и сидела так несколько минут. Все думала – когда беда случится? Сегодня?

И когда случилась – не удивилась. Она пришла вечером с работы, надеясь, что Маринкины гости уже разошлись, и пошла на цыпочках на кухню – хоть чаю, хоть кипятка пустого попить. На кухне было чисто, Маринка жарила картошку. Трезвая, умытая.

– Мам, картошку будешь? – спросила она.

– Буду, – ответила Рая.

Маринка положила ей картошки, налила чай. Села напротив. Рая поела, осоловела и раскисла.

– Мам, ты что-то совсем замоталась, – начала Маринка.

– Да, устала, – отозвалась тетя Рая.

– Может, в пансионат поедешь? Отдохнешь. Подлечишься.

– Какой пансионат? – удивилась тетя Рая.

– Для медработников. Вам же выделяют путевки.

– Да? Не знала.

– Конечно, не знала. Ты и не спрашивала.

– Не спрашивала, – подтвердила тетя Рая.

– А я спросила. Можешь ехать хоть с понедельника. Место хорошее. Процедуры, питание. Все есть. Поезжай.

– Как? А Никитка?

– Что Никитка? Он уже взрослый. При чем тут он?

– Как я его одного оставлю?

– Не одного, а со мной. Тебе надо поехать.

– Не надо, Мариночка, – начала протестовать тетя Рая. – Не нужны мне эти пансионаты. Не хочу. И толку никакого. Все равно сердце будет не на месте.

Тетя Рая сама не поняла, почему отказывается, хотя в первую минуту поехать очень захотела. Еще удивилась, что ей ни разу в голову не пришло спросить про путевки. Какой отдых, когда на руках ребенок? И сейчас тем более не хотела его оставлять совсем уж без пригляда. Какая из Маринки мать? Что она, с ним уроки будет делать? Он и в школу почти совсем перестал ходить.

– Мам, надо ехать. Я уже обо всем договорилась. И деньги заплатила, – сказала Маринка.

Тетя Рая посмотрела на дочь и ничего не ответила. У Маринки было такое выражение лица, которое тетя Рая очень хорошо знала: дочь отправит ее в пансионат любой ценой. Хочет она того или нет.

– Я тебе мешаю, что ли? – спросила тетя Рая.

– Мам, прекрати, – резко остановила ее Маринка. – Я же тебе объяснила – поедешь, подлечишься, отдохнешь. На двадцать четыре дня.

– Так долго? – опять ахнула тетя Рая, про себя решив, что поедет на неделю. Ничего за неделю не случится.

– Ничего не долго. Обычный срок. Понравится – продлишь.

Марина с грохотом поставила тарелку в мойку. Она была раздражена и еле сдерживалась.

– Мариночка, у тебя что-то случилось? Ты скажи… – сделала еще одну попытку тетя Рая.

– У меня все нормально, – отрезала Маринка.

Как она оказалась в так называемом пансионате, тетя Рая помнила с трудом. Маринка сама запихнула в чемодан ее вещи, посадила в машину, дала шоферу адрес, хлопнула дверцей и ушла, не попрощавшись. Никита даже не вышел ее проводить. Тетя Рая проплакала всю дорогу. Не сказала мальчику «до свидания», не поцеловала, не посмотрела в глазки, не обняла.

Пансионат оказался домом для престарелых. Задрипанная, вонючая, обшарпанная богадельня. Никакого лечения, никаких процедур. Каша-размазня три раза в день и жидкий чай. Тетя Рая считала дни до возвращения. Ни с кем не знакомилась, не разговаривала. А с кем? С выжившими из ума одинокими старухами, никому не нужными, брошенными, забытыми, вычеркнутыми из жизни стариками, которые мешали жить родственникам и которых отправили сюда умирать? Здесь быстрее сдохнут, чем дома. Нет, она не такая. У нее есть дочь, есть внук. Это ошибка, просто ошибка, что она здесь оказалась. Что-то Марина напутала, когда брала путевку. На двадцать четвертый день тетя Рая собрала чемодан и пошла к выходу, не думая, как доберется домой. Лишь бы выйти за ворота.

– И куда это мы собрались? – спросила медсестра Галка – одна на всех, злая, всегда подвыпившая тетка, ненавидящая свою работу и подопечных. Надзирательница, а не медсестра.

– Домой, – ответила тетя Рая.

– Ха, иди в палату. Ты тут надолго прописалась, – ответила Галка. – Дочка тебя сплавила на год.

– Как это? – Тетя Рая решила, что не расслышала. В ушах звенело, в голове били колокола.

– Так это, – отмахнулась та. – Тут тебе не пансионат.

– Можно позвонить? – спросила тетя Рая.

– Да пожалуйста! – разрешила Галка и грохнула перед ней на стойку старый раздолбанный аппарат, с перевязанной изолентой расколотой трубкой.

– Мариночка! Марина! – кричала тетя Рая в трубку, но ее никто не слышал. Там, в ее квартире, кричала музыка, стоял гул голосов. Маринка была пьяна, судя по ее «алле» и гадкому, развязному смеху. Дочь давно бросила трубку, а тетя Рая продолжала кричать: «Марина! Никита! Марина! Это я!»

Галка смотрела на тетю Раю с нескрываемым удовольствием, даже счастьем. Когда тетя Рая заплакала, та радостно засмеялась. Этой чудовищной тетке, с прогнившими зубами, в сальном халате, нравилось чужое горе. Тетя Рая думала, что эта Галка сумасшедшая, потому что здоровый человек не может испытывать удовольствие, унижая других, улыбаться, видя страдания и горе. Она и уколы делала так, чтобы больнее. В одно место, до гематом и шишек.

– Можно мне еще позвонить? – попросила тетя Рая.

– Да звони, хоть обзвонись! Чего только вызвонить хочешь? – разрешила Галка и осклабилась.

Тетя Рая задумалась, а потом набрала телефон Ольги Петровны.

– Ольга Петровна, – закричала она в трубку, – это Рая! Что там у моих? Вы не знаете?

– Сумасшедший дом, – ответила Ольга Петровна, – и у вас, и у нас.

Тетя Рая слышала, как в квартире Ольги Петровны кто-то ругается.

– Покоя нет ни на минуту, – продолжала Ольга Петровна. – У меня голова раскалывается! Наташа, тихо, я по телефону разговариваю! Таня! Таня! Господи, что ж такое-то?

– Спасибо, – ответила тетя Рая, поняв, что ничего путного от Ольги Петровны не добьется, та ее не слышала, занятая своими проблемами, и положила трубку.

Галка продолжала плотоядно скалиться и подтолкнула телефон: мол, звони, звони, все равно никуда отсюда не денешься.

Тетя Рая набрала номер Валентины:

– Валя, это Рая, ты не знаешь, что там у моих?

– А что там может быть? – ответила Валентина. – Маринка пьет, мужик у нее живет.

– А Никитка? Никитка что? – закричала тетя Рая.

– Не знаю. Давно не видела.

– Ты зайди к ним, пожалуйста. Посмотри. Меня отсюда не выпускают! – кричала, умоляла тетя Рая. – Покорми его хоть.

– Откуда – отсюда? – удивилась Валентина.

– Из пансионата, – выдохнула тетя Рая. – Я скоро вернусь! Присмотри за Никиткой! Умоляю тебя. Всю жизнь тебе благодарна буду!

– Хорошо. Зайду, – пообещала Валентина.

– Я тебе завтра позвоню! – крикнула тетя Рая, бросила пылающую трубку и почти бегом, как будто за ней гнались, побежала к себе в комнату, в палату. В грязное, пахнущее хлоркой и старостью – едкий, удушливый запах – пристанище для неспокойных душ. Тетя Рая не раз думала, что если бы ад существовал, то ее персональная преисподняя была бы такой – с продавленной кроватью, тумбочкой без дверцы, колючим одеялом, вечно мокрой наволочкой и пропечатанным драным пододеяльником.

На следующий день тетя Рая позвонила Валентине. Та честно доложила: Никитка в школу не ходит, но сказал, что есть не хочет. Маринка живет с мужиком. Что за мужик – непонятно. Валентину она прогнала.

– Валя, ты к ним заходи! Присмотри за Никиткой! Умоляю тебя!

– А что я могу? Ольга Петровна к твоей Маринке тоже ходила. Та и ее выставила! – доложила Валентина. – Ты когда вернешься?

– Не знаю!

Еще месяц тетя Рая прожила в своем аду, глотала кашу, вливала в себя чай, гуляла вокруг здания и накручивала телефонный диск под торжествующе-издевательским взглядом медсестры. После этого плакала, не могла уснуть, сходя с ума от мыслей.

– Уехала! – сообщила во время очередного разговора Валентина.

– Кто? – ахнула тетя Рая.

– Маринка твоя с мужиком уехала!

– Куда?

– А я откуда знаю? Собрала манатки и свалила.

– А Никитка? Что с ним?

– Ничего. Я ему котлет принесла с макаронами. Да его дома почти не бывает. Шляется не пойми где и с кем.

В ту ночь тетя Рая решилась на побег. Дождалась, когда Галка уйдет спать, аккуратно застелила постель, нацепила парик, взяла чемодан и пошла к выходу. Сердце уже не стучало. Замерло, как будто остановилось. Тетя Рая приказала себе не оборачиваться. Даже если окликнут. Но в здании была тишина. Ее никто не хватился, не остановил. В двери торчал ключ. Тетя Рая повернула его и спокойно вышла. Так же спокойно дошла до ворот, прошла мимо сторожки, в которой никогда не было сторожа, и вышла на дорогу. Куда идти дальше – она не знала. Но шла вперед, не думая ни о чем, готовая дойти пешком до дома. Читала про себя молитву, сбивалась, потом просто стала просить – помоги дойти, помоги. И вот чудо – автобусная остановка оказалась совсем рядом, и почти сразу же подошел автобус. Тетя Рая даже не сразу поняла, что вот оно – чудо случилось. Чудо, о котором она просила.

– Ну, бабуль, ты заходишь? – крикнул ей водитель.

Тетя Рая подхватила чемодан и села на сиденье. Водитель ехал быстро и довез до метро. Станция мигала огнями. И опять случилось чудо – тетя Рая успела до закрытия, успела сесть в поезд. И только оказавшись на своей ветке, она почувствовала, что силы ее оставили. Она вышла из метро, одна, совсем одна – даже на эскалаторе было пусто. И села прямо у входа на чемодан. Не верила, что доехала, хотя нужно было еще добраться до дома. Ног тетя Рая уже не чувствовала, как и не было их.

– Бабуль, ты чё? Плохо, что ли? – окликнул ее парень-таксист. – Тебе куда?

– Никуда, – ответила тетя Рая. – У меня денег нет.

– Автобусов больше не будет, – сказал парень. – Всю ночь здесь просидишь.

Тетя Рая сунула руку в карман и там, за рваной подкладкой, которую все собиралась зашить, да так и не собралась, нашла рубль. Мятый, надорванный, но деньги. Тетя Рая посмотрела на небо, опять решив, что чудо, или сам бог положил ей в карман этот рубль, которого не было. Она точно помнила, что не было – каждый раз ковырялась рукой в дыре, вылавливая мелочь.

– У меня только рубль, – сказала тетя Рая таксисту.

– Поехали, – согласился парень, сграбастал чемодан, усадил ее.

Тетя Рая доехала до дома, открыла дверь в квартиру, в которой было пусто – ни Маринки, ни Никитки. На кухне громоздились немытые тарелки, пахло нечищеным унитазом и помоями. Тетя Рая сидела в прихожей и не знала, что делать дальше. То ли искать Никитку по друзьям, то ли убирать. Она уснула прямо там, в прихожей, на стуле, свесив голову на грудь, не раздеваясь, не додумав мысли. Ей показалось, что она проспала очень долго, когда очнулась от того, что за дверью звякали ключами. Тетя Рая посмотрела на часы – оказалось, что забылась всего на десять минут. Домой пришел Никитка.

– Никитушка, родной, – ахнула тетя Рая, кинулась к нему и отпрянула. От внука несло водкой и табаком. Он стоял и смотрел на нее остановившимся, стеклянным взглядом.

– Что с тобой? – спросила тетя Рая и почувствовала, что щеки стали мокрые. Опять заплакала.

– Привет, баб, – ответил внук и, не разуваясь, пошел в комнату.

Тетя Рая тоже заставила себя встать, раздеться и пошла за внуком. Никитка, прямо в куртке, спал на кровати. В комнате стоял затхлый запах, от которого тетю Раю начало подташнивать. Она погладила внука по голове – тот даже не пошевелился.

Еще неделю тетя Рая не подходила к телефону, вздрагивала от шагов на лестничной клетке, выглядывала в окно, когда слышала шум подъехавшей машины. Она боялась, что приедет Галка из дома для престарелых и заберет ее назад. А там вколет укол, от которого ей станет плохо. За то, что сбежала. А то и вообще убьет одной инъекцией, как было с ее соседкой – тихой старушкой, которая кричала по ночам и мешала Галке спать. Та, пьяная, в одну из ночей подошла, всадила иглу в вену, и старушка затихла. Уже навсегда. И никто ее не хватился, только белье поменяли и полы помыли. И все – как и не было старушки.

Но о тете Рае как будто все забыли. Никто ее не искал, никто не звонил, никто не приезжал.

Одна страшная боль была у нее – Никитка, внук. За то время, что он провел с матерью, научился пить, курить, гулять до полночи. Стал хамить. Приходил пьяный. В школу почти не ходил. Тетя Рая потихоньку отмыла квартиру, перестирала все занавески, выбила ковер, отдраила окна. В доме опять стало пахнуть едой, но Никитку было уже не вернуть. Если квартира стала прежней, почти прежней, то внук не стал. Тетя Рая была бессильна. Она даже пригласила священника – освятить дом. Тот помахал кадилом, но тоже не помогло. Как будто в ту ночь, когда сбегала, тетя Рая использовала все свои желания, которые были исполнены. И лимит кончился. И все кончилось сразу – и силы, и здоровье. Тетю Раю как будто подкосило. Нога, правая, болела нестерпимо, даже для нее – привыкшей к боли и тяжелому, невыносимому труду. Тетя Рая уже не могла бегать по клиентам. Жила на пенсию и на редкие, почти случайные заработки от тех пациентов, которые готовы были приезжать к ней домой. Ездила, например, одна женщина с почти несуществующими венами. Только тетя Рая могла их увидеть и попасть с первого раза. Женщину прислали к Рае из поликлиники. Та вошла в квартиру, шатаясь, и рухнула в прихожей. Ее руки были обмотаны бинтами – на локтях, на запястьях и кистях. Все исколото, все синее. Тетя Рая подошла, выдохнула и попала, ввела лекарство. Женщина улыбнулась и сказала спасибо. Вот она приезжала из другого района ради тети-Раиной легкой, набитой годами, руки. Приезжал мужчина, который не мог снять штаны перед молоденькой медсестрой. Мог оголить ягодицу только перед тетей Раей. Такая вот особенность.

Нет, тетя Рая не голодала, не бедствовала. Но Никитка таскал деньги. Она это знала, однако молчала. Брал не много, но почти каждый день. Тетя Рая не пыталась прятать. Бесполезно. Все равно найдет и возьмет. Она один раз спрятала, так Никитка взял ее золотые сережки и ушел. Наверняка продал.

– Где сережки? Никитка, ты не видел? – спросила тетя Рая, хотя видела, как он копался в шкатулке.

– Не видел, – ответил он.

– Ты их взял, я знаю, – сказала тетя Рая.

– Тогда чего спрашиваешь?

– Это были золотые серьги. Мои. Зачем ты их взял?

– Ты их все равно не носишь, тебе что, жалко? – пожал плечами внук и ушел в комнату.

Вот тогда тетя Рая поняла, что все бесполезно. Абсолютно все. И если Никитка не найдет в кошельке деньги, то будет брать все, что есть ценного в квартире.

– Никитушка, пожалей меня, мне же тяжело, – сделала она еще одну попытку поговорить с внуком.

– Тебя никто не просит. Мне ничего от тебя не надо, – огрызнулся он.

– Никитка, что с тобой? Почему ты так со мной разговариваешь? Ты же хороший, добрый мальчик…

Никитка так и спал на кровати тети Раи. И ложился на ту половину, слева, на которой спала Маринка. На свой детский диван, оскверненный случайными гостями, он не возвращался, хотя тетя Рая отскоблила с порошком каждый сантиметр, оттерла обивку, застелила чистым скрипящим бельем, выстиранным в синьке и десяти водах.

Тетя Рая так и не смогла заставить себя лечь на детский диванчик – она спала на матрасе на полу. Только на жестком засыпала, положив руку на диван. Она гладила край диванчика и вспоминала, какой Никитка был маленький. Как болел, как лежал с температурой, называл ее бабулей, а она пела ему песни, гладила по голове, тихонько шептала «шшшшш». Как он на полу играл в солдатиков, устраивая целые сражения. Как писа́л в прописях, высунув от усердия язык.

Иногда она подходила к внуку, когда он спал, и ей казалось, что ничего не было – ни возвращения дочери, ни чудовищного дома престарелых, а Никитка – такой же маленький, хороший, нуждающийся в ней, как ни в ком другом. Вот он лежит на кровати, а лицо детское, совсем еще ребенок. Маленький мальчик, который никому, кроме старой бабки, не нужен. Но она ему уже не нужна. Как стала не нужна Маринке, которая опять пропала с концами. Ни ответа, ни привета. Сгинула, как и не было. И плевать хотела – и на мать, и на сына.

– Что мне с ним делать? Ума не приложу, – пожаловалась тетя Рая Ольге Петровне, с которой столкнулась около подъезда.

– Ремня ему задать, – ответила Ольга Петровна, – разболтался он у вас совсем. Знает, что ему все дозволено, вот и пользуется. Вы же ему слова поперек сказать не можете.

Тетя Рая кивнула, признавая правоту соседки. И в тот же вечер решила с внуком поговорить по-другому. Она застала его в прихожей – Никитка собирался уходить.

– Ты никуда не пойдешь. Сядешь и будешь делать уроки, – сказала строго тетя Рая.

Никитка вылупился на нее, как на привидение.

– Пойду, куда захочу, – ответил он.

– Не пойдешь, – сказала тетя Рая.

– И что ты мне сделаешь? – нагло ухмыльнулся он.

– Если ты сейчас уйдешь, то можешь не возвращаться! Сил моих больше нет! Весь в мать! Такой же, как она! Ни стыда, ни совести у тебя нет! – крикнула тетя Рая, чего сама от себя не ожидала. Как будто не она произнесла эти страшные слова. Как будто кто-то за нее шевелил губами и говорил.

Никитка дернулся, как от удара.

– Она из-за тебя ушла! – вдруг тоже закричал он. – Ты виновата, что она ушла! Ты! И я уйду!

Он выскочил за дверь. Тетя Рая осела. Она лежала на полу в прихожей, на сквозняке, не в силах ни подняться, ни закрыть дверь.

– Господи, Райка! Ты чего? – Валентина, которая пошла выносить мусор, увидела, что дверь в квартиру соседки открыта. Бросила ведро, начала тягать тетю Раю, звонить в «Скорую».

Тетю Раю забрали в больницу.

Она не могла лежать, рвалась домой.

– Вам нельзя, – отвечал врач, – пока нельзя.

– Доктор, отпустите меня домой. Я все про свои болячки знаю. Я же медсестра. Тяжелых больных выхаживала. И с собой как-нибудь справлюсь, – уговаривала молодого, строгого, внимательного врача, тетя Рая.

– У вас диабет, – сказал врач.

– Так у меня давно диабет. Сколько лет уже! Знаю я! – подтвердила тетя Рая.

– А то, что у вас гангрена, вы тоже знаете? Что правую стопу нужно ампутировать, вы тоже знаете? – Врач кричал на тетю Раю, осознавая свое бессилие.

– Как ампутировать? Зачем? Отрезать, что ли? Зачем? – Тетя Рая не понимала, о чем говорит врач. Не верила ему. Да, нога болела, у всех ноги болят, когда набегаешься. Тоже мне, проблема. – Нет! – закричала она, рванув с руки капельницу. – Что вы меня обманываете? Какая гангрена? Мазью помажу, и пройдет!

– Тихо, успокойтесь – Врач попытался уложить тетю Раю в кровать. – Вам нельзя вставать.

– При чем тут нога? – простонала тетя Рая. – Зачем отрезать? Как я без ноги-то?..

Ногу отняли. Выдали протез, который натирал, стирая кожу до крови, до мяса.

Тетя Рая так и не поняла, что ноги нет. Она ее чувствовала, ощущала боль в ступне, привычную, знакомую. Только когда тянулась рукой, чтобы помассировать, размять, натыкалась на пустоту.

Она вернулась домой на костылях, к которым приладилась, приспособилась быстрее, чем к протезу. Зашла в квартиру и с облегчением, с радостью заметила, что Никитка дома появлялся – из шкатулки пропала ее золотая цепочка, из ее ящика в тумбочке исчезли деньги, заработанные на женщине без вен. Кровать в комнате была смята, на полу валялись грязные вещи.

Тетя Рая скакала по квартире на костылях, наводя порядок, отмывая, чистя, скобля плиту и раковину. Пришла Валентина – принесла кусок мяса и картошки. Ольга Петровна зашла тоже не с пустыми руками – молоком, хлебом, макаронами.

Посидели по-соседски – Валентина спустилась к себе и принесла бутылку водки. Выпили. Тетя Рая рассказывала, что до последнего сопротивлялась, а все равно – вернулась одноногая. Вот и ложись после этого в больницу. Она и плакала, и смеялась, и опять плакала.

Соседки рассказали, что Никитка появляется дома урывками, где ходит – неизвестно. Маринка так и не объявлялась.

– Бедный мальчик, – опять заплакала тетя Рая.

– А ты не бедная? Себя бы пожалела! – одернула ее Валентина.

– Мне недолго осталось, – ответила тетя Рая.

– Что вы такое говорите? Нельзя так! – возмутилась Ольга Петровна.

– Я знаю. Я же медработник, – сказала тетя Рая.

– Вы медсестра, а не врач, – отрезала Ольга Петровна. – А врачи вас бы домой не отпустили, если бы что-то было не так. И вообще, сейчас много новых методов, препаратов. Вы сами себя запустили! Сапожник без сапог!

– Это вы правильно сказали, сапоги мне уже не нужны, – улыбнулась тетя Рая. – Я же чувствую, Олечка Петровна, чувствую, что недолго мне осталось. Раньше, когда была нужна им, держалась, а сейчас как будто из меня воздух выпустили. Как из шарика воздушного. Нет меня. Сдулась. Вот и ухожу по частям. Одной ногой, считайте, там, на том свете. Скоро второй ступлю. Видно, боженька решил меня сначала четвертовать, а потом уже забрать.

– Господи, что вы такое говорите? Слушать вас не могу! – Ольга Петровна клокотала.

– И вправду, Рай, ну что за бред ты несешь? Не богохульствуй! – поддакнула Валентина.

Тетя Рая как будто напророчила себе судьбу. Накаркала, как говорила Валентина. Через месяц ей ампутировали вторую ногу. Отрезали и отправили домой, умирать. Когда тетя Рая была уже лежачая, Никитка вернулся домой. Бегал за хлебом, в аптеку – тихий, смирный, молчаливый. Начал ходить в школу. Даже пытался стирать и полы мыть. Убирал за бабкой судно, не морщился.

– Золотой ты мой, – плакала тетя Рая. Она все время плакала. Подушка была все время мокрая. Но она уже ничего не могла с собой поделать. Не могла встать, как прежде, не могла начать жить заново. Даже ради Никитки. Теперь она просила бога только об одном – умереть побыстрее. Чтобы он, ее внучок, не мучился от того, что старая бабка на руках. Разве она такого желала для него? Чтобы он за ней судно выносил? Нет, не нужна ему эта грязь, это зловоние. Не нужно ему знать, как пахнут болезнь и старость.

Тетя Рая даже решила не есть, чтобы побыстрее умереть от голода. Но приходили соседки – Валентина и Ольга Петровна – и кормили ее насильно. Не понимали, что она хочет растаять побыстрее. Она ведь уже давно ничего не чувствовала – ни того, как ходит под себя, ни голода, ни холода. Только ноги, которых уже не было, продолжали болеть ниже колена. Ныли и ныли, и нельзя было их растереть мазью, помассировать. Ничем не поможешь. Тетя Рая иногда забывала, что ног нет. Под кроватью так и стояли ее старые тапочки, а в коридоре – сапоги со стертыми подметками. Тетя Рая через приоткрытую дверь смотрела на свои сапоги и думала, что надо давно их сдать в ремонт, в будку отнести, а то придется выйти – и не в чем.

По утрам тетя Рая просыпалась совсем здоровая, как раньше, полная сил и с готовностью к новому дню – бежать в поликлинику, по клиентам, успеть на автобус, потом в магазин, и, только собираясь встать с кровати, вспоминала, что вставать ей нечем. И сапоги нужно выбросить, чтобы глаза не мозолили, не путали ее.

– Рая, ну что ты как маленькая! – почти кричала Валентина. – Ешь давай! – Она всовывала ей в рот кусок курицы, которым тетя Рая давилась.

– Не хочу, не надо… – просила, умоляла тетя Рая.

– Надо. Не будешь есть, умрешь.

– Да, умру, – с готовностью подтверждала тетя Рая, но Валентина ее не слышала, не хотела услышать.

Тетя Рая все равно исполнила то, что задумала. Отмучилась и умерла. Быстро. За месяц. Хотя врачи говорили, что может жить. Если захочет, если будет бороться. Но тетя Рая не хотела.

Вечером она позвала Никитку и попросила:

– Внучок, отнеси завтра мои сапоги в будку. Только обязательно завтра, прямо с утра. Хорошо?

Никитка кивнул.

– И зайди к Валентине, скажи ей, что я звала. Часов в двенадцать. Не раньше. А сейчас отнеси Ольге Петровне ее тарелку и миску, в которой она салат приносила. Сделаешь? Вот и умничка. Мой хороший… – Тетя Рая погладила внука по голове. – И школу не пропускай, обещай мне. Не будешь? Ну хорошо. Иди, я посплю.

Никитка отнес Ольге Петровне тарелки, утром побежал в будку с сапогами – их брать не хотели, проще выбросить, чем починить, но он уговорил, сдал. А когда пришел домой, около двенадцати, то бабушка была уже мертва. И почти сразу же, за ним следом, зашла в квартиру Валентина и сразу все поняла. Отправила Никитку к Ольге Петровне.

Валентина с Ольгой Петровной тогда, после похорон тети Раи, поставили на уши всю милицию – искали Маринку. Они показывали свидетельство о смерти, рассказывали про внука, оставшегося сиротой при живой матери. Ходили, узнавали, настаивали. Маринку объявили-таки в розыск. Но толку не было – нет такой. Не значится. По сводкам не проходила. Ждите, может, объявится. А может, и не объявится. Таких случаев сколько хочешь.

– И что тогда делать? – спросила Ольга Петровна.

– Ничего, – пожимали плечами в милиции.

– А куда ребенка?

– В детский дом.

– Как в детский дом? У него же мать есть.

– По документам у него нет матери. Только опекун – бабушка.

Никитку забрали в детский дом в связи со смертью опекуна. Сначала в один – он оттуда сбежал почти сразу же. Его нашли на вокзале, перевели в другой – он сбежал и оттуда. Нашли его или нет и где он – Ольга Петровна с Валентиной не знали.

– Вот была семья, и нет семьи, – сказала Валентина, когда они с Ольгой Петровной отмечали год со смерти тети Раи.

– Кто бы мог подумать, – ответила Ольга Петровна. – Кто ж знал, что так жизнь сложится?

– И не говорите…

– А скольких уже нет. Только мы с вами и остались.

– Да…. Вот вы все на здоровье жаловались, и ничего, тьфу-тьфу, а Рая никогда не болела даже простудой… – сказала Валентина.

– А кто сейчас здоров? – Ольга Петровна решила защищаться. – Я с детства болезненная, знаю это про себя. И что мне, тоже в гроб ложиться и помирать?

– Да я ж ничего не имела в виду! Дай бог вам здоровья! Просто к слову пришлось, – пошла на мировую Валентина. – Как ваши-то? – спросила она после того, как они с Ольгой Петровной выпили еще по две рюмки.

– И не спрашивайте, – отмахнулась Ольга Петровна, – ничего хорошего. Таня опять беременная.

– Ой, да вы что! – удивилась Валентина. – А я и не заметила!

– Срок еще небольшой.

– Давайте за это выпьем!

– Плохо у них все с Валеркой. Не знаю, зачем она еще одного рожать будет… – не поддержала тост Ольга Петровна.

– А Светланка? Замуж не собирается?

– Нет.

– Пора бы уж.

– Да пора. Давно пора. Кто бы спорил. Но, думаю, так одна она и останется.

– А может, и к лучшему? Пусть одна, чем как вы или как я.

– Не знаю, не знаю. Я уже ничего не понимаю.

Ольга Петровна глотнула еще водки, зажмурилась, выдохнула. Валентина молчала – вспоминала что-то свое. Наверное, Петьку.

Нельзя сказать, что Таня ничего не чувствовала. Конечно, чувствовала. Валерка ее давно разлюбил, если вообще когда-нибудь любил. Домой его ноги никогда не несли, разве что к Наташке, когда та грудная была. И то, что женщина у Валерки появилась, Таня тоже знала. Он особо и не скрывал. Таня не спрашивала, где он, почему на работе допоздна задерживается. Молчала, как в детстве, когда Валерка с другими целовался, а она терпела. Страдала, но терпела. Вон сколько девчонок у него было, а женился он на ней. Так и с любовницей будет. Он же к ней, к жене, возвращается. Таня по привычке тихо всхлипывала.

– Не могу больше на тебя смотреть! – сказала как-то Светлана, вернувшись с работы. – Опять ревешь? Что случилось?

– Валерка… – всхлипнула Таня.

– Что – «Валерка»? Опять Валерка? – Светлана была уставшая и раздраженная. Домой она тоже возвращалась через силу. А что дома? Вечно заплаканная сестра, недовольная мать. Одна радость – Наташка – колокольчик, звенящий на весь дом.

– Мне кажется, у него кто-то есть, – вдруг призналась Таня и опять заплакала.

Ей нужно было с кем-то поговорить. Светлана – не самый лучший вариант, но других не было. Таня ни с кем особо не дружила, да еще так близко, чтобы такие вещи рассказывать. А держать в себе совсем сил не было.

– В каком смысле? – Светлана остановилась.

– У него есть женщина. Другая, – плакала Таня.

Светлана подошла и села на диван к сестре.

– И что? Ты давно знаешь?

– Давно.

– Ты с ним поговорила?

– Нет, ты что? Нет, конечно.

– И не собираешься…

– Нет. Не могу.

– Почему? Боишься, что твой ненаглядный Валерочка ее предпочтет, если ты поставишь его перед выбором? Совершенно этому не удивлюсь. Я сто раз тебе говорила, что Валерка твой как был бабником, так и остался. А ты клуша. Села дома и рыдаешь целыми днями. Возьми себя в руки наконец.

– У нас будет ребенок.

– Какой ребенок? – опешила Светлана.

– Пока не знаю. Может, мальчик.

Светлана замолчала, потом спросила:

– Скажи мне только одно: ты это специально сделала? Чтобы его удержать?

– Ты что? Нет, конечно!

– Отлично. Просто с ума с вами сойти! А мама знает?

– Нет, я ей не говорила. Может, ты скажешь? Я боюсь.

– Тебе сколько лет? Десять? Ты двойку из школы принесла? Неужели ты не понимаешь, что это всех нас касается? А как мы будем здесь все жить? Еще один ребенок! Ты совсем головой не думала?

– Не думала, – согласилась Таня, заливаясь слезами.

– А папаша-то знает?

– Нет!

– Ну ты даешь!!! У меня слов нет.

– Я боюсь…

– Чего? Чего ты боишься?

– Что он уйдет. Что я ему не нужна. И ребенок не нужен.

– Ну и пусть идет на все четыре стороны. Не пропадем.

– Нет. Я его люблю. Пусть гуляет, только не уходит. – Таня забилась в истерике.

– Ты совсем ненормальная какая-то. Прекрати немедленно, выпей валерьянки, тебе нельзя нервничать. – Светлана встала и пошла на кухню.

– Свет, что мне делать? – крикнула ей вслед Таня.

– А я откуда знаю? Сама разбирайся со своим Валерочкой. Маме я скажу.

Ольга Петровна после разговора сначала со Светой, а потом с Таней слегла с мигренью. И плакала, и пила таблетки, и пыталась подумать о том, что ничего удивительного – семья есть, ну будет второй ребенок. Надо радоваться. Но радоваться не получалось.

Ольга Петровна еще раньше Тани поняла, что у зятя есть другая женщина. Услышала несколько телефонных разговоров, посмотрела рубашку, брошенную в стирку, – в следах пудры. Заметила она и то, что Валерка почти не ест дома – значит, его кто-то кормит. И если не голодный, то кормят хорошо. Да и взгляд у него изменился. Все-таки Ольга Петровна знала зятя как облупленного, с самого детства, у нее на глазах мальчик вырос. Валерка как будто ожил, словно в него кто-то вдохнул кислород, энергию. Он стал улыбаться своим мыслям, шутить, иногда приносил бутылочку вина, заходил в комнату к Ольге Петровне, и они подолгу сидели вместе – или молчали, или она рассказывала ему про Лиду, про то, как они переезжали в этот дом, как встречали Новый год, про Израиля Ильича. Валерка слушал, не перебивая, впитывал, запоминал. И когда в нем стали происходить перемены, Ольга Петровна в глубине души не могла за него не порадоваться.

Мальчик отходил душой и телом, почти забыл весь пережитый ужас. А то, что это случилось благодаря другой женщине, а не Тане – так что поделаешь? Ольга Петровна не переживала за дочь. Считала, что та сама виновата. Надо было найти подход. Поговорить, послушать, а не смотреть на мужа влажными от слез глазами коровы, которую ведут на убой. Наверное, Валерке нужна была другая женщина. Другая по внутреннему устройству. Что ж поделаешь? Винить его за это? Ольга Петровна была убеждена, что она не имеет на это права – осуждать зятя за измену. Мальчику нужна была любовь, он исстрадался, потеряв мать, и не нашел любви с женой. Ему нужно было чувствовать, жить, дышать. Ольга Петровна любила Валерку если не как родного сына, то почти как родного. Он ей был ближе, чем Таня, хотя даже самой себе Ольга Петровна ни за что бы в этом не призналась. Как мать она должна была защищать интересы дочери, но сердце радовалось за Валерку. Он заслужил чувства. Должен был проснуться после долгой многолетней комы, в которую впал после самоубийства Лиды. Будь она на месте дочери, то отпустила бы, не держала. Нельзя удержать то, чего нет. И не было. А Таня не пропадет. Была замужем, дети в браке рождены, все как у людей. Но не сложилось, бывает.

Нельзя удерживать Валерку, нельзя. Даже ребенком. Пусть идет, пусть живет.

– Танюш, а может, аборт сделаешь? – совершенно искренне, исключительно движимая заботой, предложила Ольга Петровна.

– Мама! – заорала Таня. – За что ты меня так ненавидишь? Опять? Света! Скажи ей! – Таня заорала, забилась, Света побежала капать валокордин и мочить полотенце, а Ольга Петровна стояла, недоумевая, – а что она, собственно, такого сказала? Надо было Тане позволить рожать в школе? И наплевать на аттестат? Нет, тогда все правильно сделали. А сейчас тем более. Наташа есть – и хорошо. Таня выйдет еще раз замуж, родит. Не выйдет, так и не надо. А куда сейчас ребенок?

– Свет, хоть ты ей объясни, – призвала в сообщницы Ольга Петровна старшую дочь.

– Я с вами с ума сойду, – ответила Света.

Ольга Петровна ушла к себе в комнату, легла на кровать и задумалась. Вспоминала, как была на месте Тани.

Своего собственного мужа, отца Тани и Светы, Ольга Петровна отпустила к другой женщине и ни разу об этом не пожалела.

Она дружила с бывшим мужем – девочки были совсем маленькими, муж еще не хотел разводиться, хотел подождать, пока дочки подрастут, но Ольга Петровна была непреклонна – пусть уходит, пока они маленькие, пока ничего не понимают. И отношения после развода у них стали даже лучше, чем прежде. Ольга Петровна никогда эту связь не прерывала – виделась, разговаривала, дружила. Бывший муж стал близким родственником. Взять с него, научного работника, было нечего, но Ольге Петровне было достаточно того, что он всегда мог с ней поговорить, посоветовать, утешить. На дочек, на общение с ними он никогда не претендовал. Не включился у него отцовский инстинкт – есть такие мужчины. В новом браке у него детей не было, он и не хотел. И о дочках всегда спрашивал так, будто это были не его дочери, а только ее, Ольги Петровны.

Ольга Петровна прекрасно помнила, о чем говорила с бывшим мужем, Вадимом, два дня назад, на прошлой неделе, но совсем не помнила, как они жили вместе – те короткие и пролетевшие так стремительно и незаметно три года, из которых они виделись в общей сложности от силы пару месяцев.

Вадим ездил в бесконечные научно-исследовательские командировки, дом для него был как перевалочный пункт – помыться, побриться, поспать и снова на вокзал или в аэропорт – лететь, ехать подальше от семьи и бытовых забот. Ольга Петровна в науку мужа никогда не верила, была убеждена, что все эти командировки – мальчишечьи забавы, от которых ни толку, ни смысла, одна растрата государственных средств. Она не принимала того, чего не понимала.

Помнила, как они уже под конец семейной жизни поругались с мужем, собственно, это стало последней каплей. Вадим вернулся из очередной командировки в какое-то захолустье и с восторгом рассказывал жене, как они проводили эксперименты на складе, расположенном глубоко под землей. И этот эксперимент можно было проводить только там, под землей, чтобы он получился. Но его все равно нельзя было считать успешным – на складе чувствовалась вибрация, которая мешала приборам. Теперь они искали новое место. Идеально было бы в метро, когда не ходят поезда. У Вадима горели глаза, а Ольга Петровна не могла понять, как можно остановить метро ради какого-то дурацкого эксперимента, который ни на что не влияет – от этого не станет лучше колбаса, не начнут быстрее ездить автобусы, не найдется панацея от всех болезней. Даже лампочка в люстре не будет гореть дольше.

– И какой толк? – спросила мужа Ольга Петровна.

– Это же наука, Олечка, – возмутился Вадим.

– А толк-то какой?

– О чем ты говоришь… – ахнул Вадим. – Какой тебе нужен толк?

– Совершенно конкретный. Осязаемый. Ощущаемый. Результат.

– С тобой невозможно разговаривать! – обиделся Вадим. – Ты меня совсем не понимаешь.

– Не понимаю, – согласилась Ольга Петровна. – И не хочу понимать.

Впрочем, Вадима не очень беспокоило мнение жены. Он ездил в свои командировки, стараясь, чтобы они были частыми и долгими. Нет, он честно встретил жену с новорожденной дочкой Светланкой из роддома, что для него осталось главным подвигом в жизни, – отпросился, вырвался, чудом достал билеты, долетел, не опоздал, да еще велосипед привез. Прямо в роддом. Цветы не купил, зато стоял рядом с велосипедом, большим, двухколесным.

Тогда, на ступенях роддома, глядя на не очень трезвого мужа, который дергал звонок велосипеда и улыбался, Ольга Петровна поняла, что он не отец и не муж.

– Зачем велосипед? – спросила она, раздавая нянечкам заранее приготовленные деньги. – У нас девочка.

Вадим опешил. К этому он был не готов. Как оказался не готов к пеленкам, вмиг изменившемуся быту и распорядку дня. Уже в шесть утра на следующий день он улетел назад, в экспедицию, – с радостью, облегчением, чуть ли не прыгая на одной ноге от нетерпения. Велосипед так и стоял в прихожей – Ольга Петровна развешивала на ручках и сиденье детские распашонки, когда не хватало веревки в ванной.

Рожать второго ребенка она не собиралась, но Вадим внезапно вернулся из очередной поездки, неожиданно воспылал к жене страстью и в ту же ночь признался, что любит другую женщину. Что Ольгу Петровну уважает, ценит, но жить с ней никак не может по причине несходства интересов и отсутствия взаимопонимания. Так что Ольга Петровна ходила беременной вторым ребенком фактически без мужа, матерью-одиночкой, хоть по закону и была замужней женщиной.

И второй раз Вадим тоже приехал забирать жену из роддома, но уже как чужой человек. Как друг, который согласился помочь. Ольга Петровна это почувствовала и приняла как должное.

Ничего, совершенно ничего не шевельнулось в душе Вадима, когда он смотрел на свою вторую дочь. Она была точно такой же, как первая, – замотанным в одеяло сморщенным кутенком, без ресниц, бровей, носа и почти без глаз.

Они приехали в квартиру, где на пороге ждала маленькая девочка, оставленная под присмотром соседки.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Вадим у старшей дочери, которую тоже с трудом узнал: девочка и девочка.

– Нет, – ответила та. – Дядя…

– Да, дядя, – почти радостно согласился Вадим. Эта девочка была похожа на его жену. Ничего своего, близкого, родного он в ней не увидел.

– Поздравляю, – сказал Вадим Ольге Петровне, вручил коробку шоколадных конфет и поспешил домой. В другой дом. К другой женщине, которая не могла иметь детей, считала себя ущербной и уже не надеялась найти мужчину, который примет ее такой.

Ольга Петровна отдала коробку конфет соседке и начала кормить дочку. Она не обиделась, не удивилась. Старалась даже не думать о Вадиме, чтобы не сойти с ума. Поставила заслонку, как в печке, чтобы дым не шел в комнату, а только наружу, из трубы.

Они развелись тихо и мирно. Четыре раза в год Вадим присылал деньги – на дни рождения дочерей, на Новый год и на Восьмое марта. Не пропустил ни одной даты.

Они, не сговариваясь, без долгих обсуждений решили, что у девочек есть только мать.

– Что мне им сказать? – спросила Ольга Петровна.

– То, что сочтешь нужным, – ответил Вадим.

Ольга Петровна сказала дочкам, что папа умер, о чем честно сообщила Вадиму. Тот ответил, что это правильно. Лучший вариант.

Про новую жену Вадима, с красивым, редким именем Инга, Ольга Петровна ничего не знала. Не спрашивала. Было известно только, что она преподает танцы детям. Никогда сама родить не сможет – Вадима этот факт особенно привлекал. Он находил в этом особый смысл – работать с детьми, но самой не быть матерью. Он даже приводил в пример Крупскую и Макаренко – педагогов, которые не имели детей, но знали, что с ними делать и как их воспитывать.

С этой женщиной, новой женой, Ольга Петровна разговаривала только один раз. Вадим уехал в очередную командировку и пропал – связи не было, известий никаких. Ей позвонила Инга и спросила, не знает ли она, что случилось. Ольга Петровна не знала.

Оказалось, что экспедицию в горах накрыла лавина, все только чудом не замерзли, выжили. Их нашли через двое суток, больных, изможденных, но живых. Вадим после этого начал часто болеть, ходил с палочкой. Он мог доковылять до института, много работал дома, но на поездках пришлось поставить крест. Ольга Петровна догадывалась, что его кормит Инга, выкручивая ноги и ровняя спины маленьким девочкам. Вадим тогда, после трагедии, долго был лежачим. Ему хотелось поговорить. Он звонил бывшей жене и разговаривал. Часами. Такой близости у них не было никогда. Он рассказывал ей про работу, про прошлые экспедиции, и Ольге Петровне было интересно. Она рассказывала ему про дочек, и он, что удивительно, давал дельные советы – сказывался большой опыт общения с женщинами.

Они с энтузиазмом обсуждали болячки друг друга – Вадим читал книги про мигрени, а Ольга Петровна – про суставы и позвоночник.

В какой-то момент оба увлеклись йогой и, не расставаясь с телефонной трубкой, стояли на голове, потом взахлеб делились впечатлениями и достижениями. Для Ольги Петровны и Вадима эта неожиданная телефонная дружба не была чем-то странным, и свои отношения оба считали вполне нормальными. Единственной, кого эта вспыхнувшая связь бывших супругов удивляла, была Инга. Но и она, убедившись, что телефонные разговоры не имеют продолжения, махнула рукой. После рабочего дня, окриков и подготовки к очередному спектаклю не было ни сил, ни желания разговаривать с мужем, тем более о йоге или его суставах. Вадим совершенно не собирался уходить от нее к бывшей жене, интересовался дочками не больше, чем новой позой в йоге, и менять что-либо не собирался. Инга на самом деле не была такой злой и деспотичной, какой ее считали и девочки-воспитанницы, и их родители. Она была страстной, пылкой, наивной и романтичной, но свое истинное нутро могла показать только в танце или потребовать ярких эмоций от своих учениц. Конечно же, она хотела родить и быть матерью. Правда, с каждым годом все меньше и меньше – желание, некогда сумасшедшее, затмевающее разум, медленно угасало, пока совсем не потухло.

Инга вышла замуж за Вадима не от большой любви – он был тем редким мужчиной, который не мечтал бы о своем продолжении, не думал бы о том, кто подаст в старости стакан воды. Но такого равнодушия, полнейшего, тотального и пугающего равнодушия к собственным дочкам, она от него не ожидала. Даже у нее останавливалось сердце, клокотали в груди слезы, когда кто-то из учениц падал, получал травму. Инга носилась с каждой девочкой как со своей собственной дочерью и даже представляла себе по ночам, какой она была бы замечательной мамой для Ирочки, не то что ее собственная мамаша – туповатая разъевшаяся корова. Или для Гули, талантливой от природы, от бога, которую воспитывала бабушка, а мать жила с новым мужем и новыми детьми.

Именно Инга напоминала Вадиму про дни рождения дочек – надо поздравить Ольгу Петровну и передать деньги. Вадим каждый раз удивлялся – что, уже год прошел? Только же недавно поздравлял.

Да, годы бежали стремительно. Вадим совершенно не менялся. Когда Таня родила Наташу, Ольга Петровна сообщила о радостном событии Вадиму, тот долго напряженно думал.

– Слушай, а кто она мне? – спросил он наконец у Инги.

– В смысле?

– Ну, Наташа – она мне кто? – совершенно искренне не понимал Вадим.

– Внучка, – ответила Инга.

– Как – внучка? Точно? – Вадим удивленно смотрел на жену.

– Да, если Таня твоя дочь, то ее дочь – твоя внучка, – терпеливо объяснила Инга.

– Так я теперь вроде как дедушка?

– Да, поздравляю.

– Нет, не может быть. Ты что-то напутала. Наверняка есть какое-то другое название. Я никогда не понимал этих семейных связей – сваты, кумовья, двоюродные, троюродные, мачехи, пасынки. Ну, как я могу быть дедом? Это же ерунда!

Инга промолчала.

– А ты ей кто? – спросил Вадим.

– Я – никто, – ответила Инга.

– Значит, и я – никто.

Вадим даже успокоился. А Инга по вечерам долго представляла себе, как возьмет маленькую Наташу за руку, приведет в класс, поставит к станку, и девочка будет самой талантливой. А Инга будет ею гордиться.

Но этого, конечно, не случилось и не могло случиться.

В какой-то момент Ольга Петровна перестала разговаривать с Вадимом. Они поссорились, хотя причины не было. Возраст не исправил характер Вадима. Он мог говорить только о себе, своих экспедициях, своей работе, которой давно не было – из института его вежливо, с почетом проводили. По его рассказам выходило, что только он был гением, а остальные – тупицами. Его рассказы о командировках походили на легенды, где он выставлял себя чуть ли не Гераклом. Он завирался, обижался, когда Ольга Петровна над ним подтрунивала, и самое ужасное: начал считать, что мигрени Ольги Петровны – ничто по сравнению с его болячками и болезнями. Так, чепуха, насморк. Ольга Петровна обиделась и велела бывшему мужу больше не звонить, но через полгода стала скучать по разговорам, по общению и позвонила сама. После этого они совсем впали в детство – то ругались, то мирились, то кричали друг на друга, то о чем-то страстно спорили.

При этом они даже не встречались, хотя каждый раз долго договаривались, что надо непременно увидеться, встретиться, хотя бы погулять вместе, а то что же все так – по телефону. Но оба помнили единственную встречу. Уже родилась Наташа, и Вадим приехал передать подарок. Он перед этим зашел в аптеку – по дороге не было детских магазинов, попалась только аптека. Там он спросил, что у них есть из того, что может понадобиться новорожденному. Провизор хмыкнула и положила маленькую клизмочку и резиновую газоотводную трубку. Вадим покрутил в руках товар, пожал плечами, расплатился и ушел.

К этой памятной встрече Ольга Петровна готовилась тщательно – как к свиданию, накрутилась, взяла у Светланы помаду. Они договорились встретиться в парке, на входе. Уже подходя – Ольга Петровна, как приличная женщина, специально опоздала на семь минут, – она увидела пожилого мужчину, который высмаркивался и откашливался. «Что годы делают с людьми. Он совсем старый», – невольно подумала Ольга Петровна, которая была совершенно убеждена в том, что выглядит лет на двадцать моложе своего возраста.

Вадим, увидев бывшую жену, тоже дернулся. Она подумала, что он просто восхитился тому, что она совсем не изменилась, такая же, как раньше. На самом деле Вадим увидел совсем не жену, которую прекрасно помнил, а какую-то чужую пожилую дамочку с тонкими недовольными губами и дурацкой прической. Ей только пуделя на поводке не хватало для полного образа.

– Привет, – поздоровалась Ольга Петровна, еще раз отметив жидкие седые волосы – нет, даже патлы Вадима, которые взмывали на макушке от малейшего дуновения ветра. Не оставила она без внимания и его живот, слишком большой для достаточно тщедушного тела, скошенные по-стариковски плечи и набрякшие верхние веки, закрывающие половину глаза.

– Привет, – ответил Вадим, оглядывая Ольгу Петровну, ее квадратную фигуру, ставшие визуально еще короче ноги, дряблую грудь, морщины и длинный нос, который она считала греческим.

– Пойдем? – предложила Ольга Петровна

– Куда? – испугался не на шутку Вадим.

– Погуляем. – Ольга Петровна списала испуг бывшего мужа на свои женские чары.

Вадим гулять никогда не любил, поэтому, степенно идя по дорожке, сто раз пожалел о том, что согласился на эту встречу. Оба молчали. Говорить вроде бы было не о чем. Сейчас, при личном контакте, не находились слова, не то что по телефону, с невидимым собеседником.

– Ну вот, я теперь бабушка, – сказала Ольга Петровна, рассчитывая на комплимент: мол, какая молодая, красивая, ни за что не поверишь, что бабушка.

Но Вадим опять промолчал, думая о том, что сегодня прохладно, а он в одной рубашке, наверняка просквозит, заболеет, чего доброго. А еще домой ехать на другой конец Москвы. День насмарку. Лежал бы сейчас дома на диване, чаек пил, так нет же – потащился.

Настроение у него портилось с каждой минутой. Когда аллея закончилась, Вадим уже кипел от злости и на себя, и на Ольгу Петровну.

– Знаешь, мне домой пора, – сказал он. – Ты извини. Был рад тебя видеть. – Он круто развернулся и почти побежал назад по аллее. Не оглянулся. Про пакет он совсем забыл и, когда добежал до дома, с удивлением заметил, что так и держит его в руке.

– Что это? – удивилась Инга.

– Не знаю, – ответил Вадим. – Забыл подарить.

Инга рассматривала крошечную клизму и резиновую трубку.

– А что этим делать? – спросила она.

– Сказал же, что не знаю! – почти закричал Вадим.

– Ну, как встретились?

– Нормально.

Больше Инга ни о чем не спрашивала. Она даже была довольна, что муж так быстро вернулся. Значит, все прошло совсем ненормально. Значит, если вычесть время на дорогу, они общались всего минут пятнадцать-двадцать от силы. Ну и хорошо, переживать не о чем. Все будет так, как было.

Облегчение от внезапно закончившейся встречи испытывала и Ольга Петровна. Ей совсем не понравился Вадим. Вот голос у него оставался прежним – красивым, низким, молодым. Но внешность? Куда смотрит его жена? Нет, она бы, конечно, такого не допустила. Об этом Ольга Петровна размышляла, делая привычный круг по парку. И слава богу, что Вадим не начал делать ей комплименты и флиртовать. Нет, такого бы она точно не выдержала. Где она и где он? Нет, хорошо, что она с ним развелась. Очень правильно. Такого добра даром не надо.

Так что женщины были довольны. Таня и Светлана об этой встрече не узнали. А если Светлана что-либо и заподозрила, то держала свои мысли при себе.

После этой встречи Ольга Петровна с бывшим мужем не общалась, точнее, «не слышалась» несколько месяцев, но потом позвонила, поддавшись настроению и порыву. Вадим лежал простуженный. Они обсудили настойку подорожника, чабрец как отхаркивающее средство, глобальное потепление, озоновые дыры и китайскую медицину. Все встало на свои места.

* * *

За всеми этими событиями – Ольга Петровна сто раз, нет, тысячу раз прокручивала в голове ту памятную встречу: свидание, короткую прогулку и тот несомненный факт, что она тогда выглядела прекрасно, – она и не заметила, что Таню опять тошнит по утрам и что дочь достала из старого чемодана свои «беременные» вещи – пересмотреть и постирать.

Для Ольги Петровны сообщение о новой беременности дочери стало таким же сюрпризом, как и для Валерки. Правда, если внешне Ольга Петровна изобразила изумление, ахнула, прижала руки к груди и произнесла все положенные моменту вопросы: «Зачем?», «Как мы все тут, ведь места мало?» и «Как прокормим?» – то внутренне она на удивление оставалась спокойной.

– Мам, ты как себя чувствуешь? – зашла старшая дочь к ней в комнату. – Пойдем чаю попьем.

– Не хочу. Что-то случилось? – попыталась увильнуть Ольга Петровна.

– Да, случилось. Пойдем. Чайник уже закипел, – строго и решительно сказала Светлана.

Пока Ольга Петровна наливала себе чай, Светлана вытаскивала из комнаты Таню. И вот они, три женщины, сидели на кухне, на домашнем экстренном совещании, которое организовала Светлана в приказном порядке, смотрели на тонкую пленку, образовывавшуюся в чашках с нетронутым чаем, и обсуждали свою жизнь. Жизнь, в которой мужчинам не было места.

– Мам, у Валерки есть другая женщина, – начала Светлана.

– Я его люблю, – прервала ее Таня, – он меня не бросит, если узнает, что я беременна.

– Хватит плакать. Он тебя уже бросил, – отрезала Светлана. – Мам, скажи ей!

– Отпусти, пусть идет, – проговорила Ольга Петровна.

– Мне все равно. Пусть живет, с кем хочет, – стояла на своем Таня. – Все равно ко мне вернется.

– Господи, какая же ты дура! – кричала Светлана. – Зачем он тебе нужен? У тебя вообще никакого самолюбия нет?

– Нет, – ответила Таня, – мне никто не нужен, кроме него.

– Господи, какая же ты дура!!! Мам, скажи ей!

– Я же вас вырастила одна, и ничего, – ответила Ольга Петровна.

– С вами невозможно разговаривать! Вы как амебы беспозвоночные! Тогда разводись, подавай на алименты, делай хоть что-нибудь! – продолжала орать Светлана.

– Не кричи, у меня голова болит, – поморщилась Ольга Петровна.

– У тебя всегда голова болит!

Ольга Петровна поджала губы и с укоризной посмотрела на старшую дочь.

– Я не хочу разводиться, – промямлила Таня.

– Все, делайте что хотите, я умываю руки!

Светлана ушла в душ.

– Мам, он со мной останется? – спросила Таня.

– Нет, – ответила Ольга Петровна.

– Что мне делать?

Это было и так понятно. Таня об аборте даже не думала, даже помыслить не могла. Конечно, рожать.

Разговор с Валеркой тоже не получился. Он пришел домой в тот момент, когда красная, распаренная Светлана вылезла из ванной.

– О, явился, – выкрикнула она, – а ты хоть знаешь, что у тебя жена беременная?!

Валерка посмотрел на Светлану и прямо в обуви пошел в комнату. Таня только прилегла, только успокоилась.

– Это правда? – спросил Валерка у жены.

– Что – правда? – сонно переспросила Таня.

– Что ты беременна?

– Да, правда. Тихо, Наташу разбудишь.

– Пойдем, поговорим на кухне.

– Может, завтра? Я спать хочу.

– Нет, сегодня. Я голодный. У нас ужин есть?

Таня нехотя вылезла из кровати и опять поплелась на кухню.

Валерка ковырял вилкой давно остывшую жареную картошку.

– И что делать? – спросил наконец он.

– Ты не хочешь ребенка?

– Хочу. Конечно, хочу. Почему ты мне сразу не сказала?

Таня пожала плечами.

Валерка встал, подошел к окну, опять сел.

– Я знаю, что у тебя есть другая женщина. Мне все равно. Совершенно все равно. Только не бросай меня. Пожалуйста. – Таня скороговоркой пыталась сказать сразу все. Опять не сдержалась и заплакала.

– Перестань, пожалуйста, перестань. – Он хотел подойти, обнять Таню, но не смог. Не смог себя заставить. – Пойдем спать, уже поздно.

Вторая беременность, в отличие от первой, была тяжелой. Таня лежала на сохранении в роддоме и даже была этому рада – так было спокойнее. Она не знала, во сколько Валерка вернулся домой и вернулся ли вообще. Светлана с Ольгой Петровной, которые исправно носили Тане еду, ничего не говорили, да она и не спрашивала. Валерка тоже приходил, молча сидел и уходил. Они почти ни о чем не разговаривали. Как дела? Нормально. Как Наташа? Хорошо. Вот и все. Со стороны все выглядело совсем неплохо.

Таня родила девочку, назвала ее Полиной. Сама так решила. Решила, пусть у ребенка будет редкое имя, красивое, необычное. И главное, у Валерки никогда не было знакомых по имени Полина, и у нее не было, и родственников с таким именем не было. Пусть девочка начнет свою жизнь, новую.

Валерка даже не спросил, почему Полина. Ну, назвала и назвала. Таня шептала ласково: «Поля», а Валерка – «Лина», которое было созвучно с «Лидой». Таню передергивало, но она молчала, сдерживалась.

Первые полгода после родов Таня была поглощена малышкой. Наташа ревновала мать к сестре, Валерка был классическим отцом – не вмешивался. Он не купал маленькую Полечку в ванночке, не вскакивал к ней по ночам, как делал с Наташей. Нет, брал на руки, качал, но как-то очень спокойно, даже отстраненно – без надрыва, без связи с космосом, без упоения таким осязаемым маленьким счастьицем. Как будто всю свою нерастраченную любовь отдал Наташе, а на Полю-Лину ему не хватило ресурса.

Они опять жили раздельно – Таня с Полечкой перебрались в комнату к Ольге Петровне. Там же спала Светлана, которая старалась прийти домой попозже, а уйти пораньше. Наташа осталась в комнате с папой. Так решила Таня – чтобы муж и дочь высыпались, чтобы им не мешать. Но из-за сложной схемы общежития и разных режимов Валерка скоро переехал в свою квартиру. Заходил к Тане, играл с Наташей и поднимался к себе. В принципе, это было единственное разумное решение. Таня с мужем почти не виделась.

В выходные, когда Ольга Петровна по старой привычке затевала генеральную уборку, глажку, стирку, перестилку кроватей и помывку, Валерка брал Наташу и уводил ее в кино, в кафе или просто погулять – чтобы не мешаться под ногами. Дочь была этому только рада. Если она не могла заполучить маму в свое собственное распоряжение, то папа был ее, только ее. Наташа тогда решила: пусть мама больше любит Полю, а папа – ее. И тогда она тоже больше будет любить папу, а не маму. Иногда, очень редко, папа приводил ее в другую квартиру, которая Наташе нравилась до умопомрачения. Это был их секрет, о котором нельзя было рассказывать маме. Валерка сажал ее на диван и показывал фотографии красивой женщины, такой красивой, что у Наташи перехватывало дыхание. Папа говорил, что эта женщина – ее бабушка, родная, только она умерла. Но Наташа не понимала. У нее была одна бабушка – Ольга Петровна, и другой она никогда не видела. Но эта красивая женщина, в таких красивых платьях Наташе очень нравилась. А еще папа разрешал ей достать бабушкину шкатулку и померить бусы и сережки. Наташа садилась перед трюмо – папа сказал, как называется такое зеркало, в которое можно увидеть себя и с одного бока, и с другого, такого зеркала Наташа никогда не видела – и наряжалась. Папа разрешал доставать платки, которые Наташа повязывала на пояс, и красить губы помадой. Эти походы в квартиру бабушки, тайные, сокровенные, были для Наташи счастьем. Она ждала их, мечтала о том, чтобы папа, наклонившись, сказал:

– Давай сделаем вид, что идем в кино, и пойдем к бабушке Лиде?

Наташа замирала и с готовностью кивала, как болванчик.

– Только маме ни слова, – предупреждал папа. – А то если она узнает, то разозлится и запретит нам с тобой сюда ходить.

И Наташа опять трясла головой. Да ни за что в жизни!

Таня сама выросла с сестрой, поэтому мало обращала внимания на Наташины капризы, ревность и появившиеся вспышки агрессии по отношению к ней. Считала, что это нормально, само пройдет. Она погрузилась в привычную рутину, с регулярными походами в детскую поликлинику, прививками, физиотерапиями – малышка родилась слабенькой и болезненной.

Таня очнулась в один момент, открыла глаза утром и «проснулась». Полечке в тот день исполнилось шесть месяцев. Она вдруг очень отчетливо вспомнила, как Валера повел ее в ресторан, подарил колечко, когда шесть месяцев исполнилось Наташе. А сейчас его не было дома. Таня эти полгода жила без мужа. Она его упустила, не удержала. Наоборот, сделала все, чтобы он ушел, сбежал.

Таня целый день ждала его звонка. Приготовила праздничный ужин, помыла голову, подкрасилась.

– По какому поводу праздник? – спросила Ольга Петровна.

– Полине сегодня полгода, – ответила Таня.

– Да? Точно! Неужели уже полгода? А я и забыла, какое сегодня число. – Ольга Петровна поцеловала дочь, погладила по головке внучку. – Ну ладно, я в магазин, а то масла на завтра нет, и за Наташей в сад.

Пока Полечка спала, Таня накрасила ногти и надела то самое колечко, которое ей подарил Валерка. Потом покормила Наташу, вернувшуюся из садика, покормила Полю, укачала, уложила и села ждать мужа.

– По какому поводу праздник? – спросила вернувшаяся с работы Светлана.

– Полечке сегодня полгода, – терпеливо объяснила Таня.

– Ой, правда? А я и забыла! Неужели уже полгода? Слушайте, я с ног валюсь. Пойду лягу, мне вставать завтра в шесть утра. Только не обижайся, Танюш. – Светлана поцеловала сестру.

Таня просидела за столом до одиннадцати вечера. Сил больше не было. Но она непременно хотела дождаться Валерку, верила, что он придет, поздравит. Хоть он не забудет.

Муж в тот вечер так и не пришел.

Не появился Валерка и на следующий день, и через день. Пришел в субботу, забрал, как обычно, Наташу и увел ее гулять. Его отсутствие никто, кроме Тани, казалось, и не заметил. Или Ольга Петровна и Светлана привыкли к тому, что Валерка живет на два дома? «Разве это нормально?» – хотела спросить Таня у мужа, но побоялась, знала, это будет конец. Конец всему.

Полечке исполнился год и месяц, когда Валерка сам попросил о разводе.

– Ты ждал, когда будет можно? Только поэтому? Пока ребенку год не исполнился? – спросила Таня.

Валерка молчал.

– Скажи, мне нужно знать.

– Да.

За это время Таня привыкла, что Валерка не приходит домой. И даже смирилась. Заходит хотя бы по субботам к Наташе – и на том спасибо.

– Кто она? Ты ее любишь? – спросила Таня. Валерка стоял в прихожей – ждал, когда оденется Наташа.

– Это не важно. Я не брошу детей. Буду помогать. Приходить по выходным и тогда, когда тебе понадобится.

– А разводиться обязательно?

– Да. У нас все равно нет семьи. Давно уже нет.

– А дети? Дети – это не семья? А то, что я тебя люблю, не имеет значения? Ты обо мне подумал? А как же я?

– Я тебя не бросаю. И детей не бросаю. Все, что будет нужно, я сделаю.

– Мне ты нужен.

– Зачем? Зачем? Ты и себя, и меня мучаешь. Зачем нужна такая жизнь?

Валерка ушел, а Таня долго повторяла про себя его последнюю фразу: «Зачем нужна такая жизнь? Зачем?»

После развода Таня лежала на диване и смотрела в одну точку на обоях. Обводила пальцем завиток. Светлана принесла домой таблетки – успокоительные и снотворное – и заставляла сестру их пить. На Ольгу Петровну свалились заботы о двух внучках.

– Господи, что ж такое? Когда-нибудь у меня покой будет? – то и дело восклицала она. – Таня, надо держать себя в руках. Вставай. У тебя дети. Ну ушел муж, ну и что? Лежать теперь? Сходи в кино, в парикмахерскую, развейся, позвони кому-нибудь.

– Тебе нужно найти работу, – попыталась поговорить с сестрой Светлана. – Новый коллектив, новые знакомства. Нужно выбираться из депрессии. Хочешь, я на работе в отделе кадров спрошу?

– И кем ты ее будешь устраивать? – возразила Ольга Петровна старшей дочери. – У нее же даже образования из-за ее ненаглядного Валерочки нет. Что она умеет? Только плакать да с детьми гулять. Ей нужно пойти учиться. На курсы. А там видно будет. Надо найти себе занятие по душе. Это лучше, чем кофе носить и бумажки перекладывать.

– И какие курсы ты предлагаешь? – возмутилась Светлана. – Кройки и шитья?

– Ну почему сразу кройки и шитья? Можно пойти заняться дизайном интерьеров. По-моему, очень интересное и перспективное дело.

– Ну да, сейчас куда ни плюнь, все дизайнеры. Вот точно такие же ополоумевшие от домашнего быта и готовки домохозяйки. Ты ей еще на психолога посоветуй пойти учиться. Чтобы окончательно сдуреть. Надо работать. Деньги зарабатывать. А то сегодня Валерка принес алименты, а принесет ли завтра – еще неизвестно. Нужно самой на ноги становиться, а не развлекаться, изучая, как правильно подобрать шторки или мебель расставить по фэн-шуй.

– Ну что ты вечно утрируешь? – всплеснула руками Ольга Петровна. – При чем здесь фэн-шуй? Я говорю, что образование надо получить сначала, вот и все.

– Начнет работать, научится всему на практике, – стояла на своем Светлана.

– Может, Таня сама решит, что ей надо? – не отставала Ольга Петровна. – Таня, скажи!

– Мне ничего не надо, я ничего не хочу, – простонала Таня, рисуя пальцем на обоях невидимые круги и треугольники.

– Вот, пожалуйста, что и следовало ожидать, – заявила Светлана. – Никому ничего не надо, кроме меня. Я одна должна пахать, как лошадь.

– Тебя никто не просит, – подала голос Таня.

– Ой, как же с вами тяжело… – Светлана ушла на кухню.

– Тебя жизнь ничему не учит! – крикнула ей вслед Ольга Петровна. – Нельзя быть такой категоричной. Вот поэтому ты и не замужем!

– Ну вот, приехали. Договорились до моего замужества! – заорала из кухни Светлана. – Да от вас не только Валерка сбежит, любой бы сбежал…

– Не ори, дети спят, – закричала Ольга Петровна.

– Вот, теперь мы и о детях вспомнили! – не сбавляла тона Светлана. – А замуж я не вышла, потому что вы мне не дали! Какая с вами может быть личная жизнь? Я что, на свидание могу сходить? Вы что думаете, кефир, туалетная бумага и стиральный порошок сами собой в доме появляются? Кто на это все зарабатывает? Да Валеркиных денег нам бы на неделю не хватило! У меня сил нет, вы это понимаете? Я же уже с утра усталая просыпаюсь!

– А как мы работали? Как мы вкалывали? – завелась Ольга Петровна. – Это сейчас я на пенсии. Да, пенсия маленькая, но я с девочками сижу! Тоже работа. А как я вас вырастила?!

– Очень тяжелая работа – сидеть формуляры в библиотеке оформлять, – не промолчала Светлана. – И что мы в детстве видели?? Что? Да я же своим горбом всего добилась! А Танька вообще… Ты ее замуж выдала – и счастлива. Зачем? Лучше бы она училась!

– Неблагодарная! – схватилась за сердце Ольга Петровна. – У тебя ни стыда ни совести нет. Теперь у вас мать во всем виновата. Конечно, мать проще обвинить, чем себя. Кто тебе мешал, например, английский учить?

– Да при чем тут английский? Все, я пошла спать. Разбирайтесь сами, только меня в покое оставьте.

Уже позже, когда Таня уснула, напившись таблеток, Светлана с Ольгой Петровной опять столкнулись на кухне. Обеих мучила бессонница и тревога.

– Я боюсь, как бы на девочках это не отразилось, – сказала Ольга Петровна.

– Поля еще маленькая, ничего не понимает. А Наташа… Она же привыкла, что папы дома нет, так что для нее ничего не изменится.

– Мне кажется, она все чувствует.

– Ничего, с ними все будет в порядке. А с Таней точно нужно что-то делать. Может, ее врачу показать? К психологу походить?

– Ой, не верю я в этих докторов… – отмахнулась Ольга Петровна.

– Тогда что?

– Ты права, ей нужно делом заняться. Только она должна сама это понять и сама захотеть. Мы ее не заставим.

– Это точно, – согласилась Светлана.

– Ой, ну за что ей? Почему все так сложилось?

– Потому. Валерка никогда ее не любил. Она ему никогда не была нужна.

– А зачем же он тогда женился?

– Затем. От тоски. Ты же помнишь, как все случилось. Ему было все равно в тот момент, на ком жениться, после смерти матери. Таня просто под руку подвернулась. Да и ты надавила.

– Не говори так! Нельзя так!

– Я правду говорю. Ему не Таня была нужна, а дом. Или иллюзия дома. Все просто. А сейчас, может, он действительно влюбился по-настоящему. Я его не виню. Таня сама виновата. Знала же, что они разные.

– Все люди разные… Только мужчины быстрее устраиваются, а женщины всю жизнь страдают. Таня вряд ли еще раз замуж выйдет.

– Захочет – выйдет.

– Если все так просто, то почему ты не вышла?

– Потому что не хочу. Все, пойдем спать. А то ты опять своего любимого коня оседлала.

– Я просто о тебе беспокоюсь. Я же мать. И хочу тебе счастья.

– У нас теперь много других поводов для беспокойства. Я со своей личной жизнью как-нибудь сама разберусь.

– Какая у тебя личная жизнь?

– Все, мам, спокойной ночи.

На Новый год, под бой курантов, Ольга Петровна загадала желание – чтобы год прошел спокойно, без потрясений. И как ни странно, желание исполнилось.

Таня встала с кровати, сделала новую прическу и даже решила поставить брекеты, чтобы избавиться от неправильного прикуса, что и сделала. Ходила, как старшеклассница, стараясь не улыбаться. На брекетах она не остановилась и решила исправить себе форму носа, но тут Ольга Петровна сказала категорическое материнское «нет». Таня была готова переделать себя всю, если бы могла. После этого, так же яростно и отчаянно, Таня поступила на заочное отделение в институт, решив учиться на маркетолога, плохо понимая, что это такое. Но ей было все равно. Светлана нашла ей работу на ресепшен в своей же компании, и Таня занялась обновлением гардероба. Валерка приезжал на выходные, привозил деньги, гулял с девочками, обедал в компании Ольги Петровны и выглядел вполне счастливым. Правда, Таня предпочитала с ним не сталкиваться, придумывая себе на это время неотложные дела.

Ольга Петровна, видя, как бывший зять выполняет свои обязательства, вдруг воспылала к нему любовью, а после того, как он оплатил новую обивку на ее любимом диване – она ни за что не хотела покупать новый, – стала считать его идеальным мужчиной, чуть ли не святым. Теперь у нее было два любимых абонента – бывший муж Вадим и бывший зять Валерка. С обоими она общалась по телефону, обсуждала насущные проблемы, советовалась и получала от этого огромное удовольствие.

Со Светланой у Валерки завязалась неожиданная дружба. Хотя почему неожиданная? Она признавала, что Валерка ведет себя ответственно, дает деньги и даже зауважала его за это. Оба были поглощены развитием Наташи – кружками, секциями – и провели одно общее дело по работе, к взаимному успеху и удовольствию. Светлана познакомилась с новой женой Валерки, той самой Наташей, однокурсницей, на которую Валерка смотрел все лекции напролет, влюбившись в нее, до боли, до рези в глазах похожую на его мать – Лиду. Светлана должна была признать, что девушка умная, красивая, знающая себе цену. К тому же она искренне интересовалась дочками Валерки, очень хорошо относилась к Ольге Петровне, и самое главное – Валерка ее очень любил. Это было видно сразу. Никаких сомнений. Он любил ее так, как его любила Таня – слепо, глубоко и всем сердцем.

Только Таня не могла видеть бывшего мужа. Не могла с ним встречаться, слышать его голос, ощущать запах его парфюма в квартире. Ей было больно. Физически. Так больно, что хотелось оторвать себе руки, ноги, голову, лишь бы эта боль утихла.

Один раз она вернулась, когда Валерка только вышел. Она видела его выходящим из подъезда и, зайдя домой, села, схватившись за живот. В квартире пахло им, родным, любимым запахом, от которого у Тани свело желудок и начались спазмы. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Живот разрезало ножом. Второй раз приступ повторился прямо на улице, когда она увидела, как Валерка с Наташей идут домой. Дочь скакала рядом с папой, весело щебетала, держала в руках пакет с очередным подарком и вдруг кинулась к нему на шею, обняла изо всех сил и чмокнула в щеку. Таня села прямо на землю – боль была нестерпимой. Она не могла дышать, не могла разогнуться. Сколько она так просидела – не помнила. К ней подошла незнакомая женщина, спросила, не нужна ли помощь, но Таня помотала головой, продолжая держаться за живот. Говорить она не могла. Боль отступила так же неожиданно, как нахлынула. Был еще один момент – Таня услышала, как Ольга Петровна разговаривает с бывшим зятем по телефону.

Таня никому не сказала про свои приступы. А что сказать? Что у нее аллергия на бывшего мужа? Что у нее начинается ломка, как у наркомана? Что она так его и не простила и продолжает любить и ждать? Что она не успокоилась и вряд ли когда-нибудь его забудет и начнет жизнь заново? И все, что она делает – прическа, учеба, зубы, – не имеет никакого значения и не приносит ни радости, ни облегчения – ничего. А главное – дикая, смертельная обида, которая сжирает изнутри. По маленьким кусочкам уничтожает внутренности.

– Танюш, ты что-то совсем похудела, – сказала как-то вечером Ольга Петровна, увидев дочь в ночной рубашке, которая висела на ней мешком.

– Да, правда? – улыбнулась Таня. – Ну, наконец-то. А то я думала, никогда после Поли не похудею.

– Видишь, всему свое время. Организм пришел в себя. Ты совсем как девочка, школьница.

– Здорово! Надо пойти по магазинам. А то на мне правда все висит. На работу не в чем ходить.

– Конечно, надо. Обязательно!

Таня купила новые брюки, блузку и красовалась перед зеркалом.

– Ну и отлично! – порадовалась за сестру Светлана.

Таня действительно хорошо выглядела. Это заметили даже на работе, где за ней начал ухаживать начальник одного из отделов – Дима. Звал в кино и в ресторан. Таня отнекивалась, ссылаясь на детей и усталость.

– Иди, конечно, чего сидеть? – решительно заявила Светлана, которой немедленно донесли свежую сплетню.

– Не хочется.

– Захочется. Иди.

– Конечно! – поддержала Светлану Ольга Петровна. – Даже без разговоров. Собирайся, звони и отправляйся.

Таня, чтобы сохранить мир в семье, пошла на так называемое свидание.

Дима был галантен, рассказывал истории, старался развлечь.

– Ты как царевна Несмеяна, – пошутил он, когда подали десерт. – И почти ничего не ешь. Тебя скоро ветром уносить будет.

Таня улыбнулась. Весь вечер она вспоминала Валерку. Какие у него были руки, какие глаза, как он ложился спать, как вставал, как ел. Она прокручивала в голове кадры из семейной хроники, чтобы не слышать и не видеть Диму. Чтобы выдержать до конца вечера. Мысли ее отвлекали. Она им улыбалась, а Диме казалось, что он удачно пошутил и что хоть немного нравится Тане.

Она и вправду в последнее время мало ела. Организм не принимал еду. После каждого проглоченного куска подступала тошнота. Таня думала, что это нормально, так и должно быть – ведь она сидела на диете, худела, вот желудок и сжался. Особенно тяжело было по вечерам, когда она возвращалась с работы домой и видела Наташу, так похожую на Валерку. Все говорили, что Наташа – копия мамы, и только Таня считала, что Наташа – вся в отца. Ольге Петровне Таня говорила, что поужинала на работе, не голодна. Та ее есть не заставляла – не маленькая ведь. К тому же в тот момент они с Вадимом увлеклись вопросами долголетия и, кажется, раскрыли секрет. Все долгожители мало едят – сыр, лепешки, зелень. Вадим настаивал, что нужно еще пить вино, а Ольга Петровна считала, что все дело в чистой воде. Но факт оставался фактом – если есть меньше, будешь жить дольше. А ожирение и лишний вес – прямой путь к инфарктам, диабету и бляшкам на сосудах. Поэтому Ольга Петровна, сама севшая на диету из кефира, прокипяченной и отстоянной в трехлитровой банке воды, постного мяса и салатных листьев, только поддерживала Таню, которая, как она была уверена, старалась не есть на ночь. В тот момент Ольгу Петровну скорее заботил Вадим, который ввел в свою диету два стакана вина ежедневно и ростки пшеницы. Ольга Петровна была против и вина, и ростков, но Вадим ее не слушал.

Светлана, конечно же, заметила диету сестры, но сочла это очередной блажью. Сама она всегда любила вкусно поесть, выпить и находила в этом удовольствие, отказывать себе в котором совершенно не собиралась. К тому же она была убеждена, что худосочность и отсутствие морщин не имеют к личной жизни никакого отношения. А что имеет отношение – она пока не разобралась. В общем, Светлана тоже молчала, надеясь, что Таня успокоится с диетами и рано или поздно начнет нормально есть – тогда, когда забудет про своего Валерку и начнет жить с Димой, на которого возлагала большие надежды. Он ей всегда нравился.

Понравился Дима и Ольге Петровне. Они познакомились, когда тот заехал за Таней. Правда, Ольга Петровна смутно его помнила – она вышла в коридор с телефонной трубкой, прижатой к уху, – Вадим рассказывал ей, что довел потребление вина до трех бокалов в день, но подумывает заменить их на две стопки водки – чистого продукта.

Так что под давлением матери и сестры Таня была обречена на общение с Димой.

Нет, нельзя сказать, что он ей совсем не нравился – хороший порядочный человек. Но не Валерка. С Валеркой никто не мог сравниться. Он и ходил по-другому, и шутил иначе, и был красивее, увереннее. Таня позволяла Диме взять себя за руку, мысленно погружаясь в воспоминания – а как ее держал Валерка? И опять весь вечер она снова и снова погружалась в прошлое – как Валерка ее целовал, как они поженились, как он стоял над кроваткой Наташи. Дима ей не мешал, а ему и не нужен был собеседник. Он считал, что Таня прекрасно умеет слушать – замечательное, редкое качество в женщине.

Они встречались, если это можно назвать свиданиями, уже полгода, и Таня начала чувствовать, что Диме хочется большего. Она не позволяла себя поцеловать, обнять. О большем старалась даже не думать. Диму это сначала раззадоривало, привлекало, а потом начало раздражать. Не дети все-таки. И Таня не маленькая девочка, а мать двоих детей. Таня надеялась, что Диме все это надоест и он найдет себе другую женщину. Но он ждал, терпел и готов был ее добиваться. Упорства ему было не занимать. Он и на работе был таким – тихой сапой шел к цели.

Но Таня даже и представить себе не могла, что станет для нее последней каплей. Не обошлось без Светланы и Ольги Петровны, которые, конечно же, действовали из самых добрых побуждений.

– Пригласи Диму в выходные. Пусть с девочками познакомится, – сказала Тане сестра.

– Зачем? – испугалась Таня.

– Как – зачем? Это нормально. А как иначе?

– Может, не надо? Потом как-нибудь.

– Когда потом? Уже полгода, как потом. Пусть девочки к нему привыкают.

– Зачем?

– Ты придуриваешься, что ли? – не поняла Светлана, которая, как и Ольга Петровна, считала, что Таня, слава богу, нашла свое счастье.

– Нет. Зачем ему с ними знакомиться?

– Тань, перестань. Не корчи из себя идиотку. Ты собираешься Наташе просто так все сказать? С бухты-барахты? Вот дядя Дима, мы будем жить вместе? Ладно Поля еще маленькая, ей все равно, но Наташу надо подготовить.

– К чему? – как полоумная спросила Таня.

– Перестань, – одернула ее Светлана. – Прекрати. О себе не думаешь, так о дочках подумай. Ты уже не маленькая. Должна понимать ответственность за свои поступки.

– А если я не захочу с ним жить?

– Ты с ума сошла? Какого рожна тебе еще не хватает? А зачем ты тогда голову всем морочила?

– Я не морочила, вы сами.

– Ну уж нет. Это был твой выбор. И если ты не собираешься выходить замуж за Диму, то скажи ему об этом прямо сейчас. В конце концов, это неприлично по отношению к нему! Зачем ты давала повод?

– Я не давала повод…

– Ха. Это ты ему теперь объясняй.

– Что вы кричите? – зашла в комнату Ольга Петровна. – Таня с Димой поругалась? Ничего. Помирятся. Дима, по-моему, очень хороший молодой человек. Пора его в гости пригласить. Пусть девочек увидит, с Наташей познакомится поближе.

– Вот я ей об этом и говорю, – сказала Светлана.

– Так что говорить? В воскресенье пусть приходит на обед. Посидим по-семейному, как положено.

– Кому положено? Что вы за меня все решаете? Что вы лезете? Как вы мне все надоели! – закричала Таня.

– Тихо, детей разбудишь, – остановила ее Ольга Петровна.

Таня замолчала. А утром, когда вышла на кухню, увидела, как мать пишет список продуктов для праздничного обеда. И промолчала. Промолчала она и тогда, когда на работе Светлана, столкнувшись в коридоре с Димой, пригласила его в гости, и тот с радостью согласился.

В воскресенье Наташу нарядили в парадное платье, в котором она была на Новый год, а Полю – в новый костюмчик с кошечками. Ольга Петровна сделала прическу, а Светлана проследила за тем, чтобы Таня накрасилась.

Дима пришел вовремя, минута в минуту. С цветами, тортиком и куклой.

– Я уже большая, – сказала Наташа, принимая подарок.

– Скажи спасибо, – одернула ее Ольга Петровна.

– Спасибо, – покорно сказала девочка.

Ольга Петровна все сокрушалась, что салаты могут быть недосоленными, а мясо не пропеклось, но Дима заверил ее, что ничего вкуснее в жизни не ел и Ольге Петровне нужно открывать собственный ресторан – отбоя от клиентов не будет. Ольга Петровна смеялась, благодарила и пихала Таню ногой под столом.

– Танюш, ну что ты такая сонная? Она, вы же должны понимать, – обращалась Ольга Петровна к Диме, – она же мать. Полечка совсем маленькая, по ночам плачет, так что вы уж простите нашу Танюшу.

– Конечно, я все понимаю, – отвечал с готовностью Дима.

Светлана обсуждала с Димой рабочие вопросы, а Таня молчала. Наташа тоже молча сидела за столом, как ее научила Ольга Петровна, и даже Поля в своей кроватке мирно спала.

В тот момент, когда Ольга Петровна внесла мясо – «О боже, конечно же, недостаточно пропеченное», – в дверь позвонили. Ольга Петровна ахнула, поставила поднос и кинулась открывать дверь. На пороге стоял Валерка.

– Папа, папа приехал! – заверещала Наташа, выскочила из-за стола и кинулась к отцу на шею. В тот же момент проснулась Поля. Поднялся шум, гвалт. Таня побежала к Поле, Светлана начала переставлять тарелки.

Наконец все снова уселись за стол. Наташа сидела на коленях у Валерки и отказывалась слезать. Таня держала Полю и вообще старалась ни на кого не смотреть. Дима явно не находил себе места.

Валерка нашелся, как всегда, первым. Взял бутылку водки, налил себе и Диме. Выпили. Валерка завел разговор, начал рассказывать какие-то анекдоты, щекотать Наташу, которая заливалась счастливым смехом. Валерка был и тамадой, и массовиком-затейником и сводней в одном лице. Он пил за Таню, за Ольгу Петровну, за Светлану и за девочек, церемонно вставал, пил за семью, за родителей. Он прославлял Диму, которого видел в первый раз в жизни, но говорил так, как будто знал его всю жизнь и чуть ли не был его лучшим другом. Дима тоже был явно расположен к Валерке.

В тот момент, когда Ольга Петровна внесла шарлотку – «Ой, наверное, не пропеклась», – счастье за столом было практически вселенским. Дима сидел рядом с Валеркой, а Наташа крутилась между ними, Ольга Петровна едва не плакала от умиления, а Светлана, которая съела половину от всего куска мяса, половину шарлотки, смотрела на всех с явной любовью. Только Тане было плохо. Тошнота подступила к горлу и не отпускала, хотя она съела всего ложку салата и кусочек сыра. Ей было так плохо, как никогда. Живот сжимали спазмы. Боль была невыносимая, но Таня держалась, терпела. Ради Валерки. Чтобы он не видел, не заметил ее боль.

Наташа под конец вечера бойко называла Диму «дядей Димой», тот под общие бурные аплодисменты и шутки Валерки даже несколько секунд подержал маленькую Полечку на руках. Таня умирала. Буквально. Она ушла в комнату укладывать Полю и еще долго лежала на полу, скрючившись, пытаясь уговорить боль, которая съедала желудок.

Она проводила сначала Валерку, а потом Диму, помогла убрать со стола. Она, не спрашивая, поняла, что Валерку пригласила в гости Ольга Петровна – точно ее идея, а Светлана наверняка поддержала. Таня крутила в голове фразу, которую сказал ей Валерка, уходя, поймав за руку: «Я очень за тебя рад. За тебя и девочек».

Таня сходила с ума от мыслей – что он имел в виду? Что она должна выйти замуж за Диму? Что теперь они вроде как квиты – у Валерки новая семья, и у нее тоже? Но почему он ее не почувствовал? Почему не понял, что ей это все не нужно? И Дима не нужен, даже за десять блинов в голодный год? И никто ей не нужен, кроме него, Валерки, единственного мужчины, которого она любила всю свою жизнь, не переставая. И каждый день, каждую минуту думала только о нем.

И эта дурацкая, чудовищная встреча, этот безумный семейный обед стал для нее последней каплей. Она поняла, что Валерка к ней ничего не испытывает – ни ревности, ни злости, ни мужского интереса. Он рад, что у нее появился мужчина, возможный отчим его детей. Она ему не нужна. Совсем. Никак. Ни в каком качестве.

Таня даже плакать не могла. Она просто не понимала – почему так? Она бы выдрала космы, убила бы, отравила его новую жену. Не моргнув глазом. А Валерка жал Диме на прощание руку и договаривался о новых встречах. За что он так с ней? За что?

На следующий день по дороге на работу Таня зашла в аптеку – живот болел так, что она не могла идти. Хотела купить болеутоляющее. Как обычно по утрам, в их аптеке уже была очередь. В основном стояли старушки за валокордином и другими сердечными препаратами – долго рылись в сумках, доставали бумажки, пытались разглядеть, что написали, долго отсчитывали мелочь, долго складывали лекарства в сумку. Долго, господи, как же долго! Таня уже чуть не умирала от боли. Перед ней стояла старушка, которая никак не могла определиться, какого размера бинт ей нужен. Провизор пошла в подсобку что-то искать.

– Сколько можно? Берите и уходите! – закричала Таня старушке и упала. Очнулась она уже в машине «Скорой». Нет, она смутно помнила, что эта самая старушка склонилась над ней, хлопала ее по щекам, громко звала на помощь. А Таня все никак не могла понять, почему она наконец не уйдет.

В больнице она пролежала неделю. Врачи говорили про общее истощение организма, гастрит. Медсестры смотрели на нее с жалостью – видимо, Ольга Петровна успела рассказать им про Танин развод, про двух дочек, про попытки заново устроить личную жизнь. Врач, выписывая Таню, велела ей хорошо питаться и забыть про диеты. Ольга Петровна внимательно читала рецепт на лекарства – успокоительные, витамины, желудочные.

Через два дня Ольге Петровне пришлось еще раз вызвать «Скорую» – Таня корчилась от боли на кровати, стонала так, что становилось страшно.

И в этот раз ей опять посоветовали восстановить нервную систему, обратиться к психологу, перестать худеть.

– Да, все болезни от нервов, все от нервов, – поддакивала врачам Ольга Петровна.

Только Светлана молчала и требовала нового обследования.

– Мам, с ней явно что-то не то, – шептала она Ольге Петровне в коридоре больницы. – Какой гастрит? Какие нервы? Посмотри на нее!

– Светочка, надо доверять профессионалам, – возражала Ольга Петровна. – Две разные больницы, разные врачи, а диагноз один и тот же.

– Нужно найти третью больницу, других врачей, – не отступала Светлана. – Давай обратимся в платную клинику. Ты сама говорила, что врачам нельзя доверять!

– Откуда такие деньги? Ты представляешь, во сколько это обойдется?

– Мам, ты сама себя слышишь? Давай ее вообще бросим: выживет – выживет, а нет так нет.

– Светочка, прекрати такое говорить!

Таня умерла через месяц. В третьей больнице, куда ее привезли опять по «Скорой» и где сразу, с ходу, поставили диагноз – рак. Что-либо делать было поздно. Даже наркотики были не нужны – она лежала без сознания и уже ничего не чувствовала, даже боли.

– Откуда? Как? Почему? У нее же гастрит! – Ольга Петровна тогда совсем лишилась разума. Она могла повторять только эти три вопроса, на которые не было ответа. Даже когда Таня умерла, Ольга Петровна отказывалась в это верить. Не может быть. Таня ничем никогда не болела. Даже в детстве.

– Света! Скажи, что они врут! Скажи!

– Мам, тихо, успокойся.

– Почему они врут? Давай поедем в другую больницу! Заберем Таню и уедем отсюда!

– Мам, поехали домой, нам надо Наташу как-то подготовить. Что-то ей сказать.

– Что сказать? Что ты такое говоришь? Ты с ума сошла? Ты специально? Вот Таня выздоровеет, и все будет хорошо.

– Мам, Таня умерла. И надо Наташе сказать правду.

– Не позволю! Не смей! Никто не умер! Слышишь? Запомни, никто не умер! Таня выздоровеет. Полежит в больнице и выздоровеет.

Светлана сидела на банкетке и плакала.

Наташа сначала спрашивала, когда мама вернется, и только вечером подошла к тетке и прямо спокойно спросила: «А мама к нам не вернется?» Она все поняла. Почувствовала. Светлана ей ничего не ответила.

Хоронили Таню Светлана с Димой. Валерки не было – он забрал к себе Наташу на время. Ольга Петровна осталась дома с маленькой Полей. Больше никого Светлана не позвала – ни бывших одноклассников, ни знакомых. Не хотела никого видеть. Поминки тоже не устраивали, чтобы не пугать Наташу. И траур не надевали. Посидели втроем на кухне, тихо выпили. Даже не плакали – держались ради девочек.

Прошло меньше месяца. Светлана поздно вернулась с работы. Дома все спали. Светлана раздевалась, когда из комнаты вышла Наташа.

– Ты чего не спишь? – спросила ее Светлана.

– Тебя жду.

– Зачем?

– Спросить хотела. Мы когда к маме поедем?

Светлана брала с собой Наташу, когда Таня лежала в первой больнице. Девочку тогда завалили подарками – соседки по палате надавали ей яблок, печенья, а медсестра разрешила послушать в стетоскоп и показала рентгеновские снимки. Светлана подумала, что Наташа опять просится в больницу.

– Мама уже не в больнице, – ответила она.

– Я знаю. Она умерла. Когда мы поедем ее могилу проведывать?

Светлана заплакала. Она устала как собака. Ей было страшно. Она не знала, как они будут жить дальше. Как все это вынесет. Что будет с девочками? И что будет с ней? У нее на руках теперь остались двое детей и пожилая мать.

– Не плачь, – сказала ей племянница и погладила по голове. – Папа сказал, что я могу с ними жить.

– Нет, ты будешь жить дома. – Светлана прекратила рыдать и взяла себя в руки. Голова заработала в бешеном режиме. Надо было сделать так, чтобы Валерка не разделил девочек, не отобрал. Он ведь хотел забрать только Наташу, Поля ему была не нужна. Но Наташу нельзя отдавать. Ни в коем случае. Надо оформлять документы или договариваться с Валеркой. Наташу она ему не отдаст. Ни за что.

– Ты будешь жить со мной, Полей и бабушкой. Как раньше, – сказала Светлана.

– А папа?

– А папа будет приходить.

– Я хочу с ним пожить. У него квартира большая, тетя Наташа разрешает громко разговаривать, бегать и петь песни. И в квартире у бабушки Лиды мне тоже нравится. Там столько красивых вещей, и папа разрешает мне их брать. Только маме нельзя было про это рассказывать. Это секрет. А если она умерла, то не узнает?

Светлана смотрела на племянницу и плакала – слезы текли сами собой.

– Ты и дома можешь разговаривать, бегать, петь и брать все, что захочешь, – сказала наконец она.

– Ага, только бабушка будет ругаться.

– Не будет. Я тебе разрешаю.

– Тогда хорошо.

– Иди спать. Уже совсем поздно.

– А правда, что мама станет смотреть на меня с неба и следить – если я буду плохо себя вести, то она будет сердиться?

– Кто тебе такое сказал?

– Воспитательница.

– Ерунда. Мама не будет на тебя сердиться. Никогда. Ни за что.

– А правда, что все мертвецы на небе сидят и на нас смотрят?

– Неправда. Ваша воспитательница – дура.

– Нельзя так про взрослых говорить, – строго сказала Наташа.

– Мне можно. Я взрослая. – Светлана решила, что завтра же зайдет в детский сад и оторвет воспитательнице голову за такие разговоры. Идиотка, хоть и с педагогическим образованием.

* * *

Светлана сидела на работе, когда зазвонил мобильный телефон. Она поморщилась – дел было полно, завал, и начальница, которая не приветствовала личные переговоры во время рабочего дня, покосилась на нее недобро. Светлана достала телефон из-под бумаг и уставилась на экран, где высветилось имя: Таня. Ей звонила сестра. Светлана покрылась холодным потом и не могла заставить себя взять телефон в руки.

– Ты ответишь или мы так и будем слушать этот трезвон? – прикрикнула на нее начальница.

Светлана, ополоумев от страха, нажала кнопку и прижала телефон к уху.

– Тетя Света! Тетя Света! Это я! Я мамин телефон нашла! – кричала в трубку Наташа.

Про мобильный телефон сестры Светлана совершенно забыла. Он лежал, видимо, в ее сумочке, выключенный, а Наташа нашла, включила и позвонила.

– Господи, как ты меня напугала, – выдохнула Света. – Выключи телефон сейчас же. Нельзя им пользоваться.

– Почему? Тут игры есть. Можно я поиграю?

– Нет, нельзя, я сказала. Выключи немедленно. – Светлана нажала отбой. – Это племянница, она маленькая, балуется, – объяснила она начальнице.

У нее еще долго колотилось сердце. Стучало, как отбойный молоток. Она не могла успокоиться, услышав звонок с того света.

Вечером Светлана дрожащими руками включила телефон сестры. Там было не так много контактов – подруга детства, с которой они со школьных времен не общались, одноклассница, знакомая по детской площадке, приятельница из роддома – лежали в одной палате, мама-активистка из детского сада… Дальние, давно забытые, вспоминавшиеся только по праздникам люди. Светлана, поддавшись порыву, набрала номер знакомой по детской площадке, которую сама не раз видела.

– Алле, – прохрипела трубка.

– Добрый вечер, это Светлана, сестра Тани.

Трубка молчала. Видимо, девушка не могла сразу вспомнить, кто такая Таня. Послышался детский плач.

– Извините, у меня ребенок маленький, – сказала девушка. – Позвоните утром или я вам перезвоню.

– Да, конечно, – ответила Светлана.

Больше она никому не звонила. Не было никого, кому бы она хотела рассказать про смерть сестры. Никого бы это тронуло. У всех – своя жизнь, свои заботы. Была Таня – и нет Тани. Девушка с детской площадки тоже не перезвонила – ни утром, ни на следующий день.

Светлана, когда дома все спали, брала Танин телефон и перечитывала ее эсэмэски, просматривала контакты – она давно все знала наизусть, каждую цифру, каждую букву, но так и не решилась заблокировать или вынуть сим-карту. Матери она ничего не сказала.

Ольга Петровна пережила собственный кошмар. Она гуляла с Полечкой на детской площадке, когда к ней подошла Валентина.

– Привет, давно не виделись, – радостно поприветствовала соседка. – А кто у нас такой большой? Полечка? Кто так вырос?

Поля сидела на качелях и была полностью поглощена процессом.

– Как дела-то? – обратилась Валентина к Ольге Петровне.

– Ничего. Потихоньку, – ответила та.

– А девчонки как? – спросила Валентина.

– Растут, как видишь, – показала Ольга Петровна на внучку.

– Да не, я про дочек. Светланка замуж не выскочила? А Таня где?

Ольга Петровна онемела.

– Ты чего? Как будто привидение увидела, – не поняла Валентина.

– Тани нет, – ответила Ольга Петровна, как выдохнула.

– Уехала, что ли? Куда?

– Она умерла.

– Кто умер?

– Таня. Таня умерла.

– Что ты такое говоришь? Шутки у тебя такие, что ли? Так я их не понимаю.

– Таня умерла. Рак. За месяц сгорела.

Валентина молчала, глядя, как качается на качелях Поля.

– А я к родственникам уезжала да задержалась. Ничего не знала. А как же это?

– Вот так.

– Так молодая ж! – выкрикнула Валентина и заголосила, залилась слезами, завыла, как обычная деревенская баба.

– Тихо, прекрати, ребенка испугаешь.

– А когда сороковины? Где похоронили? – спрашивала Валентина, сдерживая рыдания.

– Не будем отмечать. Чтобы девочек не пугать. Не нужно это все.

– Так как же не нужно? А помянуть?

– Наташа… Поля… Мы так решили.

– Ну да, ну да, – закивала Валентина. – Может, чем помочь надо? Ты только скажи.

Ольга Петровна пожала плечами – мол, чем тут поможешь.

– Господи, что ж за жизнь такая, гадская? – с новой силой заголосила Валентина. – Это она из-за Валерки своего слегла, что ли?

Валентина была обычной женщиной – она умела плакать, сострадать и сплетничать одновременно. Ей нужны были подробности.

Ольга Петровна поморщилась и не ответила.

– Ну точно из-за Валерки этого. Рак ее изнутри сожрал. Он ведь такой, зараза, боль чувствует и сжирает, когда тоска на сердце.

– Прекрати, – одернула ее Ольга Петровна. – Ерунду ты говоришь.

– Может, и ерунду, а может, и нет. Мужикам проще – выпил и забыл, а бабы, вон, изводят себя до смерти. Говорят же, тоска смертная. Вот тебе и рак.

– Поля, слезай, пошли домой, – позвала внучку Ольга Петровна. Она уже не могла слушать соседкин пустой треп.

– Ну да, и мне уже пора, – с готовностью согласилась Валентина и сняла Полю с качелей. Та недоуменно посмотрела на незнакомую женщину, но плакать не стала. – Вот мы с тобой – больные насквозь. Ты вообще всех своими мигренями замучила. А живем. Живем, и хоть бы хны. А молодежь уходит.

Ольга Петровна почти бежала в сторону подъезда, схватив на руки перепуганную Полю, лишь бы поскорее избавиться от Валентины, которая не умолкала ни на секунду.

– А папаша-то что? Появляется? Или плюнул и растер? На похороны денег дал? А на девчонок алименты платит? – Валентина старалась не отставать.

– Да, – ответила Ольга Петровна.

Валентина жаждала продолжения, но наконец поняла, что Ольга Петровна ничего рассказывать не будет.

– Ты, это, если с Полей посидеть или Наташку забрать, только скажи, я помогу, все сделаю, – сказала Валентина. – Сиротка ты теперь, зайка, сироткой осталась, маленькая! – запричитала она опять, обняла Полю, которая в любой момент готова была расплакаться, и не отпускала, пока Ольга Петровна буквально не отодрала от нее внучку.

– Спасибо. – Ольга Петровна, зашла в лифт и тут же нажала кнопку. Голова раскалывалась. Она мечтала добраться до своей постели и свалиться в тишине и полумраке, чего теперь не могла себе позволить. Нужно было раздеть Полечку, покормить, поиграть, уложить. Ольга Петровна тяжело вдохнула и выдохнула на три счета, как прочитала в одной книжке, учившей расслаблению и релаксации. Советы не помогали. Нисколечко.

* * *

Светлана каждую свободную минуту думала о том, как удивительно устроена жизнь. Никогда не знаешь, чего ждать. Она и подумать не могла, что так сблизится с Димой. Ее горе и его порядочность и ответственность их объединили и довели до логического конца. Вчера она была с ним. В романе и в любви Дима оказался таким же, как в жизни, – предсказуемым, уравновешенным и скучным, но при этом заботливым, порядочным и тактичным. Светлана не знала, что и думать. С одной стороны, ее привлекала его надежность, с другой – не могло быть и речи о бурных чувствах. Она даже не понимала, что теперь делать. Как себя с ним вести? Не могла спрогнозировать, что будет дальше. На работе им не было необходимости скрывать общение – все считали, что Дима ведет себя идеально. Настолько идеально, что такого просто не может быть. Поддерживает сестру своей невесты. Никто же не знал, что Дима с «невестой» целовался всего пару раз и сомневался, что когда-нибудь добьется большего.

Сначала они встречались только потому, что их сблизила Таня. И говорили только о ней. О ней и о девочках. Светлана была очень благодарна Диме за поддержку, за мужское плечо рядом. И на волне этой благодарности чуть ли не за руку довела его до постели, хотя он не возражал. После этого оба, не сговариваясь, перестали вспоминать Таню. Светлану мучила совесть. Хотя никто никому не изменил, если говорить начистоту. Никто никому ничего не обещал. Но Светлана все равно чувствовала себя предательницей памяти сестры. А Дима держал свои мысли при себе.

Они встречались нечасто – в выходные. Ужинали, обсуждали рабочие вопросы. Им было о чем поговорить. Потом ехали к Диме, но Светлана всегда уезжала домой. Никогда не оставалась. Так было удобнее ей и, наверное, Диме тоже, хотя он всегда, правда, не очень настойчиво, предлагал ей остаться. Дима появлялся и в их доме – пил с Ольгой Петровной чай, приносил девочкам игрушки. Ольга Петровна воспринимала его как родного, как жениха дочери. И не важно, какой именно дочери. Не настолько сильно ее мучила мигрень, чтобы не заметить, что Светлана приходит домой поздно и явно не с работы. А у Димы вообще все на лице было написано. Но Ольга Петровна рассудила, что жизнь все расставит на свои места. Пусть хоть у старшей дочери будет счастье, даже замешенное на несчастье.

Светлана же совершенно не собиралась устраивать свою личную жизнь с Димой. Ее все устраивало – и такие отношения, и встречи. Главное, на Диму можно было положиться. Он всегда был рядом, под рукой. С другой стороны, у нее ведь никого и не было, кроме него. Так что от добра добра не ищут.

На годовщину смерти Тани Светлана с Димой съездили на кладбище. Ольга Петровна отказалась, оставшись сидеть с внучками.

– Не могу, у меня сердце не выдержит, – сказала она. – Не хочу.

– А вы куда? – спросила Наташа, выскочив из комнаты в прихожую.

– Никуда. По делам, – ответила Светлана.

– Вы к маме едете? – догадалась девочка.

Светлана молчала.

– Тебе же сказали, что по делам, – вмешалась Ольга Петровна.

– Я тоже хочу, – заявила Наташа. – К маме и папе.

– Нельзя, – выдавила из себя Светлана.

– Тогда скажи им, чтобы они возвращались. Папа мне куклу обещал, а мама – клубнику. Я же помню. Сами говорили, что обманывать нельзя, – захныкала Наташа.

Светлана на ватных ногах вышла из квартиры, оставив мать успокаивать племянницу. Они с Димой доехали до кладбища, положили цветы, но Светлана никак не могла сосредоточиться. Хотела постоять спокойно, поговорить с сестрой, рассказать ей о Диме, о девочках, но не могла. Ей хотелось бежать с кладбища сломя голову, и только присутствие Димы останавливало.

– Давай в магазин заедем, – прошептала ему Светлана.

– Зачем?

– За куклой и клубникой.

Дима кивнул.

Зачем Светлане понадобилось ехать за куклой и клубникой, она и сама не могла понять. Не могла же она сказать племяннице, что это ей передали родители. Мама, которая умерла, и папа, который приходил уже не каждые выходные, а все реже и реже. Завертевшись в своей новой жизни, он даже забыл про годовщину.

Светлана долго придирчиво выбирала куклу, а клубника была плохая и дорогая. Но она купила и куклу с остановившимся мертвяцким взглядом, и резиновую полусгнившую клубнику.

– Спасибо! – обрадовалась Наташа, когда Светлана вручила ей подарки, так и не подобрав слова – от кого все это.

– Натусь, понимаешь, это я купила, – завела разговор Светлана.

– Конечно, ты, а кто еще? Я знаю, что мама умерла, а папа ушел к тете Наташе.

– А зачем же ты….

– Потому что иначе ты бы мне ни куклу, ни клубнику не купила. Здорово я придумала? – Наташа сияла и ждала похвалы.

Девочка схватила одну клубничину, повертела в руках куклу и бросила, сразу потеряв интерес и к ягодам, и к игрушке.

Светлана не знала, как реагировать и что отвечать.

Ольга Петровна буквально неделю назад водила внучку к детским врачам – невропатологу и психологу, и все в один голос заявили, что девочка абсолютно здорова: выбирает яркие цвета, рисует солнышко и домик. Никаких отклонений. И то, что Наташа будет манипулировать, играть на смерти мамы, никто из врачей не сказал. Не предупредил.

Светлана с Димой сидели на кухне и пили вино, не чокаясь. Ольга Петровна ушла укладывать девочек. Закуски было мало, так что Дима со Светланой быстро опьянели.

– Знаешь, я давно хотел тебе сказать… – начал Дима. – Не самый подходящий момент, я понимаю, но все как-то не получалось. В общем, я женюсь.

– Чего ты делаешь? – Светлана пыталась собраться с мыслями.

– Женюсь.

– Как это?

– Ну вот так получилось. Ты, это, не звони мне больше по домашнему телефону. Так, на всякий случай. Но если вдруг помощь нужна, ты только скажи.

Светлана хотела спросить: «А как же я?», «А как же девочки?», но вместо этого выдавила из себя:

– Желаю счастья.

– Спасибо, – обрадовался Дима и даже выдохнул.

– Но момент ты выбрал неудачный. Мог бы не сегодня сказать.

– Да, да, я понимаю, просто то работа, то что-то еще.

– Еще что-то – это наши с тобой отношения?

– Нет, ты не так поняла!

– Я все правильно поняла. Не волнуйся. Иди домой. У тебя нет перед нами никаких обязательств.

– Но ведь так оно и есть. Я ведь ничего Тане не обещал, и мы даже… в общем… у нас ничего не было… То есть мы же не были…

Дима разволновался, выпил еще и искал у Светланы поддержки.

– Ну да, никто никому ничего не должен. Всем спасибо, все свободны. Уходи.

– Послушай, не обижайся, но у нас ведь с тобой тоже все было несерьезно… Ты ведь меня не любишь, я тебя не люблю, и все как-то случайно получилось…

– Иди домой.

– Хорошо. Я ведь хотел как лучше. Я все равно увольняюсь через две недели. Все на работе знают, я все просчитал. А ты займешь мое место. Я уже договорился с начальством, рекомендовал тебя. Они не против. Так что и зарплата будет больше, и все остальное.

– Что – остальное?

– Ну, карьерный рост, возможности. Ты ведь так этого хотела.

– Спасибо.

– Да не за что.

Для Димы это был очень важный поступок, он им очень гордился и жаждал благодарности, которую Светлана не могла из себя выжать. И даже не пыталась. В самых дальних мечтах она уже представляла себя рядом с Димой, с девочками, пусть не сейчас, через несколько лет. Она мечтала о семье, а не о карьерном росте. И даже надеялась, что Дима к ней неравнодушен, а он прямо сказал, что не любит. Никогда не любил. И все, чем она жила этот год, – случайность, не более того. А он, оказывается, встречался не только с ней. И на той, другой, готов был жениться. Он ведь всегда хотел нормальную, как он говорил, семью, своих детей. А что могла дать ему Светлана? Ничего.

Дима понял, что его героического, стратегически продуманного и подготовленного поступка никто не оценил, и засобирался домой.

– Все будет хорошо, – сказал он, прощаясь.

– Ага, – ответила Светлана, – будет.

Только в тот момент, закрыв за Димой дверь, она поняла, что осталась одна. Совершенно одна. Выжженное поле вокруг. Только в тот момент она осознала, что никогда не выйдет замуж, потому что просто не сможет поверить ни одному мужчине, не сможет привести его в дом и познакомить с племянницами. Просто не найдет того, кому она будет нужна. Она плюс племянницы, плюс мама. Видно, ей на роду так написано – остаться одной. Хотя как одной? Дети есть. Пусть не ею рожденные, но родные. Мама жива и всех еще переживет – так, ради любопытства, ради интереса посмотреть, что будет дальше. А она, Светлана, займет освобожденную Димой должность, потом следующую, будет бегать за куклами и клубникой, будет содержать весь этот маленький, никому не нужный гарем. И она не позволит себе умереть от любви, даже влюбиться себе не позволит, потому что знает – от этого можно и умереть. И проживет в этом проклятом доме, в этой серой девятиэтажке, облупленной, с прорехами в окнах, с выжженными сигаретами лифтовыми кнопками, сорванными почтовыми ящиками, в доме, в котором умерло столько людей, в доме, который никому не принес счастья. И не вырвется, не уедет, не сгинет, потому что только такая жиличка и нужна этому дому. Такая, как Светлана – с выжженной душой, облупившимся сердцем, вечной невралгией, пропахшая сигаретами и дешевыми духами. И никто не захочет заглянуть в замочную скважину, заглянуть в душу.

* * *

Я жила в том же доме, в том же подъезде. В шестнадцать лет уехала из нашего района, который ненавидела всей душой. Дорога до метро – самая страшная в моей жизни. Каждый день я на ней умирала. Мне было физически плохо, до потери сознания. С тех пор я боюсь тропок, которые ведут в один конец, бездомных собак и ненавижу виды из окна. Я училась с Таней и Светой в одной школе – была младше. Мы никогда не дружили. Встречались, общались, потому что были на это обречены.

Наша старая квартира стоит, запертая на три замка. Я захожу в свою бывшую детскую, как в чулан с привидениями. Там, под диваном, лежат мои школьные тетради. На кресле сидят мягкие игрушки. Деревья выросли, но если открыть окно и высунуться в него по пояс, то можно увидеть место, где нашли тетю Лиду. В то утро я тоже видела, как она лежала на земле. И именно поэтому сейчас никогда не выглядываю из окна.

Светлану я встретила в магазине и не сразу ее узнала. Она меня окликнула. Мы шли домой, и она рассказывала мне про Таню. Не плакала. Просто рассказывала про анализы, про МРТ, называла даты – когда увезли, когда умерла. Сухим медицинским языком. И про всех остальных рассказала – скупым монологом, стараясь успеть, пока дойдем до подъезда. Вроде как самое главное. Хотя что считать главным?

Светлана так и не вышла замуж и карьеры особой не сделала. Работает с девяти до семи. Не жалуется. Работа стабильная, зарплата вовремя. Больше ничего не желает. Маленькая Полечка называет ее мамой. А Наташа уже большая.

– Непростая девочка, – сказала Светлана. – Замкнутая, скрытная, слова из нее лишнего не вытянешь. Начинаешь спрашивать, она огрызается или молчит. Учиться не хочет, ничего не хочет. Про маму спрашивает. Отвезла ее на могилу. Лучше бы не возила. Наташа школу прогуливать стала – на кладбище ездит. Мы и не знали, пока классная руководительница не позвонила. Спрашивали ее, говорит, что гуляет, что ей там хорошо, лучше, чем в школе. И что с ней будешь делать? Ругать? Лишь бы прошло у нее это «увлечение». А если не пройдет? Даже подумать страшно, что будет.

Мама жива, слава богу. По-прежнему жалуется на мигрени. Увлеклась лечением холодом. Надевает на себя теплые рейтузы, штаны, две пары носков, два свитера, подпоясывается шерстяным платком и открывает настежь окна. Запрещает ставить пластиковые стеклопакеты. Спит только с открытым окном, считая, что мороз убивает все бактерии и сохраняет свежий цвет лица. Даже морщины разглаживает. Переубедить невозможно. Даже то, что Поля часто болеет от вечных сквозняков, ее не останавливает. Хоть смейся, хоть плачь!

А еще забывать стала и лица, и даты. Иногда, в хорошие дни, вроде как прежде – все помнит. Но тут, буквально пару дней назад, спросила, что за девочка в гости к Танюше пришла? Наташу не узнала.

Потом Светлана рассказала, что Вадим умер, похоронили. Ольга Петровна на кладбище сообщила Светлане, что Вадим – ее отец, и долго возмущалась, почему Светлана не удивилась. А потом они подружились с Ингой и теперь вместе по телефону замораживают себя под открытыми окнами и обмениваются последними новостями о достижениях медицины. Чуть ли не клонировать себя собрались, две чокнутые старухи. Главное, обе почти друг друга не слышат, кричат в трубку, уже по кнопкам не попадают, но раз в день обязательно созваниваются. И если у одной телефон занят, другая ходит обиженная, что не дозвонилась. В общем, сплошной цирк.

У Валерки все хорошо, растут дочь и сын. Раздобрел, расплылся в боках. По-прежнему обожает жену. Стал начальником средней руки. Спокойный, инертный. Совсем не похож на себя прежнего – худого, нервного мальчика. И уже совсем не красавец – обычный мужик, середнячок. Вообще другой человек. К девочкам, то есть к Светлане с Ольгой Петровной, приезжает. Но так, без интереса, без души. Редко и по случаю – надо было квартиру продать, потом у Ольги Петровны узнавал, где мать похоронена – забыл, потерял номер могилы. Последний раз год назад виделись. Даже Наташа его уже не узнает, не считает отцом. Так, знакомый тети Светы. По работе. Но если попросишь денег – даст, не откажет. Не попросишь – сам не предложит. А просить вроде как неловко. Светлана только пару раз обращалась.

Валентина жива. Светлана ее видит часто. Живет себе и живет. Только с Ольгой Петровной они совсем не общаются. Даже когда встречаются у подъезда, кивают друг дружке и расходятся. И не скажешь, что столько пережили вместе, столько знают друг о друге. Со Светланой Валентина всегда здоровается, про девочек спрашивает. Но Светлана старается ничего особенного не рассказывать – так, все нормально, растут, как все. А Валентина и не настаивает.

– Маринка же объявилась! – оживилась Светлана. – Да, года четыре назад! Заходила в гости, чай пили. Даже мама вышла из своей комнаты и присоединилась. Ой, Маринку ты точно не узнаешь! Эта девица на длинных ногах, худющая, как вешалка, превратилась в здоровенную бабищу, по-другому и не скажешь. Ну три меня в обхвате точно!

Так вот, Маринка вернулась не одна, а уже с мужем и с двумя детьми. Муж – из дома на параллельной улице. В автосервисе работает. Маринка с детьми сидит – третьего потом родила. Девчонки. Так что ты ее увидишь, если захочешь – она на детской площадке часто бывает. Но вся в детях. И семечки без конца лузгает. Уже всю площадку засрала. А про сына ее ничего не знаю. Не спрашивала. А она и не рассказывает. Как будто и не было у нее сына. Парень уже совсем взрослый, если посчитать. Дай бог, если не в тюрьме, чтобы вообще жив был. Не знаю. Вот так вот – мечтала вырваться, а сидит теперь в той же песочнице. И у матери на кладбище точно ни разу не была. Оно ей надо? Ладно, пусть живет, как знает.

Ну, про кого тебе еще рассказать?

Ой, сын Израиля Ильича, Миша Либерман, в Москву с гастролями приезжал! Ну как с гастролями? Один концерт был. Он прислал приглашение тете Лиде, а его в наш ящик бросили по ошибке. Мама ходила. Рассказывала, что Миша играл блестяще, хотя в зале было мало народу. Зато холодно, как она любит. Она подошла к Мише, цветочки ему вручила – он ее не узнал, конечно же. Но она дождалась его после концерта. Уговорила администратора, чтобы он ее к нему провел. Представилась. Миша заахал, заохал, но там было много народу, так что они толком даже не поговорили. Миша звал ее в ресторан, но мама постеснялась поехать. А он даже не позвонил потом. Мама расстроилась, хоть и виду не показывала. Так что у них, я думаю, все хорошо. Но мама точно обиделась. Все говорила, что Израиль Ильич таким не был. Ее, конечно, больше волновало, что Миша ее не узнал – она ведь считает, что совсем не изменилась, что она совсем как в молодости. Ну что я ей буду доказывать? Мне кажется, Миша ее даже и не вспомнил. Так, из вежливости пообщался.

Так что такая вот жизнь, – вздохнула Светлана. – Ты зачем приезжала-то? Квартиру продавать или так, убрать, проветрить? Нет, сейчас лучше не продавать. Цены растут с каждым годом. Это раньше окраина была, а сейчас вон – пять минут, и в метро. Недавно новую станцию открыли. Очень удобно. Еще лет десять – и почти в центре жить будем! А правда у нас зеленый район? Весной деревья так цветут, что площадки детской не видно. А ручей зарыли давно. Нет ручья. Ты что? У нас и домофон новый, код двадцать два, ключ, двадцать два, и на плитку в подъезде все соседи скинулись. Еще хотим, чтобы консьержка внизу сидела и чужих не пускала. Ты заходи, на девочек посмотришь. Мама будет рада, она гостей любит. Только не помнит, кто когда приезжал. Но день на день не приходится. Когда давление в норме, она совсем как прежде. Лишь бы не упала, а то сломает шейку бедра – и все. Считай, конец. Так опасно в их возрасте. Ой, она все-таки сегодня вышла…

На лавочке перед подъездом сидела женщина и сосредоточенно дышала – глубокий вдох и короткий, прерывистый выдох.

– Это у нее новая дыхательная гимнастика, – объяснила Светлана. – Мамуль, ты здесь давно сидишь? Не замерзла? Пойдем домой?

– А кто это с тобой? Не вижу.

– Это Маша, помнишь Машу?

– Помню, конечно. А Таня где? На качелях качается? Ты ее забирай, сегодня холодно. Еще простудится.

– Хорошо. Пойдем домой?

– Не хочу. Я еще не додышала. А Валерочка с вами? Вы уроки сделали?

– Пойдем, вставай потихоньку.

– Сначала Таню с площадки забери. Совсем за сестрой не следишь!

– Заберу, мамочка, заберу.

Светлана аккуратно, как маленькую, подняла Ольгу Петровну с лавочки и повела домой.

– Ну, пока. Заходи. Не пропадай. И звони – телефон у нас прежний. Помнишь? – сказала она мне.

Я все помню, даже номер телефона. Много лет старалась забыть, но не получилось.

Content

Маша Трауб
Замочная скважина