Владислав Петрович Крапивин

Прыгалка

МЕДАЛЬ

Ночью штормило. К утру ветер угас, а к полудню сгладились и бежавшие с залива крутые волны. Однако за ночь они успели навалить на галечные пляжи под крутизной груды бурых водорослей. В этих грудах зеленели рваные лоскутки морской капусты. Горячее с утра солнце высушило водоросли, но только снаружи, а под верхним слоем они оставались влажными. Было приятно проваливаться ногами сквозь тёплую сухость в сырую прохладу.

Марко шёл и проваливался — где по щиколотку, а где и по колено. Плетёные башмаки он ещё на школьном крыльце сунул в полупустой ранец и зашагал босиком сначала по плиткам поселковой улицы, потом по нагретым каменным окатышам на берегу и наконец — сквозь мочальные пряди морской травы.

Негромко плескала задремавшая вода, низко носились чайки, на камнях белели клочья высохшей пены.

Водоросли пахли как всегда — водорослями. То есть горьковатыми стеблями, йодом, солью, рыбой, и почему-то смолёными канатами, хотя никакой пристани рядом не было…

А ещё пахло тёплым ракушечником, деревом рассохшейся на берегу шлюпки, мидиями и всякой степной травою. Растёт она высоко, за краем обрывов, но чувствуешь её и здесь, у воды…

Этот запах был для Марко привычным, как сама жизнь.

В апреле, когда он вышел из расхлябанного рейсового автобуса на краю посёлка Фонари, когда снова вдохнул здешний воздух, то чуть не заревел. Весна была ранняя, безоблачная, он рывком содрал с себя куртку, поднял лицо и зажмурился на солнце. «Господи, как я мог отсюда уехать?»

Но теперь и печали, и радость возвращения остались в прошлом. Солнце было уже летнее, июньское…

Подсохшие водоросли ласково царапали ноги. Похожие на стеклянную пыль морские блохи тысячами взлетали перед Марко, и среди них, как в дождевой мороси, включались игрушечные радуги. Потом из коричневых стеблей выбрался крохотный мелко-пятнистый краб. Засуетился, провалился в чащу, выбрался опять. Перепугано завертел бисерными глазами на стебельках. Марко двумя пальцами ухватил его за панцирь, отнёс к воде, посадил в тени сырого камня.

— Больше не суйся, куда не надо, малявка…

Второго такого же малыша Марко увидел посреди похожего на драконий череп известнякового обломка. В известняке были круглые, как следы от мячиков, углубления. Самое большое из них пряталась в тени, и в нем ещё не высохла вода. Там и сидел крабёныш. Иногда пытался выбраться, но тут же соскальзывал. Марко помог и этому бедолаге, пустил его прямо в маленькую осторожную волну: там сообразит, как ему жить дальше.

Скоро на пути у Марко оказалась неровная стенка. Невысокая — где по пояс, а где по колено. Приглядишься — и видно, что искусственная кладка. Крупные брусья пористого туфа. Говорили, что это остатки древнего пирса. Когда-то здесь была рыбачья гавань. Стенка тянулась от подножья обрыва до воды. Там она упиралась в развалившееся приземистое строение — то ли остатки сторожки, то ли основание маячной башенки.

Поселковые ребята знали, что во время шторма прибой иногда забрасывает внутрь постройки всякие морские трофеи: сорванные с судов спасательные круги, пустотелые стеклянные шары от сетей, разноцветные пластиковые ведра с поплавками на ручках, шлюпочные анкерки и даже сдутые с неосторожных моряков фуражки… Марко с разбега прыгнул на стенку и встал, размышляя. Надо бы, конечно, заглянуть в развалины: вдруг повезёт. Но в то же время желудок постанывал от голода. А стенка тем краем, что у обрыва, упиралась прямо в начало крутой тропинки-лесенки, ведущей к Маячной улице, на которой дом Солончуков. А в доме наверняка готова уха из пикши и вареники с начинкой из ранней черешни. До развалин же, хотя и недалеко, но надо ноги ломать…

И всё же исследовательский дух победил. Прыгая с камня на камень по заросшему колючками гребню, проваливаясь ступнями в расщелины между туфовыми брусьями. Марко двинулся на поиски добычи. Казалось бы, чего проще — соскочи со стенки и, перепрыгивая через кучи водорослей, топай по гальке и песчаным проплешинам. Но нет же, по верху интереснее. Попахивает приключением.

И настоящее приключение случилось.

До каменной хибары оставалось несколько шагов, когда из неё донёсся голос:

— Эй, браток…

Марко замер. Видимо, за ним наблюдали через щель.

Слово «браток» было понятное, но не здешнее. Если взрослому нужен был мальчишка, могли окликнуть по-всякому: «хлопчик», «малец» или уважительно — «дружище», или слегка насмешливо — «Эй, школяр»… Если звали незнакомые девчонки, то вполне «культурно»: «Эй, мальчик…». Если пацаны, то в зависимости от того, какие. Или «стой, салага», или «подожди, корешок», или «тормозни, приятель»…

Впрочем, нынешний голос был хотя и молодой, но взрослый.

— Браток, загляни сюда, дело есть…

В прошлом году Марко без боязни скакнул бы навстречу зову. Раз есть у кого-то к нему дело! Но теперешние тревожные дни требовали осторожности. Напоминание тому — тёмная груда крейсера, что неумолимо торчит посреди синевы и солнечного блеска в миле от берега…

Марко не двинулся. Спросил громко, но вроде бы равнодушно:

— Чего надо?

— Да подойди, не обижу! Не бойся!..

Теперь, если не пойти, это означало бы, что боишься. В общем-то, в такой боязни не было ничего постыдного. В нынешней блокадной обстановке!.. Но всё-таки…

А голос донёсся снова:

— У меня тут… затруднение…

Врёт, небось. Проходимец какой-нибудь… Ну, а если правда затруднение?

Ладно, в случае чего можно рвануть к лесенке со скоростью газели. Фиг его кто догонит! А станет настигать — можно катнуть вниз по ступеням пару тяжёлых камней…

Марко прыгнул с брусков, опять увяз в груде водорослей, пробрался к входу в хибару — тог был со стороны моря. Не вход, а широченный пролом. Марко встал снаружи, заглянул.

В круглом помещении без потолка, привалившись к стене спиной, сидел на каменном полу парень в камуфляже.

Камуфляж был синий, флотский. Треугольный вырез на груди окаймляли края матросского воротника — тоже синего, с белой полосой. Этот парадный воротник на походной робе выглядел нелепо. Ещё нелепее казался чёрный беретик с оранжево-зелёной кокардой и красным шариком на макушке.

«Нюшкин матрос, — понял Марко. — Наверно, с крейсера». Только в НЮШе матросов одевали, будто детсадовских ребятишек для карнавала.

Матрос не выглядел пострадавшим, вполне здоровый вид. На пятнистых коленях лежал чёрный тупорылый Б-2 с пистолетной ручкой и коротким подствольником, из которого торчал похожий на толстую авторучку снарядик. В общем, бравый и даже грозный морской десантник из Независимых Южных Штатов.

Только лицо его не было боевым и грозным. Простецкое такое, курносое, почти безбровое, с рыжеватыми ресницами вокруг светло-серых глаз. Пухлые губы — в вопросительной полуулыбке.

— Понимаешь, браток, у меня проблема… — и смущённо сморщил переносицу.

«С южного флота, а говорит, как северянин», — мелькнуло у Марко. Он перестал бояться.

Да, у матроса был автомат, но у Марко проснулось кой-какое гражданское самосознание. В конце концов, он на своей земле, соберись тут в заливе хоть весь «нюшкин» флот (кроме крейсера, у них ещё ржавый эсминец и два пожарных катера).

Марко строго сказал:

— Что ты здесь делаешь?

Кажется, матрос глянул с пониманием. Ответил сразу:

— Что-что… Службу несу. Нахожусь в береговом секрете по приказу его вельможности капитана второго ранга Перемоги. Веду наблюдение.

Марко полагалось бы сказать: «Мотай отсюда на свой крейсер, здесь не ваша территория…» Но он почему-то лишь хмыкнул:

— За кем ты наблюдаешь-то? Ничего же не видать…

В самом деле, в стенах развалины со стороны берега светились лишь две-три тонкие щели (наверно, в одну из них матрос и разглядел Марко). Сквозь щели различимы были только голый пляж и пласты обрыва.

— Ну и черт с ним, что не видать, — охотно разъяснил «наблюдатель». — Приказали, вот и сижу. К ночи шлюпка заберёт, брякнусь на койку в кубрике. Матрос лежит — служба бежит… Ну, сделай мне одно одолжение, браток. Помоги.

Марко на всякий случай глянул назад и храбро заявил:

— Чегой-то я буду тебе помогать? Я житель Империи, а не вашего «Нюша». Ты шпионишь за нами, а я тебе делай одолжения, да?

— Да не шпионю я за вами! Приказано только смотреть, нет ли поблизости международных наблюдателей!

Представителей ОМН (Организации международного надзора) одинаково не терпели обе стороны. Впрочем, в районе посёлка Фонари наблюдатели не появлялись.

— Их тут сроду не было, — хмыкнул Марко. И спохватился: кажется, он выдал сведения, которые могут пойти на пользу нюшкам! Чтобы отвлечь матроса от этой информации, он заговорил сердито и капризно:

— А помогать я не имею права! Нам в школе велели, чтобы мы не вмешивались ни в какие военные дела. Ни на какой стороне!

Матрос лопатками оттолкнулся от стены. Сжал у груди ладони. И лицо его стало почти умоляющим.

— Но у меня же не военное дело! Совсем личное! Надо отправить письмо! У вас в Фонарях ведь работает почта, да? У тебя вся забота — добежать да сунуть почтальону в окошечко… В ящик не надо, вдруг его редко проверяют…

— Ага! А в письме какие-нибудь секретные планы!

Матрос обмяк, растопыренными ладонями упёрся в пол.

— Ну, ты прямо… начитался книжек про Крымскую войну или Робин Гуда… Кто сейчас отправляет секретные планы через почту? У меня радио… — он хлопнул по оттопыренному камуфляжному карману на груди. — Что надо — в один миг… А письмо… если хочешь, на, прочитай… — Из другого кармана он вынул цветную картонку размером с открытку.

Это и была открытка, только двойная, сложенная книжицей. На ней пестрела картинка с сельскими мазанками и пирамидальными тополями. В углу желтела отпечатанная треугольная марка — «Пошта НЮШ». На марке — герб: кукурузный початок, торчащий из раскинутых веером острых листьев (поселковые мужчины, ухмыляясь, говорили, что и не початок вовсе, а… в общем, совсем другой предмет). Всё это мелькнуло у Марко, когда он приглядывался к написанному рядом с картинкой адресу. Синие буквы были крупные и твёрдые: «Горелкиной Анне Сергеевне, дом 2, ул. Ручейковая, г. Малогда, Новотомский регион, Империя»…

Марко дёрнуло за язык:

— Невесте, что ли?..

Глядя в сторону, матрос тихо сказал:

— Маме… И никакой военной тайны. Хочешь, почитай…

Он выдернул из щёлки картонный язычок, раскрыл книжицу, повернул к Марко. Чёткие строчки читались так же легко, как и адрес:

«Мама, это я! Не бойся за меня. Телефон молчит, потому что блокада. А так всё хорошо и опасности нет никакой. Скоро всё кончится, и мы придём на базу. А осенью будет дембель, и я сразу приеду. Целую тебя и Сергейку. Твой Володя».

Марко опустил голову, стал смотреть на босые ноги. Зашевелил пальцами. Как умеют изводиться мамы из-за сыновей, он понял, когда жил в столице. Дня не проходило без открытки или звонка… И всё же он опять поднял глаза. Сидели в нем остатки непримиримости.

— А если она… если мама твоя в Империи, ты зачем в Нюшкином флоте? Такой «кукурузный патриот», да?

Матрос опять не рассердился. Свернул открытку, почесал твёрдым уголком нижнюю губу. Невесело объяснил:

— А меня спросили? Я в Южный универ поступил, когда всё ещё было спокойно, там знаменитый исторический факультет… А на втором курсе вваливаются на лекцию трое с автоматами, подняли пятерых, отвели в казармы. Кинули под ноги военные робы: «Одевайтесь! Долг студентов — защищать независимость нашего нового государства… И не пикать, книжные крысы!»

— Но ты же, наверно, присягу дал? А мог ведь отказаться…

— Двое отказались, — глядя всё так же мимо Марко, проговорил матрос Володя. — Где они закопаны, теперь не найдёт никто… — И вдруг шевельнулся, сказал уже иначе, живо и почти дурашливо: — Слушай, браток, а я тебе заплачу за это… за почтальонство!

Марко готов был уж взять письмо, и этим «заплачу» нюшкин матрос Володя только повредил делу. Марко сунул руки в карманы, растопырил локти, спросил с ехидцей:

— Правда, заплатишь? А что дашь?

— У меня есть… вот это… — матрос завозился, достал что-то из брючного кармана, протянул на ладони.

Это была белая блестящая медалька на синей ленточке, сувенир для приморских туристов. С надписью по кругу: «Тарханайская коса. Южный край».

Марко сморщил переносицу:

— Тоже мне сокровище. Этого добра в киоске на автостанции полным-полно. За гроши.

Шевельнулось лёгкое злорадство. Приятно было ощущать зависимость этого здорового парня с автоматом от него, от щуплого безоружного Марко. И тот, видать, почуял это удовольствие вредного «братка». Но сдержался. Объяснил примирительно:

— Одно дело в киоске, а другое дело — как бы в награду… от человека, которому помог. Так сказать, за подвиг.

Марко стало неловко — и за матроса, и за себя. Набычился:

— Подумаешь, подвиг, добежать до почты… Давай письмо.

Матрос положил автомат у тяжеленных ботинок, толкнулся спиной, быстро встал (оказалось, что Марко ему головой чуть выше локтя). Протянул письмо.

Марко взял, размышляя, в какой карман затолкать. Широкие парусиновые штаны были короткими, до колен, однако больших карманов на них — целых шесть: два на «корме», два спереди у пояса, а ещё два пониже. И на рубашке (тоже парусиновой) два нагрудных кармана. Все пустые… Марко решил, что лучше всего — правый нижний, на штанах. Но матрос, кажется, не доверял широким карманам без застёжек (вдруг письмо вылетит?)

— Слушай, давай положим в ранец! Надёжнее будет…

— Ну… давай.

Марко повернулся к матросу спиной. Володя отстегнул крышку и через секунду щёлкнул замком снова. Хлопнул по пустой упругости ранца.

— Слушай, что скажу…

Марко оглянулся.

— Что?

Матрос опять протягивал медаль на ладони.

— Ты это… возьми всё-таки. Не в награду, конечно, а так… ну, на память, что ли. Поглядишь когда-нибудь. вспомнишь матроса Владимира Горелкина, пожелаешь ему удачи…

Оп смотрел серьёзно, просительно даже. Наверно, для него, для Владимира Горелкина было важно, чтобы местный «браток» взял подарок. Может, примета какая-то. «Пожелаешь ему удачи…»

— Ну, давай, — опять сказал Марко.

Он зачем-то подышал на медаль, потёр ее о левый нагрудный карман и опустил в него металлический кружок с ленточкой.

— Ладно, я пошёл…

— Постой… ты отправь письмо без задержки, ладно? Сегодня…

— Сейчас и отправлю. — Марко мельком глянул в серые нерешительные глаза и добавил чуть снисходительно: — Не бойся, правду говорю. Честное слово…

Выпрыгнул из пролома, выпутал ноги из водорослей и побежал вдоль стенки к обрыву (и знал, что матрос Горелкин смотрит ему вслед через щель).

МОРСКОЙ КОНЁК

Жёлто-серый обрыв нависал над прибрежной полосой могучими слоями известняка, песчаника и глины. Высота была метров двадцать. Внизу, у галечной россыпи, начинались крутые ступеньки. Иногда их сменяла вырубленная (или натоптанная в камне за века) тропинка. Потом — опять ступеньки… Пока доберёшься до верха, ноги делаются, как деревянные… А ведь и дальнейший путь был нелёгкий. Вернее, не короткий. В обход Фонарного холма, через весь посёлок (а он размером с городок). Сначала по Маячной улице, потом через большой сад с разрушенным деревянным кинотеатром, затем через площадь с Никольской церковью, дальше — по Большой и Малой Рыбачьим улицам, а за ними, перед Почтовым переулком ещё пустырь, на краю которого кирпичный рыбокоптильный цех (нынче тоже не работающий). А на пустыре может случиться всякое. Вдруг там гоняют футбол местные, «коптильные» пацаны? Тогда легко угодить в плен. Конечно, лупить не станут, если не вредничаешь, не «выступаешь», но устроят какое-нибудь испытание. Например, заставят бить мячом по воротам и не отпустят, пока не вклепаешь вратарю десять банок. А вратари у «копчёных» известные…

Можно, конечно, очень убедительно объяснить: люди, я «не в игре», иду по важному делу. Но ведь потребуют: докажи. А как докажешь? Не давать же им письмо матроса с нюшкиного крейсера.

Был бы джольчик — тогда другое дело. С ним везде свободный проход. Но Марко после возвращения из столицы джольчиком всё ещё не обзавёлся. Показать медальку — вот, мол он? Только ведь не поверят просто так, скажут: поклянись. И надо будет перекреститься на церковную колокольню. А этого лучше не делать, такими клятвами не шутят… Вот если поймают на обратном пути, когда уже отошлёшь письмо, тогда — пожалуйста. Медаль можно будет считать джольчиком, потому что получена за дело. А пока пустырь лучше обойти по Греческой балке и к почте выбраться по Насосному спуску, мимо водокачки…

Было бы разумно в начале пути, на Маячной, заскочить домой (там уха и вареники), потому что о-о-ой как стонет в желудке пустота. Но ведь дома есть опасность застрять надолго. «Марко, сделай это, Марко, сделай то. Марко, ты куда опять настропалялся, вот вернётся отец всё ему расскажем…» А его, Марко, дёрнула нечистая сила пообещать матросу: «Сейчас и отправлю, честное слово». Конечно, задержка будет не такая уж большая, а брошенное между делом «честное слово» — не клятва лицом к церкви. Но ведь всё равно засядет в душе заноза…

Был, правда, и более короткий путь до почты по обрывам. По уступам, глинистым осыпям, ракушечным карнизам, каменным завалам. По хитрым тропинкам, которые то есть, то нет. А внизу, вдоль воды, не пройдёшь, пляжная полоса часто прерывается уходящими в воду скальными отвесами.

Марко приходилось лазать по обрывам, когда играл с ребятами в пряталки-догонялки или в пиратов. Но эти лазанья были короткими и не очень опасными. А сейчас предстоял непрерывный путь по головоломным неровностям и тропкам. Именно головоломным. Загремишь вниз, и страх подумать, что будет. Хорошо, если просто в глубокую воду. А если на камни?..

Но… чем больше думаешь, том больше боишься. Зато эта дорога до почты была чуть не втрое короче обычной, через посёлок. Не надо огибать холм, сразу окажешься в Почтовом переулке, что выходит к берегу… Кроме того, закопошился в Марко «приключенческий жучок» — тот, что не раз подбивал его на всякие неразумные (с точки зрения здравомыслящих людей) поступки. «Не рискуешь — не живёшь…» Путь до почты по крутизне над морем мог считаться настоящим приключением.

И джольчик тогда будет заработан совсем честно!..

Марко глубоко-глубоко вздохнул, сказал себе, как противнику-шахматисту, «взялся — ходи!» и со ступеньки прыгнул направо, на длинный ракушечный выступ…

Ну и что? Было не так уж трудно. И не так уж страшно. Почти как во время прежних игр. Правда, раньше не забирался так высоко, но какая разница? Надо только покрепче хвататься за камни, твёрже ставить ноги и не смотреть вниз. Смотреть следует перед собой, выбирая подходящие щели и выемки, чтобы вцепиться как следует.

И лучше совсем не думать, что такой путь будет тянуться целую милю. Надо просто двигаться шаг за шагом, скачок за скачком, толчок за толчком… Хорошо, что не видят его мама и Евгения обмерли бы… А вот если бы увидела девочка Юнка, было бы, пожалуй, замечательно. Тоже обмерла бы, зато…

А что «зато»?

Девочка Юнка, наверно, и не вспоминает бывшего одноклассника Марко Солончука. У неё полно других забот. Эти хлопоты с переездами, с репетициями… А может, опять разболелось плечо… А сам-то он часто ли вспоминает Юнку?

Путь не всегда был головоломным. Попадались и безопасные места: широкие длинные карнизы, на которых угадывались остатки дорожек может быть, тысячелетней давности. Здесь ведь столько всякой старины. То и дело видишь впрессованные в толщу песчаника обломки капителей от храмовых колонн, мраморные карнизы с орнаментом и сложенные арками блоки известняка. А внизу прибой перемывает оранжевые осколки древних амфор и горошины из радужного стекла — от ожерелий эллинских красавиц. У девочек в посёлке почти у каждой такая бусинка на шее, а то и по нескольку…

Иногда открывались и совсем широкие площадки — с теннисный стол. Можно постоять, передохнуть, присесть даже. Можно без опаски взглянуть вдаль. Сизые горизонты размыты и туманны. Жёлтые кучевые облака над ними — как всплывшие острова. Море рябит. Оно ярко-синее, но там и тут пятна солнечных россыпей. И было бы совсем прекрасно, если бы не лиловый прыщ крейсера… А ближе к берегу море становится зелёным. И даже отсюда, с высоты, видно, что оно прозрачное. Кажется, можно разглядеть на дне плоские обросшие камни, на которых рябь от лучей… И носятся над водой, орут чайки, ищут выброшенную штормом добычу…

За площадкой, после короткой передышки опять «сплошной альпинизм». И уже рубашка на груди и животе изжёвана, а ноги и руки в царапинах и белых следах известняка, в рыжих заплатах глины. И босые ступни горят, как надраенные тёркой. Конечно, босиком карабкаться и прыгать по уступам удобнее, чем в сандалетах, но ведь подошвы-то не железные… Зато позади осталось две трети пути! Это Марко понял, когда за скальным поворотом открылась вдали оконечность Тарханайской косы с красно-белой башней маяка. И тут же оказалась впереди ещё одна площадка — этакий каменный балкон, будто приглашающий: «Отдохни…». И даже «скамеечка» была, торчал из вертикальной стены узкий выступ.

Как удержишься от соблазна, когда ноги гудят, а солнце жарит пуще обычного (нет, чтобы хоть на минуту спрятаться в облако!).

Марко сел. Потёр икры и ступни, хныкнул. как брякнувшийся с качелей малыш (всё равно никого рядом нет). И решил, что имеет право отдохнуть подольше. Скосил глаза вниз, на рубашку… Досталось ей. Материя всмятку, две пуговицы потеряны, нагрудный карман, в котором медаль, надорван. Хорошо, что не сильно, а то бы прощай, будущий джольчик… Всё-таки лучше переложить в другой карман, справа.

Марко выудил медаль за ленточку и вспомнил, что даже не рассмотрел её. Ну, с одной стороны — якорёк и надпись: «Тарханайская коса. Южный край». А на обороте?

На таких медалях были самые разные картинки: кораблики, крабы, старинные пушки… А на этой оказался морской конёк!

Вот это да! Совпадение? Или примета?..

В любом случае теперь уже ясно — это именно его. Марко Солончука, джольчик. Гораздо крепче и надёжнее стеклянного пистолетика, который сломался при отъезде в столицу. Пистолетик был всё-таки случайной вещицей, а медаль с коньком…

«Эй, горбач, морской конёк,

Разогнись хоть на денёк!..»

«А мне нравится, что у тебя такое прозвище — Конёк… Даже не прозвище, а просто имя…»

«Почему нравится?»

«Ну, ты же весь такой… морской житель…»

Он и правда иногда был похож на морского конька. Во-первых, потому, что часто сутулился. Не из-за какой-то болезни или слабости позвоночника, а просто «из-за лени и вредности», как заявляла старшая сестрица Евгения. Ему даже купили ранец со специальной твёрдой спинкой — чтобы держался прямее. Ну, он и старался держаться, если не забывал… Но было ещё одно сходство: отбеленные неутомимым солнцем волосы иногда взъерошивались от затылка до лба. Будто гребешок у морского конька. А третье сходство — то, что Марко часто вытягивал губы в трубочку. Ему казалось, что в этом случае толстые и совсем «не мужественные» губы его делаются меньше и твёрже. Мама и Евгения говорили: «Ну, снова рот дудкой. Лучше улыбнись…». Он послушно улыбался, а потом — всё опять. Особенно, если думал о чем-то важном или что- то вспоминал… А известно ведь, что у морского конька губы тоже трубочкой. Ну и вот. Если глянуть на Марко сбоку, когда стоит согнутый, волосы — торчком, губы — вперёд, в точности морской конёк. Вроде тех, что малышня ловит на мелководье, среди косматых подводных валунов (ловит, а потом отпускает)…

На кого похож Марко, замечали многие и порой поддевали его добродушными замечаниями. Но прозвища «Морской конёк» в посёлке у Марко не было. Вообще никакого не было, хотя у многих мальчишек они имелись. Появилось прозвище только в столичном Лицее.

Почему он уехал в столицу НЮШа (зачем согласился?!), Марко потом и сам не мог себе объяснить. Ну да, хотелось нового, дальних дорог, чудес большого города, всяких открытий… Но не настолько же, чтобы отрывать себя от моря, от родного берега с Тарханайской косой и маяком, от мамы, от Женьки; от привычного ребячьего народа с Маячной улицы («Марко, пошли на Камни! Слон обещал рассказать про пришельцев с Персияды!»).

А случилось вот что. В прошлом августе наведалась в гости двоюродная мамина сестра тётя Даша с мужем Германом Алексеевичем. Тётя Даша была добрейшая душа, хотя и чересчур со столичными привычками (моды там всякие, косметика). А Герман Алексеевич — усмешливо сдержанный, неразговорчивый и, вроде бы с крепким характером, но с женой всегда соглашавшийся во всех её планах. А планы Дарьи Григорьевны возникали стремительно. И строились они всегда на желании осчастливить ближних.

Маме и отцу Марко она с первых дней принялась внушать:

— Марусенька, Гоша! Я понимаю, вы вросли в эти места всеми корнями. Но зачем обрекать детей на провинциальное прозябание? Женечка красавица! Её милые веснушки — золотая россыпь для создания современного имиджа! У неё все данные, чтобы в столице стать звездой сцены или бизнеса!.. А Марик! С его задатками философа, с его способностью смотреть в глубину явлений!.. А что его ждёт в Фонарях? Судьба приморского Гавроша, а потом должность бригадира рыбачьей артели?.. Неужели он этого хочет от жизни?

Женя морщила конопатую переносицу и деликатно уходила на веранду. Она не хотела быть звездой, а хотела стать научным сотрудником в Институте южных морей. Но он не в столице. И Женя изо всех сил готовилась поступать на биофак в Ново-Византийском Филиале. А Марко делал вид, что разговор не про него. Чего он хочет от жизни. Марко никому не говорил, отвечал, что пока не знает. А внутри себя знал, но ни с кем не делился, потому что сочли бы параноиком…

Он был не такой решительный, как сестрица. Тётушке удалось уломать его «пожить хотя бы годик в главном городе Новых Штатов».

— Ты убедишься, сколько возможностей в столице! Ты ведь нигде не бывал дальше Сканевска! А у нас ты увидишь столько всего! И поймёшь, как отличается Лицей от школы в Фонарях! У нас есть возможности устроить в него племянника! Тем более, у тебя почти сплошь отличные оценки…

Неизвестное всегда заманчиво. А Дарья Григорьевна была настойчива (и муж кивал в такт её словам). Потом уже Марко понял (или почуял), что пожилой, но ещё энергичной супружеской паре, чьи дети выросли и разъехались, очень хотелось иметь кого-нибудь, о ком надо заботиться и тревожиться. Чтобы в жизни виделось побольше смысла!..

Столичный Лицей и правда был не похож на поселковую школу — трёхэтажку из белых известняковых блоков, где в сентябре всегда пахнет побелкой и масляной краской. В гранитном корпусе с полукруглыми окнами и колоннами пахло стариной и науками. Портреты в золочёных рамах украшали стены сводчатых коридоров (какие-то генералы, писатели и прежние директора Лицея). Здесь невозможно было представить игру в конный бой или догонялки-прыгалки — это понимали даже малыши. Впрочем, они, малыши, отличались от старших лицеистов лишь размерами. Лицейская форма с длинными сюртуками и отутюженными брюками делала их уменьшенными копиями выпускников. В самом деле — поскачи-ка в таких костюмах.

Эту форму — кусачую и тяжёлую, как доспехи, — Марко возненавидел с первого дня. Было непонятно, почему при жаре чуть не в тридцать градусов, надо приходить на занятия в суконном мундире и галстуке. Появись в таком виде в поселковой школе, весь народ полёг бы от хохота…

Ну ладно, Марко притерпелся. Потому что было в лицее и много интересного (тётушка не зря обещала). Полукруглые классы (аудитории!) с амфитеатрами скамеек и столов, с экранами и электронными досками. Компьютерные комнаты, где никаких очередей и графиков — садись и занимайся. Библиотека в двухэтажном зале, где всякого, даже первоклассника, встречали, как долгожданного гостя (может, потому, что «гостей» было немного, лицеисты больше «клеились» к мониторам)…

И учиться оказалось не труднее, чем дома. Ну, подумаешь, элементы высшей математики! В Фонарях директор Юрий Юрьевич тоже преподавал эти элементы (правда, не в обязательном порядке, а всем желающим). И желающих было немало. А семиклассник Гаврик Вахта настолько преуспел в этой науке, что занял первое место на олимпиаде в Ново-Византийске (даже в газете писали). Марко никаких побед не одерживал, но тоже кое-что соображал в таких вопросах, Юрий Юрьевич его похваливал…

А вот с одноклассниками в столице он сходился туго. Вернее, никак не сходился. Нет, никто не отпихивал его откровенно, вражды не показывал — культурные люди всё-таки, лицеисты, — но…

В прежней школе всё было просто. Без хитростей и долгих обид. Могли ссориться, могли подраться (если один на один и силы примерно одинаковые), могли даже допекать дразнилками. Но если видели, что довели человека до слез, тут же отступали: «Ну, чего ты. мы же не по правде… Ладно, хлопцы, отдать якоря.

Якорь — лапою за дно,

Все мы будем заодно!..» —

И на ладонь того, кто обижен, хлоп-хлоп свои ладони!

В Лицее никто никому не чинил явных обид. Но были усмешки. Это Марко ощутил в первые же дни.

Оказалось, что здесь шестиклассники не носят книги и тетрадки в ранцах. В посёлке Фонари их носили в чем угодно: в торбах, в портфелях, в сумках, в магазинных пакетах. Миколка Яшин таскал свою школьную ношу в чемоданчике из ивовых прутьев, который сам сплёл на хуторе у деда. Ходили и с рюкзаками, и с разрисованными ранцами, которые у многих сохранились чуть ли не с первого класса. Никто не обращал на это внимания. А в Лицее полагалось иметь модные, «с наворотами», сумки, которые в столичных магазинах стоили не дешевле мобильников последнего образца.

В шестом классе «Г» («гуманитарный») все, кроме Марко, были «свои», знали друг дружку с давних пор.

С новичком познакомились без лишней приветливости, но и без подначек. Лишь когда услышали, что он из посёлка на Побережье, кое у кого мелькнули ухмылки. Краем уха Марко услыхал: «Туземный представитель… морской Маугли из края, где лиманы и туманы…». Ну и ладно, это девчонки чесали языки. Марко решил, что безобидно. А потом подошёл один из главных людей в классе, Фарик Сагайдак, — красивый такой, улыбчивый, всеми любимый, — похлопал по ранцу, который висел на крючке у нарты. Снисходительно спросил:

— А ты чего это, юноша, ходишь с малышовым атрибутом?

Стоявшие рядом хихикнули. Почти дружелюбно. Марко знал по прежнему опыту, что лучшая защита от насмешек — весёлая откровенность, и признался:

— Ностальгия по раннему детству. А ещё — «ортопедическое средство». С детсадовских времён отучают от сутулости: держись, мол, хлопец, прямо, а то как неандерталец…

Хихикнули опять, вроде бы не обидно, понимающе. Но Фарик посоветовал:

— Всё же обзаведись чем-нибудь посовременнее, надо блюсти имидж. Здесь свои обычаи…

— Я обдумаю, ваш совет, милорд, — пообещал Марко самым шутливым тоном.

Зося Карневская — изящная, как девочка из рекламы тайваньских солнечных очков, — протяжно произнесла:

— Знаешь, «хлопец», ты не так уж похож на первобытного человека. Скорее на морского конька. Особенно, если смотреть в профиль… Особенно, когда губы дудочкой…

Марко втянул губы и посоветовал:

— А ты смотри не в профиль, а спереди. Вдруг я покажусь привлекательней?

— Нет, сбоку ты смотришься гармоничнее. Морские коньки, это ведь из твоей стихии, да?

— Из моей, — согласился Марко. — А ещё в этой стихии водятся медузы «абажурки». С виду красавицы, но ядовитые, как кобры…

Мальчишки ухмыльнулись, а девчонки этих слов новичку, разумеется, не простили…

Марко понимал, что со своими обычаями соваться в «чужие лицеи» себе дороже. Можно было, конечно, пойти на принцип, но… может, и правда, ранец — это для малолеток? Он поделился сомнениями с тётушкой Дарьей Григорьевной. Та без лишних слов повлекла его в ближний супермаркет и велела выбирать «то, что нравится больше всего». Марко выбрал сумку из коричневой искусственной кожи — простенькую, но современной формы (в общем-то, ему было всё равно). И думал, что вопрос решён.

И правда, никто в классе о ранце не вспоминал, а на сумку будто и не обратили внимания. Зато стали клеить к Марко Солончуку то самое прозвище. Несколько раз на дню он слышал: «Эй, Морской конёк, тебя записывать на экскурсию?» или «Морской конёк, запали огонёк…» — это когда трое шестиклассников задумали «посмолить» в туалете, а зажигалки не оказалось. Марко, не помышлявший о куреве никогда в жизни, так и сказал. И от того его «имидж» съехал ещё на ступеньку… Наплевать.

И на прозвище Марко решил не обижаться. «Морской конёк» — чем плохо? Правда, скоро его сократили просто до «Конька», но и это терпимо.

Пускай хихикают, если охота! Воображают себя черт знает какими продвинутыми, анекдоты про всякую эротику травят на переменах, а развитие, как у питекантропов. На викторине «Любимое чтение» Стивенсона путали со Стивеном Кингом, а Гайдара с режиссёром Гайдаем. «Л-лицеисты…». Пушкин сбежал бы от таких друзей в Михайловское раньше срока…

«Ах, Лицей! Ах, престижное образование!»… Конечно, можно учиться, когда тут всё к твоим услугам. В поселковой школе всего десяток компьютеров, а здесь — чуть не на каждого ученика. В Интернет можно влезать по уши. Правда, учителя поглядывали, чтобы влезали по делу, а не за всякими глупостями. Зато сдувать готовенькие сочинения — это сколько угодно. А в Фонарях Серафима Андреевна за такие фокусы вляпывала старшеклассникам полновесные «пары». И при этом пренебрежительно морщилась: «Надо иметь свои, а не электронные мозги, господа…»

Здесь же «пары» вообще не ставили. Тройка была самая низкая и презрительная оценка. Потому что в поселковой школе использовали пятибалльную систему (министерство просвещения — имперское), а в Лицее — двенадцатибалльную («міністерство освіты НЮШ»).

— Конёк, у тебя семёрка за изложение, — с ненатуральным сочувствием извещала Зося Карневская. — Инга Остаповна сказала, что грамотность — как в каменном веке…

— А у неё — как в глиняном…

Грамматику «южной мовы» толком знали не многие, хотя язык был обязательным в лицейской программе. Как и язык «северных регионов», то есть Империи. В Фонарях дела обстояли проще. Там разрешалось учить один язык — по выбору. Правда, почти все школьники учили оба, но для аттестата можно было выбрать одну оценку, лучшую…

Кстати, Марко оба языка знал на «имперскую» пятёрку, его хвалили и Серафима Андреевна, и Оксана Глебовна. Здесь дела пошли похуже. Марко ли был виноват или учителя проявляли холодок по отношению к «приморскому Маугли»?

«Вы, Солончук, неверно пишете это слово!» «Почему неверно? Оно всегда так писалось!» — «Вы полагаете, что здесь корень от северного «корабль», а на самом деле от южного «карбас» и писать следует через «а» — «карабельский»…

Дурь какая! Ему ли, жителю Побережья, не знать всё, что касается кораблей и карбасов? В поселковой библиотеке есть даже словарь корабельных терминов и рыбачьих наречий. На двух языках. Но в лицейской библиотеке такого словаря не оказалось, и Марко там — при библиотекаре и ребятах — в сердцах сказал:

— Академия… Скоро слово «грот-мачта» заставят писать через «и» с двумя точками…

Кто-то донёс Инге Остаповне. Та на следующем уроке заявила:

— Мне стало известно, Солончук, что вас не устраивают правила нашего языка. Вы можете иметь любое мнение, но советую держать его при себе. Ещё одно такое высказывание, и может встать вопрос о правомерности вашего пребывания в Лицее.

У Марко было тошно на душе. Он спросил:

— А можно прямо сейчас?

— Что… сейчас?

— Такое высказывание. Чтобы вопрос встал сразу…

Инга Остаповна сдержала эмоции.

— Нет, — сказала она. — Не надо искусственно выстраивать ситуацию. Думаю, в ближайшее время она возникнет естественным путём…

В ближайшее время ничего не возникло. Но и лучше не стало. Дни бежали за днями. На всякие подначки Марко не обращал внимания, а сильной вражды не было. По крайней мере, на драки никто не нарывался.

Дарья Григорьевна и Герман Алексеевич о горестях племянника не догадывались. Да и что за горести? Вроде бы так, пустяки…

Конечно, Марко скучал по дому: по маме и Женьке, по прежним одноклассникам и ребятам с Маячной. По кудлатому Бензелю. Но связь работала нормально, старенький мобильник не отказывал, Марко звонил домой по несколько раз в неделю и узнавал, что «всё у нас хорошо».

Хотя не всё было хорошо. Отец далеко от дома (гораздо дальше, чем Марко), в Северных регионах. Его неожиданно призвали на сборы в имперские войска. На целых полгода. Он был офицером запаса, штабс-капитаном инженерной службы… Можно было бы заупрямиться и отказаться. Но тогда — ещё хуже. По Южному краю сновали комиссары нюшской «вийськовой армады», они утверждали, что здешние места — территория их государства. Мол, все мужчины, не служившие раньше в «армаде», могут быть призваны под рыже-салатные знамёна в любое время. Увезут под конвоем, и не пикнешь. «Лучше уж под своим флагом», — рассудил штабс-капитан Солончук. Тем более что обещали полное офицерское жалование и почти штатскую должность техника-консультанта.

В Фонарях отец тоже работал техником, на местной электростанции, но зарплата делалась всё меньше, выдавали её нерегулярно. И что будет дальше — никто не знал.

Марко и отец уехали из дома в одно время и с той поры не бывали в Фонарях.

Наступили рождественские каникулы, но Марко и тогда не поехал в Фонари. Потому что в столицу, в гости к тётушке и дядюшке, прикатила Женя. Уговорила брата: «Побудь со мной, вместе погуляем по столице, ты ведь здесь почти старожил…» Ну, как откажешь любимой сестрице?

Разумеется, Марко не был столичным старожилом и многого ещё не знал, не видел. Но… кое- что всё-таки успел повидать. И многое нравилось ему: улицы с удивительными старинными домами, музеи, храмы над речной кручей, филармония, где можно слушать «живой оркестр», гигантские кинотеатры с панорамными экранами… Всё это было замечательно. Особенно, когда рядом Женька.

А потом сестра уехала. Марко прокашлялся от слезинок и стал жить дальше. Порой печально было. Но сквозь печаль пробивались иногда и радости.

СТРУНКИ

В конце февраля уже по-настоящему пахло весной, и маленькие белые облака неслись из-за реки, будто парусники во время регаты. Снега в садах почти не осталось… Весна — хорошо, но лицейский врач предупреждал, что «в этот период у детей переходного возраста возможно некоторое ослабление организма». Наверно, такое ослабление и случилось у Марко: иногда среди бела дня накатывала сонливость, порой подташнивало.

Однажды на уроке физкультуры прыгали через «коня». Марко был прыгун так себе. Не то, чтобы самый неумелый, но и явно не чемпион. И даже не середнячок. Когда подошла его очередь, внутри замерло от ожидания очередной неудачи. Среди дружков Фарика Сагайдака прошелестело: «Аттракцион: конёк на коне. Рыба на кобыле…».

А вот фиг вам! Марко напружинил мускулы, рванулся и с разгона перелетел через тугое «конское тело». Ладони отбил о твёрдую кожу, зато полет получился… не «как у рыбы», а «как у птицы»! Только вот на финише не повезло. Он упал коленями и руками на мат, левая рука сорвалась со стёганого края, локтём грянулся Марко о паркет. Такая боль… И тут же навалилось мягкое кружение пространства. Он даже не заметил, как сильные руки испуганного физкультурника подняли его на ноги.

— Солончук, ты что? Сильно ударился?

Ещё бы не сильно! Будто молотком вделали по суставу!.. Но он проглотил слезы. Не хватало ещё, чтобы снова захихикали…

— Ничего… Голова закружилась…

Никто не стал пересмеиваться, не отпустил шуточек. Ну, в самом деле, не злодеи же, обычные люди…

— Пойдём к врачу? — с досадливой ноткой спросил молодой Олесь Изяславович (вот невезуха, ниши теперь докладную директору).

— Не-е… Можно я просто посижу? Сейчас пройдёт…

— Посиди, хлопче, отдохни… — учитель с облегчением проводил его до «скамейки запасных».

Здесь, в углу у двери, отдыхал ещё один человек. Вернее, отдыхала. Девочка по имени Юна Коринец. Появилась она в шестом «Г» всего две недели назад. Ничего, кроме имени и фамилии. Марко про неё не знал. (А вообще-то про кого он что знал?)

Здесь, в тени, ярко полыхали её волосы.

Это были изумительные волосы. Золотисто-апельсиновые. «Рыжая, будто клоун…» — точили языки девицы вроде Зоськи Карневской. «Впечатляет…», — сдержанно признавали оригинальность Юны мальчишки. Но она держалась тихо, ни с кем не заводила знакомств, разговаривала вполголоса. «Принцессу из себя строит», — вынесли приговор шестиклассницы. Хотя никого она не строила. Сразу после уроков спешила к выходу и уезжала на потёртом «Рено» с худым пожилым дядькой — то ли отцом, то ли шофёром.

Кстати, Марко тоже мог бы приезжать и уезжать на иномарке, на дядюшкином «Шевроле». Герман Алексеевич не раз это предлагал, но Марко упрямо ходил пешком — не такой уж далёкий путь. Дома от Маячной до школы дорога была длиннее…

Ну вот, она уезжала, полыхнув за стеклом волосами, и… Да ничего не «и», уезжала, вот и всё… А в классе Марко на неё почти не смотрел.

Но сейчас посмотрел, потому что надо было сесть рядом.

Юна подвинулась. Но далеко не подвинешься, скамейка была короткая, на двоих. Марко сел на край. Прислонился затылком к холодной стене. Глубоко вдохнул и выдохнул. Голова уже не кружилась. Только локоть болел…

Они с Юной молчали и смотрели перед собой. Словно отгороженные от всего зала прозрачным стеклом.

А друг от друга? Тоже отгороженные?

Наконец Марко искоса глянул на Юну.

В шестом «Г» у всех была одинаковая спортивная форма: ярко-зелёные майки и белые шортики («Как у Икиры», — иногда вспоминал с усмешкой Марко). А Юна сидела здесь в тренировочном костюме. Темно-синий трикотаж обтягивал острые коленки. Марко снова быстро взглянул на неё, и она — в ту же секунду — посмотрела на него. Кажется, чуть-чуть улыбнулась. Марко отвернулся и вытянул губы дудочкой, чтобы тоже не улыбнуться. Но теперь сидеть истуканом и молчать было неловко. Он спросил полушёпотом:

— А ты почему не прыгаешь? Тоже покалечилась? — (Вот идиот-то!).

— Не-е, — ответила она так же тихо. — Просто у меня своя спортивная программа…

— Где? В спортшколе?

— В театре. Там гимнастическая секция. Специальная…

Марко повернул к ней голову. Теперь можно было беседовать попросту, без смущенья. Потому что и правда интересно.

— В каком театре?

— Ну, в том, что приехал сюда на гастроли. Имени Гоголя.

— А! Из Ново-Византийска… Я видел афиши. «Собор Парижской Богоматери», «Яблони на Марсе»…

— Да. Ещё «Морской водевиль»…

— Значит… ты артистка?

Она опять слегка улыбнулась:

— Ну, что ты. Мама и папа артисты. А я… так, иногда в массовках.

Марко подумал: что ещё сказать? Не придумал, сказал просто:

— Юна…

— Знаешь что? — шепнула она. — Лучше «Юнка». Все так зовут, дома и в театре…

— Ладно… — выдохнул Марко. И спросил:

— Наверно, это интересно, когда на сцене? Пускай даже в массовке…

Она сразу согласилась:

— Конечно, интересно. Всегда замирание такое в душе. И праздник…

— Наверно, там смелость нужна… специальная… Вот я бы точно окостенел от страха.

— Я сперва тоже костенела… А потом появляется навык. И у тебя появился бы…

— Да я никогда не собирался в артисты! Просто так сказал…

Её бирюзовые глаза весело блеснули.

— А я. когда увидела, как ты прыгаешь, знаешь что подумала?

— Знаю. «Мешок с опилками»…

— Вовсе нет! У тебя замечательно получилось. Ты же не виноват, что рука соскользнула… Я подумала, что тебе подошла бы роль Маугли…

— А! Потому что дразнят «Приморский Маугли», да? — горьковато усмехнулся Марко.

— Вовсе нет!.. А разве тебя так дразнят?

— Сначала дразнили… Ну да, тебя тогда ещё не было! А потом осталось прозвище «Морской конёк»… Или «Конёк-горбач»…

Зачем он это ей говорил? Накипело? Или потому, что она слушала с пониманием?

— «Конёк» мне нравится. — шепнула она. — И «Морской» тоже… А «Горбач» я даже не слышала.

— Это иногда… Из-за моей сутулости… И Маугли из меня, как мачта из хоккейной клюшки…

— Вовсе нет у тебя сутулости! А про Маугли я подумала, потому что ты… динамичный… и вон какой загорелый. Самый смуглый из всех мальчиков…

Она прошлась глазами по его ногам — длинные апельсиновые ресницы словно щекотнули кожу. Марко застеснялся и потрогал ушибленный локоть. Деловито объяснил:

— У нас на Побережье все такие. Почти круглый год на солнце…

— Я и говорю, как в Индии, — снова тихонько посмеялась Юнка. И щекотанье пушистых ресниц будто опять прошлось по Марко — теперь от шеи до кроссовок. Он сильнее потискал локоть.

— Всё еще болит? — шепнула Юнка.

— Ага, — сказал Марко. Потому что локоть и правда болел.

— Сильно?

— Ну… средне…

— Дай-ка… — Юнка села к Марко боком и взяла его голый локоть в маленькие мягкие ладони. — Не шевелись и не дыши громко…

Марко замер. Даже прикрыл глаза. Колючая боль в локте как бы пригладилась, из острого кубика превратилась в похожий на абрикос шарик. Стала слабеть, слабеть. Из абрикоса уменьшилась до ягоды крыжовника, до бусины… растаяла совсем…

— Ох… как это ты? Белая магия, да?

— Никакая не магия. По-научному называется «мануальная терапия». А дядя Фома, который меня научил, говорит: «Живые струнки». Это у нас в театре старый рабочий сцены, его все любят… Он объяснил, что надо представить, будто твои ладони сделались большие и очень тёплые, когда кладёшь на больное место. И будто в них начинают дрожать струнки. Надо только, чтобы такие же струнки отозвались в том, кого лечишь. Зазвучали в резонансе…

— Значит… у меня зазвучали?

— Не болит больше?

— Не-а…

— Значит, зазвучали.

— А я и не заметил.

— Это не обязательно. Главное, что резонанс…

— Есть такая Теория струн, — сказал Марко. — Не все учёные её признают, но по-моему, она правильная… Будто вся Вселенная — это бесконечное количество струн. Каждая микрочастица — струнка. И от их звучания зависит в мире абсолютно всё. Если добиться, чтобы звучание стало согласованное, получится… ну, в общем на всём белом свете станет хорошо… Я читал это на сайте «Тайны мироздания»…

— А как добиться, чтобы… всё согласованно?

— Кабы знать, — умудрённо сказан Марко. И вдруг опять застеснялся: о чем ещё говорить? Спросил наобум:

— А ты зачем ходишь на физкультуру, если всё равно не занимаешься?

— Велят. Говорят, чтобы не снижать «уровень посещаемости».

— Бред какой-то… Юнка… а ваш театр долго будет в столице?

— Ещё две недели.

— Жалко.

— Что жалко?

— Ну… что так мало… — выдохнул Марко и проклял себя за способность смущаться не вовремя. И, чтобы спрятать смущенье, насуплено сказал о другом:

— А вы… у вас во время поездок тоже бывают спортивные занятия?

— Когда как… Только я сейчас всё равно не упражняюсь. Некоторое время…

— Почему?

— Потому что… — она почесала о плечо остренький подбородок и дурашливо призналась: — Я нынче тоже немного покалеченная, ты правду сказал… Вернее, обострение старой травмы…

— А… что случилось? — пробормотал Марко.

— Осенью упала с турника и вывихнула плечо… Ну, в общем-то, ничего страшного, вправили, залечили. Но иногда вдруг начинает болеть. По старой памяти…

Юнка куснула нижнюю губу и осторожно пошевелила плечом. Не тем, что рядом с Марко, другим.

Он сразу сказал:

— Что? И сейчас болит?

— Маленько…

Надо было решаться мгновенно. А то увязнешь в дурацкой стыдливости и… получится, что он оставил девочку в беде. Марко обмер и выговорил:

— Дай… я попробую…

— Что?

— Ну… убрать боль. Как ты… — и заколотилось сердце.

Она могла сказать: «Да ну тебя…» Или «У тебя не получится, уметь надо…» Или «Не надо, не так уж и болит…» Или… да всё, что угодно. Она вздохнула чуть заметно:

— Попробуй…

Наверно, сильно болело.

Марко… он как бы выключил в себе все чувства. Механически, будто робот, пропустил левую руку за Юнкиной шеей (рыжие волосы защекотали уже не болевший локоть), положил ладонь на тонкое, как у птицы плечико — оно слегка дрогнуло под трикотажем. А правую руку протянул поперёк её груди. Замком сцепил пальцы на Юнкином плече. И… ничего не получилось. Не было ни тепла в ладонях, ни дрожания струн. И он понял, что боль в Юнке так и сидит — безжалостная и равнодушная.

Потому что нельзя было выключать себя! Нельзя бояться. Если взялся защищать кого-то, забудь про всякие страхи. Помни только про тепло в ладонях… И про то, что девочке не должно быть больно. Она же помогла тебе. А ты…

Надо было представить что-то хорошее. Доброе. И Марко вдруг представил дрожащую лунную дорожку на поверхности залива и стрёкот цикад. И будто он с Юнкой не на скамейке, а на плоском, нагретом за день камне у самой воды. Здесь, в ласковости летнего вечера, не было места для боли. Он этой боли велел: «Уйди… растай…»

Чуть ощутимые струнки ожили под кожей ладоней. И… отозвались на плече у Юнки, под натянувшимся трикотажем. Или показалось? Нет, не показалось.

— Ой… — шёпотом сказала Юнка.

— Что? — испугался он.

Не болит, — выдохнула она. — Перестало. Ты… как дядя Фома.

Марко обрадовался, расслабился, и даже проскользнула одна посторонняя мысль: что волосы Юнки пахнут апельсинами.

— Давай ещё немного…

— Ладно, — шепнула она.

Струнки щекочуще дрожали в ладонях.

И вдруг раздался — будто грянул с высоты — голос физкультурника:

— Солончук, вы зачем на скамейке запасных?! Чтобы отдыхать? Или чтобы обниматься?

Олеся Изяславовича знали как известного спортсмена, чемпиона НЮШа по тяжёлой атлетике. Но как педагог он был туповат и хамоват. Сейчас он, кажется, рассчитывал на одобрение и гогот шестиклассников. Однако было тихо. Надолго ли тихо? Марко не вспыхнул, не вздрогнул, не съёжился. То есть, он, может быть, сделал это внутри себя, но лишь на миг. А внешне сохранил железное спокойствие. Потому что лишь спокойствие могло спасти его. И Юнку.

Он убрал руки с Юнкиного плеча. Сел прямо, обнял колено. Глянул на учителя. Сказал очень ровно:

— Нет никаких объятий. Это мануальная терапия. У Юнки болело плечо, и я ей помог. Вот и всё.

Класс молчал, и это слегка обескуражило физкультурника.

— Вот как, — хмыкнул он. — А мне показалось…

Марко сказал прежним тоном:

— Кто как думает, тому так и кажется. Если у кого-то гадости в голове…

Олесь Изяславович встрепенулся:

— А не прогуляться ли вам к директору? Терапевт…

— Директор на конференции, — напомнил Марко. — О повышении всяких уровней…

— Ваше счастье… — слегка сдал позиции физкультурник. Но Марко не сдал. Закипала досада.

— Нас учат, что счастье надо делать своими руками, — заявил он. — Вы должны это знать, вы же чемпион.

— Я-то да, — согласился Олесь Изяславович. — А вы, боюсь, никогда им не станете. Не тот волевой настрой.

— В штанге точно не стану. Есть спорт, где важны не столько мускулы, сколько голова, — выдал Марко. Он ждал, когда физкультурник взорвётся. Но тот проявлял терпение (наверно, его удивляло молчание шестого «Г»).

— В шахматах вы наверняка преуспеваете, — заметил он.

— Не только в шахматах…

— Любопытно, в каком ещё виде спорта?

— В парусном, — нагло сказал Марко.

На самом деле он ходил под парусом всего два раза. На стареньком яле-четвёрке, со Слоном. Тот возил продукты отцу, который рыбачил с артелью в Жёлтом лимане. Слон брал, кроме Марко, ещё нескольких ребят — Пикселя и Топку, маленького Икиру и увесистого Фимку Кранца («для остойчивости судна»). Ветерок был в меру свежий, слегка брызгало, слегка кренило, но в общем-то никакого риска, одна радость. А неподалёку бежал ялик тётушки Матрёны и её племянницы Оксанки, так что получилось вроде соревнований (тётушка и племянница их обогнали).

— Престижный вид, — язвительно заметил педагог-чемпион. — Нам не по карману. Вы, наверно, сын крупного бизнесмена?

— Похоже, что да, — снисходительно согласился Марко. — Мой папа совладелец акций Бахчунских рудников…

У отца и правда были акции — две или три. Но здесь кто их станет считать…

Одноклассники по-прежнему молчали. Похоже, что сейчас уважительно…

Звонок оборвал дискуссию…

В коридоре Юнка сказала:

— Я боялась, что он тебя с треском выгонит.

— Я тоже, — признался Марко. — То есть не боялся, а ждал… А как плечо? Не болит?

— Нисколечко! И теперь долго не будет болеть… Может быть, больше никогда.

После того случая Марко и Юнка вели себя по-прежнему. Здоровались утром, но потом не подходили друг к дружке. Марко опять сдерживала дурацкая стеснительность, а Юнку… ну, кто знает, что чувствовала Юнка.

А в субботу после уроков она подошла и обыкновенно так, будто лишь недавно беседовали, сказала:

— Конек, у меня есть билет на завтра в Детский дворец искусств. Там праздник «Приход весны». Будут всякие выступления, и наша труппа тоже…

— И ты будешь?!

— Ну… чуть-чуть. Пойдёшь?

— Ладно!.. То есть спасибо.

ТЕЛЕСКОП

Вместо дурацкого лицейского сюртука Марко надел черную вельветовую рубашку с нашивкой-корабликом и белым воротничком. Давнюю. От нее пахло водорослями Тарханайской косы.

Дядюшка отвез его к Дворцу на своем «Шевроле» (было далековато).

— Спасибо, дядя Гера! Обратно я сам…

Юнка встретила его у входа. Сунула еще один билет.

— Это мой. Место рядом с твоим, никому не давай садиться, говори, что занято. — И убежала в служебную дверь.

Марко разделся, прошел в зал, места оказались в первых рядах. Он сел, вдыхая театральные запахи.

Ждать пришлось недолго. Труппа театра имени Гоголя выступала первой — сразу после нескольких праздничных речей (о том, что скоро весна, и о том, как счастливы дети Независимых Южных Штатов). Давали сцену из «Принца и нищего». Были эти принц и нищий крупноваты и толстоваты — наверно, их взяли на такие роли, потому что очень похожи друг на друга. Да Марко на них почти и не смотрел. Смотрел на Юнку. Она играла мальчишку-пажа из королевской свиты. Роль самая второстепенная, но у Юнки паж получался живой такой, вертлявый, то и дело нарушающий придворный этикет. Ему (то есть ей) хлопали. Марко, наверно, больше всех…

Несколько раз Юнкино место хотели занять всякие посторонние, но Марко решительно говорил:

— Извините, занято.

Его слушали… Потом опустился занавес, и сразу примчалась Юнка. В своем театральном наряде. Никого это не удивило, потому что в зале было немало ребят в карнавальных костюмах. А еще — всякие пестрые танцоры из детских ансамблей.

Юнка откинулась в кресле, дрыгнула обтянутыми красным шелком ногами и дурашливо сообщила:

— Ну, ничего у меня не получается на сцене…

— Наоборот! Во как получается! — Марко вскинул большой палец, будто Цезарь, дарующий жизнь гладиаторам.

Юнка мотнула рыжими волосами и пером на берете.

— Ты меня утешаешь из великодушия… из рыцарских чувств.

— Я не рыцарь, я «конек», — сказал Марко.

— Рыцарь с морским коньком на щите, — уточнила Юнка.

Это понравилось Марко. Он стал думать, что ответить, но тут сзади добродушно попросили:

— Хлопец, сними свою чепу, перо закрывает полсцены.

Юнка не стала уточнять, что она не «хлопец», только строптиво заметила:

— Там еще нечего смотреть. Занавес…

— Мальчик, не спорь со старшими, — хихикнул Марко.

Юнка сняла бархатную «чепу», мазнула Марко пушистым пером по носу, надела берет на вздернутое колено. «Всё еще не вышла из роли», — подумал Марко. Поднялся занавес, и мальчики в белых атласных рубашках запели «Аве Мария». У Марко всегда при этой мелодии холодели щеки. Юнка тоже притихла…

Потом было много разных номеров: и хоровые выступления, и отдельные певцы, и танцы. И всё это нравилось Марко, хотя и меньше, чем «Принц и нищий» с пажом и «Аве Мария».

А после всех играл струнный квартет (понимаете, струнный!).

Два мальчика и две девочки возрастом вроде Марко и Юнки. Виолончель и три скрипки: две обыкновенные и одна побольше (кажется, ее называют «альт»). Как называлась музыка и кто композитор, Марко не расслышал. Вернее, тут же забыл. Но мелодию запомнил надолго. Может быть, навсегда. Объяснить ее словами было нельзя, она просто брала за душу. Со смесью грусти, тревог и ожидания радости… Юнка положила свою ладонь на запястье Марко… Потом все вдруг шумно захлопали. Ненормальные! Здесь нужна была долгая тишина…

Громкоголосая, похожая на полную стюардессу дама объявила со сцены, что концерт окончен, однако праздник продолжается. Скоро в этом зале состоится конкурс карнавальных костюмов, а в фойе и других помещениях разные другие конкурсы. Выбирайте по вкусу!

— Твой костюм возьмет первое место, — пообещал Марко.

— Вот еще! Он вовсе не мой, а… театральный реквизит. Подожди меня, я скоро…

Юнка убежала и через пять минут вернулась уже не «театральная». Но всё равно праздничная! В желтом кружевном платьице, золотистых колготках, блестящих туфельках. «Была паж, стала фея…» — подумалось Марко. Но сказать это он не решился и вдруг брякнул:

— А плечо… больше не болит?

Она не удивилась.

— Нисколечко… Пойдем отсюда, здесь одни малыши… А где-то будет книжкин конкурс.

Конкурс’ юных читателей проводили в малом зале. Хотя и «малый», а вместил человек двести. На стенах и на кулисах громадные книжные обложки с Буратинами, Робинзонами, мушкетерами, Тарасом Бульбой и мумми-троллями. Марко и Юнке удалось пробраться к сцене поближе. На ней — длинный стол. Перед столом шагал круглый дяденька в тугих штанах, белом жилете и черном цилиндре. Убедившись, что в зале полно народа, он весело вскинул руки.

— Уважаемые книголюбы! Вы на меня смотрите и думаете: кто же это такой? Но вы сразу поймете, если я назову себя! Я… мистер Пикквик! Из очень знаменитой книги… Какой?

Он умолк, ожидая, что дружные крики в зале будут ответом на простенький вопрос. Зал безмолвствовал. Сценаристы конкурса переоценили знания нынешних лицеистов, гимназистов и прочих столичных школьников. Лишь в задних рядах кто-то пискнул:

— Гарри Поттер…

Несколько человек засмеялись.

— Нет, нет, друзья мои! Эта книга — «Посмертные… записки…» Ну же, ну, смелее!.. «Пикквикского клуба!» А сочинил ее прекрасный английский писатель… — мистер Пикквик опять замер в ожидании.

— Гарри Поттер… — пискнул всё тот же голосок.

Теперь не было даже смешков. Только глубокое молчание. Казалось, мистер Пикквик худеет на глазах. Марко стало неловко за него. Надо выручить. Он даже дернулся вперед. Но, конечно же, дурацкое смущенье прижало его к стулу. Как это: кричать на весь зал. Это ведь Юнка хотела участвовать в конкурсе, а не он.

— Марко, скажи, — шепотом велела Юнка. — Ты знаешь.

— Лучше ты скажи. Ты тоже знаешь.

— Я хочу, чтобы ты…

— Почему?

— Ну, я очень хочу… Конёк…

Ей, кажется, в самом деле хотелось этот. Почему? Поди пойми. Спрятаться бы под стул. Но…

Марко встал и даже поднял руку. Сказал не очень громко, но отчётливо:

— Чарльз Диккенс.

Мистер Пикквик возликовал, будто выиграл миллион. Завопил клоунским голосом:

– Ура-а! На этот сложный вопрос ответил мальчик с третьего ряда! В чёрной рубашке! Мальчик, иди сюда!

— Зачем? — оторопел Марко.

— Иди, — строго подтолкнула его Юнка.

Что делать-то, он пошёл, сутулясь пуще обычного.

— Сюда, сюда, ко мне, — торопил Пикквик. Пришлось подняться по лесенке. Мистер Пикквик повернул его лицом к залу.

— Как тебя зовут, юный знаток мировой классики?!

— М… Марко…

— Погромче, пожалуйста!

— Марко! Солончук! — пришлось выдать на весь зал. Но в этот зал он смотреть боялся, смотрел на свои начищенные ботинки.

— Прекрасное литературное имя! Была такая замечательная писательница с мужским псевдонимом. Марко Вовчок. Многие, конечно, слышали о ней…

«Ага, слышали они…». Марко наконец глянул на зрителей. Но они сливались в размытую массу. Только на третьем ряду пламенели Юнкины волосы и отчётливо было видно её весёлое лицо с бирюзовыми глазами. Марко перестал бояться. «Пусть. Если ей так надо…».

— Садись за стол! — велел неугомонный Пикквик. — Ты будешь первым в десятке финалистов, которые станут бороться за главный приз. А пока — новый вопрос!..

Новый вопрос был попроще. Что-то про Незнайку. Потом — о Робинзоне. Находились знающие люди, и не по одному. Правда никто не слыхал про Виктора Гюго и его юного героя из романа «Отверженные». Пришлось опять спасать Пикквика.

— Гаврош, — сказал Марко из-за стола. Теперь он чувствовал себя спокойно, потому что здесь же сидели ещё несколько финалистов. А с третьего ряда бодро и понимающе улыбалась Юнка.

— Молодец, — восхитился персонаж Диккенса. — Ты, Марко, у нас явный лидер. Но это — пока! — Он поднял пухлый палец. — Посмотрим, что будет в финале.

В финале было то же самое — вопросы и ответы. Но отвечали только те, кто оказались на сцене. Зал переживал и аплодировал; и Юнка аплодировала, когда Марко опережал соперников. Опережать было не трудно…

За столом собрались десять финалистов — очень разные ребята. И маленькие, лет девяти, и старше Марко — лет по пятнадцати. Марко не очень к ним приглядывался. Он только пожалел девочку (класса из третьего), которая пустила слезу, не сумев ответить, кто такой был Гудвин в книжке «Волшебник Изумрудного города»…

Финалисты один за другим выбывали из игры. Не очень огорчались, потому что каждый получал приз: кто «Трёх мушкетёров» в позолоченной обложке, кто коробку с красками, кто куклу в пышном платье, кто большущего пластмассового клоуна с улыбчивой рожицей… Наконец остались два претендента на главную премию: Марко и паренёк постарше, класса из восьмого-девятого. С большим, покрытым прыщиками носом и в круглых очках. Звали его Андрон. Марко смотрел на него с симпатией («Сразу видно, что профессор»), но и с грустным пониманием: «Здесь мне крышка».

Мистер Пикквик пригласил из-за кулис девицу в костюме Красной шапочки.

— Садись, голубушка к столу, возьми бумагу и карандаш. Станешь отмечать результаты последнего турнира. После правильного ответа ставь у имени участника галочку. А вернее — чайку! Да! Потому что турнир — ха-ха! — будет корабельный! Участники по очереди должны называть имена парусных (только парусных!) кораблей, которые помнят по книгам. Посмотрим, кто лучше знает путешествия и приключения! Ну-с, бросим жребий: кто первый!

Жребий был — два бумажных шарика. Одна бумажка чистая, другая с «чайкой». Шарики бросили в цилиндр мистера Пикквика. Андрон вежливо уступил очередь сопернику, и Марко вытянул пустую бумажку.

Мистер Пикквик почему-то поаплодировал:

— Прекрасно! Встали по бокам от меня и… начали!

— Корабль Язона «Арго», — сообщил Андрон (знаток, ёлки-палки!) — Он был с вёслами, но и, судя по некоторым изображениям, с парусом тоже.

— Великолепно! — завопил Пикквик. И затем все уставились на Марко.

— «Виктория». Из книжки «Трафальгар»… — сказал тот. И опять глянул на Юнку. Она улыбалась.

— Браво!.. — подскочил Пикквик.

— «Дункан» из «Детей капитана Гранта», — сделал новый ход Андрон.

— «Британия». Оттуда же, — не остался в долгу Марко.

— Шхуна-бриг «Пилигрим» из «Пятнадцатилетнего капитана»…

— Бриг «Форвард» из «Путешествий капитана Гаттераса»…

Андрон усмехнулся:

— Яхта «Беда» из «Капитана Врунгеля»…

— «Арабелла» из «Одиссеи капитана Блада»…

— Шлюп «Надежда» из повести «Первые российские мореплаватели».

Марко такой повести не помнил, но храбро сказал:

— Шлюп «Нева», из той же книжки.

В самом деле, где «Надежда» Крузенштерна, там и «Нева» Лисянского!

— Корабль Лаперуза «Астролябия». Из книги «Водители фрегатов», — сказал Андрон. И, кажется, решил, что обставил соперника. Снисходительно улыбнулся. Но Марко тоже знал этих «Водителей».

— Второй корабль Лаперуза, «Буссоль»…

Они с Андроном хорошенько перетрясли в памяти всю эту книгу о путешествиях и вспомнили ещё с десяток названий. Затем перешли на историческую повесть «Ветры с Босфора», где бриг «Меркурий», турецкие линкоры и несколько судов русской эскадры…

Потом Андрон вспомнил какой-то английский роман про морскую войну Британии и Франции в конце восемнадцатого века. Выдал полдесятка названий. Про эту книгу Марко даже не слыхал, но недавно он читал «Жизнь моряка» знаменитого капитана Лухманова. Там тоже хватало всяких кораблей…

Мистер Пикквик только хлопал глазами. Видимо, он не знал и половины таких книг и парусников.

Кстати, было бы совсем не трудно надуть его, придумав небывалые романы и корабли. И ни Красная Шапочка, ни читатели в зале не заподозрили бы никаких фантазий. Но… паруса не терпят обмана, Марко это знал. Вернее, ощущал. Всегда. И Андрон, видимо, тоже…

— Корвет «Коршун», — сказал Андрон. — Из повести Станюковича.

— Корвет «Голубчик». Тоже из Станюковича, — вспомнил Марко рассказ «Нянька». И… вдруг понял, что больше ничего из Станюковича вспомнить не может, хотя читал у него толстенный сборник рассказов. На каких кораблях плавал негритёнок Максимка? Как назывались шхуна и тендер в рассказе «Пари»? Будто кто-то в мозгах нажал на тормоза…

— Судно «Антилопа», на котором отправился в плавание Лемюэль Гулливер, — услышал Марко, будто издалека.

— Ну-с, Марко Солончук, ваше слово! — поторопил мистер Пикквик. Видимо, он боялся, что состязание затянулось.

В голове у Марко была пустота. И он помотал этой головой с ощущением полной потери.

— Ну, что же! — воскликнул Пикквик (похоже, что с облегчением). — Андрон вышел победителем! Но… у него перевес всего в одно очко. А по условиям турнира, чтобы получить главный приз, надо обладать преимуществом не меньше, чем в два очка. Иначе эта большая премия останется у нас до следующего состязания, а соперники получат одинаковые призы! Итак… Андрон, вы можете назвать ещё какой-нибудь корабль из книги?

Зал притих. Марко в зал не смотрел, чтобы случайно не встретиться глазами с Юнкой. Он не чувствовал стыда за поражение, не испытывал досады, но понимал, что Юнке обидно за него.

Андрон снисходительно сказал:

— Я могу перечислить корабли нахимовской эскадры из эпопеи Сергеева-Ценского «Севастопольская страда». И десяток судов из книги «Конкистадоры». Я держал их про запас…

Марко ощутил облегчение. Значит, он проиграл не случайно. Конечно, сейчас он сразу вспомнил и кое-какие нахимовские корабли, и каравеллы флибустьеров, но ясно же, что «профессор» Андрон знал их не в пример больше… Всё справедливо.

— В таком случае Андрон заслуженно объявляется полным победителем турнира, — сообщил мистер Пикквик с некоторым утомлением. И встряхнулся. Закричал голосом телеведущего: — Призы на сцену!!

Девочка в костюме Пеппи Длинныйчулок вынесла на вытянутых руках большущую шахматную коробку. Мальчик в одежде юного витязя с натугой вытащил полированный деревянный чемодан.

Мистер Пикквик несколько торопливо, но с пафосом возвестил, что Марко Солончук был достойным участником корабельного турнира, проявил великолепные знания и получает замечательные шахматы из карельской берёзы. А главный победитель, Андрон Таращенко, награждается телескопом «Сириус»!

В зале шумели и хлопали. Марко взял у Пеппи коробку, бормотнул спасибо, глянул на мистера Пикквика. Тот поздравлял Андрона. Андрон был сдержан, не показывал большой радости. Кажется, хотел что-то сказать. Но Пикквик сделал шаг назад и широко раскинул руки — дал понять, что награждённым пора спуститься в аплодирующий зал. Марко спустился по левой лесенке, Андрон стащил деревянный футляр по правой.

«Даже руки не пожали друг другу», — мелькнуло у Марко.

Юнка встретила его очень бодро:

— Какой ты молодец! Можно посмотреть шахматы?

В вестибюле, на широком подоконнике, они открыли клетчатую коробку. Фигуры были большие, узорные. Одни лаково-черные, другие — желтоватые, с кудрявым древесным рисунком.

— Это и есть карельская берёза, — значительно произнесла Юнка. Потом глянула Марко в лицо: — Ты что, не рад? Обидно, что не первый приз? Да этот ничуть не хуже!

— Обидно, что дырявая голова, — признался Марко. — Сейчас в ней прыгают сотни корабельных названий, а там — будто мешком стукнули…

— Так оно и бывает, — посочувствовала Юнка. — Это ведь вроде лотереи: кому что выпадет в короткий момент… — Она вертела в пальцах светлого короля. Вдруг ещё одни пальцы осторожно взялись за фигуру.

— Позвольте посмотреть…

Это подошёл Андрон!

Что ему надо?

Андрон вернул короля Юнке, поправил очки и взглянул на Марко:

— Скажите, Марко, вы не могли бы уделить мне две минуты?

Надо же, «вы»!..

Он был выше Марко чуть не на голову, но смотрел нерешительно. Марко губами сказал Юнке «подожди» и отошёл с Андроном, который оставил рядом с Юнкой свой чемодан-приз. Они оказались у другого окна, здесь было малолюдно.

Андрон ладонью прошёлся по своей причёске-ёжику.

— Понимаете… судьба нынче что-то напутала. Я всю жизнь занимаюсь шахматами и всегда хотел иметь такой вот шахматный набор… Я увлекаюсь и астрономией, но телескоп «Сириус» у меня уже есть. Я предлагаю деловой обмен.

— Это как? — сказал Марко, хотя понял сразу.

— Это просто и справедливо. Вы мне — шахматы, я вам — телескоп. Я хотел это предложить прямо на сцене, но ведущий так спешил…

— Ну… я не знаю…

— А чего тут знать и не знать!.. Или телескоп вас вовсе не интересует?

Марко очень интересовал телескоп! До сих пор он смотрел на звезды и луну только в морской бинокль, который иногда выносил на улицу Слон. Было здорово!

А этот «Сириус»… небось приближает светила в сто раз!

— Решайте, — сказал Андрон

— Как-то… несовместимо… — пробормотав Марко. — Телескоп, он же дороже…

— Марко! Мы же не бизнесмены и не на ярмарке! Вы не хуже меня понимаете, что истинная ценность вещей исчисляется не деньгами! А человеческим интересом…

Марко это понимал. И… он как бы увидел звёздное небо, которое удивительно распахнулось и придвинуло себя к Марко, сияя галактиками.

— А вы это по правде? — сказал он.

— Странный вопрос… — Андрон снял очки и почесал ими кончик носа. Его глаза стали маленькими и оказались близко от переносицы. И… Марко подумал, что некрасивые люди иногда бывают очень симпатичными. Он честно сказал:

— Я подумал, что вы меня, может быть, просто пожалели… Заметили, что я расстроился, ну и вот…

— С какой стати!.. Я не заметил, что вы расстроились. И к тому же, вы не девочка, которая плакала из-за Гудвина… Ну так что? По-моему, всякая ситуация должна иметь логическое завершение.

— Ладно… пусть имеет, — стыдливо выговорил Марко. — Если у вас правда уже есть телескоп…

— Честное слово!..

Андрон ухватил Марко за плечо, в два счета доставил его к Юнке, захлопнул и ухватил с подоконника шахматную коробку.

— Девочка, мы с ним поменялись! — И почти скачками удалился в сторону гардероба, затерялся в толпе…

— Мы… правда поменялись, — пробормотал Марко. — Он сам… заставил. Говорит, что у него уже есть «Сириус»…

Юнка не удивилась. Будто ждала этого заранее!

— Вот и замечательно! Я сразу поняла, что он шахматист…

— А как я потащу домой эту бандуру? Дяде Гере я сказал, что пойду пешком, а теперь… — Марко ногой качнул футляр телескопа.

— А ты где живёшь?

— На Михайловском спуске…

— Это же недалеко от нашей гостиницы! Сейчас приедет папа, мы тебя отвезём!

— Жалко, что ещё день. А то поставили бы телескоп на подоконник и давай глядеть на луну. Она сейчас почти полная, как раз над ближними крышами… Слушай, приходи ко мне вечером!

Юнка пришла. До этого Герман Алексеевич — немногословный и умелый — помог племяннику настроить незнакомый прибор.

— А где объектив? — удивился Марко.

— Это телескоп-рефлектор. Здесь главная деталь не линза, а зеркало внутри трубы. А смотреть надо в этот окуляр, сбоку…

— Ой, всё вверх ногами! — удивился Марко, увидев очень дальнюю колокольню Преображенского собора. Она была теперь перед носом, но перевёрнутая.

— Потому что астрономический прибор. Для звездочётов неважно, где верх, где низ…

Когда смотрели с Юнкой на Луну и на золотой шарик Юпитера со спутниками, это и правда было неважно. В космосе нет верха и низа. В космосе… там вообще много непонятного… Они по очереди приникали к окуляру, иногда нетерпеливо отодвигали друг друга висками. Марко опять подумал, что Юнкины волосы пахнут апельсинами…

Потом небо затянула облачная плёнка.

— Ладно, завтра ещё посмотрим, — утешил Юнку (и себя) Марко.

Юнка сказала:

— Завтра утром мы уезжаем. Весь театр…

— Почему? Ты же говорила: через две недели…

— Изменился график. Столичное начальство сказало, что помещение нужно для какой-то предвыборной кампании.

— Идиоты…

— Что поделаешь…

Марко ощутил печаль и… облегчение. Потому что он уже не раз думал, как станет с грустью считать дни до Юнкнного отъезда. Который всё равно рано или поздно случится. И после которого они вряд ли скоро увидятся. Кто знает, может быть, не увидятся вовсе. Или в ту пору, когда будут совсем другими…

Оставалось только сказать одно. И он сказал храбрым голосом:

— Ладно. Я тебе напишу письмо. А ты мне. Хорошо?

Она отозвалась ласково так:

— Смешной. Кто сейчас пишет письма? На это и времени нет. Запиши номер мобильника…

— А ты мой!

— Зачем? Ты позвонишь, я сразу отвечу…

Мобильник Марко оказался разряжен, пришлось писать карандашом. И Марко вывел цифры на кромке футляра от телескопа. Оттуда номер никуда не денется, не на бумажке…

Марко пошёл проводить Юнку до гостиницы (а Герман Алексеевич — их обоих, на всякий случай). У дверей Юнка и Марко подержат друг друга за ладони.

— Плечо не болит? — спросил Марко.

— Нисколечко.

— Ну, пока…

— Пока…

Марко решил позвонить Юнке на следующий день, после занятий. Будет здорово: она едет в поезде — и вдруг сигнал. «Юнка, привет!» — «Марко, привет!» — «Как ты там?» — «Всё хорошо… только…» — «Что?» — «Ну, немножко грустно…» — «Мне тоже… Знаешь что?» — «Что?» «Я вечером буду смотреть в телескоп и думать… что ты рядом. Можно?» — «Конечно можно! А я буду смотреть в вагонное окошко на Луну и думать, что ты… тоже…».

Конечно, такой разговор на самом деле состояться не мог. У Марко язык задубел бы от неловкости. Но перекинуться несколькими-то словами можно!..

Оказалось, что и это нельзя!

Марко открыл футляр телескопа, чтобы списать номер в мобильник, и проклял себя. Вчера он торопился и теперь увидел, что последняя цифра номера получилась абсолютно неразборчивой. Видимо, обломился грифель. От него осталась еле заметная царапинка. И Марко совершенно не помнил эту цифру.

Он сел на край тахты, вытянул губы дудочкой и завыл (про себя, конечно). И только через пять минут сообразил, что ничего страшного нет. Можно звонить, подставляя в конце номера все цифры, одну за другой. Их всего-то десять в нашей математической системе! Марко поскрёб мобильником затылок и… решил, что не станет спешить. Будет набирать по одному номеру в день. Получится что-то вроде поиска или приключения. А когда Юнка наконец отзовётся, он расскажет, какой был балда и почему дозвонился не сразу. И они посмеются, довольные тем, что нашли друг друга.

Начал Марко с единицы. Набрал… и не повезло. Голос механической девицы сообщил, что «сеть отключена для профилактики на двое суток». Ну и ладно! Двое суток не вечность. Он позвонил на третий день, вернее, вечер, полюбовавшись через телескоп на большущую, набравшую абсолютную полноту Луну. И, набирая номер, уже не ощущал прежнего волнения…

— Здрасте… А… это телефон Юны?

— Ошибся, хлопче, — отозвался добродушный мужской голос.

И так все вечера подряд.

Отзывались другие люди — кто весело, кто равнодушно, кто сердито. Один раз показалось, что попал!

— Юнка! Это ты?!

— Я не Юнка, я Галя, — обрадовалась девочка. — А ты кто?

Марко молча нажал кнопку отбоя.

Но всё же оставалась надежда. Номера с пятёркой и нолём ответили механическим голосом, что «абонент выключил телефон или находится вне зоны покрытия». Вполне возможно, что Юнка была в дороге, и сквозь железные стены вагонов не пробивался сигнал. Или в мобильнике кончились деньги, или разрядилась батарейка… Надо будет попробовать по второму разу.

Не получилось и по второму. И по третьему. Ну, бывают досадные совпадения… А может, она просто потеряла телефон? Пожалуй, надо будет всё-таки написать письмо. По адресу: Ново-Византийск, театр им. Гоголя, Юне Коринец. Наверно, дойдёт. Нужно только узнать почтовый индекс Ново-Византийска. Но заглянуть в Интернет за индексом или забежать на почту всё как-то не было времени. «Завтра…»

А потом пришли новые заботы. У Германа Алексеевича начались неприятности. Он работал в каком-то ведомстве, связанном с инженерным обеспечением флота. У ведомства было двойное подчинение: имперским властям и министерству НЮШа. Две страны всё чаще вступали в споры, делили территории и хозяйства. Нюшские чиновники заявили, что ведомство переходит полностью в их распоряжение. «Иностранные» служащие «могут быть свободны». Слава Богу, Герману Алексеевичу пришёл вызов из имперского порта Бартеньево на Северном побережье. Там и работа, и квартира. Всё хорошо, только очень уж далеко. Встал вопрос: как быть с Марко. Тащить его с собой, за тридевять земель, к холодному морю? А зачем? Там не столица… Оставить жить в лицейском интернате? Марко содрогнулся. Да и к чему ломать голову? Разве у него нет родного дома? Может быть, судьба повернула всё к лучшему!..

Герман Алексеевич, собираясь на Север, продал машину, и Марко отправили домой рейсовым автобусом (полсуток дороги!). В сопровождении тётушкиной знакомой, которая как раз отъезжала в те края.

Ну и вот… «Господи, неужели я дома?»

Давние друзья-приятели сбежались к нему. Новости, разговоры. Девичьи дурацкие вопросы: «А там, наверно, каждую неделю влюблялся в столичных одноклассниц?»

«Каждый день», — сказал Марко и тихонько вздохнул, вспомнив апельсиновые волосы.

Слон спросил:

— В телескоп-то дашь глянуть?

— Ну, неужели не дам?

Смотрели все по очереди, несколько вечере подряд. Опять назревало полнолуние.

Однажды директор Юрий Юрьевич позвал себе Марко после уроков.

— Дружище, у меня великая просьба. Не разрешишь ли ты поставить свой инструмент в школе до конца учебного года? У десятиклассников курс по астрономии, а наш древний рефрактор готов рассыпаться от случайного чиханья… А?

Ну, что было делать?

— Ладно… Только чтобы я мог приходить и смотреть когда хочу. И наши ребята с Маячной…

— О чем разговор! Я дам ключ…

Телескоп установили в угловой комнатке на верхнем этаже (там хранились пыльные птичьи чучела, продавленные глобусы и рулоны старых карт). Окна выходили на восток и на юг. Луна неторопливо прокатывалась над невысокими крышами и тополями, цеплялась на полпути (будто корабль днищем) за камни на верхушке Фонарного холма. Огненными каплями горели Венера и Юпитер…

Можно было сидеть у телескопа до ночи. В одиночку или с ребятами… Весенние вечера были уже тёплые. Всё громче трещали цикады…

Юнка так и не позвонила. Ну, понятное дело. Наверно, письмо получила не сразу, а потом оказалась оборвана связь. Неизвестно до каких времён. Потому что началось…

КРЕЙСЕР «ПОЛКОВНИК ДУМА»

Марко перелистал в памяти воспоминания о зимних и весенних днях, пальцем погладил на медали морского конька и опустил медаль в правый карман. Ноги стонали, но надо было двигаться дальше. Марко встал.

Наверно со стороны — с моря, с крейсера — он виделся беззаботным пацаном, который развлекается на скалах: ищет чего-то или прячется от друзей, играющих в пиратов или аргонавтов. Дело обыкновенное, здесь играли во все времена.

Знакомый всем ребятам журналист и бродяга Пек — он поселился весной у деда и бабки Тарасенковых — недавно прочитал Марко, Слону и маленькому Икире стихи. Встретил их на улице, рассказал последние новости, которые поймал в эфире своим хитрым приёмником, заметил, что «регент и светловельможный гетман окончательно спятили» и вдруг жизнерадостно добавил:

— Однако жизнь продолжается, юные друзья!.. Как мне известно, Птеромодуса вы наконец запустили?

Птеромодус — это был громоздкий воздушный змей, которого ребята несколько дней пытались поднять в воздух со склона Фонарного холма.

— Да, вчера вечером удалось, — подтвердил Икира. — Видели?

— Я наблюдал за этим действом в свой бинокль… И знаете, какие строчки мне вспомнились?

Слон, Икира и Марко вопросительно молчали. Худой, как весло, Пек прислонился к плетню и тряхнул белыми растрёпанными волосами.

— Мальчики заводят на горе

Древние мальчишеские игры.

В лебеде, в полынном серебре

Блещут зноем маленькие икры.

От заката, моря и весны

Золотой туман ползёт по склонам… —

— Ну и так далее. Стихи длинные. А кончаются вот чем:

Мальчики играют в лёгкой мгле.

Сотни тысяч лет они играют.

Умирают царства на земле —

Детство никогда не умирает.

Марко, будто наяву, увидел опять залитый закатом склон и трепещущее сооружение из разноцветной бумаги и реек. И услыхал торжествующие крики: «Пошёл, пошёл!.. Ура!»

А Слон спросил у Пека:

— Это ты сочинил?

— Это сочинил давний поэт по фамилии Луговской. А я не пишу стихов, я прозаик… Обратите внимание, какие точные строчки про царства и про детство! В самом деле, пропадут из памяти десятки императоров, регентов, президентов, гетманов и премьеров, а вот этого разноцветного Птеромодуса люди будут помнить сотни лет…

— Его-то почему? — осторожно спросил Марко.

— Потому что я веду летопись здешних событий, на основе которой напишу роман под названием «Неистребимое солнце». Мне, разумеется, дадут за него Нобелевскую премию, он войдёт в анналы мировой классики…

— Во что войдёт? — переспросил Икира.

— В список самых знаменитых книг, — разъяснил третьекласснику Слон.

— Да! Таких, как «Дон Кихот», «Война и мир» и «Буратино», — уточнил Пек. Никогда нельзя было понять: дурачится он или говорит всерьёз?

— И мы в этом романе тоже будем? — доверчиво спросил Икира.

— Ну, разумеется! — Пек подхватил его, вскинул над головой и покрутил. Икира был рад, но визжать не стал, он всегда сохранял достоинство.

…«Мальчики играют на горе. Только б не сломали себе шею…». С этой мыслью Марко двинулся дальше… А в самом деле, видят его с крейсера? Ведь наверняка пялятся на берег в свои дальномеры…

Правительство НЮШа купила эту суровую на вид посудину то ли у Боливии, то ли у Аргентины. Возраст ржавой «грозы океанов» был музейный, зато и стоимость невелика — по цене металлолома. Крейсер отмыли, заново покрасили, добавили к орудиям прежней эпохи ракетную установку (тоже не новую) и объявили его флагманом нюшских военно-морских сил. Дали имя «Полковник Дума». Имелся в запасе у послушных историков такой персонаж трёхсотлетней давности. В прежние годы он считался личностью темной, замешанной в разбойных делах, но недавно был «почищен от пыли», «вытащен на свет» и объявлен борцом за независимость. (В Лицее даже висел его портрет рядом с настоящими знаменитостями).

Вскоре нашлось для флагмана дело. Он отправился в залив к Тарханайской косе, для демонстрации нюшской силы и мощи. Империя, разумеется, заявила протест. НЮШ, однако, заявил в свою очередь, что Тарханайская коса и залив являются его, НЮШа, законной территорией и акваторией. Империя пригрозила прислать сюда свои ракетные катера. НЮШ завопил об агрессии великой державы против маленькой гордой страны и даже выпалил из башенного орудия, но рыбачьим катерам и шаландам, стоявшим в гавани у начала косы. Пришлось рыбакам уводить свой маломерный флот в обход Маячного мыса в лиманы. Выходить в залив рыбачьи артели теперь не решались. Командир «Полковника Думы» предупредил, что «любое, даже самое мелкое судно, если оно не несёт на себе НЮШского флага, будет расстреливаться, как шпионское. Рыбаки поднимать нюшские флаги не хотели (а если бы и захотели, где их возьмёшь?). Зато крейсер был увешан этими флагами от кормы до форштевня. Над башнями, на всех стеньгах, у гафелей и реев колыхались полотнища, разделённые на две горизонтальные половинки — морковно-оранжевого и салатного цвета. Посреди каждого флага красовалось изображение чешуйчатого початка в розетке из кукурузных листьев. Рыбаки утверждали, что это не початок, а… впрочем, речь не о том.

Два государства, которые недавно состояли в «нерасторжимом родственном союзе», объявили о разрыве дипломатических отношений. Это случилось через неделю после приезда Марко в Фонари. («Видишь, что ты натворил!» — хмыкая, сказал ему Слон. Тот изобразил виноватого первоклассника: «Я больше не буду…»). Шутки шутками, а рыбачить в лиманах — не то, что в заливе: ловилась на мелководье лишь «всякая тюлька». Крейсер почти все дружно ненавидели. «Почти» — потому что попадались в Фонарях и сторонники нюшской власти. Однажды на эту тему в школьном коридоре заспорили два девятиклассника. Дело дошло до оскорбления государственной символики.

— Ваш имперский лев — не лев, а дохлый пёс с живодёрни! — заявил один.

— Возьми кукурузину с вашего флага и засунь себе в… — посоветовал другой.

Разодрались. Появился директор. Взял рослых «политиков» за воротники и отвёл к себе в кабинет.

— Сейчас велю тёте Зоре принести «тараскины слёзы» и выдеру. В присутствии завуча и классных старост.

— Не имеете права, — пискнул тот, что посмелее.

— Сейчас посмотрим… Тётя Зоря!

— Мы больше не будем! — спохватился тот, что поумнее.

— Не будут они… Политики народ мутят, чтобы делать себе карьеру! А вам-то что надо? На одной улице живёте, один мяч гоняете, в одной артели с отцами на ловлю ходите! Чего не поделили? Брысь!.. Если ещё раз узнаю, не сядете на лавки до выпускных экзаменов…

В тот же день было объявлено по всем классам, чтобы никто из школьников не думал соваться во всякие свары и конфликты по поводу спорных территорий. И чтобы близко не подходили к вооружённым людям — ни к забредающим сюда изредка имперским десантникам, ни к матросам, что иногда высаживались с крейсера для разведки, ни к темнокожим парням в голубых касках и белых портупеях. Парни эти были из «Организации международного надзора» и присланы в район конфликта не то Советом безопасности, не то каким-то «Миротворческим союзом». Впрочем, они поторчали тут совсем недолго и тихо исчезли.

А крейсер «Полковник Дума» не исчез…

Решение школьного начальства одобрили все жители Фонарей. Потому что, по правде говоря, им до лампочки была всякая власть. За последние два века кого только не повидали обитатели здешнего края! Казаков и французов, гайдамаков и англичан, греков и немцев, имперских колонистов и китайских бизнесменов. Каждый норовил что-то урвать для себя. И плевать им было на тех, кто с давних пор обживал эти места…

В самих жителях, кстати, было понамешано крови всяких народов — начиная от потомков Одиссея и кончая северными переселенцами прошлого века…

Кое у кого зрела идея: не подать ли прошение о вступлении в Союз вольных городов, где главным был знаменитый приморский Льчевск? Чтобы ни Империя, ни Штаты больше не лезли со своими претензиями. Беда только, что ни Фонари, ни другие посёлки Южного края не тянули на то, чтобы считаться полноценными городами…

Империя не хотела отдавать залив и косу НЮШу, но и драться за такие мелочи не хотела: ей хватало других проблем. Например, споры с Америкой, которая помышляла объявить своей собственностью лунные территории (совсем охамел беспринципный, свихнувшийся от жадности Запад!). И Фонари оказались в блокаде. Правда, продукты в лавках не исчезли окончательно, кое-какие лекарства в местной аптеке и больнице ещё были, но телевизоры работали через пень-колоду, а телефонная связь прервалась вовсе. НЮШ блокировал ретрансляторы сотовых компаний и спутниковые станции, отключил кабели…

Так что ждать весточки от Юнки не приходилось.

И ещё одно поганое обстоятельство. Имперское министерство просвещения в своей далёкой столице взяло себе в голову, что учиться в таких условиях детям Южного края рискованно, и объявило перерыв занятий на две недели. А школа в Фонарях подчинялась как раз этому министерству. Потом, правда, чиновники сообразили, какую сделали дурь, но конец учебного года оттянулся до середины июня. Поэтому Марко и холил до сих пор на уроки. Со своим привычным стареньким ранцем…

Лёгонький ранец подпрыгивал на спине, когда Марко скакал с уступа на уступ. Скакнёт, остановится, послушает тишину. В тишину вплетался еле слышный шорох маленьких волн — снизу. И стрёкот цикад сверху, с подступавших к обрыву травяных пустошей. Покрикивали чайки, но их голоса были как бы отдельными от тишины, не задевали её. Иногда начинал дышать ветерок — покачивал редкие, проросшие из каменных щелей бледно-синие цветки цикория.

Марко прыгнул на тесную ракушечную площадку и решил передохнуть ещё разок. Конец пути был уже недалеко. Марко встал прямо, взялся за впрессованный в камни мраморный кругляш. Толстенный. Похоже, что это был обломок древней колонны. Марко обвёл глазами синее пространство. «Полковник Дума» торчал в этом пространстве как сизый набухший чирий. Марко плюнул. В этот же миг у башенного орудия крейсера вспух синий дым. Что это?.. Марко заморгал. И моргал секунд пять, а потом тугой грохот встряхнул весь мир. И сразу ещё один грохот — с визгом и металлическим треском. На ракушечном отвесе метрах в ста от Марко взметнулось чёрное каменное дерево. Над головой свистнуло…

«Это что?! Это — по мне?! Потому что я плюнул?! Психи!..»

Никогда Марко не видел так близко снарядных разрывов. То есть вообще не видел в жизни, только в кино… Он обмер, и мысли разлетелись на осколки. И не было времени собрать их, потому что новый орудийный улар и — сразу же — ещё один взрыв сотрясли море и берег.

Голова у Марко будто отключилось, но тело, руки, ноги действовали. Сами по себе. Недалеко от мраморного кругляка была в ракушечнике широкая щель. Как раз такая, чтобы щуплый мальчишка мог втиснуться и замереть в этом убежище. Именно убежище, потому что со стороны моря щель прикрывал похожий на узкое крыло выступ.

Да разве он спасёт от снаряда!

Сердце колотилось не в груди, а где-то у горла. И кажется, текли слезы. Но выстрелов больше не было. Осколки мыслей… не то чтобы склеились, но начали проявлять себя.

«Неужели правда по мне? За что? Разглядели в трубу, что я плюнул на них? Бред какой!.. Из пушки по воробьям… Как в киношной песенке: «Если рядом воробей, мы наводим пушку…». Гады паршивые… Будут ещё стрелять или кончили?.. Может, началась настоящая война? Тогда почему палят по обрыву, а не по улицам?.. Что же делать?.. Сидеть до ночи или рвануть вперёд?..». Все жилки тряслись в Марко, и казалось, что камни отвечают мелкой дрожью.

Марко попытался вспомнить какую-нибудь молитву. Да он и знал-то всего две: «Отче наш» и ещё вот эту… «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою…» Её норой шептала мама — когда вспоминала отца и когда думала, что рядом никого нет… И Марко в столице шептал её, когда вспоминал маму. И в то воскресенье, когда тётя Даша уговорила сходить с ней на церковную службу, в храм на площади Трёх князей… Марко не очень-то хотелось идти, но он послушался. И, чтобы настроить себя как надо, шёл и шептал, и думал о маме… А службы не получилось. Получилась драка. Две толпы верующих заспорили, кому принадлежит храм. Имперской церкви или той, что обрела самостоятельность в НЮШе? Мелькали кулаки и раскрытые черные рты. Марко видел, как старый священник на высоких ступенях поднимал медный крест и что-то говорил. Кажется, что у храма Божьего один владетель — Иисус Христос. Так, по крайней мере, на миг послышалось Марко. Тётя Даша ухватила племянника за плечи и быстро увлекла прочь.

— Господи, что же это делается на белом свете…

Её модные серёжки перепугано качались над плечами, с ресниц текла тёмная краска. А у Марко мелькнуло: «Если даже храм не могут поделить, как поделят земли и страны?»…

«Богородица Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою…» И дальше своими словами: «Помоги вернуться домой. Потому что, если не вернусь, что будет с мамой?..»

В самом деле, что с ней будет! Эта мысль ударила сорвавшейся пружиной и была она сильнее страха за себя. Рванула Марко вперёд. Он помчался по каменным выступам, перелетая глубоченные провалы. Они как бы ухали под ним, но ухали с опозданием, когда он летел уже в другом месте. И уже не боялся!

«Ну и стреляйте, сволочи! Всё равно не попадёте! Ржавое корыто! Шакалы!..»

На полной скорости он добрался до места, где ударил первый снаряд. Взрывом выворотило в отвесе целую пещеру. Казалось, что камни горячие. Пахло окалиной и едкой кислотой. Видимо, это был запах сгоревшей взрывчатки. Обожгло ступни…

Марко не сбавил хода. И скоро оказался там, где грохнул второй разрыв. Видимо, этот снаряд был посильнее. Разворотил каменные слои не в пример первому. Целая скала отошла от родного берега пластом и торчала теперь отдельной плоской башней. Между ней и отвесом открылся проход. Он давал ощущение безопасности, пусть хотя бы минутной. Марко на всей скорости влетел в эту широченную щель. Под ногами чернела пустота, но отовсюду торчали камни, можно было ступать по ним.

Запах взрыва остался снаружи. Здесь пахло влажным ракушечником и почему-то глиной, хотя её не было видно. Впрочем, что значит «видно»? В таком-то сумраке. Лишь через минуту Марко стал различать рельеф обступивших его каменных стен. Очень синее небо светило сверху, и воздух здесь казался голубоватым. Виднелись глыбы спрессованных ракушек, черенки и окаменелые корни. Марко ступал осторожно: а то сорвётся под ногой камень и улетишь в узкую черноту. И фиг выберешься… А ещё был страх, что отколовшийся монолит может качнуться назад, и тогда кто найдёт Марко (или то, что от него останется)? Это даже страшнее взрыва…

Но выход был уже рядом. Яркий день светился впереди, между великанских каменных ладоней. Марко рванулся к свету и… на границе сумрака и дня его ждало открытие.

Такое, что он даже позабыл о крейсере. Вернее, страх этот сдвинулся далеко назад.

Взрыв отворотил и сбросил к морю двухметровую глыбу, а под ней открылись беловато-серые известняковые бруски. Явно обтёсанные человеком. Два бруска образовали горизонтальный выступ. Между ними был промежуток шириной в кирпич. Его заполняла ракушечная крошка и похожая на цемент спрессованная пыль.

Из пыли торчала крохотная коричневая нога с босой ступней…

Осторожно-осторожно, мизинчиком, расчистил Марко пыль вокруг ножки. Всё шире, шире. Открылась ещё одна, только отбитая ниже колена («Бедняжка…» — мелькнуло у Марко). Он стал расчищать дальше и скоро взял пальчиками куколку из твёрдой коричневой глины, которая называется, кажется, терракота. Вернее, это была не куколка, а статуэтка. Ростом чуть побольше мальчишкиной ладони.

Похоже, что когда-то она стояла на той ноге, которая потом откололась и пропала вместе с подставкой. А другую, уцелевшую, фигурка подогнула — то ли в танце, то ли в игре… А руки развела и согнула в локтях. То есть одной руки, правой, не было, как и ноги — отколота пониже локтя. А левая — сжата в кулачок. Были различимы тоненькие пальцы, а на большом пальце — даже крохотный ноготок.

И почти не было головы. На вытянутой шее сохранился лишь подбородок и половинка левой щеки с малюсенькой мочкой уха.

«Девочка…»

Она была в коротенькой юбке, прижатой спереди к телу порывом ветра и разлетевшейся по бокам. Через правое плечо от юбки перекидывалась широкая лямка.

Несмотря на все увечья, девочка не казалась изуродованной. В ней чудилось живое движенье. Страшный удар, лишивший её головы, руки и ноги, это движение не остановил. Понятно было, что удар случился давно и крейсер здесь ни при чем. Но всё же Марко быстро глянул на него через плечо: «Бандиты…»

Однако на бандитов было теперь наплевать. А девочка… Марко вдруг почувствовал, будто пол ладонями у него снова тонкое Юнкино плечо. Он сказал одними губами: «Это ведь было давно. Теперь уже не болит, да?» А чтобы унять в ней последние остатки боли, он взял девочку на левую ладонь, а правой накрыл её. И… проснулись щекочущие струнки…

Марко вытащил из кармана широкий носовой платок. Чистый. Марко никогда не пользовался им, носил просто так, па всякий случай. Очень аккуратно он завернул девочку, уложил в ранец. Решил, что рассмотрит как следует дома. А оставаться здесь лишнюю минуту… Кто его знает, что опять взбредёт в голову «Полковнику Думе»…

В пыли, где недавно лежала девочка, остался отчётливый отпечаток.

Очень скоро Марко добрался до ступенек, ведущих наверх. И через две минуты уже мчался по Почтовому переулку. Когда заборы закрыли от Марко часть залива с крейсером, улетучились из него и остатки боязни. Видимо, кончились запасы страха. Осталось только ощущение подвига и приключения. Известно ведь, что приключения — это ужасы, о которых потом интересно вспоминать.

У входа в крохотную кафешку «Шаланда» стояли четверо мужчин в рыбачьих вязаных безрукавках. Обсуждали, недавнюю пальбу. Марко тормознул рядом с ними:

— Вы не знаете, зачем эти идиоты палили?

В Фонарях не считалось невежливым, если хлопец вмешивается во взрослую беседу. Спрашивает человек — надо ответить:

— Они передали флажным сводом через радио маяка, что это, мол, предупреждение. Ответ па… как это… на оскорбительные выпады местного населения…

— А… какие выпады?

«Ох, неужели и, правда, из-за моего плевка?»

— А хрен их знает, психованных… — сказал пожилой рыбак с белой щетиной.

На почте было безлюдно и пахло пеньковым шпагатом. Знакомая заведующая тётя Тамара сказала:

— Носитесь по улицам, когда с моря стрельба. Нет на вас угомона…

— Это из-за меня стрельба. Я в них плюнул, а они в ответ…

— Мели, Емеля, что восемь дней в неделе… Ну, что у тебя?

— Письмо отправить. Вот…

Тётя Тамара взяла двойную открытку. Не задала вопросов. Работникам почты не положено проявлять лишний интерес к чужой переписке. Только сказала:

— Вложи в настоящий конверт. А то здесь марка нюшкина, придерутся где-нибудь…

— У меня на конверт денег нет.

— Потом отдашь… Вот, пиши…

Марко старательно вывел адрес на белом конверте с имперской маркой (портрет регента), сунул в него открытку матроса Володи. Заклеил клапан языком. Тётя Тамара бросила письмо в мешок с печатью. Марко крутнулся на пятке.

— Добро вашей хате!

И выскочил в солнечный день. В такой, где, казалось бы, никогда не должно быть никакой стрельбы.

«СТОЙ-ЗАМРИ!..»

С Баркасного переулка Марко повернул к себе на Маячную.

Маячная улица была прямая, с рядами высоченных острых тополей. Между тополями, далеко в синеве залива, был виден маяк — тот, что на конце Тарханайской косы. Красно-белый, похожий на праздничную свечку… В нынешнее блокадное время маяк не включался («Полковник Дума» пригрозил разнести его в пыль). Но смотритель маяка дед Казимир и его жена бабка Лизавета продолжали жить там. Сказали: «Это наша служба, здесь и помрём…» С крейсера попытались высадить на маяк своих людей, но их попёр подвернувшийся к месту патруль международных сил.

В середине квартала торчала водопроводная колонка. У колонки была натоптана кремнистая площадка с редкими травинками. На площадке Марко увидел знакомых ребят. Ближе всех находился пятиклассник Фимка Левада по прозвищу Кранец.

То есть не находился он, а на всех парах мчался от ребят в сторону Марко. Видать, что-то опять с ним произошло.

Кранец был круглощёкий и грузноватый. Никакой, конечно, не бегун и не прыгун. Отсюда и прозвище. Известно, что кранцами называют набитые ветошью мешки или плетёные из троса груши, которые при швартовке спускают между бортом и причалом.

Правда, «Кранец» — это была лишь половинка прозвища. А полное Кранец-Померанец.

У кранцев не бывает широченных розовых ушей, а у Фимки были. Такие, что буквально полоскали на ветру. Одноклассница Марко — язвительная Мирослава Тотойко (попросту Славка) — однажды сказала, что уши Левады в точности как полыхающие цветы померанца. Никто в Фонарях (и сама Славка тоже) этих цветов не видели и не знали, какой они раскраски и формы. Но прозвище приклеилось, потому что очень уж в рифму.

Кранец слегка пообижался, а потом привык.

Он был неудачник. Чаще других падал с деревьев и заборов, ухитрялся каждый год наступать на ядовитую рыбку «дракончика», то и дело рвал штаны среди береговых камней и попадался на неумелом вранье. А расплачивался ушами… Родители всегда были заняты — отец в рыбачьем экипаже, мать в киоске на поселковом рынке. Дома хозяйничала похожая на высохшую акацию мамкина сестра — тётка Ганна. Как пронюхает, что племянник в чем-то виноват — хвать за оба уха костяными пальцами.

— Ой, ну чего ты опять! Я же ничего… Я нечаянно… Ой, ну больно же! А-а-а!..

— А вот и славно, что больно… Для того и дерут. Для ума-разума…

Это разносилось по улице из открытых окошек.

После воспитательной процедуры уши Кранца становились очень тонкими и прозрачными. Казалось, что сквозь них можно смотреть на солнце, как сквозь алую полиэтиленовую плёнку (солнце при этом выглядело спелым помидором).

Кранцу сочувствовали. Но порой и досада брала от его неуклюжести. И если собирали футбольную команду, Фимку старались записать в запасные, а когда на лодке отправлялись рыбачить в ближнем лимане, сажали вперёдсмотрящим на носу («А то, как в прошлый раз: взял весло — и пополам… Ну и что же, что в камнях застряло? Ни у кого не застревает, а у тебя…»).

При вылазках в соседские сады Кранец-Померанец попадался чаще других.

«А ну, стой!.. Ишь какие ухи удобные, как ручки чемодана…»

А дальше — по известному порядку:

— Ну, а теперь неси, что следует, раз попался…

И бредёт несчастный Померанец в дальний край сада, наматывает на ладонь лопуховый лист, дёргает от забора крапивный стебель и, тяжко дыша, несёт хозяйке. Казалось бы, когда отпустили и следом не идут, можно и рвануть через плетень, большой ловкости не надо. Но… будешь «хихила». Есть с давних времён в Фонарях закон: лазаешь по садам — лазай на здоровье, но если угодил в лапы хозяину и в первый момент вырваться не сумел — не дёргайся больше. Теперь ты пленник, пока не получишь но заслугам. Это как правила игры, в которой жульничать запрещено. Иначе:

Хихила-бахила,

Штаны замочила!..

— будет кричать на улице даже замурзанная пятилетняя малышня…

— Принёс? Ну-кась, стой смирно…

— Ай!..

— Не танцуй! А то ещё не так…

Конечно же, всё это давно известная игра. Прокалённые вечным солнцем ребячьи икры не чувствительны к безобидным укусам. Да и хозяйка или хозяин сада — они ведь не злыдни, а люди понимающие: помнят себя в школьные годы. Поэтому притворно-жалобные вскрики пленника — тоже правило игры.

— Уй-я! Больше не буду!..

— Смотри у меня. А ежели поймаю снова, спущу штаны да сорву «тараскины слёзы»…

Ну, это уже так, для испуга. По правде-то никто их не сорвёт…

Высокая, как бурьян, пыльно-серая, с шипами на тонких листьях трава «тараскины слёзы» известна в здешних местах каждому. Она злее обычной крапивы в тыщу раз: как черные осы по сравненью с комарами. Грозить ею, конечно, можно, однако в ход пускать не смеет никто — ни зловредные взрослые, ни самые коварные мальчишки и девчонки… В давние-давние времена бытовал в здешних краях обычай учить малолетних «тарасок» с помощью этой травы уму разуму и послушанию. Натерпелись бедняги. После такой науки целую неделю ни на лодочной банке грести невозможно, ни на школьной лавке слушать учителя, ни дома на табурет борщ хлебать… Но однажды, в годы, которые называются «Революция» (толком никто уже о них не помнит), пришёл на Тарханайскую косу то ли конный полк, то ли эскадрон. С разноцветными лентами на папахах. С весёлым усатым дядькой во главе (звали его иногда «товарищ комэск, иногда «батько Мирон», а иногда «пан Лебеда»), Пан товарищ Лебеда собрал на площади рыбаков и селян и объявил, что старой власти, где «императоры, гетманы и прочие кровососы», полный храпец, и надо выбрать для народного правления свой справедливый совет. Народу что? Он всегда готов. Выбрали… На толпе нашлись несколько бойких рыбацких сыновей и внуков, закричали: почему это справедливость лишь для взрослых? Ребячий совет нужен тоже! Долой взрослое самодержавие!

Пан товарищ Лебеда (он же батько Мирон) отнёсся к этим крикам с пониманием. Да, мол, нужен и такой совет, потому что дети — будущее свободного мира. И совет выбрали. И он принял много справедливых законов. Одним из первых был закон, запрещающий на веки-вечные использовать «тараскины слёзы» для воспитательных дел. Товарищ комэск Лебеда добавил от себя, что каждый, кто этот закон нарушит, будет повешен за ноги на сухом каштане перед поселковой управой или расстрелян в Тухульской балке тупыми пулями из трофейного американского пулемёта «Крокодайл-Гочкис» (по выбору осуждённого)…

Проходили времена, менялись власти и разноцветные ленты на папахах, шлемах и фуражках, менялись законы. Однако запрета на зле вредную траву никто не отменял. Наверно, сидела в сознании (или в подсознании) память о батьке Мироне с тупорылым трофейным пулемётом (кое-кто поговаривал, что он вовсе и не стреляет, но поговаривал с опаской). Интересно, что даже местные полицаи во время немецкого нашествия закон этот нарушать не смели. Данный факт говорит о том, что есть на свете незыблемые понятия и правила…

Да, но почему Кранец-Померанец нынче спасался бегством? И не от сердитой хозяйки сада и не от тётушки Ганны, а от своих приятелей соседей?

Марко открыл рот, чтобы крикнуть: «Кранец, ты куда?».

Но от ребят долетел тонкий вопль Славки Тотойко:

— Кранец! Стой-замри или лопнут пузыри!

Это было заклинание. Тоже давнее. Тоже как закон. Почему его надо слушаться и что за пузыри могут лопнуть у нарушителя, никто не знал. Но слушались всегда. Иначе ты совсем трус, или кругом в чём-то виноватый, или вообще «не с нашей улицы». И тогда конечно:

Хихила, хихила,

Гнилая бахила!

В болото упала,

Г…м провоняла…

Кому захочется такого? Стать «хихилой» можно в один момент, а отскребать себя потом от этого звания ох как непросто…

Впрочем, почти у каждого из ребят против «стой-замри» была защита. Марко знал, что есть она и у Кранца. Почему же Кранец будто споткнулся, замер?

Ну, конечно, от неожиданности! Он же, растяпа, сразу не вспомнил! Однако через две секунды сообразил. Встал одним плечом к Марко, другим к ребятам, выпятил живот, сунул руки в карманы широких, полосатых, как матрац, штанов.

— Ну, фига ли клеитесь?

Джольчик из кармашка -

От всего отмашка!

Джольчик и правда был талисманом от всяких заклинашек, запретов и приставалок.

Все сошлись вокруг Померанца.

С Марко поздоровались мельком — кто взглядом, кто быстрой улыбкой, кто коротеньким «здра…». А центром внимания был Кранец-Померанец. Его уши возмущённо полыхали. Он, кажется, готов был сказать гневную речь. Славка его опередила:

— Врёшь ты, Фимочка! Нету у тебя джольчика… — Тощая, с тонкой шеей, она ехидно и непримиримо смотрела на Кранца сквозь белые прядки на лице.

— Есть!.. — Кранец отчаянно зашарил в кармане, портки перекосились так, что одна штанина съехала до лодыжки, а другая задралась выше колена. — Вот! — Он вытащил на свет гранёную пробку от одеколона, та засверкала.

Славка растянула губки в тонкую улыбку.

— Это просто стекляшка. А твоего джольчика у тебя нету…

Кранец замигал и запыхтел:

— Докажи…

— Вот и докажу… — Славка задрала на животе длинную мальчишечью футболку (рыжую с черным пиратским портретом). Под футболкой была модная джинсовая юбочка с мундирными пуговицами и карманом у пояса. Из кармана Славка извлекла двумя пальчиками такую же, как у Кранца, пробку. — Смотрите, здесь приметка, скол на кончике…

Все вытянули шеи. Посмотрели на пробку, потом на Кранца. Тот глядел на свои растоптанные кроссовки и пыхтел всё сильнее.

— Ну? Будешь отпираться? — с беспощадной ласковостью спросила Славка и отдула от губ невесомую прядку.

И все смотрели на Кранца-Померанца с тем же вопросом.

Разные были здесь люди. Кроме Славки и Кранца, два приятеля — деловитый коренастый Топка и непоседа-вьюн Пиксель (тоже из шестого класса), маленький коричневый Икира; круглая, как полнолуние, и всегда невозмутимая Галка Череда (Славкина подружка, пятиклассница), любопытный и неумытый четвероклассник Матвейка Кудряш… Да, разные, но про одно знали они одинаково: нельзя клясться фальшивым джольчиком. Так поступают лишь окончательные хихилы…

— Н-ну? — снова сказала Славка.

Было похоже, что Кранец сейчас заревёт.

— А чего… — выдохнул он, — я это… пошутил…

— Шуточки у тебя, Померанец, — хмыкнула Славка. Похоже, что с облегчением. — А теперь скажи всем, где потерял настоящий джольчик? Вот этот…

— Я, что ли, знаю? — буркнул Кранец.

— Небось, догадаешься, если подумаешь, — заметила круглая Галка.

— Чего думать-то…

— А потерял он его в саду у бабки Лександры, — со сдержанным торжеством сообщила Славка. — Лазал туда попробовать первый урожай черешни…

— Ну и что? Он один, что ли лазал? — рассудил справедливый Икира. — Отдай ему джольчик, Мирослава…

— Другие, кто лазали, посуду у бабки не били, — возразила Славка. — А Померанец не только все банки у неё расколотил, а ещё и расписную макитру грохнул. Она эту макитру в прошлом году на ярмарке в Камышах купила. Радовалась, какая разноцветная посудина. Для неё это чуть ли не главное счастье в жизни было: поставит перед собой и шепчет: «Я же ще такой радуги нигде больше не бачив…» А он…

— Я нарочно, что ли? — плаксиво взвыл Кранец. — Я не знал даже!..

— Да что случилось-то? Объясните по-понятному! — встрял любопытный Кудряш.

Тогда Славка неторопливо и с подробностями принялась рассказывать.

Сегодня утром бестолковый и бессовестный Померанец (прогуливая, кстати, уроки) забрался к бабке на участок и начал, чмокая, лакомиться ранней черешней. Бабка усмотрела это безобразие из окошка. Завопила и, растопырив костлявые руки, бросилась за нахалом и обжорой. Кранцу на этот раз повезло. Хоть и был неповоротлив, а сумел увернуться от хозяйкиных лап и кинулся к плетню. Перемахнул и брякнулся на той стороне, как мешок с кукурузой (это Славка так сказала: «мешок с кукурузой»; Кранец хотел было ответить «сама такая», но счёл за лучшее промолчать). И всё бы хорошо, но во время бегства Кранец попал ногой на валявшуюся в траве доску. А доска серединой своей лежала почему-то на полене. Её конец подлетел и ударил по лавке, на которой сохла пирамида банок для солений-варений. Банки взлетели, как от взрыва гранаты. Что от них там осталось, можно представить… Мало того! Большая банка по дуге ушла к табурету, где стояла бабкина радость — ведёрная посудина с пёстрыми узорами, петухами и мальвами на лаково-оранжевых боках. Была посудина — сделались черепки…

Бабка Лександра стенала полдня. Её причитания услышала вернувшаяся с уроков Славка — она жила по соседству. Славка всегда жалела бабку Лександру. Та была вредновата, но ведь не от хорошей жизни. Коротала свой век одна, дети давно разъехались, муж утонул десять лет назад на рыбалке (тогда несколько человек погибли во время шторма). Славка попыталась, как могла, утешить бабку. Помогла собрать опасную стеклянную россыпь и нашла среди осколков гранёную пробку. Очень даже знакомую… Заодно Славка выслушала рассказ о малолетнем налётчике.

— Сгоряча-то не разглядела, как надо. Помню только, что задница широкая, да штаны полосаты…

«Ясно, чья задница, — подумала Славка. — А в школе будет врать, что лежат дома с больным животом…». Она не стала выдавать злодея, но и спускать ему такое бесчинство не хотела. Увидав Кранца бредущим по улице, велела:

— Иди сюда, прогульщик.

А Кранец вдруг будто вспомнил про какое-то срочное дело и ударился в бега.

Дальнейшее известно…

Подошёл старший во всей «маячной» компании — Слон. Взъерошил пятерней кудлатую голову Икиры, положил ему растопыренные ладони на коричневые плечи. Икира улыбнулся, запрокинул лицо, теменем прижался к обтянутой тельняшкой груди Слона. Слон стал слушать Славкин рассказ и вникать в события. Все, наконец, повернулись к нему: что скажет самый авторитетный и рассудительный из собравшихся?

Слон сказал:

— Ну, дела в таверне «Рыжий кит»… Славка, ты отдай ему джольчик-то… А ты, Померанец, больше так не мудри. Джольчики вранья не любят, понимать надо…

— Я не… то есть да… то есть не буду… — Кранец запыхтел с облегчением.

Но Славка безжалостно сказала:

— Не отдам. Пусть сначала пойдёт к Лександре Панасьевне и попросит прощенья.

Это решение, однако, ни у кого не нашло понимания.

Даже круглая Галка Череда возразила подружке:

— Это же тебе не школа: «Марья Гавриловна, простите, я больше не буду на уроке хрюкать…».

А Слон рассудил:

— Ну, пойдёт, ну попросит… Простит она его сразу или сперва взгреет, какой толк? Посуду всё равно не вернёшь…

— Да соберу я ей другие банки, — надуто пообещал Кранец. — Только на двор не понесу, оставлю в мешке у калитки. А то опять за ухи… Или узнает меня, тётке Ганне настучит, а та опять же за ухи… Сил уже нету…

— А макитра? — Славка ехидно склонила голову к плечу. — Ты её что, по кусочкам склеишь? Или где-то украдёшь такую же?

— Дура… — сказал Кранец.

— Может, я и дура, а…

— Славка, уймись, — велел Слон. — Чего ты вертишься, как голой ж…й на муравейнике…

— Хулиган, — с достоинством заметила Славка.

Слон продолжал:

— У меня дома есть такая посудина, только гладкая. Вот если бы кто-то расписал…

— Мы распишем! — тут же взвились Пиксель и Топка. Они готовы были разрисовывать всё, что угодно: страницы в дневниках, асфальт на автостанции, побеленные заборы и воздушных змеев, которых запускали на склонах Фонарного холма. В школьном коридоре они расписали стену картинами подводного царства. Директор Юрий Юрьевич объявил им благодарность — за художественное мастерство — и поставил двойки по поведению — за то, что рисовали без спросу. Правда, назавтра двойки отменил…

— Мы ей таких петухов намалюем, хоть на выставку! — вертляво пообещал Пиксель.

— Ну и отбой авралу, — подвёл итог Слон. — Славка, отдай джольчика Померанцу.

Славка сердито сунула Кранцу пробку и вдруг повернулась к Марко.

— А ты…

— А что я? — сразу ощетинился Марко. Почуял, что Славке мало разборки с Кранцем, хочется чего-то ещё. — Я банок не бил и в сад не лазил… — Потом добавил игриво, чтобы задавить в себе шевельнувшуюся досаду: — И вообще я весь хороший… только голодный с самого утра…

Круглая Галка тут же передёрнула с бока на живот холщовую сумку с отпечатанным на ней фрегатом «Херсонес».

Она всегда ходила с этой торбочкой через плечо, потому что была вся из себя такая хозяйственная. Достала посыпанную сахарной пудрой плюшку:

— На…

Марко без церемоний вцепился в плюшку зубами. Она была немного чёрствая, но всё равно уж-жасно аппетитная…

— Галка, спасибо, а то чуть не помер… — И глянул на Славку: «А тебе-то чего от меня надо?»

Та опять наклонила к плечу голову, сквозь белобрысые прядки воткнула в Марко непонятные глаза. Кошачьи какие-то. Не поймёшь — то ли зелёные, то ли жёлтые, то ли табачного цвета… «До чего вредная…», — подумал Марко. Без особой, впрочем, сердитости.

Славка сладким голосом спросила:

— А почему ты, Маркуша, не принёс вчера на Камни книжку «Привидение в старой гавани»? Сам обещал, а сам…

На пустыре за домом Слона лежали несколько глыб ракушечника, это место и называлось «Камни». Здешняя компания иногда собиралась на Камнях, чтобы поболтать или почитать какую-нибудь книжку про всякие таинственные дела. Сейчас, когда почти не работали телевизоры, это случалось особенно часто.

— Я же сказал: принесу, если найду. А раз не нашёл… Евгения дала её кому-то в своём классе…

— Забыл, наверно, а теперь Евгения виновата, — непримиримо заявила Славка.

— Мирослава, чего ты вяжешься к человеку, — тормознул её Слон.

— Да… — Марко облизал с губ крошки от плюшки. — Ладно, я пошёл. Всем салют…

— Стой-замри! — вдруг велела Славка.

МАРКО РАССКАЗЫВАЕТ…

Марко замер на миг. Потом заулыбался:

— А вот фиг тебе. У меня джольчик…

— А вот и врёшь! Все знают, что старый джольчик ты посеял в столице. А новым не обзавёлся! — кошачьи глаза смотрели, как сквозь белую траву, будто из засады…

— А вот и обзавёлся! — Марко вытащил из кармана и положил на ладонь медаль с морским коньком. — Гляди!

Все опять вытянули шеи.

— Пфы! — моментально отозвалась Славка. — Это сувенирная бляшка из киоска!

— Сама пфы!.. Мне её один матрос подарил. За то, что я ему помог… в одном деле… — Марко понял, что чуть не разболтал секрет. Прикусил язык.

— Что за матрос? — тут же подпрыгнул любопытный Кудряш.

— В каком деле? — сунулся и осмелевший Кранец.

— Мало ли в каком… — помрачнел Марко. — Это наши дела, не для всякого…

— Контрабанду, что ли, помогал переправить? — хмыкнул Слон.

Пришлось объяснить:

— Никакую не контрабанду, а письмо… Он сам не мог, потому что… очень торопился. Вот я и отнёс на почту. Это его матери, чтобы не волновалась… Если не верите, спросите у тёти Тамары…

Кажется, ему поверили. Но Славка тут же сказала:

— Ха, отнёс письмо? Подумаешь, геройство! И за это — джольчик?!

Отступать было некуда.

— Смотря как отнести! Пришлось лезть по обрывам. Больше мили… А почему, не скажу. Так было надо.

То, что «пришлось лезть» из-за собственной дурости, Марко объяснять не стал. Пусть гадают, какая была причина.

Слон прошёлся по Марко глазами (по мятой рубахе, по царапинам и коленям со следами ракушечной пыли) и заметил:

— Похоже, что правда… А давно это было?

— Только что! Ну, с час назад…

У Слона подпрыгнули белёсые брови, а Славка торжествующе завопила:

— Ух и врёшь! В это время по обрывам с крейсера из пушек палили! Сам знаешь! Сунуться было нельзя нисколечко! А кто сунулся, тот бы помер с перепуга!

Марко всех обвёл взглядом. Теперь, кажется, не верил никто. И, стараясь говорить невозмутимо, он объяснил:

— А я сунулся. И не помер… Я же не знал, что будут стрелять. А снаряды ложились далеко. Я переждал, а потом уж перешёл через это место… Там так противно воняет взрывчаткой, будто кислятиной…

Икира вдруг тихонько спросил:

— Страшно было?

— До обалдения, — без хитрости сказал Марко, и опять ощутил запах снарядной начинки.

Похоже, что на этот раз все снова поверили. Но опять же, кроме Славки.

— Врёшь, — небрежно заявила она, глядя поверх головы Марко.

Ну, что с ней было делать?

— Не вру. Вот… — Марко глазами отыскал за тополями блестящий церковный крест, расправил плечи и перекрестился на него.

Но и это не убедило Славку.

— Не считается. На тебе ведь нету крестика…

Это правда, крестик Марко не носил, как-то не привык. Но…

— Я же всё равно крещёный! При рождении!

— Не считается, — снова сказала Славка.

Тогда Марко взглянул на Икиру. Тот всё ещё стоял впереди Слона, прижимался к нему спиной. И смотрел на Марко с пониманием.

— Икира! Вру я или нет?

Здесь надо сказать про Икиру.

Это был тощенький третьеклассник с лиловыми, как сливы, глазами. Серьёзный такой. Вообще- то звали его Иванко Месяц, но это лишь для школьного списка. А для всех в посёлке он был Икирой.

Те, кто не знают, могут подумать, что это японское имя. А на самом деле всё проще.

В Фонарях и в окрестностях растёт у заборов и на обочинах мелкая травка с таким названием. С крохотными, как маковые зёрнышки, лиловыми цветами, с мелкими листиками. У неё слабый горчичный запах. Листики по форме напоминают брусничные, но по цвету отличаются. С изнанки — серовато-зелёные с бурыми пятнышками, а с лицевой стороны — блестяще-коричневые. Вот таким коричневым (гораздо темнее других здешних пацанов) был Иванко. Отсюда и прозвище.

Волосы Икиры, если бы они, как у всех фонарских ребят, не выгорали на солнце, выглядели бы, наверно, рыжевато-русыми. Но догадаться об этом было можно лишь случайно — когда из-под отросших локонов появлялась на свет уцелевшая от южных лучей прядка. А так вся его «лохматость» была как у остальных — цвета очень светлой шлюпочной конопатки…

Из всей одежды Икира признавал только парусиновые шортики. Правда, были они всегда отглажены и сверкали такой рафинадной белизной, что на солнце слепили глаза. Да, было ещё ожерелье-джольчик из древних стеклянных бусинок, дырчатых камушков и мелких ракушек. Икирина мама заведовала библиотекой в поселковом клубе (в нынешние времена — почти всегда пустой). Она приучила сына к чтению, но приучить его к «цивилизованному образу жизни» так и не сумела. А где папа, не знал никто. Давно уже обитал сам по себе в северных глубинах Империи…

Лишь отправляясь в школу, Икира надевал рубашонку и клеёнчатые босоножки. А в холодные времена поверх летнего наряда натягивал — как длинный бушлат — суконную мамину кофту со стеклянными пуговицами. Но из-под кофты всё равно дерзко торчали коричневые птичьи ноги. Учительницу Анну Герасимовну это вначале пугало и раздражало. Но директор Юрий Юрьевич ей сказал:

— Оставьте вы его жить, как хочет. Это не просто ребёнок, это явление здешней природы. Как горный дубняк на скалах, как чайки или треск цикад…

И Анна Герасимовна успокоилась. Тем более, что Иванко Месяц не дурачился на уроках и не получал двоек…

Икира никогда не врал. Если не хотел отвечать на какие-то вопросы — просто молчал. Смотрел в сторону и перебирал на ребристой груди камушки и бусины ожерелья. А ещё Икира всегда чувствовал, если неправду говорили другие. Нет, он никого не разоблачал (не то, что вечная правдолюбица Славка). Но по глазам его было понятно: он всё видит и понимает. Поэтому старались при нем не врать.

— Ты — детектор лжи, — сказал ему однажды Слон. Икира шевельнул колючими плечами, словно хотел сказать: «Я же не нарочно…»

И вот сейчас шестиклассник Марко Солончук глянул на маленького Икиру с надеждой на окончательную справедливость:

— Вру я или нет?

Икира сказал сразу:

— Ребята, Марко не врёт!

Вопрос был решён. Славка фыркнула, но больше не спорила. И все ощутили облегчение.

Все… кроме Марко. В нем, словно косточка сливы в пищеводе, засела досада. Потому что это ведь не он доказал свою правду. Спасибо Икире, но… получилось, будто Марко спрятался за третьеклассника, заставил его защищать себя, а сам оказался слабаком.

Он сбросил ранец, поставил у ног.

— У меня есть ещё доказательство…

В самом деле, зачем прятать находку? От кого? От давних приятелей, с которыми почти всю жизнь прожил в этом посёлке? Он с самого начала понимал, что не будет её скрывать. Ведь хочется же похвастаться! А теперь — самый подходящий случай.

Марко сел на корточки, откинул крышку. Снизу вверх глянул на всю компанию.

— Вот… Взрывом отвалило пласт, а там, под ним, — остатки дома. Стенка… И я нашёл это… — Он размотал платок. Взял девочку на ладонь…

Фонарские мальчишки и девчонки были жителями древнего края. Каждому не раз приходилось видеть осколки старинных амфор и статуэток, куски мрамора с обрывками непонятных надписей. До недавних дней в здешних камнях часто копались археологи. При поселковом клубе был маленький музей, где хранились находки, которые делали местные жители. В позапрошлом году, правда, когда сменилась очередная власть, все экспонаты увезли в главную Приморскую галерею…

Увидев девочку, Топка и Пиксель одинаково присвистнули. Все столпились вокруг Марко. Никто не потянул к находке руки, просто смотрели.

— Артефакт… — задумчиво сказал Слон. Он был простецкий с виду, но знал немало. Никто, кроме Марко (и, может, ещё Пикселя и Топки), не понял сказанного слова, и потому уважительно молчали. Икира присел рядом с Марко на корточки. Мизинцем коснулся пальчика на ступне девочки. Глянул в лицо Марко, шевельнул губами:

— Она… танцевала, наверно. Да?

— Скорее всего, что так, — согласился Марко. — Той ногой, которой сейчас нет, стояла, наверно, на пальчиках. А эту согнула, будто… птаха перед взлётом… — Он смутился, сам не зная отчего.

— А почему «она»? — вдруг насупился Кранец. — Может, это пацан…

— Олух, — добродушно проговорила круглая Галка. — Приглядись…

— А чего… Я пригляделся. На груди никаких… признаков.

— Балда, — с высоты своего роста сказал Слон. — Она же ещё ребёнок…

А Славка, у которой тоже не было «никаких признаков» развернулась на пятке и длинной исцарапанной ногой дала Кранцу пинка. Кранец снёс это молча.

Матвейка Кудряш присел рядом с Икирой.

— Смотрите, кулачок сжат. Наверно, она что-то держала в нем. Даже дырка под пальцами…

В самом деле, в кулачке было крошечное отверстие — как в бусине для ожерелья.

— Держала хворостину, — сообщила Славка. — Для мальчишек, у которых дурацкие языки… — Она поправила под футболкой юбочку и, кажется, примерилась для нового пинка. Кранец тяжело отпрыгнул.

Любопытный Матвейка нагнулся пониже.

— Интересно, а что было в другой руке? Которой нету…

— Ничего, наверно, не было, — с ласковой ноткой сказала Галка. — Ладошка, будто крылышко…

— Нет, было, — возразила Славка. — Вторая хворостина. Потому что одной, для некоторых дураков мало…

— Хватит тебе… — вполголоса велел ей Слон.

Теперь уже все кружком сидели над крохотной девочкой (и Славка присела). В глиняной танцовщице ощущаюсь движение и… слегка лукавая загадка: как по-вашему, кто я?

— Наверно, красивая была, когда… неразбитая, — шёпотом сказал Пиксель, который любил всё красивое. — Когда с головой…

— Она и сейчас красивая, — заступился Марко за девочку. — В Париже, в одном музее, стоит мраморная богиня победы, Ника Самофракийская. У неё совсем нет головы, а всё равно все любуются. Потому что в ней это… порыв. Даже складки на платье будто шевелятся от ветра…

— А у Венеры Милосской в том же музее, в Лувре, рук нет, — напомнил Слон. — А всё равно считается, что шедевр мировой красоты… Потому что у человека есть воображение… чтобы добавить недостающее.

Матвейка Кудряш поскрёб голову и огорчился:

— У меня его нету… воображения. Не могу представить, какое было у неё лицо…

Марко опять, как на берегу, представил лицо Юнки Коринец. И снова застеснялся сам себя. Пробурчал:

— Красивое было. В древности все лица на скульптурах были красивые…

— Интересно, она от снаряда разбилась или в давние времена? — спросил Пиксель.

— Конечно, в давние, — сказал Марко. — Снарядом только отодвинуло пласт. А она лежала там давно, будто в упаковке. Там в пыли даже отпечаток остался. Можно слазить, посмотреть…

— Я вот вам слажу, — увесисто пообещал Слон. — Кто сунется, тому во! — Кулак у Слона был убедительный.

— А чего! — вдруг возмутилась Славка. — Не командуй, каждый имеет право…

— А «Полковник» имеет право снова шарахнуть по берегу. Мало тебе?

— Это они по мне шарахнули! — весело сообщил Марко. — Я когда пробирался там, плюнул в их сторону. А они ка-ак дали! И просигналили, что это в ответ…

— Врать-то — не брюхо «абажурке» лизать, — заметил Слон.

— Икира, скажи: я вру? — сейчас Марко уже всерьёз верил, что так и было.

— Марко не врёт, он просто не знает, — сказал Икира.

— А по правде это «копчёные» парни виноваты, — объяснил Слон. — Они там на плоской скале нарисовали початок с ихнего флага. Пятиметровый. И написали ещё: «Приглядись-ка — это пи…»

— Слон! — сказала Славка.

— А я чего? Это они…

Марко не хотел полностью отказываться от заслуг.

— Ну и что? А мой плевок, может, был последней каплей…

— И правда… — вдруг поддержала его Славка. Кажется, первый раз в жизни. Чудеса…

Славка будто позабыла свою колючесть. Она сидела на корточках справа от Марко и, похоже, хотела о чем-то спросить. И спросила шёпотом. Про девочку:

— Ей, наверно, тысяча лет, да?

— А может, и две, — ответил вместо Марко Слон. — Хорошо бы её Пекарю показать. Пек в таких вопросах профессор…

— Давайте покажем! — подскочил любопытный Кудряш.

Слон рассудил:

— Тут уж как Марко решит. Это ведь он девицу откопал…

Марко не возражал. Да, надо показать! Пек — он же, в самом деле, не только журналист, но и археолог. Вдруг раскроет какую-то тайну? Тайна была, Марко чувствовал это всё сильнее.

— Только я схожу домой. Одной плюшкой сыт не будешь…

Дома ему влетело от сестры. Она взялась за Марко прямо на пороге.

— Где тебя носит?! По всему берегу из пушек палят, а ты…

— Не по берегу, а только по мне. И не попали.

— Зато я сейчас попаду… — В руках у Евгении был рисовый веник. — Совести у тебя нет! Мама чуть с ума не сошла… Ну-ка, поворачивайся!

— Спятила, да? Ай… Ну, только не черенок!.. Мама, чего она! Я голодный, а тут вместо обеда дамская агрессия!

— Мало тебе ещё, — сказала мама из кухни с облегчением. — Агрессия… Уху греть или будешь холодную?

ПЕКАРЬ

Встретиться с Пекарем в тот день не удалось. Когда пришли на двор Тарасенковых, дед сказа что квартирант с утра укатил куда-то на тарахтелке. Тарахтелка — это был мопед, который Пекарь прямо здесь, в посёлке, собрал из всякого утиля. Он был мастер на все руки.

Имя у него было Никанор, фамилия — Кротов-Забуданский (так он сам говорил; возможно, дурачился). А прозвище Пекарь получил Никанор за внешность альбиноса. Был он длинный и тощий, как Тиль Уленшпигель (про которого Марко прочитал в столице замечательную книгу) и весь будто посыпанный мукой. Южный загар к нему не приставал. Длинные растрёпанные волосы белые, как у здешних мальчишек, но не от солнца, а «от природы». Соседская, тоскующая по женихам девица Изабелла Пущик сказала про него частушку — она слышала её от бабушки, живущей в северной Вятской губернии.

— Ох-ох, не дай бог

С пекарями знаться —

Руки в тесте, нос в муке,

Лезут целоваться.

Целоваться ни к Изабелле, ни к её подружкам Никанор не лез, у него хватало других дел. И. видимо, за это девицы подхватили прозвище, разнесли по Фонарям. И оно приклеилось. Никанор был не против. Тем более, что скоро «Пекарь» сократился до «Пека».

Пек постоянно ходил в широченной, разорванной на плече тельняшке, в обрезанных джинсах с бахромой у колен. В пляжных шлёпанцах. Всегда с неунывающим лицом. Лицо было очень худое, но с разлапистым носом и широким ртом. С бледно-синими глазами в белёсых ресницах. С таким же белёсым пушком на подбородке. Можно было бы подумать: совсем простецкий парень, если бы не его звания доцента, корреспондента и какого-то там «референта».

В Фонари он приехал в конце зимы, с археологической экспедицией, состоявшей сплошь из шведов и англичан. Экспедиция начала что-то копать на берегу Сайского лимана. А когда стали появляться признаки конфликта между Империей и НЮШем, заграничные специалисты быстренько упаковали свои клетчатые портпледы и укатили в Ново-Византийский международный аэропорт. Это случилось как раз в те дни, когда вернулся Марко.

Пек не укатил. Ребятам, с которыми он успел завести дружбу, Пек спел:

— Не нужен мне берег турецкий

И Африка мне не нужна…

Спросил:

— Слыхали такую старинную песенку?

Ребята не слыхали.

— Понятно… — покивал Пек. — Каждое поколение поёт по-своему. Но есть, сеньоры, и вечные ценности…

— Доллары? — догадливо спросил Кранец-Померанец, и Слон дал ему лёгкого тычка.

А Пек разъяснил:

— Доллары отнюдь не вечное явление. До них были динарии, таланты, пиастры, талеры и всякий другой мусор. Возможно, скоро на смену долларам придут юани или червонцы, но это ничего не изменит на планете. Потому что главные ценности не в валюте, а в сокровищах духа. В мраморе Микеланджело, сонатах Бетховена или… в маминых колыбельных песнях… Икира, я правду говорю?

— Да, — шепнул Икира. Про Микеланджело и Бетховена он едва ли слышал, но мамины песни знал и Пеку верил…

— Вот… — сказал Пек. — А одна из главных ценностей — это ощущение гармонии бытия и единства с окружающей средой. Для меня такая среда — здесь. В ней буду я пребывать, пока не откопаю па здешних берегах неведомый миру шедевр или не напишу увлекательнейшую книгу…

— Про что? — не удержался от вопроса Марко.

— Про вас, — ответил Пекарь. Кажется, всерьёз.

Иногда он целыми днями бродил в одиночестве по окрестностям Фонарей. Или с утра до вечера сидел в саду Тарасенковых с ноутбуком на коленях, щелкал по клавиатуре. Или покачивался в гамаке, водрузив на голову большущие черные наушники и закрыв глаза. Слушал новости.

У Пека был какой-то хитрый мобильник-приёмник, на который не действовали глушители. «Связь через его величество Космос», — объяснял Пек и насмешливо указывал костлявым пальцем в зенит.

Новостями Пек делился с ребятами, когда они приходили к нему в сад или собирались у Камней. Ничего особо интересного в мире не случалось. Нашли, было, базу пришельцев на каком-то тибетском плато, но потом оказалось — враньё. А, в общем-то, всё, как обычно: воевали, воровали, взрывали. Учёные строили ускорители атомных частиц и выводили на орбиты великанские телескопы, но похоже, что это было надо лишь самим учёным… Могучие наводнения залили половину Европы, широченные пожары бушевали в Америке, но дикторы главным образом вещали о финансовом кризисе, ценах на нефть и семейных скандалах кинозвёзд.

В Империи лопались плотины электростанций.

У Пекаря иногда темнело лицо.

— Никуда не поеду отсюда, — сказал он однажды. — Планета вздрагивает, не выносит человеческой глупости. И здесь у вас не самое опасное место. Несмотря вон на ту клизму в заливе…

Однажды после школы Марко заглянул к Пеку один, без ребят. Пек с наушниками сидел под яблоней. Глянул на гостя, поднял палец: подожди, не мешай. Потом улыбнулся:

— Душевная музыка. Послушай… — Отцепил от дужки один наушник, протянул Марко. Тот прижал его к щеке. И…

Этот была музыка струнного квартета, которую Марко слышал в столице. Когда был с Юнкой на детском празднике… Марко тихо сел в траву.

— Впечатляет? — сказал Пек.

Марко кивнул.

Мелодия кончилась. Они с минуту сидели молча. Марко хотел спросить, чья была музыка, но почему-то не решился.

— Пек, это у тебя на диске?

— Нет, выловил в эфире. Нечаянно…

— Значит, глушители на твой прибор совсем не действуют? — уточнил Марко.

— Хы… — гордо сказал Пек.

— Пек… — Марко застеснялся своего нахальства, но сдержаться уже не мог. — А можно я… мне… позвонить по твоему мобильнику? Больше ни у кого не работают. А мне… очень надо…

Пек сказал сразу:

— На здоровье… — и протянул чёрную коробку с крупным экраном на откинутой крышке. — Вот кнопка выхода в Космосеть. А после сигнала — как обычно. Действуй…

«Действие» не принесло успеха. Два номера — с нолём и с пятёркой на концах, которые не отзывались в прежнее время, не ответили и сейчас. То есть, один откликнулся беспомощными длинными гудками, а второй механическим голосом: «Данный телефон временно отключён…». Марко подержал мобильник у щеки и, глядя в сторону, протянул Пеку:

— Спасибо…

— Не горюй…

— Я не горюю, — соврал Марко.

— Девочка? — тихонько спросил Пек.

— Да… — шепнул Марко.

— Ты не торопи события. Она тебя найдёт сама…

Это было за три дня до того, как Марко попал под обстрел.

На следующий день после обстрела вся компания снова пришла на двор к Тарасенковым. И опять оказалось, что Пека нет, ездит неизвестно где.

— Хоть бы поломалась его керосинка, — обидчиво пожелал Матвейка Кудряш.

Пошли на своё место, у Камней. Поболтали о вчерашнем. Слон сказал, что сумел поймать по телеку часть имперских теленовостей и узнал, что правительство регента отправило НЮШу решительный протест по поводу «безжалостного обстрела мирного населённого пункта».

— А нюшки что? — спросил Кудряш.

— А они говорят: не надо было плеваться, — сказал Слон и посмотрел на Марко.

Марко не ответил. Было почему-то грустно.

В этот момент подкатил с треском и керосиновым чадом Пекарь. Уронил в бурьян мопед, встал над всеми.

— Говорят, что вы, господа, зачем-то ищете меня второй день…

— Да! — вместе подскочили Пиксель и Топка. — Марко нашёл древнюю редкость!

— Великий Марко Поло, выкладывай! — У Пека азартно шевельнулись ноздри.

Марко так и носил девочку в ранце (в нем, в твёрдом, она не разобьётся). Достал, начал разворачивать платок. Было почему-то неловко, будто он при всех раздевает её. Глупо, конечно. Ведь не голая же, в юбочке, а всё равно… Может, потому, что приходится открывать её увечья?

— Вот, — насуплено выговорил он. Постелил мятый платок на обломок ракушечной плиты, положил на неё терракотовую фигурку. У неё беззащитно торчала согнутая ножка. Все примолкли, только трещали в солнечной тишине цикады.

Пек упёрся в плиту ладонями, низко нагнулся над девочкой.

— Ва-а… Ой-ёй-ёй… Марко, где ты её откопал?

Марко сумрачно, однако без утайки рассказал про всё, что случилось. Упомянул, уже подробнее, и про матроса, и про медаль, и про письмо. От Пека чего скрывать. И от ребят тоже… Впрочем, история с матросом никого не заинтересовала. А вот находка… Все ждали, что скажет Пек.

— Похоже, что херсонесская культура, — объявил он, разгибаясь. — Возможно, ещё дохристианский период… Подождите-ка… — Пек нацелился на девочку мобильником, в котором, конечно же, была мощная фотокамера. Спохватился, глянул через плечо:

— Марко, можно?

— Можно…

Пек сделал несколько снимков. Осторожно повернул девочку на бок, пощёлкал снова. Потом поснимал с другого бока, со спины…

— Я пошлю эти кадры в Институт археологии, знакомым специалистам. Они разберутся, что к чему… — И спохватился опять: — Марко, можно послать?

— Да можно, можно, — нервно сказал Марко. — Только…

— Что?

— Имейте в виду, девочку я никому не отдам.

Пек покивал:

— Само собой. И не надо. По снимкам в институте сделают копию. И, может быть, даже реконструкцию. Понимаете, о чем речь?

— Не-а… — сказал Кранец.

— Компьютеры могут перебрать миллиарды вариантов и рассчитать, как девочка выглядела, когда была неразбитой. И сделать голографический снимок.

— Какой снимок? — удивился Икира.

— Объёмную фотографию, — объяснил Слон, и растрепал у Икиры волосы. — Как на стереоэкране… Только непонятно, Пек…

— Что непонятно?

— Если это можно, почему не сделают стерео-снимки Венеры Милосской? Или Ники Самофракийской? Чтобы люди знали, какие они были, когда целые…

— Делались попытки, — покивал Пек. — Мало того, по снимкам пытались даже в натуре восстановить руки Венеры и голову Ники. Но искусствоведы такие опыты не одобрили — сказали, что это вроде бы насилие над культурой и человеческой историей. Нельзя, мол, подменять искусство суррогатом…

— Чем подменять? — спросил Кранец.

— Жвачкой вместо шоколада, — объяснила ему, бестолковому, Славка. И Марко мысленно одобрил точность этого сравнения.

Славка сидела напротив Марко, метрах в двух и порой вскидывала на него белёсые, как у Пека, ресницы. Словно чувствовала себя виноватой за вчерашние придирки. Она была сейчас не в пиратской футболке и юбке, а в белом платьице с рукавами-крылышками.

«Да, нельзя подменять суррогатом…». Но всё же очень хотелось увидеть, какой девочка была до того, как пострадала…

— Можно всё-таки попробовать… — сказал Марко. — Чего такого… — и несмело пошутил: — Искусствоведы не узнают…

Пек опять покивал:

— Да, я попрошу. Там понимающие люди… Труднее всего будет с лицом. Как угадать, какое оно должно быть?

«Знаю, какое!» — сразу подумал Марко. И… вдруг понял, что не помнит Юнкиного лица!

Волосы помнил, голубой блеск глаз, сложенные в улыбку губы. А вместе… все черты смывались в памяти, как бегущей по стеклу дождевой водой… Ну, что же это такое? Дырявая башка!..» Потом утешил себя: «Ничего, вспомню…»

Пек опять пригляделся к девочке.

— Наверно, танцевала. С какими-нибудь погремушками или кастаньетами.

— Разве тогда были кастаньеты? — спросила Славка.

— Кто их знает…

— А может, в одной руке палочка-стукалка, а в другой бубен, — сказала Славка.

Кранец возразил:

— Тогда, наверно, не было бубнов… то есть бубней…

— Сам ты бубня, — вздохнула Славка.

Пек попросил Марко:

— Ты с ней поосторожнее, с девочкой. Хрупкая…

— Я осторожно… — Марко стал заботливо заворачивать девочку в платок…

Дома он смастерил для девочки подставку. Отыскал пластмассовый стоячок с гнездом для шариковой ручки, воткнул в него огрызок карандаша. На огрызок надел кусочек трубки от волейбольной камеры. В трубку, чуть дыша, вставил обломанную ножку девочки. «Не больно?» Девочка покачалась на упругой резинке и замерла.

Только тогда Марко показал находку маме и Жене.

— Любопытный экспонат, — заметила мама. Где ты его откопал?

Пришлось придумать, что нашёл девочку в бурьяне на месте весенних раскопок.

— Носит тебя, где попало, — сказала мама. Лучше бы правила учил, завтра контрольный диктант.

Это не означало, что мама не понимает сына и не ценит находку. Означало, что у неё куча забот и давно нет известий от папы…

Зато от Евгении Марко скрывать ничего не стал. Та пообещала ещё раз врезать ему веником, однако находкой заинтересовалась:

— Удивительная пластика движений… Жаль, что нет головы.

— Это у тебя нет головы! — обиделся за девочку Марко. — У неё есть! Только… невидимая. Пек обещал сделать реконструкцию

Евгения не рассердилась.

— Реконструкция — это отдельная вещь. А вот если бы прямо на этой куколке… Я читала в Интернете, будто все вещи хранят в себе память о первоначальной форме. Когда-нибудь учёные научат память просыпаться, и можно будет восстановить любой предмет.

— Это живые клетки могут. Называется «клонирование». А тут глина…

— А помнишь мультик про мальчика и глиняную лошадку? Расписную… Она у мальчика разбилась, и он понёс её к соседу-волшебнику. Тот собрал осколки в ладони, подержал, открыл — и лошадка там целёхонькая. Мальчик спрашивает: «Как это получилось?» А сосед: «Надо, чтобы в ладонях была особая теплота…»

Марко не помнил. И насупился:

— Где возьмёшь такого соседа…

Но слова о теплоте в ладонях сразу напомнили другое. Ощущение тоненького Юнкиного плеча и дрожание струнок… Значит, есть же в человеческих ладонях такая вот живая сила! Захотелось взять девочку, охватить пальцами и передать ей своё тепло. И тогда… вдруг…

Однако делать это при Женьке он ни за что не стал бы. А она неожиданно предложила:

— Когда найдётся время, надо отвезти статуэтку в столичный музей. Там, по-моему, за неё могут дать немалые деньги. Вдруг это настоящее произведение искусства?

— Ага! Разбежался в лаптях по Гетманскому шляху!

— Колючка ты, братец, — заявила Евгения и потеряла к Марко и его находке интерес. Оно и понятно: годовая контрольная по математике за десятый класс на носу.

А у Марко — годовой диктант!

Марко ночевал не в доме, а в сарайчике на дворе-в «хижине». Здесь было прохладно и спокойно. Никто не мешал читать до ночи. Вечером, демонстративно забрав с собой учебник, Марко отправился на ночлег: «Буду повторять правила».

Но ничего повторять ему было не надо, на родном он и так писал без ошибок. Только иногда возникала путаница из-за двух языков, которые вмешивались друг в друга.

— Солончук, почему ты написал свою фамилию с твёрдым знаком на конце? — изумлялась Серафима Андреевна и вздёргивала старомодное пенсне.

— Но ведь сказали, что возрождаются старые традиции!

— Не в такой же степени! И не было ещё указа!.. А что, в Лицее пишут с твёрдым знаком?

— Там велели писать «Солончуг», с буквой «гэ» на конце. Мол, но тому же правилу, что город «Кременчуг». Я отказался, такой крик был…

— Святые угодники…

Марко включил настольную лампочку (она стояла на бочке, заменяющей стол), скинул штаны и рубаху, забрался под простыню. Шебуршали за стенкой куры. Чесался и громко зевал за дверью старый Бензель. Лампочка горела дохловато, потому что по причине блокады станция работала хило. Волосок лампочки еле слышно звенел. Треск цикад проникал во все щели, но был привычным, как тишина. В оконце светила бледная звёздочка. Светила и луна, только с другой стороны, от неё серебрилась верхушка тополя.

Марко для очистки совести (обещал ведь!) минут пять почитал правила, положил учебник на бочку, а из-под подушки вытащил «Историю клиперов» Джона Колдуэла.

Клипера — самые лучшие корабли, которые придуманы людьми. То, что строилось потом, было уже насилием над природой — все эти турбины, котлы, генераторы, реакторы. А клипер — полное слияние со стихиями ветра и моря. Когда такой корабль стрижёт волны, в нем пробуждаются живые струны, возникает явление резонанса с голосами океана и атмосферы. И этот резонанс может стать одной из разгадок Общей Теории Струн. Той, которую интуицией и догадками давно уже нащупывает Марко Солончук…

Пусть миллиардеры строят яхты длиной в двести метров, с вертолётными площадками, ракетными установками, стадионами, ресторанами и великанскими бассейнами. Пусть греют на них свои животы и другие места, загорают и предаются радостям с красавицами. Марко плевать на это с грота-салинга самой высокой мачты. Он, если сумеет закончить Академию корабелов, спроектирует клипер, который окажется созвучен жизни морей каждой своей жилкой. И жизни звёздных пространств. Приблизит их разгадку, отозвавшись на музыку мира. Ту, что похожа на музыку струнного квартета…

Разумеется, Марко не думал так связно и законченно. Мысли переплетались. Становились картинками. И одна из них — форштевень клипера с фигурой под бушпритом. Конечно, это была девочка. Та самая. Вернее, в точности такая же, только вырезанная мастером из красного дерева в натуральный рост. Похожая на старинную Катти Сарк. Непонятно одно: Катти сжимала в кулаке вырванный конский хвост, а что будет держать эта девочка?..

Марко не придумал — что. Сквозь полудрёму услыхал снаружи неясный шум. Вроде как лёгкие шаги. Бензель не подавал голоса, значит, ходил кто-то знакомый. Женька? Может, решила подглядеть: чем занимается братец? Учит ли правила? Но нет, шпионство не в её натуре…

В раму открытого окошка стукнули.

— Кто? — строгим шёпотом сказал Марко.

— Я…

— Кто «я»?

— Икира…

БОЛЬШАЯ ЛУНА

Ну и ну!

— Вот подарочек летней ночи… Тебе чего?

— Марко… я хочу спросить… — прошелестело за подоконником.

Марко мягко прыгнул к окну. В тени тёмно-коричневый Икира был почти неразличим, но белые шортики серебристо светились даже сейчас. Марко высунулся, подхватил Икиру под мышки, втянул внутрь (весу в нем было, как в котёнке). Поставил. Сказал опять:

— Чего тебе? Среди ночи…

И тот повторил слегка сбивчиво:

— Я хочу спросить… Можно?

Был он то ли испуган, то ли просто взволнован. Старался казаться сдержанным, но дышал часто.

Марко взял его за локти, подвёл к топчану. Сел, поставил Икиру перед собой.

— Ну, спрашивай… Что случилось-то?

— Марко… почему сегодня луна такая большая?

— Какая… большая?

— Громадная… — выдохнул Икира. — Не такая, как всегда…

— Тебе что-то приснилось?

— Нет. Это по правде…

Он был горячий. Его костлявое тельце излучало нешуточную тревогу. Марко понял: здесь не отделаться двумя словами.

— Отдышись… И скажи: с чего ты взял, что она громадная? Совсем недавно я видел её — нормальная…

— А сейчас не такая… Пойдём посмотрим.

— Икира, ты темечком стукнулся, да? Я спать хочу…

Но тут же Марко тряхнул головой. Опомнился: всё равно придётся идти. Чтобы отвести Икиру к нему домой. Время совсем позднее, а он какой-то… не такой. Может, он лунатиком стал? Ну, тем более, надо проводить…

— Это ведь недалеко… — прошептал Икира. — Только посмотрим, и ты… скажешь…

— А что я могу сказать? Я же не астроном…

— Ну… всё-таки немножко астроном. У тебя же телескоп…

— А если бы у меня была скрипка? Я был бы Паганини?

Икира едва ли знал, кто такой Паганини. Он молчал. Виновато и… с пониманием, что Марко его не оставит. Марко, сердито дыша, натянул рубашку и штаны. Обуваться не стал. Икира вон всегда босиком…

Он высадил Икиру в окно, как в парашютный люк, и выскочил сам. Подошёл Бензель, носом ткнулся Икире в живот.

— Куда идти-то? — проворчал Марко. Из-за дома луну было не видать.

— Недалеко. На угол Баркасного… Откуда церковь видна, — прошептал Икира и ухватил Марко за локоть горячими пальцами. По Марко словно ток пробежал — это вошло в него беспокойство Икиры.

— Зачем тебе церковь-то?

— Для сравненья…

Больше Марко ничего не спрашивал. Тайна взяла его в мохнатые лапы. Мурашки под рубахой. А ещё — такое чувство, будто он должен от чего-то защитить Икиру.

«Вот как вляпаемся в какое-нибудь параллельное пространство…»

Улица была безмолвной и пустой. Только цикады надрывались. Кремнистую дорогу пересекали частые тени тополей. Лунный диск проскакивал за тополями и казался жидким, как медуза. Но Икира сейчас не смотрел на него, он тянул Марко на перекрёсток.

И они вышли к Баркасному переулку.

Здесь луна царствовала на просторе. Как в приключенческом кино, высвечивала белые дома и заборы. Звезды бледнели в зелёном небе. А сам лунный шар сиял, будто с громадной лампой внутри. Недалеко от него чернела колокольня с большой маковкой на шпиле и крестом.

— Видишь? — прошептал Икира.

Луна… да она и правда выглядела крупноватой. Но что здесь такого? Она в разные времена видится неодинаково. При восходе кажется большущей, будто круглый стол, а потом делается, как шарик для тенниса… Хотя… нет, сейчас не шарик…

Марко сказал, чтобы успокоить Икиру (и себя):

— Что особенного? Это просто видимость. Летний лунный пейзаж…

— Нет, не видимость… — Пальцы Икиры сильнее сжали локоть Марко. — Пойдём…

— Куда ещё?

— Чтобы крест оказался на луне…

Икира опять потянул Марко. Ближе к центру перекрёстка. Когда они шли, луна и колокольня сдвигались в небе, и наконец, крест оказался на ярком, пятнисто-серебряном круге.

В здешних местах церковные кресты были шестиконечными, с косой поперечинкой внизу, но без верхней перекладинки. И сейчас тонкое чёрное перекрестье напомнило мачту с реем.

Крест легко уместился на диске. Луна и правда казалась очень большой. Словно приблизилась к Земле на половину прежнего расстояния.

— Видишь? — нервно шепнул Икира. — Когда я раньше смотрел с этого места, крест был больше луны. А сейчас меньше…

Мурашки ощутимее прежнего пробежались по Марко. В самом деле, видение было такое… «космически-мистическое» или «мистически-космическое»… Понятно, что оно могло напугать необразованного третьеклассника… Но Марко- то — образованный! И старший. Он обязан был защитить малыша (хотя не такой уж малыш, но сейчас это слово подумалось само собой). Марко движением лопаток прогнал жутковатость, бодро сказал:

— Ну и чего такого? Оптический эффект.

— А… почему он… такой? — выговорил Икира. Он по-прежнему крепко держал Марко за локоть.

— Потому что… бывает, что в атмосфере слои воздуха — разные по температуре. Иногда один слой, более холодный, складывается в линзу. Участок повышенной плотности. Получается, будто громадное увеличительное стекло. Вот оно и приближает небесные предметы. Как телескоп…

Кажется, Икира поверил, пальцы, сжимавшие локоть Марко, ослабли. А Марко и сам почти поверил в только что придуманную теорию.

— А по правде она… значит, не придвигается? — Икире хотелось дополнительной уверенности.

— Конечно, нет!.. — Марко вдруг вспомнилась другая теория, уже не придуманная. — А иногда и придвигается. Потому что у Луны ведь не совсем круглая орбита вокруг Земли. Она вытянутая. Луна — то дальше, то ближе. Может, я что-то путаю, но, по-моему, самая ближняя точка случается раз в двенадцать лет. И тогда Луна кажется особенно большой, многие даже пугаются. Но это не опасно!..

— Значит, сейчас как раз… эта точка?

— Да!..

— Выходит, прошлое приближение было, когда ты только родился?

— Выходит, так…

— А ты помнишь ту большую луну?

— Икира, ты что?! Я же был грудной младенец!.. Скажи, вот ты разве что-нибудь помнишь из младенческого времени?

Икира почему-то пригорюнился.

— Немножко помню… Стеклянный кораблик на ёлочной ветке. Как он блестит и качается. Мама говорит, что это было, когда мне исполнилось три месяца. Потом кораблик разбился…

Марко взял его за плечо.

— Пойдём домой… а то мама заглянет в твою комнату, а тебя нет. Перепугается…

— Ей не привыкать, — по-взрослому отозвался Икира… — Да она и не заглянет, она спит. А если утром спросит…

— Что скажешь? Ты ведь никогда не врёшь, — поддел его Марко.

— Я и не буду. Скажу, что ходил к тебе в гости…

— …и влетит нам обоим.

— Уж тебе-то никак не влетит, — успокоил Икира.

— Почему?

— Мама говорит, что ты «очень положительный персонаж»…

— Я-а-а?!

— Да. Ты в её библиотеке самый активный читатель. Так она недавно сказала…

— Надо же!.. А Слон?

— Да, и Слон… А ещё Славка…

— Кто-о?!

— Мирослава Тотойко, — отчётливо сказал Икира. — Марко, чему ты удивляешься?

Было чему. «Славка — читательница!»

— Никогда бы не подумал.

— Но это так, — произнёс Икира с интонацией мамы-библиотекарши. — Только она немного странная читательница… Ой… Я проговорился…

— Говори уж до конца, раз начал. — У Марко проснулось любопытство.

— Получится, что я бессовестный болтун…

— Я тебя не выдам.

— Марко, правда?

— Вот джольчик… — Марко вынул из нагрудного кармана медаль. Она заблестела на ладони, как маленькая луна. — Клянусь морским коньком.

— Ну, тогда… — Икире и болтуном быть не хотелось, и обижать Марко тоже было нельзя: тот вон как убедительно разогнал Икирины лунные страхи… — В общем, мама рассказывала, что Славка выбирает книги… по-особенному. Она просит показать твой формуляр и берет книги, которые читал ты…

Марко почему-то застыдился и почти испугался. Но только на секунду. Потом в нем заплясали весёлые чёртики. Он их даже будто увидел наяву — похожих на лягушат с рожками. И хихикнул:

— А чего здесь странного? Просто берет пример с умного человека…

Наверно, так оно и было. А что ещё-то?

— Марко, я маме то же самое сказал…

— Ты умница! — Марко пятерней взъерошил Икирины космы. Так же, как иногда это делал Слон.

Пока беседовали, луна ушла из-за креста и. кажется, стала поменьше.

— Ну, идём, — поторопил его Марко.

— Да… — вздохнул Икира. Но не двинулся. Видимо, теперь, когда луна стала неопасной, было хорошо стоять в её свете. Он обтекал Икиру, как серебристая жидкость, обрисовывая рёбрышки и суставы. Икира шевельнулся в этом свете и сказал:

— Сегодня, наверно, лучше всего смотреть на неё в телескоп…

— Ты ведь на той неделе смотрел. С Топкой и Пикселем…

— Тогда был месяц, а теперь она вон какая. И ближе… Марко, давай поглядим, а?

— Что-о? Сейчас? Полночь на улице! — Марко глянул на часики.

— Но у тебя же есть ключ… — полушёпотом сказал Икира.

— От верхней комнаты. А как в школу-то попадём? Тётя Зоря нас метлой…

— Она никогда никого метлой, только пугает. И не спит по ночам, потому что на посту…

Проще всего было сказать, что ключ дома и его придётся долго искать. Но врать Икире… это всё равно, что добровольно стать хихилой. А кроме того, Марко ощутил, как струнками дрожит в Икире желание сказки и необычности. Струнки проснулись и в Марко, разбудили «приключенческого жучка». Вроде того, который толкнул его на обрывы. И ведь не зря толкнул. Не послушайся его Марко, не было бы девочки… Не следует отступать и сейчас. Тем более, что школа не обрыв, тётя Зоря — не крейсер «Полковник Дума».

— Ох, Икира…

— Что? Идём?! — подскочил тот.

Они пошли. Через тени тополей и лунный свет, через полную цикад тишину. Хотя в тишине были не только цикады. Вдруг издалека донеслась музыка. Вернее, лязганье и буханье, словно отгороженное от тихой ночи прикрытой дверью. Марко досадливо мотнул головой:

— Где это?

— В Мраморной рытвине, — объяснил Икира. — Большие ребята решили устроить ночную дискотеку. Подальше от всех…

Мраморной рытвиной называлось широкое углубление с плоским днищем, на южном краю посёлка. Место давних раскопок.

— Слон тоже, наверно, там, — тихонько сказал Икира.

— Вот уж не думал, что он увлекается плясками под луной, — пробурчал Марко.

— Он не увлекается, — заступился Икира. — Он им чинил магнитофон и колонки…

«А может, и Женька там? — подумал Марко. Сказала, что пошла ночевать к подружке, готовиться к завтрашней контрольной, а на самом деле скачет с парнями… Завтра можно будет позубоскалить: как прошла Вальпургиева ночь?» (оперу «Фауст» он слышат осенью в столичном театре, ходили туда всем классом). Свернули на длинную Шкиперскую улицу, которая вела к школе. Дискотечное звяканье утихло за домами. Прохожих не было, только встретился тощий чёрный кот. Здесь это не считалось плохой приметой.

— Кыс… — позвал Икира.

— Мр-р… — кот потёрся боком об Икирину ногу и пошёл дальше.

— Это тёти-Зорин Боцман, — сказал Икира.

— Знаю…

Трёхэтажная школа в конце улицы белела известняковыми стенами и блестела черными квадратными стёклами. Она всегда казалась ближе, чем есть. А на самом деле идёшь, идёшь до неё… Впрочем, сейчас идти было хорошо. Мелкие камушки на дороге дурашливо покусывали босые ступни. Веял еле заметный ветерок с запахами йодистой воды и тёплых трав: чабреца, полыни, икиры… Марко вздохнул от радости, что впереди почти бесконечное лето.

Но школа наконец приблизилась — и приблизилось опасение: как отнесётся к ночным гостям тётя Зоря? У дороги стоял столетний вяз. От дерева над плиточной дорожкой тянулся могучий сук. На нем любили покачаться все, кто умел допрыгнуть. Считалось, что это к удаче. Марко допрыгнул. Повисел. Почесал правой пяткой левую лодыжку. Соскочил, глянул на Икиру:

— Подсадить?

— Ага…

Икира повисел, дрыгнул ногами. Приземлился, деловито поторопил:

— Идём.

Они обошли здание с тыла — не ломиться же в главный вход…

— Икира, если тётя Зоря спит, я будить не стану. Я боюсь… — честно сказал Марко.

— Она не спит. Вон, свет горит…

Рядом с невысокой дверью, в открытом окошке желтел огонёк. Икира и Марко подобрались на цыпочках сквозь щекочущую сурепку, положили на подоконник подбородки. Тётя Зоря сидела на кровати перед столиком с фаянсовым светильником. На ней были старинные очки в железной оправе. Тётя Зоря склонилась над толстенным томом. Конечно же, над «Сагой о Форсайтах». Многие знати, что это любимая тёти-Зорина книга (Марко однажды пробовал почитать — скукотища…). Рядом сидел кот — не Боцман, а другой, рыжий Гетман.

— Тётя Зоря… — храбро шепнул Икира.

Гетман дёрнул ухом. А тётя Зоря не шевельнулась, но сказала басовито:

— Это кто там гуляет среди ночи?

— Это я, Икира…

Тётя Зоря наконец вскинула очки.

— Иванко?

— Да. И Марко…

— Солончук из шестого, — уточнил Марко. Нельзя же, чтобы маленький Икира один проявлял смелость.

— А, столичный житель! — вспомнила тётя Зоря. И спохватилась: — А чего это вас носит дурная сила, когда надо спать? Нет на вас «тараскиных слез»…

Строгость была ненастоящая, Марко торопливо заговорил:

— Тётя Зоря, нам надо посмотреть в телескоп на Луну. Очень-очень. Пустите нас, пожалуйста, в школу. Мы недолго…

— Выбрали время!

— Это же не мы выбрали, а Луна, — разъяснил Икира.

— Она же не спрашивает, — добавил Марко.

— «Не спрашивает»… А ты разве ещё не забрал свою трубу домой?

— Не забрал! Юрий Юрьевич попросил пока оставить для летнего лагеря…

— Вот узнает Юрий Юрьевич про эти ночные дела, задаст нам всем…

— Не, он не задаст! — уверил Икира.

— Ох, Иванко, непутёвая твоя голова… Пошли, сама отопру, там замок тугой…

В школе пахло школой — пересохшей масляной краской, мелом, буфетом (где, несмотря на блокаду, кое-как подкармливали завтраками малышей), деревом старых книжных шкафов и кожаными матами из спортивной кладовки.

Лунные квадраты лежали на полу и отражали свет па стены. Половицы казались тёплыми от фосфористых лучей. А нарисованные Топкой и Пикселем рыбы, осьминоги, кальмары, медузы, дельфины и русалки будто оживали на стене среди шевелившихся морских трав. И похоже, что по коридорам и лестнице сновали сделанные мелом рисунки — те, которые удрали с досок раньше, чем их стёрли дежурные. Всякие чертенята, коты с хвостами-кактусами, космические пришельцы и добродушная биологичка по прозвищу Живая Природа (она не обижалась на карикатуры). Икира опять взял Марко за локоть — конечно, не от боязни, а просто так…

На третьем этаже Марко отпер скрипучую дверцу. Птичьи чучела на полках растопырили перья. Гипсовый череп неандертальца многозначительно улыбнулся сквозь стекло шкафа (Икира не стал смотреть в ту сторону). В углу на столе Луна высветила макет бревенчатой славянской крепости (Слон однажды сказал, что в ней живёт домовой но имени Сырояр, и Кранец, который был здесь же, поверил).

Силуэт телескопа чернел на подоконнике, луна висела точно посреди окна. Марко толкнул створки. Ночь вошла в комнатку тёплым вздохом — со всеми её запахами, цикадами и серебром. Марко развернул метровую трубу в сторону Луны. Покрутил винты и кольцо окуляра.

Икира подтащил табурет. Цилиндрик окуляра торчал на конце трубы, сверху. Икире было неудобно смотреть с пола, пришлось бы вставать на цыпочки.

Марко уже не очень удивлялся пепельно-серебристым лунным пейзажам, которые рефлектор приближал чуть не к самому носу. Интересно, разумеется, загадочно, однако в конце концов делается однообразным. Гораздо интереснее ловить зеркалом оранжевый шарик Марса, Юпитер со спутниками, Сатурн с тоненьким кольцом, размытые пятнышки галактик. Но сейчас как их найдёшь в лунной зелени неба…

К тому же, Икире нужна была именно Луна. Он взобрался на табурет и нетерпеливо вздыхал.

— Ладно, смотри… — Марко отодвинулся от окуляра. — Только осторожнее, не сбей наводку…

— Я не… ух ты… — Икира часто задышал. Наверно, в увиденном была для него своя, одному ему понятная сказка.

Марко рядом с треногой телескопа упёрся в подоконник локтями. Стал смотреть па залив. От Луны тянулась по воде широченная полоса. Будто из великанского мешка рассыпали от горизонта до низких крыш на берегу золотую стружку. И была бы полная красота, если бы не чёрный крейсер. «Полковник Дума» перегораживал светлую дорогу по всей ширине.

Может быть, и это было бы красиво — силуэт корабля в лунном пространстве. Если бы не знать, какой это корабль! Но Марко помнил запах взрывчатки…

Икира повозился на табурете.

— Марко, можно чуть-чуть опустить трубу?

— Зачем?

— Я хочу посмотреть на крейсер…

— Нашёл что смотреть. Там же темно…

— На нем, кажется, есть огоньки… Или нельзя?

— Да почему нельзя? Смотри… Только он будет вниз мачтами…

Марко случалось разглядывать в телескоп крейсер днём (правда, украдкой: чтобы оттуда не заметили в свои стереотрубы мальчишку наблюдателя). «Полковник Дума» словно оказывался в двадцати метрах. Можно было разглядеть заклёпки на железных плитах, лица матросов, бегавших вниз головой. Видна была даже штопка на кормовом флаге и помет чаек на звеньях якорной цепи. Однажды он усмотрел командира крейсера. В белом кителе и аксельбантах. Тот стоял у поручней и таращился на берег. Различима была над бровью круглая бородавка. Лицо казалось одутловатым и противным — будто правнук полковника Думы с лицейского портрета… А сейчас что увидишь? Ну, раз Икире это надо…

Марко повёл трубой вниз, заплясали в глазах жёлтые бабочки лунной россыпи на воде. Потом надвинулся сверху чёрный борт. Над бортом у поручня горел фонарь в проволочной решётке (Икира правду сказал!). У фонаря темнела перевёрнутая фигура — видимо, вахтенный. Лица и нашивок не разглядеть… Марко вновь повёл трубой. Выступили из тьмы освещённые фонарём броневые листы с клёпками и медное кольцо иллюминатора. Может быть, удастся что-то разглядеть в круглых оконцах — если где-то включён свет?

Марко шевельнул трубу ещё ниже. Перестарался. Чёрный борт показал нижний край и своё отражение. А дальше — опять пляска сверкающих бабочек.

— Что-нибудь видно? — выдохнул Икира с вежливым нетерпением.

— Сейчас. Подожди… Ой!

— Что?!

— Кто-то прыгнул с борта!

В телескоп казалось, что не прыгнул, а взлетел. В гущу лунных огоньков. И замахал руками

— Куда прыгнул?! — Икира чуть не слетел с табурета.

— Плывёт… На, взгляни…

Икира прилип глазом к окуляру.

— Да, плывёт. К берегу… А зачем он?

— Откуда я знаю… — И в этот миг словно застучали молотками но железу. Часто и безжалостно. Там, вдалеке, на крейсере.

— Стреляют! Марко, это пулемёт!

Марко толчком плеча отодвинул Икиру. Увидел опять голову и машущие руки пловца. Вокруг головы вспыхнули фосфорические фонтанчики, а через несколько секунд вновь застучали молотки (долетел звук!). Икира крупно задрожал рядом. Марко обнял его за плечо, прижал.

— Не бойся, это далеко…

— Это мы далеко. А он… Дай взгляну!

И взглянул, и вздрогнул опять от нового железного стука.

— Марко, зачем они?..

— Наверно, это дезертир. Не хочет воевать вместе с ними…

— Они его убьют!

— Может, промахнутся…

— Он им весь виден! Посреди света!

— Это мы видим посреди света. А они-то смотрят с другой стороны… Отплывёт подальше и затеряется…

— А если включат прожектор?

— Почему-то не включают… Наверно, заржавел. Или энергию берегут…

Икира снова сунулся к окуляру. И снова застучал пулемёт.

— Ой! — громко сказал Икира. — Его, кажется, ранили! Смотри!

Теперь пловец двигался неровно. Расталкивал воду плечом, взмахивал одной рукой.

Больше не стреляли. Может быть, задетый пулей матрос ненадолго скрылся под водой и на крейсере подумали, что «готов»?

— Марко, он дотянет?

— Конечно. Моряки хорошие пловцы, — утешил Марко не Икиру, а себя.

— А как ты думаешь, куда он плывёт?

— Наверно, к самой близкой суше. Туда, где стенка и башенка…

Это было место, где Марко встретился с матросом Володей.

— Бежим! — сказал Икира.

— Куда?

— Туда! Он доплывёт, а кто ему там поможет? Раненому… — И вдруг (или это показалось?) Икира всхлипнул.

— Бежим!

ПЛОВЕЦ

Они бежали, забыв запереть комнатку с телескопом и не отдав тёте Зоре ключ от школьной двери. До берега было около мили. Только на полпути, когда не хватило «дыхалки» и перешли на быстрый шаг, Марко сообразил:

— Икира, ты давай домой. Я там… разведаю один…

Не дерзко, печально даже Икира сказал:

— Ты дурак, да?

— Вот как дам по шее!

— И будешь хихила…

— И не буду! Потому что…

— Почему?

— Тебе туда нельзя.

— А тебе можно?

— Можно. Я… уже большой…

— И глупый, — с прежней печалью сообщил Икира.

— Нет, я правда стукну… А если они из пулемёта по берегу? На всякий случай!

— Ну и что?

— И попадут в тебя…

— А если в тебя? — часто дыша, спросил Икира.

— Я же говорю: я большой…

Икира сказал:

— В большого легче попасть… Марко, не злись, что я спорю. Только в одиночку туда никому нельзя. Если с одним что-то сделается, другой поможет… И раненого, если найдём, никто из нас один не утащит.

Рассудительный Икира был прав. И он добавил ещё:

— Мы будем там осторожно. Спрячемся за камнями…

— Ага, спрячешься ты. У тебя штаны сверкают… как алюминиевая кастрюля. Живая мишень…

— Я сниму! — Икира на ходу выскочил из шортиков и скрутил их жгутом. Остался в тёмных плавках.

Ну, что с ним было делать? И… по правде говоря, ох как не хотелось Марко соваться под обрывы одному.

«Уложу его за стенкой носом в гальку и велю не подымать голову», — решил он.

По дорожке между маленьких кипарисов подошли к площадке, где начинался спуск, запрыгали вниз по крутым камням-ступенькам. Марко — впереди, чтобы в случае чего подхватить Икиру.

Луна сияла, размотанное в широченную полосу отражение горело, крейсер с чуть заметными огоньками чернел. «Интересно, видят нас оттуда или нет? То есть не интересно, а… чертовски страшно. А Икире? Наверно, тоже. Хотя он в сто раз храбрее меня… Нет, не должны видеть, мы в тени…»

Было тихо, только щелкали на лестнице сбитые вниз камушки…

Наконец спустились на пляж. Мелкая галька стала липнуть к ступням. А попадалась и острая щебёнка. Икира смешно взлягивал.

— Пригнись, — велел Марко. — Как скомандую «раз-два-три» — бегом за мной к стенке.

— Да…

— Раз… два…

При слове «три» он рванул через освещённое пространство к темной каменной кладке. Через груды сухих водорослей. Они пахли гораздо сильнее, чем днём. Блохи брызнули лунными искрами.

Икира не отстал. Они вдвоём упали ничком в узкую тень за стенкой.

Потом подняли головы.

— Дыши тише, — велел Марко. А сердце стучало как те пулемётные молотки. — Слушай…

Икира перестал дышать совсем. Но через несколько секунд шепнул:

— А что… слушать?

— Какой-нибудь плеск или шорох… или голос… — «Или стон», — чуть не добавил он. И сдержался: не надо прибавлять страха Икире (и себе).

Но услышали они именно стон. Правда, не сразу. Вначале стояла полная тишина. Даже море нисколечко не плескало. Только высоко за обрывом продолжали звучать цикады и (вот удивительно!) была чуть слышна музыка далёкой дискотеки. Сколько времени прошло — не понять. «Придётся обшаривать берег, — подумал Марко. — Икиру оставлю здесь на страже, а сам поползу среди камней…» — Он опять вспомнил про пулемёт. В этот момент донёсся звук. Тихий и тягучий. Как бы ползущий вдоль стенки.

— Марко, слышишь?

— Да…

— Это там, в развалине…

— Да…

— Ползём?

«Останься здесь», — хотел приказать Марко, но понял, что Икира не послушает. Или смертельно обидится.

— Ползём… Но если я велю, сразу мчись наверх, зови па выручку кого угодно, не жди меня. Ты понял?

— Я… понял.

Поползли. Марко — впереди. Галька щелкала и погромыхивала под коленями и локтями. Казалось, она вся превратилась в острый щебень. Груды водорослей подбирались с боков, цапались, щекотали. «Как их терпит голый Икира?»

Наконец нависла над ними тень развалившейся каменной хибары. Новый стон отчётливо послышался внутри.

Марко совсем не героически прижался к стенке. Но Икира приподнялся и звонко, без всякой боязни спросил:

— Вы ранены?

Было тихо сначала. Потом человек в развалинах хрипло и с натугой спросил:

— Браток, ты один?

— Нас двое, — сказал Марко. Потому что нельзя же, чтобы маленький Икира был смелее, чем он. А слово «браток» отдалось в нем так знакомо… — Мы идём. — Он взял Икиру за руку, и последние несколько шагов они сделали, не сгибаясь и прижавшись друг к другу. Обогнули хибару, шагнули в пролом.

Луна светила в остатки круглого помещения сверху. Человек лежал у стенки, затылком упирался в камни.

— Вы ранены? — спросил на этот раз Марко (а сердце стучало, стучало; у Икиры, кажется, тоже…).

Похоже, что человек усмехнулся сквозь боль:

— Зацепили, сволочи… Хлопцы, у меня сразу две просьбы…

— Какие? — выдохнул Икира.

— Не выдавайте, ладно? И… помогите, если можете.

Марко сел рядом с раненым на корточки. Икира — в ту же секунду — рядом. Зеленоватый свет обрисовывал круглое лицо с пухлыми губами и прикрытыми веками.

— Володя? — сказал Марко.

Веки приподнялись, глаза блеснули.

— Неужели почтальон? По голосу слышу… Выходит, судьба…

«И правда, судьба…» Марко почти не удивился, что это именно Володя. Словно какие-то силы специально раскручивали события, чтобы опять свести знакомого матроса и Марко в этих развалинах.

— Куда попало? — проговорил Марко и закашлялся. В горле застряли шероховатые шарики.

— Сзади… в плечо. В левое…

— Повернись, — велел Марко, поражаясь своей решительности. Володя застонал и стал переворачиваться. Икира и Марко, как умели, помогли ему. Володя лёг на живот. Мокрая форменка и широкий матросский воротник прилили к спине. Марко пригляделся. На темной ткани форменки ничего не было видно. Марко пошарил вокруг, нащупал среди камней острый осколок стеклянного шара-поплавка, выброшенный сюда штормом. Начал им, как первобытным ножом, кромсать материю. Неумело, но храбро и сильно. И казалось, что делает это не он, а кто-то другой, в кино про войну, а Марко со стороны смотрит на экран…

В ткани появилась прореха.

— Икира, помоги… оторвать…

Икира вцепился, потянул вместе с Марко… Так они то пилили стеклом, то тянули ткань и, наконец, вырвали из форменки клок. Тельняшки не было, засветилась голая кожа. На ней Марко увидел чёрную дырку. От неё тянулась размытая тёмная полоса. Володя снова застонал. Икира всхлипнул.

— Не бойся, — сказал сквозь зубы Марко.

Икира всхлипнул опять:

— Я не боюсь. Просто я… раньше не видел…

— Я тоже… Ничего, это не смертельно… — Так он хотел успокоить Икиру и Володю. И себя…

«А я, кажется, и правда не боюсь. Почему я будто замороженный? Кажется, это называется «шок». Потом буду трястись и реветь. Так пишут в книжках… Ладно, лишь бы выдержать сейчас…»

— Это не смертельно… — снова сказал он. Хотя как знать? Может быть задета важная артерия. Кровь иногда черными шариками выскакивала из пулевого отверстия. Марко снова задёргал стеклянным ножом.

— Икира, тяни…

Тот, всхлипывая, потянул. Они сорвали с Володи матросский воротник. Володя коротко застонал.

— Потерпи, — сердито велел Марко.

— Да… Спасибо, ребята…

— Пока не за что… — процедил Марко.

У тёмного, с полосками, воротника была белая подкладка. Марко с Икирой оторвали её. Икира всё всхлипывал, но, кажется, сам не замечал этого. От подкладки рванули лоскут. Марко свернул его в несколько раз, положил на рану.

— Икира, найди плоский камень…

Икира был молодец и умница. Тут же нащупал рядом плитку известняка. Марко прижал ей к раненому плечу самодельный пластырь.

— Это на минуту… Икира, рви…

Воротник и его подкладку они растерзали на полосы. Марко связывал их, а Икира подавал, как помощник пулемётчика подаёт ленты. Все трое шумно дышали. Икира и Марко — часто, Володя — медленно и хрипловато.

— Приподнимись, — велел Марко.

Володя помычал, упёрся локтями и приподнял тело над каменным полом. Марко протащил у него под грудью самодельный бинт.

— Икира, тяни…

Отбросили плитку, прижали матерчатой лентой потемневшую накладку. Затем протянули под Володей бинт ещё раз и снова прижали им пластырь. Марко стянул рифовым узлом два конца у Володи под мышкой.

Передохнули.

— Двигаться можешь? — спросил Марко.

— Надо идти?

— Сперва надо ползти. До лестницы… Под стенкой… Чтобы не увидели с вашей лоханки…

— С «нашей»… — Через силу хмыкнул Володя. — Ладно… поползём…

— Икира, давай вперёд…

И они поползли.

Икира впереди — как растворившаяся в узкой тени ящерка.

За ним Володя — с хрипами и обрывочными ругательствами. Марко полз рядом и придерживал бинт на Володином плече, тот всё время норовил съехать.

Сколько ползли — не понять. Долго. Но луна по-прежнему висела на высоте. «Хоть бы ты провалилась куда-нибудь», — сказал ей Марко.

Наконец добрались до расщелины, в которой начинались ступени. Здесь была тень. Но была и крутизна.

— Володя, ты сможешь шагать? Вверх…

— Наверно, это проще, чем на пузе… — Он пытался держаться бодро. Встал, качнулся, взялся за скальный выступ. — Ноги вроде бы держат. Малость в голове плывёт, но… как-нибудь.

Икира шёпотом спросил:

— Марко, а потом… куда?

— В школу, конечно. Это ближе всего… И тётя Зоря когда-то работала санитаркой…

Икира положил руку Володи себе на плечо. Это было всё равно, как если бы стебелёк подставился под валун. Однако Володя сказал:

— Спасибо, браток.

Марко запоздало объяснил:

— Икира, это Володя, который дал мне письмо… и медаль…

— Я догадался… — Икира уже ничуть не всхлипывал.

Марко встал с другой стороны от Володи. Тоже подставил себя под тяжеленную ладонь матроса. А своей ладонью прижал к его плечу повязку с пластырем — чтобы снова не съехала. Сквозь материю проступила липкая сырость.

— Пошли… — нервно дёрнулся Марко.

Они зашагали со ступени на ступень, с камня на камень. Володя, как и раньше, дышал хрипло и неровно. Иногда говорил: «Постоим». Наверно, слишком сильно «плыло в голове». Потом он толчком делал новый шаг…

— Очень больно? — вдруг спросил Икира.

Володя ответил не сразу, будто прислушался к себе.

— Не очень… Только непонятно: засела пуля внутри или прошла навылет… Спереди дырки вроде бы нет…

— Наверху разберёмся… — пообещал Марко. Боль в ногах, усталость в каждой мышце стали уже тупыми и привычными. Он подумал: «Всё равно когда-нибудь это кончится…»

Но кончилось не так, как он надеялся. Володя вдруг попросил:

— Постойте-ка, хлопцы, присяду… чтобы не лечь…

Его усадили на ступень. Прислонили спиной к вертикальной глыбе.

— Что-то совсем повело меня… не туда… — выговорил он, будто извинялся… — Надо передохнуть.

До верха оставалось всего ничего. Но Марко понял, что Володя больше не сможет идти, сколько бы ни отдыхал. Кровь-то не останавливалась, несмотря на повязку. И, наверно, он её немало потерял ещё в воде.

— Икира…

— Что? — Икира словно встал навытяжку.

— Давай бегом в школу. У тёти Зори есть тележка, она в ней возит продукты для буфета… Прикати сюда. Погрузим Володю, довезём… Или ты очень устал?

— Не устал… — Икира прыгнул вверх и вдруг оглянулся: — Марко, я разбужу Юрия Юрьевича! И скажу всё как есть…

— Правильно! Беги!

Икира (неутомимый и храбрый!) исчез, а Марко подумал, что малыш умнее его в сто раз. Да и мудрее… Потому что поднять директора — было самое правильное решение.

У директора средней школы в посёлке Фонари была фамилия Гнездо. Очень для него подходящая. Худой, высокий и длинноносый — напоминал он аиста. Вернее, сразу пару аистов, потому что был стремителен и порывист и как бы раздваивался в движениях. Казалось, что эти аисты стоят в гнезде и что-то выясняют друг с другом. Был он одинок, с женою давно разведён, дети разъехались. Жил при школе и ей отдавал энергию, которой сохранил ещё немало в свои пятьдесят пять лет.

Он любил математику, посёлок Фонари и ту шумную школьную братию, которая вся, от первоклассников до выпускников, знала: «Наш Гнездо — лучше всех от и до!» При этом, разумеется, ставился торчком большой палец.

Он сроду не жаловался на ребят родителям, заступался за них перед нервными наставницами, иногда дурачился с малышами, а со старшеклассниками вёл беседы о смысле человеческого бытия. Не всегда убеждал их, но всё равно был «от и до». Порой злился, но не надолго. Его угроза выдрать двух политических оппонентов-девятиклассников была, конечно же, просто ораторским приёмом. Впрочем, весьма убедительным…

Директор искренне обрадовался, когда Марко вернулся из столицы:

— Правильное решение. Умные люди в провинции нужнее, чем в избалованных мегаполисах…

Марко решил напроситься на похвалу:

— А я умный?

— Временами, — хмыкнул Гнездо.

«Как он посмотрит: по-умному ли я поступил сейчас?.. Ну, не совсем же по-глупому! Ведь не было же выхода!.. Но, наверно, он скажет, что я не имел права тащить с собой Икиру… Конечно, не имел. За это влетит. Ну и пусть…»

Марко сел рядом с Володей. Тот шевельнулся.

— Этот, маленький… он твой дружок?

— Да…

— У меня братишка такой же… шустрый и костлявый… Не знаю, увидимся ли после всего…

— Увидитесь, — пообещал Марко.

— Письмо-то отослал?

— Сразу же…

— Спасибо…

— А почему ваши… нюшкинцы, то есть, стали днём стрелять по берегу?

— А черт их знает… Психи. Капитан псих и старпом…

«Чуть меня не накрыли», — едва не сказал Марко. Но вместо этого спросил:

— А чего ты сиганул с крейсера? Не ужился?

— Дал по морде старпому…

«Нехорошо», — хотел пошутить Марко, но понял: Володе не до трёпа.

— Дай посмотрю плечо… — Повязка набухла ещё сильнее. — Сильно болит?

— Болит, сволочь. Сильней, чем прежде…

— Ну-ка… — Марко осторожно положил на сырой бинт ладони. Постарался, чтобы дрогнули струнки. Они… дрогнули. Марко представил, что они — частичка мировых струн, прошивающих весь мир. И Володю. Может, и его струнки — пускай и порванные пулей — отзовутся?

— Смотри-ка… — шепнул Володя удивлённо.

— Что?

— Полегчало… Значит, ты это… умеешь?

— Иногда…

Сверху запрыгали камешки, зашуршало.

«Как они быстро… Или это кто-то чужой?»

Это были свои. Первым спрыгнул Икира. За ним вполне по-молодому — директор Гнездо. Сказал официально:

— Марко Солончук, подержи сумку… — Затем нагнулся над Володей, включил пальчиковый фонарик с тонким лучом. — Тэк-с… Знакомая ситуация. — Иванко Месяц, подержи, фонарь…

Он достал складной нож.

— Придётся лишить пациента остатков обмундирования… Молодой человек, отодвиньте спину от камня. Мальчики, помогите…

Икира и Марко помогли Володе «отклеиться» от ракушечного выступа.

Директор лезвием (видимо, очень острым) полоснул по бинту, потом по лохмотьям форменки.

Отбросил их. Убрал с Володиного плеча набухший тампон.

— Ясно. Помощь была оказана не совсем умело, но старательно… Марко, открой сумку.

Марко торопливо откинул крышку на холщовой торбе. Юрий Юрьевич запустил руку. Вытащил пакеты в хрустящей упаковке — вату и бинт.

— Икира-свет, подержи… — И снова посветил на Володино плечо. — Да, без медицины не обойтись…

— Только властям не говорите… — шёпотом проговорил Володя.

— Властям не скажем. Ни тем, ни другим… Поскольку это совершенно не их дело… Это… абсолютно наше внутреннее дело, до которого ни властям, ни… общественности нет никакого касательства… Не правда ли, дети? Молчание помогает держать в стабильности нервную систему. Такая стабильность особенно полезна тем, у кого утром годовой диктант… Надеюсь, шестиклассник Солончук не забыл об этом мероприятии, пускаясь в ночные авантюры?

Шестиклассник Солончук о диктанте совершенно забыл, но сейчас шепнул, что «конечно, нет».

Говоря без остановки, Юрий Юрьевич залил рану жидкостью из чёрного пузырька («пациент» громко замычал) и с ловкостью опытной медсестры перевязал Володино плечо. Икира светил.

— Марко, голубчик, все тряпки и обрывки в сумку. Чтобы не оставлять следов. Ситуация как в романе Диего Переса об испанских контрабандистах… Молодой человек, вы сможете одолеть несколько ступеней?

Володя толчком встал. Кажется, излишне храбро. Замычал опять, покачнулся…

— Ложитесь мне грудью на спину.

— Я вам куртку кровью испачкаю…

— Она была уже испачкана кровью много раз. В том числе при переделке под Саида-Харом… Впрочем, вы тогда ещё не родились… Ложитесь…

Володя навалился на Юрия Юрьевича.

— Давайте, мы поможем, — неуверенно предложил Марко. Хотя сам не знал — как.

— Помогите. Скачите наверх и приготовьте кабриолет. Иначе говоря, телегу…

Они оба, словно появились новые силы, рванули наверх.

Тележка была крупная, на велосипедных колёсах, с фанерным коробом. Передняя стенка короба оказалась откинутой, так что и готовить нечего.

— Юрий Юрьич меня прямо в ней сюда докатил, — признался Икира. Сказал: «Ты измотался». Я не хотел, а он меня… в охапку: «Сиди…» И бегом…

На обрыве показался директор с повисшим на нем Володей.

— Люди, берите его за ноги… А я под мышки… Раз-два…

«Сильный. А ведь почти старик…» — подумал Марко. Седая гладкая причёска директора блестела под луной.

Володю уложили спиной в тележку. Кажется, он был без сознания. Разбухшие ботинки ударились о фанеру передней стенки — она держалась горизонтально.

— Передохнем секунду, — вдруг сказал директор Гнездо. — Что-то внутри застукало невпопад. Я, ребятки, уже не тот…

— Тот, — отчётливо сказал Икира.

Юрий Юрьевич хмыкнул, провёл по серебряным волосам ладонью, словно Луна припекала голову. И вдруг попросил:

— Иванко-свет, не мог бы ты сказать своей родственнице, чтобы не сияла так бессовестно. Хорошо, что нет никого поблизости, но ведь могут встретиться. Начнутся расспросы…

«А ведь Икира-то — «Месяц»! — сообразил Марко. — Правда, лунная родня…»

Икира ничего не сказал, но так уж получилось, что единственное в небе перистое облачко наехало на Луну. Свет её сразу потускнел.

«Совпадение? Или…» Всё вокруг было необычным, и всякие «или» не казались удивительными.

— Спасибо, друг мой, — серьёзно сказал Юрий Юрьевич Икире. — Двинулись…

Втроём навалились на перекладину, соединявшую трубчатые «оглобли». Директор сказал, что придётся ехать не широкой улицей, а переулками, так меньше риска встретиться с поздними прохожими.

— Ну, а если уж встретятся, скажу, что провожал вас после астрономических бдений и наткнулись мы на незнакомого пьяного господина. Везём, чтобы отоспался в сарае…

К счастью, никто не встретился. Вкатили тележку на школьный двор. Там ждала тётя Зоря. Молчаливая, деловитая. Открыла широкую дверь сарая со школьным имуществом.

— Я всё приготовила, под полом… Внизу надёжнее. Вдруг пошлют людей с корабля вынюхивать вокруг…

В половицах был открыт люк, светился жёлтым квадратом. Тележка подъехала прямо к нему. Володя очнулся и через силу сказал, что спустится на своих ногах. И спустился. С помощью Юрия Юрьевича и Марко. А внизу опять зашатался, тётя Зоря поймала его в охапку. Уложила на застеленный простыней топчан. Икира поправил под Володиной головой цветастую подушку.

Марко расшнуровал на Володе тяжеленные ботинки, стянул, бросил в угол. Запахло сырой кожей. Володя лежал, закрыв глаза. Бинт резко белел. Директор посмотрел на Володю, на тётю Зорю.

— Зоря Павловна, голубушка, сходите-ка, разбудите доктора Канторовича… Чем скорей, тем лучше…

— И то дело… — тётя Зоря с непривычной для неё резвостью взбежала по лесенке.

Марко вдруг понял, что — всё, финал. Они с Икирой больше не нужны. И резко захотел спать. Услышал сквозь навалившуюся слабость:

— Теперь — шагом марш но домам. Вернее, бегом. И больше никаких приключений…

— Да, — сказал Икира.

Они поднялись, вышли из сарайчика. Луна опять горела, как прожектор, хотя висела пониже.

Марко тряхнул головой, бормотнул:

— До свиданья.

— Спокойной ночи… Проводи Месяца до дома.

— Конечно…

— Шагайте… Хотя, подождите. Изложите-ка в двух словах, что вас понесло на берег?

Марко снова мотнул головой, прогоняя сонливость. Изложил. В двух словах. Мол, смотрели на большую Луну, потом взглянули на крейсер, увидели, как прыгнул матрос, услышали пулемёт. Поняли, куда выплывет беглец, если уцелеет… Ну и побежали…

— И больше ни о чем не подумали?!

— А… о чем?

— Могли бы сразу ко мне заскочить.

— В голову не пришло, — вздохнул Марко.

— Хорошо, что хотя бы потом пришло…

— Это Икире… — прошептал Марко.

«Сейчас он скажет: зачем потащил малыша с собой?»

Юрий Юрьевич этого не сказал. Глянул на Икиру.

— А ты, свет мой Иванко, совсем решил стать Маугли? Я смотрю, уже и от штанов отказался.

— Ой! Вот его штаны! Они демаскировали… — Марко вытащил из кармана белый жгут. Раскрутил. — Икира, держи…

Тот обрадовано прыгнул в шортики, разгладит их ладонями.

— Ладно, ступайте… — устало сказал директор. — И подумайте, что с вами следовало бы сделать за все эти фокусы. Вернее, с тобой, Солончук. Икира по малолетству серьёзным санкциям не подлежит…

— Почему это? — обиделся Икира. — Я под… подлежду… подлежу…

— Ну? — поторопил Марко директор.

— Надрать уши? — с печальным пониманием спросил Марко (и вспомнил уши Кранца-Померанца). Героем себя он вовсе не чувствовал.

— Как минимум… Хотя с другой стороны… В старых романах вопрос решался диалектически…

— Как? — опасливо пискнул Икира.

— То есть с двух сторон. Герою говорили: «За храбрость получите именное оружие, а за нарушение дисциплины отправитесь на шесть недель в крепость под арест…» — Юрий Юрьевич опять оживился. — Однако держать вас под арестом негде. И кормить нечем… А оружие… Пожалуй, для Солончука я найду в кладовке ржавую рапиру из театрального реквизита… Отчистишь сам… А Месяцу подарю большую рогатку, которую недавно отобрал у Анастаса Галушки. Дубина такая, восьмиклассник, а стрелял с берега по чайкам…

— Я никогда не стреляю по живому, — сумрачно сообщил Икира.

— Я знаю. Потому и подарю. Будешь тренироваться, сшибать созревшие яблоки в саду. Можно в чужом…

— Ладно… А правда, подарите?

— Хихилой буду…

Посмеялись. Марко хотел спросить, правда ли и насчёт рапиры, но вдруг зябко дохнуло на него беспокойство.

— Юрий Юрьевич! А ведь доктор Канторович… Он же тогда на собрании в клубе говорил всё против Империи. Что НЮШ во всём прав и хорошо сделал, что прислал крейсер! Он… никуда не сообщит?

Директор потрепал Марко по плечу.

— Душа моя, доктор Канторович — врач. Настоящий. Такие врачи не занимаются доносительством, они выполняют свои врачебные обязанности… А кроме того, мы учились в одном классе. И у нас была кровка…

КРОВКА

Марко проводил Икиру. Помог ему влезть в открытое окошко. В доме было тихо, значит, его мама не заметила, что ненаглядный сын гуляет среди ночи.

Марко пробрался в свою «хижину». Зажёг лампочку. Мамочки мои, рубашка вся изжёванная и перемазанная на груди кровью. Марко скомкал её и сунул под кровать. Упал на одеяло и провалился во тьму.

…Разбудила его сестрица Евгения. Постучала в стекло открытой створки. Марко проснулся моментально. И сразу всё вспомнил. Тряхнул головой и сел. Пяткой толкнул подальше под топчан перемазанную рубашку.

Женька торчала в окне, как в портретной раме.

— Чего тебе?

— Ты не забыл про диктант?

— Рехнулась, да? Он в десять часов, а сейчас… — Марко глянул на будильник, — восьми нет…

У Женьки-то контрольная начиналась в девять, поэтому сестрица была уже во всей красе — в белом платье с кружевами у шеи. И не в «мини», а в нормальном. Она сказала:

— Мама ушла на рынок и велела тебя разбудить. Иначе ты не поднимешься и к обеду.

«И не поднялся бы. После всего, что было… Фиг с ним, с диктантом, но как там Володя?»

Женька прошлась по брату глазами.

— Папуасское чудовище… Оденься по человечески.

— Зануда какая… — Марко дотянулся до тумбочки, вытащил бирюзовую водолазку с белой полосой у ворота. Вполне парадная одежда. Натянул…

— Довольна? — Лишь бы не спросила о рубашке. Любит соваться, куда не надо.

— Надень длинные штаны…

— Я, по-твоему, ненормальный?

— Посмотри на свои ноги. Будто по колючей проволоке ползал…

— Там и ползал…

— Все будут смотреть и удивляться.

— Пусть… Кто слишком удивится, скажу: ездил в Мексику, гулял среди кактусов…

— Я тебе серьёзно говорю…

— И я серьёзно… У меня в кармане на старых штанах джольчик лежит. Его перед опасным делом нельзя в другое место перекладывать, плохая примета…

— Диктант — опасное дело? — хмыкнула она.

— А контрольная? Зачем у тебя на шее камешек-дырчик?

— Мало ли зачем… Надень хотя бы чистые носки.

— Это сколько угодно… — Марко выдернул их из тумбочки. Светло-синие, с белыми полосками, под стать водолазке. Натянул, поболтал ногами. — Видишь, какой я послушный…

— Вредный, как бродячий петух… Будешь умываться и завтракать — водолазку сними, а то перемажешь…

— Слушай, зачем тебе морской институт? Иди в гувернантки. У тебя призвание… — сказал Марко. Но водолазку снял.

— Хочешь, принесу яичницу и молоко? — примирительно спросила Евгения.

— Иногда ты бываешь вполне порядочным человеком. Когда постараешься…

Он умылся под шлангом на огороде. А в голове всё царапалось: «Что с Володей?» Но, в конце концов, он же там не один! С ним взрослые заботливые люди!..

Когда Марко вернулся, на подоконнике стояла тарелка с горячей глазуньей и кружка, накрытая пшеничным ломтём. И даже про вилку Женька не забыла! Нет, она в самом деле ничего сестрица!

Марко стоя сглотал яичницу, взял кружку, сел на постель. И в этот миг в окне возник Икира. Осторожно сдвинул тарелку, сел на подоконник верхом, покачал коричневой ногой (такой же исцарапанной, как у Марко). Прислонился теменем к оконному косяку. Глянул непонятно.

— Ты чего? — забеспокоился Марко. — Я думал, ты ещё спишь изо всех сил…

— Я вообще не спал… — шёпотом отозвался Икира.

— Почему?

— Так… Думал…

— Переживал? — с пониманием сказал Марко. — Не бойся. Всё с ним будет хорошо…

— Марко, я не про него… Я про тебя…

Марко быстро поставил кружку на тумбочку.

— Икира, что случилось?

Икира перекинул через подоконник вторую ногу, сел к Марко лицом. На фоне яркого окна лицо было плохо различимо. Он сказал:

— Ничего. Просто думал…

— Иди сюда.

Он сразу подошёл. Встал перед Марко, тоненький, прямой, только голова — носом вниз. Подёргал кромки белых штанишек, потрогал на груди ожерелье-джольчик (и как он его не порвал, не потерял вчера?!) Подышал тихонько и часто. Вскинул глаза. Теперь видно было — какие лиловые.

Марко прошептал осторожно, с боязнью даже:

— Почему ты… думал про меня?

Икира переступил босыми ногами, съёжил плечи, но глаз не отвёл.

— Потому что… Я хотел… Марко, давай сделаем кровку.

Вот оно что…

В таких случаях глаза не отводят. Говорят «да» или «нет».

«Кровка» — это клятва о крепкой дружбе. На всю жизнь. Кровкой соединяют себя не все. Даже не многие. Потому что не каждому это надо. Можно прекрасно жить и без клятв. Из всех Маркиных знакомых кровка связывала только Пикселя и Топку (может, и ещё кого-то, но Марко не знал, про это не принято говорить). Большинство были просто друзья-приятели, и вполне их это устраивало. И Марко устраивало. А чего такого? Хорошие ребята с Маячной улицы, не вредные не драчливые. Когда надо, помогут в трудном деле. Можно им и кое-какие тайны доверить. Ну, не все, конечно. Про клипер со струнами рассказывать не стал бы он никому… Разве что Юнке. Но где она, Юнка? И, к тому же, с девочками не заключают кровку, это чисто мальчишечий обычай.

Давний обычай…

В прежние времена при такой клятве укалывали булавкой или ножиком друг другу палец, смешивали две красных капельки в одну, сцеплялись мизинцами и вместе говорили:

Кровка-кровка,

Божья коровка,

Крылышки слепила,

Нас соединила!

Считалки-заклиналки про божью коровку известны во всём мире и с давних времён. Помните, ещё Том Сойер, американский мальчик из девятнадцатого века, проснувшись на необитаемом острове, пугал коровку стишками:

Божья коровка,

Полети на небо,

В твоем доме пожар,

Твои дети одни…

В нашем времени коровок так не пугают. Если и обманывают, то безобидно:

…Полети на небо,

Там твои детки

Кушают конфетки…

Заклинание для кровки родилось, видимо, и этих же считалок. Вполне подходящее. Ведь у божьей коровки два красных крылышка. Она сложит их вместе — и как одна капелька крови. Одна на двоих…

Потом обычай колоть пальцы исчез. Боль всё-таки, а среди тех, кто заключал кровку, был иногда и совсем небольшие пацанята. И появилось решение, что можно обойтись без уколов. Достаточно слов. Слово, оно ведь крепкое и без крови…

Марко, как вчера, ночью, взял Икиру за горячие локти, придвинул ближе.

— Ты… это по правде?

— Да… — Икира вдруг заморгал и отвернулся. Сказал еле слышно:

— А что?.. Я не гожусь? Маленький, да?..

Локти его стали ещё горячее, тепло от них через ладони Марко пошло по всем жилкам.

…Вот ведь как случается. Бегал среди ребят девятилетний коричневый пацанёнок, весёлый, добрый, всеми любимый, но и только. Один из многих. И вдруг — большая луна, берег, раненный пловец. Насквозь просвеченная зелёными лучами ночь. Одна на двоих опасность, один страх… Одна радость спасения… Или дело не в этом? Дело в струнках?

— Ты… очень годишься…

«Скорее уж я не гожусь. Потому что ты смелее, честнее, добрее…»

— И совсем ты не маленький, а такой же, как я… три года назад. Какая разница…

Икира опять глянул прямо. Локти дрогнули и затвердели.

— Тогда… значит «да»?

— Да.

— Тогда… давай?

— Давай. Помнишь слова?

Икира кивнул так, что спутанные локоны слетели на лицо, он рывком головы отбросил их. И снова глянул Марко в лицо.

Оба сказали разом:

Кровка-кровка,

Божья коровка,

Крылышки слепила,

Нас соединила…

Вот и всё. Был просто Икира, а теперь…

Марко крутнул Икиру, посадил рядом. Встряхнул. Но тот всё ещё был напружиненный и словно чего-то ждущий. Помусолил палец, потёр царапину на запястье. Быстро глянул сбоку:

— Я боялся… вдруг ты не захочешь…

— Зря боялся…

А что ещё сказать? И Марко спросил:

— Икира… а у тебя ещё с кем-нибудь есть кровка?

Тот удивлённо отодвинулся.

— Нет, конечно! С чего ты взял?

— Ну… я подумал: может со Слоном…

— Не-е… — выдохнул Икира. — Слон слишком взрослый.

— Ну и что? Разве со взрослым нельзя?

Икира опять потёр царапину.

— Слон хороший. Но он застеснялся бы говорить… про божью коровку. Сказал бы, но не всерьёз… А мы ведь всерьёз?

«А ты ведь всерьёз?» — стрункой прозвучал в нем вопрос.

— Само собой, — ответил Марко со спокойной твёрдостью. Как бы поставил точку в этом вопросе.

Но Икира пока не поставил:

— И потом ещё…

— Что? — Марко опять поёжился от беспокойства.

Очень вдумчиво Икира объяснил:

— Это ведь не со Слоном, а с тобой вчера я… Ты спасал человека, а я помогал…

— Мы вместе одинаково спасали… Хочешь молока? Ты, наверно, с вечера ничего не ел.

Икира приподнял коричневые плечики.

— Ну и что? Я почти никогда не ем…

— Как это никогда? Ты чего сочиняешь!

— Я не сочиняю. Мне хватает побегать под солнцем. От его лучей набирается сила…

— Икира! Это правда, или ты…

«Дурацкий вопрос! Он же никогда не врёт!»

— Конечно, правда. Я думал, это все знают…

— Я не знал…

— Я иногда сажусь за стол, жую чего-нибудь, чтобы маму не расстраивать. Но мне это не надо…

— А если зимой?

— Ну и что? Выскочу на двор без рубашки, поверчусь немного, мне хватает…

— Слушай, а ты случайно, не пришелец? Может, мама тебя нашла в зарослях? Помнишь кино про звёздного мальчика?

Икира засмеялся. Вдруг потянулся, откинулся, лёг на постель, вытянув ноги за спиной у Марко. Потом рассудительно сказал:

— Какой же я пришелец? Я наоборот… весь здешний. Вот как эти камушки… — он тронул свои бусы. — Или травка икира… Мне поэтому и умирать не страшно…

— Ты в своём уме?! — перепугано взвинтился Марко. — Зачем тебе умирать?!

Икира объяснил, глядя в потолок:

— Да ни за чем. Просто иногда думается про такое… Ну, про это ведь все думают. Некоторые боятся… А я не боюсь, потому что всегда останусь кусочком этой земли. Она во мне, я в ней…

«Он где нашёл такие слова?.. Господи, спаси и сохрани его!..»

Марко жалобно спросил:

— А можно я дам тебе по макушке?

— Не-а! — развеселился Икира. — Кровку нельзя обижать.

— Я не для обиды, а чтобы выбить дурацкие мысли…

— Вовсе не дурацкие… Марко, а знаешь, что для меня полезнее всего? Даже полезнее солнца?

— Что? — спросил Марко. Всё ещё сумрачно.

— Нитка от змея. Когда его запускают на горе и дают подержать нитку, я чувствую её дрожание. И от него, как от лучей… во мне…

— Будто струнки звучат в ответ? — осторожно спросил Марко.

— Да! — Икира приподнялся на локтях.

«Ты сам — струнка…» Марко даже перед собой застеснялся этой шевельнувшейся в нем ласковости. И деловито сообщил:

— Надо собираться. На диктант…

Он снял с крючка у двери свои видавшие виды штаны. Хорошо, что на них ни одного бурого пятнышка. Но зато сколько пыли и ракушечной крошки… Марко вышел на травку, отхлопал штаны валявшимся у дверей веником, прыгнул в них, нащупал в кармане медаль. «Джольчик, ты со мной всегда, не найдёт меня беда…» Он пощурился на солнце, вдохнул запахи южного края и вернулся к Икире.

Икира спал, отвернувшись к стене и подтянув к подбородку колени. На коричневом лаке плеча горел солнечный зайчик.

Надо было чем-то накрыть Икиру. Но чем? Потянешь из-под него одеяло — разбудишь. Ладно, всё равно он зябкости не ощущает. И Марко накрыл Икиру мысленно. Большим флагом Свода сигналов — синим с белым прямоугольником посредине. У приморских ребят он считается флагом удачи, потому что обещает скорый выход в море.

«МЫ ДРУЖИЛИ НЕДОЛГО…»

Диктант оказался пустяковый. История про бродячую собаку и двух ребят — мальчика и девочку, — которые эту собаку пригрели. Рассказик не для шестиклассников, а, скорее, для начальной школы…

Кстати, спросили: может быть, кто-то желает писать диктант не на государственном языке империи, а на официальном языке НЮШа? Тогда пожалуйте в соседний класс, к Оксане Глебовне. Желающих оказалось двое…

Да, текст был простенький, но Марко знал, что можно и в таком наляпать ошибок, если думаешь о посторонних делах. И заставил себя забыть все недавние события…

«Эта история случилась в городке, где жили два пятиклассника, Серёжа и Маша…»

Диктовка заняла не больше получаса.

— Вот и всё. Теперь внимательно перечитайте, проверьте и можете гулять. Через два часа придёте узнать результаты…

Вот так! Это в Лицее процесс затянулся бы на сутки: компьютерная сверка, согласования, педагогический совет… А здесь всё, как в прошлом веке — просто и быстро. Но два часа всё же придётся потомиться в тревожном ожидании.

Марко, однако, томиться не стал. Сразу включились в нем прежние заботы и тревоги. «Может, пойти к тёте Зоре, узнать, как дела с Володей? Был ли врач? Что сказал?» Перед Марко возник Икира. Выспавшийся, бодрый и даже в рубашке (в школу пришёл всё-таки). Он будто прочитал мысли своего кровки, сразу сказал:

— Я спрашивал тётю Зорю. Она сказала, что всё в порядке. Он спит…

— Давно спрашивал?

— Ну… с полчаса назад.

— Это давно. Пойдём, спросим ещё…

— Она сказала: «Будете соваться, я вас шваброй…»

— А мы издалека.

Она и увидела их издалека, на школьном дворе. Шваброй грозить не стала, поманила:

— Пошли со мной. Он лежит и всё про вас спрашивает…

Оглянулась, повела их в сарай. Открыла люк.

— Только недолго там, доктор сказал, что у него слабость от потери крови…

Стали спускаться вдвоём. Марко ощутил боязливое замирание. В комнате по-прежнему горела жёлтая лампочка, но теперь у самого потолка, сквозь заслонённое сурепкой оконце пробивался и дневной свет. Пахло ботинками, бинтом и йодом, но не сильно — шуршал у оконца вентилятор.

Володя полулежал. Щеки были такие впалые, что казалось, будто в них тёмные провалы. Глаза блестели. Но голос оказался живым, весёлым даже:

— Подгребайте ближе, братцы, садитесь…

Икира сел у Володи в ногах, Марко на табурет.

Помолчали.

— Да, выволокли вы меня из беды, — сказал Володя уже не так весело. С неловкостью. — Тыщу раз надо повторять спасибо. Да пока дыхалки не хватает…

— Да чего там… — скомкано отозвался Марко. — Это директору надо спасибо говорить…

— Ему — само собой… Сколько народу со мной возится… И вы, и Зоря Павловна, и доктор, и Юрий Юрьевич… Обещают помочь добраться домой, на Север. Когда очухаюсь… Рана-то не тяжёлая, лишь бы не было какой-нибудь заразы…

— Не будет! — звонко пообещал Икира. — В морской воде много йода, она лечит…

Володя улыбнулся в ответ.

— Доктор то же говорил… А тебя как звать-то, хлопчик? Там, на берегу, я не разобрал…

Икира почему-то смутился. И Марко сказал:

— Его зовут Иванко Месяц. Но это так, для школьного списка. А вообще он — Икира. Есть такая здешняя травка.

— А у меня братишка… такой же стебелёк. Сергейкой звать… Лежу и думаю: когда встретимся?

— Скоро встретитесь, — живо сказал Марко. — Залечишь дырку в плече и будешь добираться к дому.

— Это да… Только всякие заслоны-кордоны… Война эта поганая. Чего людям не живётся спокойно?

— А что случилось на крейсере? — спросил Марко. — Зачем ты старпома-то?..

— За его слова, — глуховато объяснил Володя. — Был я на ночной вахте у магнитного нактоуза. Там и делать нечего, стой себе да зевай в кулак. А эта шкура таскается по всему пароходу с фонариком, вынюхивает: что где не так… Подошёл, я докладываю: «Ваша вельможность, матрос Горелкин занят несением вахты…» А он фонариком прошёлся по мне, по нактоузу и захрипел: «Не вахтой ты занят, а…» — Ну, и поганое слово. — «Почему на чехле мусор?» А там, на брезенте и правда, чешуйки от тыквенных семечек. Разгильдяй какой-то щёлкал и оставил, я не разглядел… Говорю старпому: «Я же приборкой не занимался, я в карауле»… Он опять: «Не в карауле ты, а в…» и матом. — «Студенческая крыса! Как штаны в институтах просиживать — это вы будьте ласковы! А как службу нести — дуля в кармане!..»

Я не стерпел:

«А она мне нужна была, ваша служба? Я на неё не просился».

Его скрутило двойным штопором.

«Не просился ты, да? Хлеб да сало жрать готов от пуза, а родине священный долг отдавать — тебя нету? Тыловая гнида!..»

Мне вдруг тоскливо стало, нету сил. От старпома самогоном несёт, от палубы ржавчиной, с камбуза кислятиной… В горле комок. Я его сглотнул и говорю:

«Где здесь моя родина? Родина там, где мама…»

Он изогнулся опять, воздух вобрал и давай сипеть:

«Недоносок. Мама твоя базарная баба, если родила такого гадёныша…»

Я на гражданке одно время боксом занимался… Он отлетел шагов на пять, а я думаю: «Теперь спасенье только за бортом…»

Помолчали. Володя прикрыл глаза. Может, снова думал про маму?

Марко сказал:

— Твоё письмо я отправил сразу же…

Володя чуть улыбнулся:

— Да, ты говорил…

— Значит, медаль ты не зря дал… Вот она… — Марко положил тяжёлый кружок на ладонь. Володя опять поднял веки.

— Я бы ордена не пожалел…

— Она лучше, чем орден. Это теперь у меня джольчик. Ну, так у нас амулеты называются. Которые приносят удачу…

— А у меня амулета не было. Медальку-то эту я просто так носил в кармане. Случайно нашёл на берегу … Ну, значит, не зря…

Икира завозился на краю лежанки, расстегнул рубашку. Снял ожерелье. Развязал нитку, сдёрнул с неё две «бусины» — зелёный камешек и завитую ракушку размером с гривенник. Заёрзал, придвигаясь.

— Вот… возьми для удачи. Это тебе и Сергейке…

Володя взял амулетики в ладонь. Стал очень серьёзным.

— Ну, спасибо тебе… стебелёк Икира. Это и правда к счастью. В них тепло… живое…

Появилась тётя Зоря.

— Ну-ка, гости ненаглядные, марш гулять. Владимир, ты отдыхай, доктор велел больше спать.

— Слушаюсь, Зоря Павловна… Счастливо, хлопцы. Заглядывайте ещё…

Когда вышли на двор, тётя Зоря сказала в спину Марко:

— Постой-ка… Солончук. Тут тебе письмо…

— Мне?!

— Ты ведь один у нас Марко Солончук. Пришло на школу, директор ещё вчера велел передать, да было не до того…

Марко с дрожью в пальцах взял конверт (хотя чего вздрагивать-то?). Надпись «Марко Солончуку». Потом цифры индекса и адрес: «Южный край, Тарханайская коса, пос. Фонари, средняя школа, 6-й класс»… Обратного адреса не было. Марка — нюшская, с початком. А штемпель? Размытый, но можно прочитать: «Ново-Византийск»…

Слева от школьного здания был сквер с акациями и каштанами. И с двумя кизиловыми деревьями, между которыми тётя Зоря в марте подвесила прочные качели. Икира устроился на качелях, деликатно показывая, что ему дела нет до письма. Марко ушёл под развесистый каштан, сел верхом на узкую скамейку. Рывком вскрыл конверт.

Белый листик, синие аккуратные строчки.

«Здравствуй, Конёк! Я не дождалась твоего звонка и попросила папу позвонить в Лицей, чтобы там сказали твой номер или адрес. Нельзя же так сразу прекращать отношения, верно? А в канцелярии сообщили, что ты вернулся на Побережье. С Побережья ты тоже не звонил, и я поняла, что это из-за блокады. А потом у меня сменился номер. Я лишь недавно догадалась, что можно написать тебе на школу. Может быть, дойдёт…

Я не люблю писать письма, но сейчас решила написать, потому что не хочется, чтобы всё быстро забывалось. Мы дружили недолго, но хорошо, правда?

Я не знаю, как у тебя дела, но думаю, что всё хорошо. У меня тоже. Мне обещают роль Красной Шапочки в пьесе «Книга сказок». Роль небольшая, но интересная. Говорят, что у меня получится.

Плечо иногда болит, но не сильно. Помнишь мальчика, который играл со мной второго пажа, в зелёном берете? Он дал мне совет, чтобы я тренировалась со скакалкой. То есть с прыгалкой. Я стала заниматься, и это существенно помогло. Теперь прыгаю каждое утро. Шестой класс я закончила хорошо, в основном на 10–11. А ты свой, наверно, на пятёрки…

Скоро мы поедем на гастроли по разным городам Штатов. Жаль что ближе к Северу, а не к морю, там всё время конфликты. Но я надеюсь, что у вас в Фонарях спокойно.

Марко, я желаю тебе хорошего лета.

Юнка Коринец».

«Вот и всё», — подумал Марко с ощущением пустоты. Горечи не было, а была… именно пустота. И даже какое-то облегчение.

«Мы дружили недолго, но хорошо, правда?»

Правда…

«Мне обещают роль Красной Шапочки…»

Дай Бог тебе удачи… Наверно, мальчик в зелёном берете тоже будет кого-то играть. Рядом… Этого мальчика-пажа Марко не помнил. Нисколечко. Но всё равно — пусть и ему повезёт…

«Он дал мне совет, чтобы я тренировалась со скакалкой…»

Молодец, правильный совет. Пусть никогда у Юнки Коринец ничего больше не болит.

А новый номер она не сообщила. Может, забыла написать? Или решила, что блокада — навсегда? Нет, едва ли…

«Ты теперь будешь терзаться целыми днями?» — сказал он себе.

«А вот и не буду!»

Она ещё написала: «Желаю тебе хорошего лета».

Ну и что же? Оно и в самом деле неплохое. По крайней мере, интересное. Вон сколько всего!..

Подскочил Икира.

— Марко, в школе звонят! Наверно, зовут узнавать отметки!..

Марко сунул конверт в карман левой штанины, а листок — в правый задний.

— Марко, можно я с тобой в классе посижу? Узнаю про тебя сразу…

— А если у меня двойка?

Икира засмеялся:

— Ты будешь плакать, а я утешать.

— Тогда пошли…

У Марко оказалась пятёрка.

Вообще-то пятёрок было шесть.

Кроме Солончука — у Пикселя и Топки, у Игоря Ковальчука, Лариски Мавриной и ещё одна — у Андрийки Козаченка, который писал «по-нюшски». Двоек не было, к счастью, ни одной. А про Марко Серафима Глебовна сказала, что отличную оценку ему «натянули». Потому что была ошибка: в слове «история» он вместо второго «и» написал «і».

Говорят, заступился директор, сказал, что это не ошибка, а описка, «влияние Лицея, где готовы писать букву «и» с одной и двумя точками даже в слове «корова». (Ну, совсем, как Марко в споре с Ингой Остаповной).

Кстати, директор присутствовал при подведении итогов (и при этом не бросил ни одного особого взгляда ни на Марко, ни на Икиру). Он объявил, что завтра — последний день занятий, собрание, а потом «гуляйте до осени». Разумеется, грянуло ура…

Икира умчался домой, сказал, что хочет снять рубашку. А Марко окликнула на школьном крыльце Славка. Мирослава Тотойко. У пятиклассников недавно кончились уроки.

— Чего тебе? — неласково сказал Марко. Несмотря на пятёрку, настроение было так себе.

Славка проехалась по нему взглядом сквозь белые пряди на лице.

— Какой ты… будто тебя коты драли.

— Ты это и хотела сказать?

— Не только это. Вот ещё… Твоя потеря? — Она протянула листик. Юнкино письмо.

Марко дёрнулся, хотел выхватить, но сдержал себя, взял спокойно.

— Похоже, что моя… Да. Где ты взяла?

— В саду у скамейки. Пошла покачаться, а бумажка белеет в траве…

«Выскользнула из кармана. Растяпа я…»

— И ты, конечно, прочитала…

— А что такого? Я же не знала, чьё это… Догадалась только в конце, где «Марко».

— Ну и… есть ещё вопросы?

— Больно надо… Хотя бы спасибо сказал.

— Ах да, спасибо… — Он затолкал письмо в тот же карман, где конверт.

У Славки всё же был ещё вопрос. Помолчала и небрежно так — мол, не очень-то мне и надо — проговорила:

— А эта, Юнка… Она кто? Или секрет?

Скорее всего, она ожидала услыхать что-нибудь знакомое с детсадовских лет: «Лезешь не в свои вопросы — потеряешь нос и косы» (хотя кос у неё не было).

Марко так и хотел ответить. Но спохватился: «А чего это я? Она же нашла, отдала…» Объяснил с зевком:

— Девочка одна. Вместе учились в Лицее.

Славка наклонила к плечу голову.

— Хорошая девочка? Артистка, да?

— Артистка… Ещё что спросишь?

— Ничего… А «Конёк» — это она тебя так называла?

— Все так называли. Потому что горбатый.

— Не горбатый, а глупый. Чего ты злишься? Я по-хорошему спрашиваю…

— А я по-хорошему отвечаю… Славка, я не злюсь, просто я голодный. Не успел позавтракать как надо, торопился на диктант.

— Ну, иди. Приятного аппетита.

Дома был траур. Женька ходила с красными глазами. Она получила по математике четвёрку, а ей хотелось большего.

— Кто меня возьмёт в институт…

— У тебя же ещё год впереди, — утешил Марко.

— Вы с мамой говорите одинаковые слова!

— Правильные слова всегда одинаковые. Ты запоминай и набирайся ума…

— Балаболка… У тебя, в твоей берлоге, недавно мобильник надрывался. Я вошла, схватила, а он уже замолчал…

— Как надрывался? Ведь нет же связи!

Марко давно уже не носил мобильник с собой: толку от него, как от мыльницы.

— Откуда я знаю! — Евгения вскинула лицо и пошла в свою комнату, горевать дальше.

Марко кинулся в «хижину». Мобильник лежал на постели. «Хоть бы сохранился номер!»

Номер в шкале «Непринятые вызовы» сохранился.

Незнакомый. Ну, понятно! Она же написала, что сменила!

Марко нажал кнопку ответной связи. И, конечно же, вместо неё — каменное молчание. Секунда, пять, десять… И вдруг! Загудело, запищало и — ответ!

Но не её голос. Мужской:

— Это кто?

— Это… Марко…

— А! Я тебе звонил!

— Кто это?

— Как кто! Доцент и бакалавр Никанор Кротов-Забуданский, член Европейского археологического сообщества и редколлегии журнала «Всемирная информация», в здешних кругах известный под именем Пекарь или Пек…

Ну, понятно! С его-то телефоном, завязанным на независимую Космическую сеть, Пек мог дозвониться куда угодно.

Марко не сдержался:

— Тьфу…

— Как понимать это междометие?

— Это я не тебе… Это… Ты как разнюхал мой номер?

— Доцент и бакалавр Никанор… и так далее… знает всё. А ты что досадуешь? Думал, что это она?

— Тьфу! На этот раз на тебя… Чего тебе от меня надо?

— Чтобы ты предстал предо мной. Нужна консультация насчёт девочки. Той, раскопанной…

Марко сообразил, что за полминуты успел напрасно нахамить Пекарю.

— Ладно, Пек, извини. Сейчас предстану, только что-нибудь пожую…

Перед тем, как бежать к Пеку, Марко решил снова посмотреть на девочку. Статуэтка была спрятана в углу за тумбочкой, под старой газетой. Марко не хотел, чтобы на девочку пялились кому не лень… Теперь он достал её и поставил у изголовья. Девочка покачалась.

— Не скучай, — сказал Марко.

ПРЫГАЛКА

Пек был не один. На дворе у Тарасенковых «паслись» Топка, Пиксель и Матвейка Кудряш. Пек, устроившись на крыльце, что-то показывал ребятам на экране ноутбука. Оглянулся.

— Марко, посмотри, что у меня получилось…

Марко шагнул, но посмотреть не успел. От калитки донеслись неласковые голоса и бряканье. Брякало оружие и амуниция. Голоса принадлежали трём парням в морской форме НЮШа (ясное дело — патруль):

— Всем быть на мисте, не ховаться, бо лягете и не встанете живые! Отвечать: хто такие?

Бабка Тарасенкова, что хлопотала неподалёку, у курятника, засуетилась:

— Да то ж дитки соседские та квартирант наш, учёный человек…

Растрёпанный небритый Пек в обрезанных джинсах, шлёпанцах и рубахе навыпуск не похож был на учёного человека.

Старший из трёх — широкий, как игральный автомат, с шевронами марин-сержанта и унтер-офицерским малиновым шариком на берете, сплюнул:

— Бачили таких учёных… Документ!

— Не понял вас, мини-офицер, — сказал Пек. Он стоял очень прямо. Несмотря на обтрёпанный вид, он вдруг сделался такой… изящный даже.

— Ча не понял? — тонко и обиженно возмутился патрульный, похожий на ловца пиявок из фильма «Буратино» (только помоложе). — Мамка в дитстве с пидокошка уронила?

— Не понял, потому что изъясняетесь на каком-то опереточном жаргоне. Он не имеет ничего общего ни с южным, ни с северным нормальными языками. Это нынче державная мова «НЮШа»? Что такое «ча» и «документ»?

«Он издевается над ними!» — с весёлым испугом подумал Марко.

— Пане старшина, можно я его ща хлопну? — лениво спросил третий патрульный (унылый и хлипкий). — Бо сам того просит… — И передёрнул рычажок автомата Б-2 с подствольником.

— Годи… — тормознул его марин-сержант (а не старшина). — Ты, храмотный, кажи ксиву, не то поимеешь дирку в макитре…

— «Ксива» — это уже понятнее, — кивнул Пек. И вытащил из кармана джинсов синие коленкоровые корочки. — Побачь, служивый… Грамоту розумиешь? Тут на трёх языках, в том числе на английском… — И развернул книжицу.

«Служивые» одинаково вытянули шеи. Их снаряжение — автоматы, тесаки, плоские рации, фляжки и даже наручники — опять позвякало.

— Это ча? — сказал марин-сержант.

— Это не «ча», командир, а удостоверение корреспондента Международного информационного сообщества. Персоны с таким званием имеют статус «но комбатант» и право находиться в сфере любой из воюющих сторон. И обладают полной неприкосновенностью… Ферштейн?

— Га? — спросил похожий на Дуремара матрос и повернулся к марин-сержанту.

Тот покивал:

— Шпигун. Шпиён то есть…

— Давай к стенке… — предложил хлипкий патрульный и опять потрогал рычажок Б-2.

Ребята обмерли.

— К стенке — это проще всего, — невозмутимо разъяснил Пек. — А последствия? Видишь? — Из корочек он вынул черно-красную пластиковую карточку. В уголке на ней мерцал круглый зелёный огонёк. Пек разъяснил патрульным, как школьникам: — Эта штучка называется «информационный чип». Она посылает через спутник сигналы, что с владельцем карточки всё в порядке. А когда делается «не в порядке», система включает программу под кодом Эн Цэ. Спутник в момент считывает информацию-ситуацию. А потом лишь одна проблема.

— Шо за проблема? — угрюмо сказал марин-сержант. На казарменном лице проступило нечто осмысленное.

— Даже не политическая, — вздохнул Пек. — Экологическая.

— Это… як же? — угрюмо выговорил командир патруля.

— То есть по линии охраны природы. Встанет вопрос: как очистить дно залива от груды железа, в которую превратят ваш крейсер беспилотники Международных сил наблюдения с ближней базы «Касатка».

— Ты полегше… — неуверенно выговорил «Дуремар».

— А я при чем? Это не я, а они. Программа там задана заранее: сигнал бедствия, выяснение координат, обнаружение источника агрессии, старт. Всё за десять минут. Это вам не имперская авиация и не «сокилы доблестного «НЮШа»…

— Пане старшина, може, его узяты на пароход? Командиры с него выймут правду… — предложил «Дуремар».

— Та ну его видьме под юбу, — решил марин-сержант, поглядывая на карточку с огоньком. — Нам треба дезертира шукаты, а не всяких этих. Побегайлы, хлопцы, бо часу нема…

— Не «побегайлы», а «побигли», — хмыкнул вслед патрулю Пек. — Лингвисты…

Патруль, позвякивая, удалился. А Марко увидел, что во дворе появился Икира. Стоит рядом, удивлённо моргает. Марко оттянул его в сторонку, шепнул:

— Икира, давай бегом в школу. Скажи тёте Зоре или директору: крейсерцы ищут Володю.

Тут же оказался рядышком и Пек. Сказал тоже шёпотом.

— Не надо, братцы. Я уже просигналил Юр-Юрьичу.

— Ты всё знаешь? — тихонько удивился Икира.

— А то как же. Директор ещё до света мне изложил события. Без доцента и корреспондента Кротова-Забуданского вы — куда? Кто через все заслоны переправит домой беглого матроса, у которого никаких «ксив»?

— Когда ты успел просигналить-то? — изумился Марко.

— Ха! — сказал Пек.

Остальные ребята, кажется, не прислушивались. Глядели то на калитку, то на экран ноутбука. Бабка Тарасенкова что-то жалобно бормотала.

Матвейка Кудряш спросил издалека:

— Пек, а у тебя правда такая карточка?

— Ну… почти. Это кредитная плашка северного банка «Алмаз». Сигналит о том, что на счету остался один доллар. Напоминает… Видите, пригодилась.

Все развеселились. Марко враз поверил, что нет причин для страха. Икира, видимо, тоже. А остальные ничего пока и не знали про Володю…

— Ты зачем позвал-то — напомнил Марко Пеку.

— Я же сказал: насчёт девочки… Пока мои коллеги в северном мегаполисе колдуют над полученными снимками, я здесь поколдовал тоже. С помощью программы «Глаз и карандаш». Глянь…

Марко глянул. Икира тоже…

Ноутбук лежал на верхней ступеньке крыльца. Экран был размером с тетрадку, девочка на нем виделась в полный свой рост. Как и прежде красновато-коричневая, «терракотовая», но без царапинок и выбоин. И без увечий!

Все недавние события отодвинулись в памяти Марко. Теперь впереди всего была девочка. Она стояла в сероватой глубине экрана, как настоящая. Словно можно взять на ладонь.

Пальчиками правой ноги (той, которой на самом деле не было) она упиралась в бугристый холмик, словно замерла в прыжке или танце. Обе руки были согнуты в локтях и разведены. Пальцы левой (которая есть) сжаты в кулачок. Пальцы правой (которой не было) расправлены крылышком. Была и головка. Только без лица.

Его заслоняли прижатые ветром длинные пряди — как иногда это бывает у Славки Тотойко, но гуще…

Кстати, Славка тоже оказалась здесь, подошла и смотрела на экран через плечи других. А рядом с ней — Галка Череда и Кранец.

Пек оглянулся.

— Почти вся компания. Только Слона нет.

— Он отцу помогает, вечером собираются в лиманы, — сказал Икира.

— А я думала, отсыпается после дискотеки… — вставила Славка.

Икира глянул укоризненно:

— Он там почти и не был. Настроил музыку и ушёл…

— Люди, а что про девочку-то скажете? — спросил Пек. — Я, что ли, зря старался?

Все смутились. Наконец Пиксель объяснил:

— Мы молчим, потому что нечего сказать… Пек, она такая, как есть. То есть такая, какой была на самом деле. Точно…

— Пек, ты художник, — выговорил Топка.

— Даже лучше, чем вы с Пикселем, — добавила Славка.

— Славка, ты вредина, — сказал Пек.

— Ага! — обрадовалась она.

Любопытный Кудряш сделал замечание:

— Только непонятно всё-таки, что у неё было в кулаке.

— Может быть, ничего не было… — заметил Кранец. — Сжала, вот и всё. — Наверно, он помнил прежнюю Славкину догадку о хворостине. — А ещё жалко, что лица нет…

— С волосами тоже хорошо выглядит, — сказала круглая Галка Череда. — Выразительно… — И глянула на Славку.

Пек слегка насупился и объяснил:

— Про лицо я думал. И выбирал… Только не знаю, какое подойдёт. Потому и позвал Марко, пусть решает.

— Почему я-то?..

— Ну, ты же нашёл девочку.

— Но не я же её лепил… — пробормотал Марко.

— Кто лепил, мы не знаем. А девочка теперь твоя… А впрочем, смотрите все! Я тут много портретов разыскал в Интернете…

На экране выстроились в два ряда шесть цветных фотографий. Симпатичные такие лица. Ну, просто красавицы!

Две блондинки, две смуглые и темноволосые, одна русая, одна каштановая и с удивительно голубыми глазищами.

— Ну, тут сразу и не скажешь, — деловито заметил Кранец. — Смотреть и смотреть…

— По-моему, вот эта… — показал на смуглую девочку Пиксель. — В древней Греции все, наверно, были такие… тёмные. И нос прямой… И смотрит хорошо…

Пек повернулся к Марко:

— А ты что скажешь?

— Не знаю…

— Ладно. У меня ведь их много, полистаем ещё…

И снова замелькали снимки. Некоторые — мелкие, некоторые — во весь экран. Все оживились. Стало похоже на телеигру «Выбери подружку». Игра — дурацкая, но теперь сделалось интересно.

— Вот!..

— Нет, вот эта…

— Да у неё уши, как у Померанца!

— Пек, чего она дразнится!

— Славка, что с тобой сегодня?

— Ничего, я выбираю… Вот, какая симпатичная…

— Уродина, как ты, — мстительно сказал Кранец. — Ай!..

Славка, однако, не дотянулась до него и замолчала.

Марко тоже ничего не говорил (и, глядя на него, молчал Икира).

Марко пытался вспомнить лицо Юнки. Не вспоминалось. Апельсиновые волосы, бирюзовые глаза, острый подбородок, уши с янтарными серёжками-капельками… Но это всё по отдельности. Даже голос помнился, а лица не было…

Марко старался представить Юнку так и так, и так. По-всякому. То близко, то в отдалении. То в лицейской форме, то в праздничном платьице, то в костюме пажа. И в чёрном тренировочном костюме, как тогда, в спортзале…

…Он тронул её плечо:

«Больше не болит?»

«Нет. Я же тренируюсь…»

Она сделала шаг назад и оказалась уже не в зале, а почему-то на галечном пляже. Развела руки, в них появился жёлтый шнур. Юнка взмахнула шнуром, перескочила через него. Взглянула на Марко:

«Получается?»

«Да…» — одними губами произнёс он. Фигурка Юнки замерла, уменьшилась и… наложилась на снимок девочки — тот как раз опять возник в ноутбуке.

Словно тень слилась с терракотовой статуэткой.

Марко не успел ничего сказать. Успела Славка:

— Прыгалка… — выговорила она за спиной у Марко.

— Что? — дёрнулся Пек.

— У девочки прыгалка в руках. То есть скакалка… Надо только, чтобы правые пальцы были в кулаке…

Больше никто ничего не сказал. Все сдвинулись головами к экрану.

— Подождите, братцы… — Пек взял ноутбук на колени, сел боком, чтобы экран видели все. Стал нажимать кнопки. Вокруг девочки обозначилась пунктирная рамка. Потом ещё одна, маленькая, вокруг ладошки-крылышка. Пальцы шевельнулись, как живые, и сжались в кулачок. Круглая Галка ойкнула… Из кулачков протянулись вниз жёлтые линии, соединились, легли широкой петлёй на бугорок под ногой, на которой стояла девочка. Она легко так стояла, готовилась прыгнуть через шнур, взметнуть его, прыгнуть снова…

— Ух ты, — тихонько сказал Икира и сбоку взглянул на Марко.

Марко кивнул.

Он ничуть не досадовал на Славку за то, что она опередила его. Ведь он-то, внутри себя, все равно догадался сам. А то, что не сказал первый, даже лучше. Прыгалки — игра для девочек, пусть и разгадка будет от них. Главное, что есть ответ. Никто даже не заспорил, настолько все стало ясно.

— Мирослава, как ты догадалась? — уважительно спросила Галка.

— Чего такого… — сказала та. — Ох, мне же надо к бабке Лександре, помочь обещала. Она купила тёлочку у соседей Копылкиных, махонькую. Теперь хлопот на старости лет… Померанец!

— Чево-о?

— Не «чево», а «что». Где банки, которые ты должен был собрать для Лександры Панасьевны?

— Пиксель с Топкой разрисуют посудину, тогда все вместе и отнесём.

— Вы когда разрисуете? — повернулась к «художникам» посуровевшая Мирослава Тотойко.

— Да все уже готово! Только лак сохнет! — вдвоём ответили Топка и Пиксель.

— То-то же… — Славка поднялась и независимо пошла со двора. У плеч вздёргивались пышные пристежные рукавчики жёлто-белого платьица. Марко смотрел вслед.

«Как она догадалась? Прочитала в Юнкином письме? Наверно так…» Потому что Марко ни разу не видел Славку со скакалкой. Если девчонки на улице вертели верёвки и прыгали через них, Славки там никогда не было. Впрочем, он мог просто не замечать-

Выбирать лицо для девочки больше не было настроения. Пек спросил:

— Марко, ты как-то говорил, что у вас есть компьютер. Да?

Компьютер был. Ещё отцовский, «музейного образца». Игрушки открывал через пень-колоду, мигал, гудел, «зашкаливал». Обычно за ним сидела Евгения, когда готовила рефераты по биологии. Но это, пока был выход в сеть. А сейчас.

— Он же старый, как деревенский умывальник. И связи с Интернетом нет. Даже модем потерялся…

— Не надо связи. Гнездо для приставок есть?.. Я дам флешку с девичьими портретами. Посиди, повыбирай на досуге. Надо все-таки довести произведение античного искусства до кондиции…

Марко не спорил.

Когда они с Икирой шагали к дому, их догнали Пиксель и Топка. Вёрткий Пиксель (было в нем что-то обезьянье) пританцовывал. Обстоятельный Топка вёл себя сдержанно. Однако обоих волновал один вопрос:

— Марко, можно ещё посмотреть на Прыгалку?

Все и не заметили, как имя Прыгалка приклеилось к терракотовой девочке.

— Да на здоровье… А что, на экране разве не насмотрелись?

— Надо «живьём»… Есть идея…

Марко не стал допытываться, что за идея. Привёл художников к себе в «хижину».

— Вот…

Прыгалка привычно покачалась на резиновой трубке.

— Она, вот такая, пожалуй, не хуже, чем у Пека… — вполголоса заметил Топка. — Есть в ней эта… завершённость.

И Марко подумал, что в Топкиных словах правда.

То, что сделал Пек на экране, оказалось замечательно. Здорово! Но… все-таки это походило на искусственное прихорашивание. Можно смастерить совершенно натуральные с виду протезы, только они все равно не будут живыми. И Марко стало жаль Прыгалку. Захотелось даже погладить мизинцем по локотку, но при ребятах не стал.

Икира постоял перед Прыгалкой, потрогал своё ожерелье-джольчик и согласился с Топкой:

— Да, она как совсем целая… Только…

— Только что? — быстро спросил Пиксель (чуткая творческая натура).

Икира оглядел всех.

— По-моему, надо сделать ей скакалку.

Все разом поняли, как Икира прав. Конечно же! Ведь скакалка — не протез, не замена живых рук и ног. Она — сама по себе! И в то же время она с девочкой. Чтобы та не забывала, как прыгала с подружками две тысячи лет назад!..

Топка был в грубой, похожей на мешковину, безрукавке. Он выдернул из растрёпанного подола суровую нитку. Продёрнул сквозь кулачок Прыгалки. Завязал узелок, чтобы нитка не выскользнула. Сделал широкий изгиб, другой конец привязал к руке с отбитой кистью, пониже локтя. Марко схватил с гвоздя ножницы, обрезал у нитки лишние концы.

Теперь нитка-скакалка спускалась от рук девочки на пластмассовую подставку плавным полукругом. А в фигурке Прыгалки ощущалось желание взлететь.

Икира смотрел без улыбки. Наклонил голову к одному плечу, к другому. И наконец, решил:

— Вот сейчас все-все как надо.

У Марко, Пикселя и Топки стало хорошо на душе. Потому что в самом деле — все как надо. Икира никогда не врал…

ПИГМАЛИОН

Пиксель и Топка в самом деле пришли к Марко с идеей. Ещё немного полюбовались Прыгалкой и заговорили:

— Ей нужна другая подставка. Ну что это за подпорка из пластмассы, смотреть даже тошно, будто Аполлона поставили на ящик из-под мыла, так не бывает нигде на свете… — это Пиксель.

— Негармонично, — поддержал друга Топка.

— Что предлагаете? — весело спросил Марко.

— Мы предлагаем, чтобы скульптура вписалась в естественную окружающую среду, которая была вокруг неё, когда она была у себя в обстановке, характерной для эллинской культуры, и… — зачастил опять Пиксель.

— Надо поставить девочку на площадь, — сказал Топка. И затем изложил творческие планы коротко.

Весной, когда они с Марко ходили в «планетарий», то есть в комнатку с телескопом, чтобы полюбоваться на светила, вездесущий Пиксель сделал находку. На одной из полок он увидел дюжину коробок с пластилином для занятий в младших классах. Лежали коробки здесь, наверно, лет десять. Потому что пластилин окаменел. Однако Топка и Пиксель рассудили, что бруски нетрудно будет разогреть и размять.

Можно было просто-напросто спереть коробки, никто бы не заметил. Но воспитанные в благородных традициях искусства, Пиксель и Топка не пошли на это. А пошли к директору.

— Зачем вам такое задубелое сырье? — удивился Юрий Юрьевич.

— Мы слепим каких-нибудь рыцарей или динозавров, или космических пришельцев, — зачастил Пиксель, — и можно будет устроить выставку, и…

— Для скульптурного творчества, — разъяснил Топка.

— Берите и творите, — решил директор.

Сразу творить они не стали. Как-то руки не доходили и не было чёткой мысли: что же такое вылепить. А вот сейчас…

— Мы выложим из пластилина площадь, узорчатую, — объяснил Пиксель. — Получится, будто в древнем городе. И Прыгалка будет стоять на ней. Будто большая скульптура, которая сохранилась там с древних времён. Ну, не совсем сохранилась, но все равно она для всех любимая и…

— Пусть это все будет у тебя на столе, — сказал Топка. — А все, кто хочет, пусть приходят и смотрят…

Что и говорить, идея была достойная настоящих мастеров.

— Ребята, вы гении…

Марко сразу прочувствовал, что на такой площади разбитость скульптуры не станет казаться недостатком. Не будет в ней никакой ущербности! Мол, время и всякие стихии прокатились по городу, оставили свои следы, но красота все равно оказалась сильнее.

Обрадованные похвалой Топка и Пиксель отправились к себе, разминать пластилин. А Марко притащил к себе в хижину дребезжащий компьютер — под негодующие вопли сестрицы («Таскаешь туда-сюда, он совсем рассыплется, а мне надо готовить ответы но биологическому практикуму!») Конечно, можно было разглядывать записанные на флешку девчоночьи портреты прямо в комнате. Но ведь Женька тут же полезет с комментариями. И решит, чего доброго, что брата интересуют не просто девицы, а «девицы без лишней одежды». А ему нужны были только лица…

Подходящих лиц он так и не нашёл. То есть было много вполне симпатичных, но — не для Прыгалки. Или «не совсем для Прыгалки». В конце концов, Марко решил, что самое подходящее — лицо той смуглой девочки, которое они с ребятами увидели в числе первых шести. Жительница древнего Юга. Глаза распахнуты, на губах полуулыбка, волосы откинуты ветром… Да, не похожа на Юнку, но что поделаешь? Все-таки Юнка и Прыгалка — разные девчонки, хотя у обеих скакалки…

Икире понравился выбор Марко.

Икира сначала был рядом, а потом сказал, что пойдёт на Фонарный холм. Там ребята с Артельной улицы собирались запускать новый змей — сделанный в форме старинного самолёта. Икиру в посёлке все знали, и каждая ребячья компания готова была принять его к себе. А Икира, конечно, не считал, что, сделавшись Маркиным кровкой, должен постоянно быть рядом. Он же не рыба-прилипала!

— Давай, — одобрил его решение Марко. — Вибрация нити добавит тебе жизненной энергии.

— Да!.. А ты не хочешь со мной?

— Нет. Мне ещё надо… подумать.

Мысли опять вернулись к Юнке.

Может быть, она специально не указала в письме номер телефона? Может быть, решила: «Я догадалась послать Коньку письмо на адрес школы, пусть и он пошлёт на адрес театра…»

«Но ведь она говорила: кто же сейчас пишет письма!»

«Но ведь написала же!»

«Наверно, так… из вежливости».

«Ну, и ты должен… тоже из вежливости…»

Он завалился на постель и начал сочинять послание.

«Здравствуй, Юнка! Я получил твоё письмо. Хорошо, что ты догадалась отправить его. У нас по-прежнему блокада, какое-то дурацкое положение. Я рад, что плечо твоё почти не болит, и что ты тренируешься с прыгалкой…»

А дальше что?

Не писать же про случай с матросом Володей — вдруг прочитают те, кому это не надо знать!.. Рассказать, что появился у Марко девятилетний друг-кровка? Но это… не то, чтобы тайна, но и не тема для досужего обмена новостями… Поведать историю с Прыгалкой?

Марко понял, что писать об этом не сможет. Будто пришлось бы выложить что-то слишком сокровенное и непонятное самому себе… И будто у Юнки сможет шевельнуться ревность. (К кому? К маленькой глиняной статуэтке? «Ты совсем спятил…») Хотя при чем здесь ревность? Зачем Юнке Конёк? Они, скорее всего, больше никогда не увидятся. Или увидятся потом, когда станут другими. Он поступит (если получится!) в Академию корабелов, она в какой-нибудь театральный институт, и едва ли часто будут пересекаться их дороги…

«Что было — то было, а теперь прошло», — сказал себе Марко словами старой песенки. — К тому же, там есть мальчик в зелёном берете…»

С этой мыслью Марко заснул.

Женька на цыпочках уволокла компьютер к себе. Марко не проснулся…

Директор Гнездо сдержал слово. Он подарил Иванко Месяцу могучую рогатку, а Марко Солончуку тёмную от ржавчины рапиру с шишечкой на конце. Марко почистил клинок и повесил оружие над топчаном с постелью. А что ещё с этой штукой делать? Второй рапиры не было, ни с кем не пофехтуешь. Да и никогда не увлекался Марко мушкетёрскими приключениями. Другое дело — тайны пришельцев и парусные плавания. Слон обещал снова взять его (и, конечно, Икиру), на парусную шлюпку, когда пойдёт в лиманы…

Икира несколько дней ходил с рогаткой, засунутой под резиновый поясок на шортиках. Она была такая большая, что конец рукоятки торчал внизу из коротенькой штанины. Икира иногда доставал рогатку и лупил сухими глиняными шариками по какой-нибудь подходящей цели: по блестевшей среди бурьяна жестянке, по шляпе пугала на огороде, по застрявшему в развилке ясеня мячику (тот радостно выскакивал), по взлетевшей над головами чьей-нибудь бейсболке. И всегда попадал! Бывало, что просили пострелять другие ребята. Икира давал, но со словами:

— Только не по живому!

Его всегда одинаково успокаивали:

— Икира, да ты что!..

Однажды захотел стрельнуть Кранец…

Если человек неудачник, то неудачник он во всем.

Дело было на дворе у Топки.

Кранцу вздумалось разбить пол-литровую треснувшую банку, которая стояла на выступе каменного забора, невысоко от земли. Ну, казалось бы, младенец не промахнётся. Кранец-Померанец промахнулся. Да ещё как! Глиняная пуля врезалась в набитый мешок, лежавший в метре от цели, раздался стеклянный звон. Кранец сел на землю, ладонями прижал заполыхавшие уши-лоскутья и стал безнадёжно смотреть в пространство…

Дело в том, что в мешке были собранные им же, Кранцем-Померанцем, банки, которые он собирался отнести бабке Лександре для примирения. Целых двенадцать посудин разного размера.

Один-единственный шарик ухитрился сквозь мешковину раздолбать четыре банки, в том числе и самую большую, трёхлитровую.

— Нельзя давать гамадрилам огнестрельное оружие, — холодно сказала Славка. — Это опасно для окружающих.

Кранец даже не возразил, что рогатка — не огнестрельная. Горе его было неподдельно. Поэтому никто больше не сказал Кранцу укоризненных и насмешливых слов, наоборот, утешили, как могли. Топка принёс из кладовки другую трёхлитровую банку.

— А макитра наконец высохла? — придирчиво спросила Славка.

Лак на макитре высох. Бока громадной посудины отбрасывали солнечные зайчики и поражали воображение радужными рисунками: там были неземные цветы и земные подсолнухи, разноцветные петухи и невиданные звери. Расписную посудину и мешок с банками понесли толпой бабке Лександре. Та, увидев небывалую красоту, расцвела, как самый пышный подсолнух на макитре. Долго охала и приседала перед сокровищем. Банкам тоже порадовалась, худого вспоминать не стала, угостила всех пряниками, которые только что испекла в летней духовке. Пряники были мягкие, замечательно пахли ванилью, и гости умяли их в немалом количестве. Бабка не огорчилась. Позвала всех поглядеть на тёлочку-малышку по имени Земфира (в честь известной киногероини).

Рыжая Земфира оказалась очень симпатичной. Ей гладили бока, чесали уши, круглая Галка даже поцеловала её в белую звёздочку на лбу.

Когда вышли на улицу, приободрившийся Кранец предложил:

— Пошли до Кривой бухты, искупнёмся…

Кривая бухта располагалась не близко. Обычно туда ездили на велосипедах. Не у каждого они имелись, но хозяева великов сажали «безлошадных» приятелей на багажники. Для купания были места и поближе, но все они просматривались с крейсера, а кому охота плавать и нырять под прицелом «кукурузников»! Можно было уходить на другой берег косы, к лиману, только зелёная вода там — слишком тёплая и мутная… Вот потому и предпочитали Кривую бухту, её высокие берега заслоняли купальщиков от дальномеров «Полковника Думы».

Сейчас бежать за велосипедами не хотелось. Чего доброго услышишь дома: «Куда опять навострился? А кто будет помогать в огороде!» Зашагали пешком. Времени-то навалом — каникулы…

Поплавали от берега до берега, поныряли с камней, пожарились на солнце. Оголодали. Побрели обратно. Кто куда.

Топка и Пиксель сказали, что займутся «пластилиновыми делами». Матвейка Кудряш пошёл им помогать. Марко с Икирой решили побывать у Пека.

Пек несколько дней назад поставил на снимок Прыгалки лицо. То, которое выбрал Марко. Получилось «очень даже ничего». А, в общем-то, лицо здесь не было главной деталью. Пек наполовину прикрыл его летучими волосами, это придавало девочке лёгкость и даже загадочность. А главное — в движении. В «динамике и пластике», как по-научному изъяснился Пек.

А теперь оказалось, что через спутниковую сеть Пек получил снимки от друзей. На них Прыгалка была «во всех ракурсах» — и спереди, и с боков, и со спины.

— Почти такая же, как у тебя! — удивился Марко.

— Да. Только про скакалку они не догадались.

— Все равно скакалка… она тут как будто есть, — заметил Икира.

— И сделано всё не в пример профессиональнее, чем у меня, — сказал Пек, меня кадр за кадром. — Постарались ребята. А?

— Да… — помедлив, кивнул Марко.

Пек внимательно посмотрел на него.

— Чую в тебе… некоторое сомнение. Не так ли?

— Нет, не так… только…

— Что?

Марко переглянулся с Икирой. Тот смотрел понимающе.

— Пек, снимки очень хорошие. И по ним, наверно, можно будет сделать статуэтки без этих… без изъянов… Только…

— Что?

— Только они будут… просто статуэтки. А та Прыгалка, глиняная, она… будто живая… Икира, правда?

— Правда, — кивнул Икира. — Я так же думал, только не знал, как сказать.

— Постараюсь обобщить ваши мысли, коллеги, — заявил доцент и референт Кротов-Забуданский, почёсывая небритый подбородок. — Вы хотите убедить меня, что самая талантливая реконструкция не заменит подлинник. А я и не спорю, вы правы. В оригинал автор вкладывает живую душу, а копия всегда остаётся копией… Тонкие натуры это чувствуют. А вы ведь тонкие натуры, не так ли?

— Никогда не поймёшь, зубоскалишь ты или всерьёз, — насупился Марко.

— Пек всерьёз, — сказал Икира.

— Да, я всерьёз… Но я не знаю, где решение вопроса…

— А не надо решения! Пусть будет всё, как есть! — Марко не стал скрывать свои тайные мысли. — Будут копии, и будет настоящая Прыгалка! Пускай такая, как нашлась… А потом учёные, может быть, придумают способ…

— Какой? — очень серьёзно спросил Пек.

— Ну, помнишь, мы говорили про память вещества. Как оно стремится сохранять формы предмета. Может быть, люди научатся пробуждать эту память… И восстанавливать…

— А! Мы говорили о руках Венеры Милосской…

— Да. Только для неё хотели сделать искусственные руки, а здесь — чтобы настоящее. Называется «регенерация»…

— Ну да! — оживился Пек (вроде бы опять слегка насмешливо). — Делают прибор в виде этакого волшебного ларца. Кладут в неё Прыгалку. Нажимают кнопки, запускают программу… Через пять минут откидывают крышку и достают целёхонькую девочку. Да?

— Да! — сказал Марко с вызовом. — А что такого?

Вообще-то он думал о другом способе. Что неплохо бы научиться пробуждать в ладонях тёплые струны с волшебными свойствами. Возьмёшь в руки фигурку с отбитым плечом, подержишь, согреешь, и плечо — вот оно… Спрячешь в кулаке ножку с отбитой ступней, зажмуришься, вздохнёшь, и ножка — целёхонька…

О таком способе Марко сказать не посмел. Но ларец — тоже неплохо.

— Да! А что такого? Может быть, люди сумеют… когда-нибудь…

Нет, насмешки у Пека не было. Он отозвался вполне серьёзно:

— Да. Может быть… Но мне кажется, что ты думаешь гораздо дальше…

— Что… дальше? — почти испугался Марко.

Пек чуть улыбнулся:

— О волшебном сундуке, из которого выйдет живая девочка… Икира, я правду говорю?

Икира молчал. Достал рогатку и целился из неё в пустое небо. Икира никогда не врал, но и друзей не подводил.

— Ну вас… — пробормотал Марко.

— Значит, я угадал… Ты слышал про Пигмалиона?

— Кто такой? — надуто сказал Марко.

— Не слышал… Эх, современная молодёжь… Есть легенда о древнем скульпторе, который силою любви оживил прекрасную статую девушки, которую изваял из мрамора…

— Никого я не ваял! — тихонько взвыл Марко. — Я просто нашёл!.. Ещё и любовь какая-то… Ты пережарился на солнце.

Пек не обратил внимания. Продолжал.

— На этот сюжет написано немало произведений: романов, драм, комедий. У старого забытого поэта есть стихотворение «Пигмалион»…

— Ты набит стихами, как подушка куриными перьями! — Марко своим нахальством хотел отвлечь Пека от рассуждений о любви (пришло же доценту-корреспонденту такое в голову!)

Пек, вроде бы, отвлёкся.

— Я не набит, а лишь слегка начинён. Стихи запомнились, потому что там замечательные рифмы:

Феб златокудрый

Закинул свой щит златокованый за море.

И растекалась на мраморе

Вешним румянцем заря…

Это когда Пигмалион увидел мраморную глыбу, подходящую для статуи… Феб, как известно, бог солнца, щит его — солнечный диск… «Щит златокованый за море… и растекалась на мраморе»… Прекрасно, да? Нынешние стихоплёты должны лопнуть от зависти!

— По-моему, ты это сам сочинил, — заявил Марко, чтобы ещё дальше отвлечь Пека.

— Нет, Пек не сам, — сказал Икира.

— Это написал поэт по фамилии Мей, — объяснил Пек. — Если бы мне обладать подобным даром… Но я не поэт, я прозаик. Вот закончу свою повесть, и вы убедитесь в моем недюжинном таланте.

— А когда закончишь? — поспешно спросил Марко.

— Как только закончится в этих краях волынка с блокадой…

— Ты напишешь всё, как было? — простодушно спросил Икира.

— Да! Там будет и коричневый мальчик, не терпящий всякую неправду, и похожий на морского конька шестиклассник, который очень боится, что кто-то догадается о разных его тайных чувствах…

— Во-первых, уже семиклассник, — сказал Марко. — А во-вторых, попробуй только написать. Про конька и про чувства… Я отправлю жалобу в Нобелевский комитет, и фиг ты получишь, а не премию…

— Тогда я не дам тебе больше кататься на своём мопеде.

— А тогда… тогда… Ладно, не буду отправлять жалобу. Дай мопед. Мы съездим в школу, навестим Володю…

Когда на плюющемся синим дымом драндулете они выкатили на улицу, Икира хлопнул Марко по плечу.

— Отвези меня, пожалуйста, к холму. Там опять запускают змей. А с Володей я виделся вчера.

— Поехали… Щит златой придумал Мей… а Икире нужен змей… Почему я не пишу стихи?

ЗАТМЕНИЕ

Судя по всему, про бежавшего с крейсера матроса знали все ребята на Маячной улице. А может быть, и не только на ней. Слухи-то сочатся, как вода в днище старой шлюпки. Но тайна есть тайна, и кому хочется за болтовню получить ярлык хихилы? Поэтому делали вид, что никому ничего не ведомо. Только самые посвящённые вели между собой разговоры о Володе…

Володя выздоравливал. Он выходил из убежища подышать свежим воздухом. Чаще всего поздно вечером, но иногда и днём, в заросший садик. Здание школы загораживало это место от дальномеров «Полковника Думы»…

В садике и нашёл Марко Володю. Тот укрывался за густыми яблонями и «смолил» сигаретку.

— А я вот наябедничаю доктору Канторовичу, что ты куришь, — пообещал Марко. — Он говорил, что нельзя, а ты…

Володя заулыбался:

— Я больше не буду… А вообще-то на свете столько «нельзя», что каждое не выполнишь, как ни крутись… Где Икира?

— Передавал привет. И усвистал к пацанам, которые запускают с холма нового змея… Потом прибежит…

— Везде ему хочется успеть… — с грустинкой сказал Володя.

— Не всегда… Иногда сядет в уголке, нахохлится и о чем-то думает. Бывает, что целый час… А змей ему нужен, потому что от вибрации нити он получает живую энергию. Так же, как от солнца…

— В соответствии с теорией струн, — вздохнул Володя.

— Что? — вздрогнул Марко.

— Что «что»? — в свою очередь удивился Володя.

— Ты знаешь про теорию струн?

— А кто про неё не знает? Некоторые учёные мужи считают, что из струн состоит вся Вселенная. И не только материальные частицы, всякие там электроны и ядра, но и этакая тонкая материя. Как говорится, духовный мир. Все ощущения, настроения и движения души… Мы в универе в спорах на этот счёт поломали целый лес копий…

— А я думал, что это лишь моя догадка, — признался Марко. — Моя и… ну ещё нескольких человек. — Не знал он: радоваться или огорчаться… Наверно, радоваться. Значит, и его мысли о всеобщем резонансе тоже справедливы.

— Когда о чем-то догадались несколько человек, это быстро становится достоянием человечества, — с оттенком важности заметил Володя. — Только это не всегда приводит к согласию. К пониманию…

— Чтобы получилось общее понимание, надо чтобы все струны зазвучали в резонансе, да? Как в клипере…

— В чем?

— Ну… если хочешь, я расскажу…

Уж с кем, с кем, а с Володей-то у Марко было общее понимание. И он, постеснявшись чуть-чуть, рассказал ему про мечту о звучащем клипере. И о том, как этот корабль будет помогать людям достигать всеобщего согласия…

Володя слушал, не перебивал. А потом сказал:

— Здравомыслящим людям очень захочется обхихикать эту идею. Тем, кому новые модели «Вольво» и «Рено» не в пример интереснее всяких парусников… Но мы ведь не совсем здравомыслящие, да?

— Да! Женька говорит, что во мне «ни капли здравомыслия»…

— Старшие сестры всегда правы… Но у них своя правота, а у младших братьев своя… А под бушпритом будет фигура Прыгалки, да?

— Как ты догадался?!

— Ох как трудно догадаться…

— Ты чем-то похож на Пека, — насуплено сказал Марко. — Начнёшь ему о чем-то говорить, а он уже всё знает наперёд.

Володя не стал спорить.

— Да, в чем-то мы похожи. Резонанс в мыслях порой удивительный… Кстати, Пек обещал, что скоро займётся моей переправкой на континент…

— Жалко, что уедешь…

— Расставаться всегда жалко… Потом вспоминаешь и спохватываешься: столько вопросов, которые не успели обсудить… Знаешь что?

— Что? — почему-то встревожился Марко.

— Я сейчас тебе скажу… может быть, не очень приятную вещь, но… надо, чтобы от кого-то ты её услышал. Чтобы потом не было в жизни всяких кораблекрушений…

— Говори, — хмуро велел Марко.

— Я о клипере. И о тебе. Случается всякое. Мечтает человек о волшебных парусах, а потом приходится идти механиком на траулер или диспетчером на местную электростанцию… И тут главное знаешь что?

— Что?

— Главное, чтобы человек не терял свой корабль ни в каких обстоятельствах. Чтобы клипер всегда жил у него внутри. Тогда струны будут звучать всю жизнь.

Потом оба с минуту молчали.

Володя повозился на скамье. Морщась, потрогал плечо.

— Кажется, я чересчур пафосно высказался…

— Как по книжке, — согласился Марко.

— Ну и что?! Книжки всегда полезны. Без них какая была бы жизнь?

— Паршивая… Только я… прежде, чем податься в механики, всё же постараюсь построить клипер.

— Молодец…

— С Прыгалкой под бушпритом, — сказал Марко чуть насмешливо и упрямо.

— Молодец, — ещё раз проговорил Володя. — Дай Бог удачи… А Прыгалку-то когда принесёшь? Обещал показать…

— Скоро. Вот закончат Пиксель и Топка мастерить площадь, тогда мы и покажем. Чтобы все было в резонансе… то есть в гармонии и композиции. Это они так говорят…

Топка и Пиксель мастерили площадь старинного города не спеша и со вкусом. Не хотели торопиться, их радовал сам по себе творческий процесс. Они разогревали в тёплой воде пластилиновые бруски, потом лупили ими о доски и о собственные, похожие на печёные яблоки колени, разминали в ладонях, делили на мелки кусочки. Из кусочков они выкладывали мозаику желтовато-серых и коричневых цветов. Плавные изгибы орнамента напоминали те, что есть в альбоме про искусство Эллады. Альбом Топка и Пиксель изъяли у Икириной мамы в библиотеке на «некоторое неопределённое» время. В чем и расписались…

Площадь была квадратная, небольшая, шириной в полметра. Её окаймлял черно-оранжевый узор из квадратных загогулин в древнегреческом стиле. На одном краю был вылеплен маленький постамент, в который скульпторы собирались вмуровать пластмассовую подставку Прыгалки…

А дни шли — в солнце и запахах моря, в футбольных битвах, купанье, «огородно-садовых повинностях» и вечерних беседах у Камней или на дворе у Тарасенковых.

Пек хвастался, какую повесть он скоро напишет и как в ней «воздастся по заслугам» всем его знакомым.

— О каждом — всё по правде. Только Икире припишу кое-какие недостатки. Потому что дитя, которое питается солнечными лучами и никогда не врёт, совершенно не реалистично. Читатели не поверят…

Иногда Пек рассказывал про книги писателя Капитана Мариетта, о которых здесь никто не слышал. Или читал никому не известные стихи. Например, такие:

Я радуюсь тому, как связано всё крепко.

Звезду и микромир в душе сливаю я.

Галактики спираль и семена сурепки,

Короткой жизни миг и вечность бытия…

— Вот это уж точно ты сам сочинил, — заявил Марко. В отместку за «шестиклассника с тайными чувствами».

— Ну и… хочешь сказать, что коряво?

— Да нет, ничего… Но все же не Мей… — хихикнул Марко и на всякий случай отодвинулся.

Ты в критике своей немей,

И, если даже я не Мей,

Суровых выводов не делай.

Не будь как ядовитый змей,

Но будь пушист, как кролик белый… —

тут же откликнулся Пек.

— А это уже полное рифмоплётство, — сказал Марко.

— Нет, не получится у тебя и у меня резонанса, — подвёл итог Пек.

Но резонанс почему-то нередко получался…

Однажды Пек сообщил, что через несколько дней случится солнечное затмение.

— Об этом известно во всем мире, и только здешнее население не знает ничего и живёт заботами натурального хозяйства…

— Полное затмение? — деловито уточнила Славка.

— Полное будет где-то над Тихим океаном. А здесь чуть-чуть. Луна закроет четвертушку солнечного диска. Но все равно интересно. Если смотришь в телескоп, на лунной горбушке видны силуэты горных пиков и хребтов. Космическая картина…

Когда шли домой, Икира, глядя под ноги, сказал:

— Марко, я не буду смотреть на затмение…

— Почему?

— Потому что… солнце заслоняется. Мне от этого как-то зябко. Я даже про солнечные пятна слушать не люблю…

— Но затмение же не солнечное пятно! Просто Луна чуть-чуть наедет, вот и все. Совсем немного и не надолго…

— Я понимаю. Но все равно… — Икира съёжил тёмные, как у мулата, плечи.

— Тогда я тоже не буду смотреть, — решил Марко.

— А ты почему?!

— Объяснить или сам догадаешься? — спросил Марко своего кровку.

Икира не стал врать, что не догадался.

— Я помогу ребятам поставить во дворе телескоп, а сам посижу в сторонке, — решил Марко.

— А я совсем туда не пойду. Лучше с мамой побуду, у неё отпуск по болезни…

— А что с ней? — встревожился Марко.

— Печень болит…

Когда с мамой что-то неладно, то какое уж тут настроение. Марко знал это по себе. Если мама ходила печальная, расстроенная чем-нибудь, ему тоже было тошно (резонанс…). Но в нынешние дни мама была бодрая. Пришли сразу два отцовских письма. Отец писал, что он уже свободен от службы в имперском войске, получил офицерское жалованье за полгода и собирается вернуться домой, «как только закончится там у вас заварушка». А пока лучше подождать. Мол, нюшские комиссары опять привяжутся с мобилизацией, и попадёшь из одной казармы в другую…

— У нас дома есть лекарство, называется «Но-Шпа». Икира, я принесу.

— Спасибо, у нас тоже есть. Доктор Канторович дал, когда приходил…

Затмение «было назначено» через два дня. К этому времени Топка и Пиксель сделали наконец «площадь». Она даже без девочки смотрелась красиво. Будто законченная картина. Художники окантовали её лакированными рейками.

— Мелодии Эллады, — сказал Пек, когда ребята принесли это произведение искусства к нему на двор.

Марко туда же принёс Прыгалку. Её закрепили на подставке. Статуэтку легко можно было снять, если надо куда-то переносить или перевозить.

Топка и Пиксель называли площадь с девочкой «композиция».

Композицию укрепили на щелястом садовом столике. Кусочек городской площади и девочку (пострадавшую от землетрясения, но все равно красивую) словно уменьшили во много раз и перенесли в наше время из древности…

— Классика, — веско сказал Слон. И все согласились. Даже бабка и дед Тарасенковы одобрительно покивали.

— Плохо только, что пластилин не застывает. Сначала был как дерево, а потом, когда размяк, не хочет никак твердеть обратно… — пожаловался Пиксель.

— Потому что жара, — объяснил Топка.

— Хотели эту штуку в холодильник, а она не влезает, потому что она широкая, а холодильник узкий, — добавил Пиксель.

— Затвердеет, когда станет прохладнее, — решила круглая Галка.

— Юрий Юрьевич просил показать, когда все будет готово, — напомнил Пек.

Марко сказал:

— Отнесём в школу завтра, перед затмением… — И глянул на Икиру: «Ты не думай, я не буду смотреть в телескоп, я обещал». Икира играл с пятнистым котёнком Тарасенковых. Котёнок был доволен, Икира тоже…

Затмение должно было случиться в середине дня. Телескоп установили на школьном дворе заранее. На широком табурете. Недалеко от сарайчика, под которым было Володино убежище. С этого места была видна половина безоблачного неба, а залив с крейсером заслоняли невысокие, но густые акации.

Не будь крейсера, наблюдать затмение можно было бы из верхней комнатки. Но ведь бдительные нюшские моряки могли углядеть в стереотрубы раскрытое окошко и телескоп на подоконнике. Чего доброго, решили бы, что школьники шпионят за доблестным «Полковником Думой». Не стоило лишний раз рисковать.

Солнце забралось на высоту и жарило изо всех сил, а встречаться с Луной время ему ещё не пришло. Поэтому решено было устроить «вернисаж». Топка и Пиксель заранее принесли в плоской картонной коробке «площадь». Марко достал из ранца Прыгалку. Композицию утвердили недалеко от телескопа, на другом табурете.

Собралась почти вся компания с Маячной и двое ребят с соседней улицы, с Компасной — Сергийко Левченко и Толик Мовчун (из того же класса, что Матвейка Кудряш). Только Икира не пришёл. Марко из-за этого чувствовал себя слегка неуютно, хотя знал заранее: Икира сидит с мамой.

Да, и ещё Пек не пришёл! Он сказал, что будет работать над рукописью, а на затмение глянет, выбрав минутку, в свой бинокль.

Появились Юрий Юрьевич и тётя Зоря. Поглядывая по сторонам, выбрался на свет Володя — в брюках директора, в клетчатой рубашке Пека, побритый и вполне здоровый на вид. Все ребята конечно, знали теперь про беглеца с крейсера, но тайну хранили железно. Делали вид, будто верят: это, мол, приехал в гости к тёте Зоре племяннике ближнего хутора.

Обступили табурет с площадью и Прыгалкой. Поразглядывали так и сяк. Сказали «сила», «клёво», «ось, гарно…» и даже «зашибись…».

Володя наклонился к Марко и шепнул:

— Слов нет… Живая девочка.

Юрий Юрьевич заметил:

— Этот экспонат я с удовольствием выпросил бы для школьного музея… Но ведь Марко не отдаст.

— Не отдам, — сказал Марко чуть виновато, но твёрдо. — Лучше уж берите насовсем телескоп.

Директор почесал бровь.

— Широкий жест. Надо обдумать…

Марко добавил:

— Когда друзья Пека пришлют копии, одну можно взять в музей. А Топка и Пиксель сделают вторую «площадь»… Сделаете?

— Факт, — сказал Топка. Пиксель хотел прокомментировать этот факт подробно, однако Кранец (который чуть не сбил телескоп) напомнил:

— Щас начнётся!

Марко надел на трубу тёмный фильтр.

Топка сказал, что пластилин плавится на солнце и «площадь» с девочкой надо унести в тень. Унесли вместе с табуретом в сарайчик, поставили у дальней стены.

Встали в очередь к телескопу. Поглядели все — даже директор и тётя Зоря — как чёрный бугристый шар в красноватом пространстве наезжает на серебристый солнечный круг. Не шумели, не толкались и не спорили, лишь Сергийко и Толик пихнули друг друга локтями, но Слон показал им кулак.

Потом, чуть передвинув трубу, посмотрели по второму разу. Потом ещё…

— Дыхание Вселенной, — выговорил Володя с грустной ноткой. Марко вспомнил стихи Пека о галактике и семенах сурепки…

Стали расходиться.

Славка оглянулась на Марко:

— А ты почему ни разу не взглянул?

— Я только вчера летал на Луну, видел все вблизи.

— Понятно, — кивнула Славка. И неизвестно, что при этом подумала.

У телескопа остались Марко, Топка, Пиксель и Кранец. Неподалёку был и Володя, присел на порог сарайчика. Юрий Юрьевич сказал, что пойдёт писать отчёт по итогам учебного года. Для имперского Минпроса. Блокада блокадой, а отчётность отчётностью. Тётя Зоря тоже ушла внутрь школы.

Марко взялся было разбирать телескоп — для переноски наверх.

— Давай помогу, — сунулся Кранец.

Марко хотел сказать, что лучшая помощь, если он аккуратно посидит на лавочке. Но пожалел неудачника.

— Помоги. Придержи треногу…

В этот момент во двор ворвался взмыленный Матвейка Кудряш.

— Марко! Ребята! Кукурузники идут, прямо сюда!

Володя встал, неловко развёл руками: приходится, мол, снова нырять в подполье… Исчез в сарайчике, захлопнулась за ним крышка люка. Топка и Пиксель сообразили: тоже кинулись в сарайчик, поставили на крышку табурет с «площадью» и девочкой. Мол, нет здесь никакого подполья. Правда, края люка все равно были видны…

«Может, пройдут мимо?» подумал Марко с ощущением близкой беды. Он уже чувствовал, что не пройдут.

Не прошли. Появились во дворе вчетвером. Двое — старые знакомые — марин-сержант и «Дуремар». Ещё двое — одинаково низкорослые, кривоногие, с рыскливыми глазками. Быстро оглядели территорию.

— А ну, школяры, говорите, як на духу, где ховаете шпиёнов и дезертиров? — добродушно сказал всем сразу марин-сержант и прошёлся взглядом над головами.

Пиксель и Топка встали в дверях сарайчика. Пиксель вежливо сказал:

— Никого мы не ховаем, здесь кружок занимается по астрономии, только что наблюдали затмение…

— Учёные, значит. Это добре, — тонким голосом заявил «Дуремар». — Мы вас, вроде бы, в прошлый раз бачили. То неспроста…

В открытом окне второго этажа показался директор.

— В чем дело, господа? Здесь школа. Она под имперской юрисдикцией!

— Твою юр… дик… пикцию мы видели знаешь где? — спросил «Дуремар». И сказал, где. Двое кривоногих коротко поржали.

У чёрного входа школы появилась тётя Зоря. С метлой, как с алебардой.

— Ты чего это лаешься при детях, бессовестная рожа! Я вот как впишу тебе черенком промеж лопаток!..

— Дывись, хлопцы, яка адмыральша, — по- прежнему добродушно заметил марин-сержант. — Ну, точь-в-точь моя тёща, тильки ж…а не така толста…

— Тётя Зоря, дайте ему по хребту, — бесстрашно попросил Матвейка Кудряш.

Марин-сержант качнулся к нему, тот отскочил.

Юрий Юрьевич снова сказал из окна:

— Ступайте прочь. Много ли надо геройства воевать с детьми?

— А ты, пане начальник, уйми своих диток, — посоветовал марин-сержант. Попрочнее расставил ноги, поправил берет с малиновым шариком, вскинул голову к окну. — И сам уймись, у тебя свои заботы, у нас свои, бо велено шукаты биглых нарушителев.

— Шукай в своём кармане, — посоветовал издалека Кудряш.

Директор сказал:

— Тарханайская коса имеет статус нейтральной территории. У вас есть на руках разрешение для производства обысков?

— А то як же! Ось… — марин-сержант с удовольствием погладил по воронёной спинке свой Б-2 с подствольником, из которого торчал похожий на толстую авторучку снарядик.

Марко взглядом подозвал Кудряша:

— Слиняй незаметно к Пеку, скажи про все…

Кудряш кивнул, отступил на шаг, на два, оказался у акаций. Ускользнул. «Кукурузники» на него не смотрели. Смотрели на своего командира, который вдруг шагнул к телескопу, пригляделся:

— Шо за дудка? Як пехотный миномёт, я такие бачив у морпехов.

— Оптическая труба, — разъяснил «Дуремар». — Можно в неё наблюдать всякую астрономию, а можно и боевой корабль, щоб узнавать всякие военные секреты, да сообщать императорской разведке…

— Ясная ситуация, — кивнул марин-сержант и глянул на тётю Зорю. А шо у вас, бабка, вон в той халабуде? — и подбородком показал на сарайчик. В дверях там по-прежнему стояли Топка и Пиксель.

— Там, касатик, ещё одна метла, покрепче этой, — сообщила тётя Зоря с ласковой угрозой. — Хочешь попробовать?

— Треба глянуть, шо за метла, — решил командир патруля. — Пийшлы, хлопцы…

Они вчетвером шагнули к двери.

— Геть! — велел марин-сержант Пикселю и Топке. Они попятились. А что им было делать?

Зато знал, что делать, Кранец!

Он прыжком занял место Пикселя и Топки, поддёрнул полосатые штаны и надсадно заорал:

— Чё вы тут ходите, крысы земноводные! Тошно стало на своём корыте, да? Ржавчиной обросли?! Самогонки не хватает?!

Несколько секунд четверо патрульных смотрели на взбесившегося толстого мальчишку. Того просто распирало от ярости:

— Чё припёрлись на чужой берег?! По бабам соскучились?! Так нету их тут для вас ни одной! Медузы вонючие!

Марин-сержант пришёл в себя.

— Хлопцы! Доставьте-ка мне того скаженного порося. Та сорвите «тараскины слезы». Знаете таку травку?

— А то як же! — обрадовался «Дуремар». Он и двое кривоногих быстро шагнули к орущему Кранцу. Тот обрёл неожиданную резвость. Метнулся к ракушечному забору между сарайчиком и школой. Взлетел на крытый черепицей гребень. Заголосил сверху:

— Ха! Поймайте сперва! Штаны порвёте, пока бегаете!..

Каждому, кто знал про Володю, ясно было, что Кранец уводит патрульных от сарая.

— Ну, чё встали? Кишки свело? Письки кукурузные!

Последние слова были нестерпимы для доблестных представителей нюшкиного флота. Они втроём взревели и запрыгали, чтобы ухватиться за верх забора и подтянуться. А Кранец — он дурак, что ли, ждать их? Подскочил к углу школы, там вбиты были скобы — путь на крышу. Кранец вцепился в них, как обезьяна, оглянулся.

«Дуремар» и два других матроса торчали под забором и часто дышали. Понимали, что догнать пацана не сумеют — вроде бы грузный, а такой вёрткий, зараза…

— Може, стрельнуть?.. — неуверенно сказал один из кривоногих. Все трое оглянулись на командира. Но марин-сержанту было уже не до Кранца. Он стоял навытяжку и держал у щеки коробку рации.

— Слухаю, пане капитан другого рангу! Никак не маю, ваша вельможность… Сей же момент, ваша вельможность…

Он опустил рацию, зло глянул на матросов:

— Швыдче на пароход! Командиры велят… Якие-то новые там заботы…

Они спешно зашагали со двора. Но через несколько шагов остановились. Оглянулись. «Дуремар» погрозил Кранцу кулаком, а марин-сержант велел:

— Хлопцы, да тюкните вы ту самоварную трубу. Ясно же, шо шпигунский аппарат…

Один из кривоногих дёрнул автомат и с локтя выпалил по телескопу.

Б-2 грохнул, как пушка. Или это грохнул разорвавшийся снарядик…

Все оглохли на полминуты, а когда пришли в себя, патрульных не было. И телескопа на табурете не было…

Но телескоп уцелел. Его просто сбросило в траву вихрем от пролетевшего вплотную снарядика (или мини-гранаты, или большущей разрывной пули — черт знает, как эту штуку называть). Сработал снаряд внутри сарайчика. Видимо, он ударил прямо в Прыгалку…

Марко ощутил кислый запах взрывчатки, как после обстрела на берегу.

Он не сразу понял, что Прыгалки нет. Что её нет совсем. Что крохотные керамические крошки — это все, что от неё осталось. Крошки впивались в колени, когда Марко лазил в дыму по цементному полу, пытаясь найти девочку.

Потом понял, что не найдёт, вышел из сарайчика, сел на табурет рядом с валявшимся в сурепке телескопом. Сидел, снимал помусоленным пальцем крошки с колен, вытирал палец о нагрудный карман и смотрел перед собой.

В ушах словно все ещё гудело эхо разрыва. Он плохо слышал, что говорили вокруг. Появился Пек. Сказал, кажется, что отправил через Космосеть информацию международным наблюдателям — о нападении матросов «Полковника Думы» на школу. Будет скандал на весь мир. Марко равнодушно кивнул. Никакие скандалы не могли помочь его беде.

Две радости были у него этим летом. Первая — Прыгалка. Вторая — Икира, их союз-кровка. Прыгалки нет…

— Икира не пришёл? — спросил он. И услышал сквозь вату в ушах, от Пека:

— Икира уехал. Ещё утром…

— Куда?!

— В Казанкой, с мамой. Туда поехал доктор Канторович и забрал их с собой. В Казанкое хорошая больница, а главный врач — его друг. Они договорились, что положат Икирииу маму на обследование. А Икира побудет с ней… Они уехали неожиданно, доктор спешил.

Одно к одному…

— Марко, он просил передать тебе, что позвонит с больничного номера на мой мобильник. Это получится. И вы поговорите…

Марко кивнул. И спросил шёпотом:

— А что с его мамой? Так плохо, да?

— Да нет, не так уж плохо. Однако доктор сказал, что нужна профилактика и нельзя упускать возможность. Бесплатную, к тому же… А она сказала: «Поеду, если Иванко будет со мной. Без него я там изведусь…»

Все стояли вокруг и понимающе молчали.

Потом Топка сказал, что пластилиновая «площадь» почти не пострадала. Удивительное дело. Похоже, что все осколки уши вверх и в стороны, а мозаику зацепили не сильно. Починить можно за час.

— Мы вечером принесём её тебе, — начал объяснять Пиксель. — Она ведь все равно пригодится. Появится копия девочки, и ты поставишь её туда…

— Да, конечно, — выговорил Марко. — Спасибо… — И потекли слезы.

Марко не стал их скрывать. Снимал капли со щёк ребром ладони и стряхивал в траву. И все опять молчали рядом. Потом сбоку подошёл Кудряш, тронул Марко за плечо:

— Посмотри, вот. Я там нашёл..

Он держал на ладони крохотную коричневую ножку. Босую ступню, отбитую повыше щиколотки. Марко перестал всхлипывать, положил ножку на свою ладонь, медленно укрыл пальцами.

В маленькой ступне Прыгалки сидела колючая боль. «Подожди», — мысленно сказал Марко. И заставил дрожать струнки. Те, которые в ладони и те, которые вокруг. И те, которые в клипере… Ступня чуть заметно задрожала в ответ. В ней появилось пушистое тепло.

«Больше не болит?»

«Нет…»

Захотелось опять заплакать, но Марко переглотнул комок, тряхнул головой. Оттянул на рубашке карман, аккуратно спрятал ножку Прыгалки. Посмотрел на всех.

Были здесь не только ребята и Пек. Были и директор, и тётя Зоря, и Володя. Впереди Володи стоял Кранец. Володины ладони лежали у него на плечах…

Все без лишних слов понимали, что отныне Фимка Левада — другой человек. Никто больше не будет звать его Померанцем, а прозвище Кранец станет именем героя. Потому что если бы не он, патруль полез бы в сарай и запросто мог обнаружить люк…

СЛЕДЫ

Решили, что надо расходиться.

— Будьте осторожнее, мальчики, — сказал директор Гнездо. — Видите, какие времена…

Ему обещали быть осторожными.

Топка и Пиксель понесли квадратную фанеру с мозаикой к себе домой — для ремонта. Марко умылся у трубы с краном. Тётя Зоря повела Володю кормить обедом. Чтобы ни случилось, а выздоравливающие люди должны питаться регулярно. Пек сказал Марко:

— Ты потом загляни ко мне, — и тоже ушёл. Марко, Кудряш и Кранец понесли наверх телескоп. Устанавливать на подоконнике не стали, убрали в угол… Марко вдруг почувствовал, что ему очень хочется здесь же в углу лечь на половицы и уснуть. Он еле заставил себя спуститься с ребятами во двор и потом добрести до Маячной. Кудряш и Кранец проводили Марко до калитки. Он не спорил.

В своей хижине он достал из кармана ножку Прыгалки, спрятал её под подушку и лёг ничком. Снова заплакал. Теперь не было никого рядом, и он плакал от души. Но недолго, потому что быстро уснул.

Засыпая, он подумал, что хорошо бы увидеть во сне Прыгалку. Живую. Это означало бы, что она не погибла, что где-то она есть.

Но увидел он Икиру.

Они были одни в замершем посёлке. Ни цикад, ни петушиных криков, ни голосов. Ни души вокруг. И понимание, что в домах — тоже ни души.

Они шли посреди белой улицы, с которой исчезли все деревья, вся трава. Палило солнце. Оно было такое яркое, что Икирины шортики блестели, как новый лавсановый парус. Но в солнце не было тепла, была лишь беспощадность. Марко не нравилось это солнце. Икире оно тоже не нравилось. Две черные тени шагали сбоку от Икиры и Марко по белой щебёнчатой дороге. Они накладывались друг на дружку, перепутывались ногами и отставали в движениях от хозяев.

Куда они с Икирой идут, Марко не знал. Знал только, что это важно для Икиры и что надо спешить. Однако спешить не получалось — ноги тяжелели, к босым ступням прилипала щебёнка…

Икира быстро глянул на Марко лиловыми глазами, сказал неуверенно:

— Ничего, успеем…

Куда успеем? Зачем?

Никуда они не успели. Четверо в камуфляже выросли впереди. Лиц у них не было, были маски из той же камуфляжной ткани, что комбинезоны. Икира вдруг сильно оттолкнул Марко в сторону и встал посреди дороги. Щуплый, на расставленных ногах-стебельках, со вскинутой головой. Взлетели и мягко опали выгоревшие волосы.

Марко понял, что четверым нет дело до него, до семиклассника Солончука. Они видели только Икиру. Сдёрнули с плеч воронёные Б-2 и пошли к нему шеренгой. Хрустел гравий. Икира стал отступать. Он пятился. Потом позади него возник белый (очень белый!) дом с черными провалами выбитых окон. Икира прижался спиной между окнами. И смотрел на убийц в масках без боязни и без надежды…

Много раз потом — и во снах, и наяву — Марко презирал и корил себя за те полсекунды малодушия, которые помешали ему сразу броситься наперерез врагам. В общем-то, ничего эти полсекунды не решали. Просто было стыдно за трусость. Он всё равно бросился и заслонил Икиру и увидел, как от стволов Б-2 полетели дымные колечки…

Ну и что?

Врагам нужен был не он, а его кровка Икира. Пули ударили в Марко, безболезненно прошли сквозь его тело, а Икира негромко вскрикнул у него за спиной. Марко оглянулся. Икира лежал ничком…

Марко потом удивлялся, какие подробности, совсем как по правде, были у этого сна. Мельчайшие. Он видел, как горели на щебёнке солнечные искры. Как валялись вокруг камушки и ракушки от порвавшегося Икириного ожерелья. Как белели следы извёстки на острых лопатках Икиры, которыми он только что прижимался к стене. Как из-под плеча Икиры выползала на ракушечную плитку алая змейка. Как вздрагивали завитки его волос.

Марко перевернул невесомого Икиру на спину. Глаза его были закрыты, а рот приоткрыт, и между губ ярко белела полоска зубов. Марко охнул, увидев пониже ключицы чёрную дырку с красными пузырьками по краям.

«Ничего, ничего… я сейчас… потерпи…» Надо было рвануть рубашку, обмотать плечо, положить на него ладони и собрать в них энергию. Силу дрожащих струн всего мира… «Сейчас…»

Он забыл про врагов. Но они напомнили о себе. Хрустом шагов. Марко увидел, что они приближаются ровным шагом, не опуская автоматов. И ощутил, как несёт от них запахом гари и ружейной смазки, вонью пропотевших ботинок, трупной гнилью. Марко оглянулся. Он заметил телескоп. Тот, как ни в чём ни бывало, стоял на треноге в двух шагах, словно ждал. Марко бросился к нему, поднял на трубе прицельную планку. Внутри трубы он в комок собрал перед рефлектором своё отчаянье, страх за Икиру, ненависть к вонючей пятнистой смерти и надежду на спасение. Не было спусковой кнопки, и он просто тряхнул трубу. Она выбросила бледно светящийся шарик. Тот ударил в крайнего стрелка. Стрелок выпустил автомат и вспыхнул. В одну секунду он превратился в чёрный дымящийся комок и пропал. Остальные трое повернулись и деловитой рысцой побежали прочь. Но шарики из телескопа догоняли врагов, и те тоже превращались в клубки дымящейся тьмы. Исчезали. Все кончилось в несколько секунд. Марко сжал в себе смешанное со слезами торжество и повернулся к Икире. «Сейчас мы к доктору Канторовичу…»

Икиры не было.

Было только алое мокрое пятно на ракушечной плитке. А Икиры не было нигде. Ощущение этого «нигде» задавило Марко своей безнадёжностью.

«Икира-а!!»

— Икира!! — Марко вскинул себя на локтях.

Тёплые ладони легли ему на плечи.

— Маричек, успокойся. Все хорошо.

Только сестра Женька называла его так — Маричек. И то нечасто. Лишь в минуты огорчений и обид. И случалось это, когда он был ещё малышом.

Марко взял её за веснушчатый локоть, прижался щекой к голому плечу.

— Ты что? Плакал? — шепнула она.

— Не знаю… Наверно, — выдохнул он.

Не все ли равно, плакал или нет. Не в нем дело. Главное, что недавний ужас оказался неправдой. Что Икира далеко отсюда и — слава Богу! — в безопасности…

Марко отвалился на подушку. Сон тускнел, страх уходил… а на место его возвращалась горькая память о Прыгалке. О потере не во сне, а наяву. Опять запершило в горле. Марко зашарил под подушкой, нащупал крохотную керамическую ножку, взял на ладонь.

— Вот…

Ему очень захотелось рассказать о судьбе Прыгалки, обо всем, что случилось на школьном дворе… Выплеснуть печаль. А кому, если не сестре? Она бывает вредная порой, но сейчас — самая родная. «Маричек…»

Женя взяла в свои ладони пальцы Марко с ножкой девочки.

— Маричек, я все знаю…

— Откуда?

— Пек приходил, рассказал… Ты спал, спал, а он сидел, ждал, когда проснёшься, и мы разговаривали. Он так и не дождался, ушёл…

— А зачем он приходил? — новые страхи зацарапали Марко.

— Да все в порядке. Просто хотел узнать, как ты себя чувствуешь. И сказать, что Икира с мамой устроились в Казанкое нормально. Доктор приехал, сообщил… И с мамой его ничего страшного, подлечат…

Сразу — от мыслей об Икириной маме к мыслям о своей:

— Жень, ты ничего маме не говори, ладно? Про то, что случилось…

— Не буду… Папа приедет, расскажешь ему. Мужчины лучше разбираются в военных делах…

— Когда ещё приедет-то…

— Думаю, что скоро… Иди умойся.

Марко умылся на огороде под краном. Женя принесла ему большущую кружку холодного молока и кусок пирога с капустой. Это был ужин. На часах оказалось уже около восьми. Правда, солнце ещё не зашло…

Со двора кликнула Марко мама: помоги, мол, собрать с верёвок выстиранные простыни. Марко помог. Сказал деловито:

— Ещё сыроватые, по-моему…

— Высушу утюгом…

Прохладная ткань касалась щёк, локтей, коленей. Словно тонкая парусина, которую подтягивают к реям на стоянке в порту. Делалось спокойнее…

Прикатили на велосипедах Топка и Пиксель. С грузом на багажниках. Топка привёз отремонтированную «площадь», а Пиксель — Кранца. Кранцу почему-то захотелось навестить Марко. Везти на багажнике грузного пассажира было трудновато, но кто теперь мог отказать в просьбе герою.

Квадратную фанеру с пластилиновой мозаикой положили на бочку-стол в хижине Марко. В окно светило уходящее солнце, с тумбочки — настольная лампа. Смешивались закатные лучи и электрический свет. На мозаике не осталось от взрыва никаких следов. Только на лакированной раме — чёрный шрамик от осколка.

— Если хочешь, заделаем и его, но мы подумали: «Может, не надо?» Пускай будет на память… — объяснил Пиксель.

— Пускай будет… — согласился Марко.

То место, где раньше был цоколь для Прыгалки, теперь закрывал пластилиновый квадратик.

— Когда появится копия… ну, та, которую обещал Пек, сделаем другую подставку, — сказал Пиксель.

— Да, конечно. Спасибо… — отозвался Марко.

Опять щекотало в горле.

Твёрдая ножка Прыгалки ощущалась сквозь нагрудный карман.

Марко показалось, что она опять болит, и он прикрыл карман ладонью.

— Пек сказал, что Володю отправят завтра или послезавтра, — вдруг сообщил Кранец.

— Доктор скоро снова поедет в Казанкой, — объяснил Тонка. — Там корреспондентский пункт миротворческой миссии. Володе склепали какие-то документы…

«Ещё одно расставание…» — подумал Марко.

— К тебе Славка хотела заехать, — вдруг вспомнил Кранец. — Уже села на велосипед. А потом…

— Что потом? — спросил Марко.

— Говорит: «Да ну… Ещё вообразит что-нибудь…»

— А что я могу вообразить? — Марко пожал плечом. Слишком резко. От этого движения перекосилась на груди рубашка и в кармане (в правом, не в том, где ножка) тяжело шевельнулась медаль.

И сразу толкнулась мысль:

— Кранец, ты ведь сегодня спас Володю…

— Да ладно тебе! — и видно стало, что уши Кранца засветились как стоп-сигналы.

— Подожди… Вот… — Марко вынул металлический кружок с морским коньком. Было жаль с ним расставаться, но этого требовала справедливость. Так, по крайней мере, казалось в тот момент Марко. — Это тебе… Такой джольчик получше, чем пробка…

— Да ты чего… — забормотал Кранец. — Это же твой… твоя…

— Была моя, теперь твоя. Так надо…

Кранец медленно взял. Если дарят джольчик, отказываться нельзя. Такой обычай…

— А как же ты? Без него… без неё? Хочешь мою пробку?

— Джольчиками не меняются, — сказал Топка. — Дарить можно, меняться нельзя… Да после того, что было, Марко может взять любой камушек со школьного двора…

Пиксель напомнил:

— Осталась ведь ножка от девочки. Самый лучший джольчик.

Марко мотнул головой.

— Я дождусь Икиру. Он мне даст что-нибудь от своих бус…

Кранец держал медаль на ладони. Разглядывал, поглаживал пальцем…

Марко проводил ребят до калитки. Подошёл к собачьей будке, приласкал старого Бензеля. Бензель снисходительно лизнул мальчишке ладонь. Они были ровесниками, но Бензель считал себя гораздо старше и умнее — ведь он стал уже стариком, а Марко остался ребёнком, только вытянулся в длину.

В хижине Марко снова включил на тумбочке лампу, разделся и залез под простыню. За окном темнело, дрожал яркий Юпитер. Ясно было, что сон придёт не скоро, ведь Марко недавно проспал несколько часов. Он дотянулся до полочки, взял растрёпанную книжицу Джона Колдуэлла «История клиперов». Известную до последней строчки, а для планов Марко, в общем-то, бесполезную. Потому что устройство знаменитых парусников давно известно и ничего нового Марко здесь все равно не придумал бы — ни в корпусе, ни в рангоуте, ни в парусах. А о струнах, которые должны звучать в кораблях, стригущих гребни волн, в книге не было ни слова. Наверно, в пору «Катти Сарк» и «Джемса Бейнса» это никому не приходило в голову. Все были уверены, что мир состоит просто из атомов и струны здесь ни при чем…

И Марко отложил книжку.

Снова ожила печаль о девочке Прыгалке. Что, если в момент взрыва боль пронзила её тельце? И вот девочки нет, а боль осталась…

Марко взял с табурета рубаху, вынул из кармана керамическую ножку. Она затеплела.

«Больно?»

«Не больно…»

Это хорошо, когда не больно. Только… дальше- то что?

А что если… Марко грустно улыбнулся мечте о несбыточном. Потом подумал уже без улыбки: «Ну а все-таки… а вдруг?»

Если в тёплых ладонях с дрожащими струнками держать терракотовую ножку каждый день? Вернее, каждую ночь. В ладонях, под щекой или под подушкой… Может быть, в осколках предметов и правда хранится память о целых, ещё не разбившихся вещах?

Если очень постараться, очень захотеть, то, возможно, миллиметр за миллиметром (или пусть даже микрон за микроном), керамическая материя начнёт нарастать, нарастать… И вдруг однажды утром он ощутит в ладонях фигурку с откинутой головкой, разведёнными в сторону ручками, с тонкими икрами ножек: одной — прямой, другой — согнутой для прыжка.

«Она не поместится в ладонях», — сказал себе Марко.

«Ну и пусть не поместится. Пусть окажется на подушке. Или прямо на «площади», где стояла раньше. Целёхонькая и… живая. Потому что в ней — душа!..

Марко взял ножку в сдвинутые ладони, положил их на подушку, осторожно лёг на них щекой… Да, он спал днём несколько часов, но теперь сон милостиво пришёл к нему снова. На этот раз — хороший сон.

Марко, в точности, как он ждал, ощутил в ладонях твёрдую фигурку. Сердце трепыхнулось, но не сильно. Он почти не удивился. Осторожно отнёс Прыгалку к бочке, где лежала пластилиновая мозаика. Поставил девочку на прежнее место. Она держала в сжатых пальцах нитку-скакалку.

Марко отошёл и сел. В окно светила большая луна. Ей не полагалось нынче светить, ведь было новолуние! Именно в пору новолуния случаются затмения солнца, и одно из них произошло сегодня днём! Подумав про это, Марко наконец понял, что все вокруг — сон. И не огорчился. Стал осторожно руководить этим сном.

«Тебе надо вырасти», — шепнул он. И девочка выросла. Закачалась над столом в лунном мареве.

«Позови меня», — попросил Марко. Она повернулась к окну (ставшему очень большим), затем оглянулась и сказала чуть слышно: «Побежали…»

И они побежали от окна, как от распахнувшейся двери. По лунному, пахнувшему водорослям пространству, в котором со всех сторон мерцало море. А под ногами разматывалась дорога с хорошо различимой греческой мозаикой, с бордюром из квадратных завитушек…

Они бежали рядом. Бежали долго, но дыхание ничуть не сбивалось. Девочка на бегу прыгала через верёвку. Иногда она взглядывала на Марко і. смеялась. Однако лицо её было почти неразличимо. Луна светила ярко, но волосы густо падали лицо, и сквозь них только блестели глаза. Временами казалось, что на волосах вспыхивает желтоватый отблеск.

Марко наконец решился:

— Как тебя зовут?

«Уж не Юнка ли?»

Она ответила с рассыпчатым смехом:

— Не выдумывай! Я просто Девочка. Девочка с прыгалкой…

«Ну и хорошо», — подумал Марко без печали. Даже с облегчением.

Луна погасла, и сразу же взлетело из-за туманного горизонта солнце.

«Феб златокудрый закинул свой щит златокованый за море…» Только сейчас — наоборот: не закинул, а вскинул над морем. «И растекалась на мраморе вешним румянцем заря…»

Розоватые лучи и правда растекались по белым колоннам, стенам и ступеням старинного города. По таким же белым одеждам жителей, которых становилось все больше. И на Марко оказалось что-то белое, лёгонькое. Кажется, называется «туника». Она пахла, как мамины прохладные простыни. И юбка Девочки — коротенькая, с широкой лямкой через красновато-коричневое плечо — сверкала снежным блеском.

А волосы Девочки и правда оказались золотисто-рыжими. А глаза, глядевшие сквозь прядки, голубыми. А лицо… нет опять непонятно, какое. То мелькнут яркие губы, то смуглые щеки, то ухо с бирюзовой горошиной-серёжкой.

Девочка взяла Марко за руку тоненькими тёплыми пальцами. Бок о бок они пошли посреди широкой, обставленной статуями улицы. Прохожие смотрели с понимающими улыбками: «Вот Девочка вернулась и привела с собой друга…»

По ступеням широкого амфитеатра сбежала на площадь толпа мальчишек и девчонок. Маленьких и больших — всяких. Вместе с ними двигался, подлетая над головами, большущий белый змей очень сложного вида. Его вели на шнурах-поводках. Он казался громадным, как храм.

— Идём! — сказала Девочка. Сейчас будет запуск! В честь богини Афродиты!

И они сразу оказались на склонах каменистого холма. Возможно, это был Фонарный холм, только в давние времена. Среди камней росла знакомая жёлтая сурепка. А ещё — кусты сероватой пахучей полыни. Вокруг холма синело громадное море, на склонах громоздился мраморный город. Ветер дышал солью, йодом и тёплыми травами. На змее нетерпеливо стрекотали десятки пергаментных трещоток. Он, готовясь к полёту, держался метрах в пяти над ребятами. А ребят было человек сто, не меньше.

Мальчики заводят на горе

Вечные мальчишеские игры…

— вспомнил Марко.

А почему только мальчики? Девочек вон сколько…

Девочки заводят на горе

Вечные девчоночие игры…

Не очень складно, зато справедливо. А ещё справедливее, чтобы все вместе:

Мальчики и девочки скорей

Манят змей в свои ребячьи игры.

Средь травы, в полынном серебре

Блещут солнцем маленькие икры…

Бронзовые икры, локти, спины и плечи в самом деле отражали «щит златокудрого Феба». Многие из мальчишек были полуголые, только в белых тряпицах на бёдрах. Тощие и смуглые, как Икира.

Марко подумал про Икиру, и тот сразу появился рядом. На плече его белел приклеенный пластырем ватный тампон. Это ударило по Марко резким толчком страха. Но Икира был резв и беззаботен. Радостно блеснул фиолетовыми глазами:

— Ура, я успел!

Но тут же огорчился:

— Нет, не успел. Не за что ухватиться…

Дело в том, что ведущие к змею шнуры были схвачены-перехвачены сотнями ребячьих пальцев. Вплотную. Нет места, чтобы кому-то ухватится ещё. А ведь Икире так хотелось подержаться за нить чудесного змея, ощутить его трепет, вобрать его волшебную силу…

— Подождите, — сказала Девочка. И стала быстро пробираться к ближнему шнуру. На неё оглядывались недовольно, однако, не спорили. Видимо, здесь не любили ссор. Девочка что-то проговорила на незнакомом языке. После её слов ребята начинали улыбаться, раздвигались. Между сомкнутыми пальцами двух мальчиков Девочка пропустила конец своей скакалки. Затянула узелок. Отступила, вытягивая шнур-прыгалку за собой. Дала свободный конец Икире.

— Держи крепко…

— Да! — просиял он.

Змей, сияя белизной и стрекоча, стал быстро уходить в синеву древнего неба. Шнур в пальцах Икиры натянулся и начал скользить, делаясь всё длиннее.

А Марко вдруг понял, что сон сейчас кончится. Он хотел ухватить Девочку за руку, но всё стало таять, угасать…

Марко проснулся без печали. Ни о чём не жалея. Полежал, не открывая глаз и улыбаясь. Сквозь опущенные веки просачивалось утро. Он подумал, что надо посмотреть: вдруг ножка малютки Прыгалки выросла хотя бы чуть-чуть. После такого сна всё возможно!

Он придвинул к лицу сжатые пальцы и… понял, что ножки в кулаке нет.

Её не было нигде. Ни на подушке, ни в складках скомканной простыни. И под подушкой не было. И под лежаком… И во всей хижине её не было — ни на полу, ни на фанере с мозаикой, ни под ней… Ни на подоконнике, ни внутри тумбочки, ни на полке с книжками… Ну что она, растаяла, как льдинка?

Тоска и страх вернулись к Марко. То, что случилось, было не просто потерей. Это было предсказанием беды… Может быть, не стоило отдавать Кранцу джольчик?

Марко — встрёпанный, в одних плавках — выскочил на двор, обошёл вокруг хижину. Словно ножка Прыгалки могла сама собой ускакать наружу и затеряться в лебеде и сурепке. Коварно проросшие среди мирной травы «тараскины слезы» цапнули его за ногу. В другом случае Марко завизжал бы и запрыгал, как на сковородке. А сейчас только стиснул зубы: «Так тебе и надо…»

Он вернулся в хижину, сел на постели, упёрся локтями в колени, ладонями обхватил щеки…

Ну почему всё так получается?.. Может быть, он в чем-то виноват?

Марко услышал, как вошла Женя. Но не поднял лица. Ожог на ноге горел так, что выжимал слезы. Да ожог ли?

— Маричек, ты чего такой? Сидишь голый, взъерошенный?

У Марко толкнулась догадка!

— Женька, это ты спрятала ножку?

— Какую ножку?

— Прыгалкину ногу! Её нет нигде… Я подумал: вдруг ты подобрала на полу и положила куда-то…

— Маричек, я… нет. Зачем бы я… А ты везде хорошо посмотрел?

Марко снова обмяк. Подумал с растущим раздражением: «Сейчас будет вздыхать, и советовать: посмотри снова, как следует, во всех углах…»

Женя сказала:

— Может быть, ночью ты поиграл, а потом спрятал в укромное место и забыл… А?

— Как поиграл? Чего ты городишь! Я спал…

— Не сердись. Поиграл и не помнишь теперь… Ведь кто-то же отпечатал на пластилине следы…

— Какие следы?! — Марко рванулся к мозаике.

Пластилиновый узор пересекала цепочка следов. От крохотных босых ступней. Чёткие такие оттиски, различим каждый пальчик…

Марко с минуту смотрел молча. Пробормотал:

— Может, ребята вечером баловались, а я не заметил?

Не мог он этого не заметить. Да и не решились бы Топка, Пиксель и Кранец на такое дело… Но должно же быть какое-то объяснение!

Женя взяла его за плечи, спиной прислонила к себе.

— Маричек, это не ребята. Где они взяли бы вторую ножку?

— К… какую вторую? — Он с испугом оглянулся на сестру.

— Ты посмотри… — очень осторожно проговорила она. — Ведь от Прыгалки оставалась лишь левая ножка. А тут следы от двух — от левой и правой…

Марко стремительно нагнулся над пластилиновым узором. Правда! Отпечатки двух ступней! От каждой — с полдесятка. Они тянулись так, будто девочка-малютка бегом пересекла пластилиновую площадку из угла в угол…

— Маричек… — шепнула Женя, и воздух от её губ шевельнул его волосы на темени. — Девочка убежала…

Марко медленно выпрямился. Зачем-то тронул пальцем пластилиновый узор. Оказалось, что пластилин, который все эти дни упрямо не желал твердеть, сейчас застыл, как бетон.

— Убежала она… — повторила Женя. — Ожила, пока ты спал, и решила вернуться в свой город…

Пространство качнулось, белый город у подножья холма обступил Марко. Город с сотнями беззаботных девчонок и мальчишек, со стрекочущим змеем над склоном холма. С девочкой, у которой золотые волосы и почти неразличимое, но очень славное лицо. И тёплые тонкие пальцы… Девочка нагнулась рядом с Марко, провела пальцами по ожогу на ноге, и едкая боль сгладилась, почти пропала…

Женя снова прислонила его спиной к себе. Это была самая лучшая на свете сестра. Марко прижал к щеке её веснушчатые пальцы…

— Жень… но ведь никто не поверит…

Все поверили.

И ребята, и Пек, и Володя. И даже директор Юрий Юрьевич Гнездо не стал возражать. Только покачал седой головой и сказал:

— Сей древний мир полон тайн и легенд. Будет одной больше…

Лишь Славка (то есть известная своим характером Мирослава Тотойко) дёрнула плечами, на которых топорщились пышные рукавчики:

— Наверно, вы придумали это, чтобы Пеку интереснее писалась его повесть.

— Если бы и так, — отозвался Пек, — это была бы не самая плохая выдумка. Но история с Прыгалкой — правда. Свидетельство тому — окаменевший пластилин.

Да, пластилин и в самом деле окаменел. Похоже, что на веки вечные. Марко приделал к деревянной рамке проволочные дужки и повесил мозаику над топчаном. Будто картину. Когда вечерние лучи косо влетали в комнату, следы на узоре делались удивительно чёткими…

Когда-нибудь друзья Пека подарят копию статуэтки (называется «реконструкция»). Если сумеют сделать…

Но копия керамической девочки и снимки её будут сами по себе. А мозаика с эллинским узором останется висеть на стене. На ней — следы живой Прыгалки…

ПОСЛЕДНИЕ ВЫСТРЕЛЫ

Володя уехал. Сказал на прощанье:

— Жаль, не повидался больше с братиком Икирой. Но я напишу…

Прошло две недели. Незаметно так. Марко несколько раз ходил со Слоном под парусом на шлюпке. Слон был связным рыбачьей бригады — между берегом и уходившими далеко в лиманы баркасами. Однажды крепко потрепало неожиданно прилетевшим с берега ветром-степняком. Марко не дрогнул (по крайней мере, не дрогнул внешне). Слон смотрел на него с одобрением.

Иногда Слон спрашивал:

— Что слыхать про нашего Икиру? Чегой-то скучно без него…

Марко два раза говорил с Икирой но мобильнику Пека. Рассказал всё, что случилось. Даже про сон о древнем городе и змее… Только про сон, где в Икиру попадает пуля, говорить не стал. Как-нибудь потом. А у Икиры были свои заботы, житейские. Он сказал откровенно (от кровки какие тайны!):

— Марко, знаешь, почему мы тут задержались?.. Да нет, с маминой печенью всё в порядке! Но она познакомилась в больнице с фельдшером дядей Костей. Он хороший такой, похож на Пека, только в очках и с бородкой… Лишь одно немножко плохо…

— Что? — сразу испугался Марко.

— Он хочет научить меня есть овсяную кашу…

— Ужас какой… — засмеялся Марко. И тут же испугался с новой силой: — Икира, а вы что? Собираетесь остаться там насовсем?!

Тогда засмеялся Икира:

— Да нет же! Дядя Костя хочет перебраться в Фонари.

Ну, слава Богу! А то как без Икиры? Кто будет уменьшать летний зной, впитывая в себя лишнюю солнечную энергию…

И дядя Костя — это, наверно, хорошо. Потому что без отца что за жизнь?

Марко вот всё нетерпеливее ждёт: когда же вернётся домой штабс-капитан запаса Виталий Солончук. Вроде бы не так уж часто бывали они вместе, редко говорили по душам, у каждого хватало своих дел, а теперь — постоянное опасение: не случилось бы чего, не задержался бы… И мама с Женькой тревожатся…

Недавно пришло ещё одно отцовское письмо. Даже с фотоснимком. Снимок вполне могли изъять на какой-нибудь заставе незаконные нюшкинские цензоры, но проглядели. На карточке отец в полной офицерской форме, в фуражке с имперским львом, в ремнях и даже с саблей. Хотя, казалось бы, какие в наше время сабли!.. А может, отец прихватит её с собой? Повесили бы крест-накрест с начищенной рапирой Марко. Если клинки не для войны, а для красоты, это совсем даже не плохо…

А война…

Хорошо, что штабс-капитана Солончука не сунули ни в какие заварушки. А то ведь там, на Севере, тоже бывает всякое. Империя, где нет императора, а правит какой-то непонятный Регент, не упускает случая поиграть мускулами на границах нордических областей…

Пока Икиры не было, лишние лучи никто не поглощал и лето не ослабляло зной. Сколько ни купайся, всё равно будто в духовке.

А ещё приходилось торчать в очередях за продуктами, потому как военное время: перебои то с хлебом, то с крупой и макаронами. И даже с солью…

Среди мужчин уже всерьёз ходили разговоры, что хорошо бы отыскать мину времён Второй мировой и однажды ночью подвести её под ржавое днище «Полковника Думы».

— Психи, — сказал по этому поводу Пек. — Там же полным-полно ни в чем не виноватых ребят, вроде нашего Владимира. Не все такие, как те дегенераты в патруле…

Марко, до той поры думавший про мину с интересом, словно окунулся в холодную воду…

А потом всё вдруг кончилось.

В один день…

Взмокший Марко приволок из продуктовой лавки буханку, пачку сахара, банку китайской тушёнки и во дворе попал в Женькины объятья.

— Маричек! Ну, наконец-то папа скоро будет дома!

— Он же писал, что «когда отменят военные ограничения»!

— Да отменили уже! В столице подписали соглашение, что теперь всё будут решать мирно! Передали по радио!

— Разве оно работает?

— Только что включили!

Мама вся светилась. Бензель помолодел и прыгал вокруг…

С залива долетали звуки рожков — на палубе «Полковника Думы» играли горнисты. Видимо, крейсер готовился поднимать якоря.

…Но оказалось, что командование крейсера не согласно с решением своего правительства. Или не полностью согласно. «Полковник Дума» поднял флаги Международного свода. Пек посмотрел в бинокль и разобрал сигнал. Что-то вроде «Мы ещё вернёмся и покажем…». Что они покажут, Пек переводить не стал.

Вот испугали! Шишки кукурузные… — хмыкнул Кранец. Впрочем, он сказал не «шишки» и за это получил от Славки кулаком по шее.

В тот же момент воздух содрогнулся, чугунный гул прокатился над заливом и посёлком. Одно из орудий крейсера выплюнуло синий дым.

«Полковник Дума» решил на прощанье показать жителям ‘Гарханайской косы, какая он несокрушимая сила.

Стреляли, правда, не но улицам, а по пустырю у подножья Фонарного холма. Раз, второй…

Встали взъерошенные дымные башни.

Кинулись в стороны перепуганные козы, которые привыкли пастись в этих местах, не ожидая беды.

Пустырь был виден со двора Тарасенковых, где собрались ребята, — через плетни и невысокие крыши. Башни разрывов медленно оседали.

— Козы-то чем виноваты? — плаксиво удивилась круглая Галка.

А Кранец подскочил, как резиновый.

— Там же Земфира! Она привязана!

Он выхватил из травы валявшийся мопед Пека.

— Стой! — заорал Пек! — Стой, дурак, убью! — (Или он крикнул «убьют»?)

Запросто могли убить. Жаль было рыжую тёлочку Земфиру, которая, в отличие от вольных поселковых коз, паслась привязанной к чахлому кизиловому деревцу.

Но ещё страшнее было за Кранца. А он вскочил в седло и нажал на газ. Кто мог бы угадать в Кранце такую резвость?!

Кранец мчался по улицам, пугая кур и стреляя мотором. За ним неслись остальные. Кто на велосипедах, кто просто так. Пек ругался словами, которых раньше от него не слышали.

Раздался ещё один двойной удар: выстрел — разрыв. Кранцу вместе с мопедом упасть бы в бурьян, а он прибавил газу. Всем другим тоже упасть бы, а они поддали скорости. Однако сильно отстали…

Впрочем, крейсер больше не стрелял.

Кранец бросил мопед на краю пустыря. Когда к этому месту подоспели Пек и ребята, Кранец уже вёл Земфиру им навстречу. За спиной у него, угольно-чёрная в свете знойного солнца, оседала башня третьего разрыва. Было в этой картине что- то зловещее и героическое, как в кино «Бессмертные мстители».

— Убью, — жалобно сказал Пек (теперь уже точно «убью»).

Но убивать Кранца было не за что. Он снова совершил подвиг — никто не смог бы опровергнуть этот факт. Кранец тащил Земфиру на верёвке. Та с перепугу (дитя ещё!) упиралась и взлягивала. Кранец иногда заходил сзади и без лишней гуманности торопил бестолковую телку пипками…

Топка и Пиксель ухватили верёвку и стати помогать Кранцу. Славка и Галка принялись целовать Земфиру в морду и уговаривать. Та поняла наконец, что все хотят ей добра…

Когда вышли на Маячную, навстречу метнулась бабка Лександра. Он все видела издалека. Теперь она одной рукой обняла свою любимицу, а другой обхватила за шею Кранца.

— Фимочка, золотце ты моё!..

Кранец вырвался и пропыхтел:

— Пошли, ребята…

И всё было бы хорошо, но через полсотни шагов на пути встала тётушка Кранца — похожая на сухой ствол акации тётка Ганна. Вышла из калитки. Ухватила племянника за полосатые штаны.

— А ну стой, паразит!

— Чё я сделал-то!.. — привычно заголосил Кранец.

— А кто усвистал из дому и печку на огороде не загасил, как надо?!

— Сгорит он, что ли, твой огород?! Ай!..

«Ай» — потому что тётка Ганна отцепилась от штанов Кранца, но ухватила его за ухо. Так удобнее и привычнее.

— Я тебе покажу «сгорит»! Печка чуть не расплавилась! Новую где брать?! А ну, пошли, я тебе дома так ухи наверчу, будешь помнить до осени!..

— Пусти-и-и! Больно же!

— А для того и дерут, чтобы больно… — с удовольствием разъяснила тётка Ганна и за ухо поволокла Кранца к калитке. Второе ухо полоскало на ветру, как алый аварийный флаг.

Ребята возмущённо и сбивчиво закричали вслед. Громче и отчётливее всех прозвучал голос Матвейки Кудряша:

— Отпустите! Он же герой! Даже дважды герой!..

— А вот зараз будет трижды, — пообещала тётка, увлекая племянника в дом.

Сразу же из открытого окна донеслись визги и вопли:

— Пусти! Уй-я! Не крути! А-а-а!.. Я больше не буду! Тётечка, хватит!.. Ой, милая тётечка, прости!..

Матвейка выдернул из кармана рогатку. Не такую мощную, как у Икиры, но все же дальнобойную.

— Щас я сделаю ей звон, как на пожарном учении…

Рядом с открытым окном было другое, с прикрытыми створками. На него и нацелился Кудряш.

— Не надо, хуже будет, — испугалась круглая Галка.

— Не будет. Стекла зазвенят, тётка обкакается, Кранец сбежит…

Но Кранец сбежал до выстрела. Выскочил из открытого окна, погрозил ему кулаком и встал, прижимая уши к щекам. Галка и Славка подбежали, встали рядом утешать. Глаза у Кранца были мокрые. Подошёл Пек. Потрепал беднягу по белым от солнца вихрам:

— Древний мудрец Соломон говорил: «Все проходит…»

— Я ей дракончика подпущу в корыто… — всхлипнул Кранец.

Все одобрительно молчали. Рыбка-дракончик в корыте — правильная месть…

Слон, который опоздал к событиям и подошёл только теперь, сказал полные горькой правды слова. То ли свои, то ли из какой-то книжки:

— Даже герои беззащитны перед несправедливостью судьбы…

Эти слова Пек вставил в последний эпизод повести, которую закончил через две недели.

ЛЕТУЧАЯ ТЕНЬ

Приехал отец. Саблю он не привёз и был даже без формы, в своей потёртой куртке и джинсах. Ну и не надо никакой сабли! Главное, что вот он, под родной крышей…

Марко вспомнил младенческие годы, повис у отца на шее, потёрся щекой об отросшую щетинку. Согнул исцарапанные и побитые ноги, поболтал ими в воздухе.

— Я там каждый день про тебя думал, — сказал ему в ухо отец.

«Я про тебя тоже», — чуть не ответил Марко. Но Икира, который никогда не врал, словно глянул издалека лиловыми глазами: «Ведь не каждый…» И Марко сказал другое:

— Здесь было столько всего… всякого… Я тебе расскажу.

Сколько было «всякого», подробно изложил в повести «Неистребимое солнце» Никанор Кротов-Забуданский, он же Пекарь или Пек.

Он был талант — и по живости литературного стиля, и по быстроте написания. Прошло всего полмесяца после ухода крейсера, а повесть была уже готова.

Читали в хижине у Марко. Вернее читал Пек, а остальные слушали. На улицах посёлка и на берегах был солнцепёк. А здесь — прохладно, Потому что Марко отыскал на чердаке и с отцовской помощью починил большущий, похожий на корабельный винт, вентилятор. Жестяные лопасти гоняли по хижине ветер, он лохматил волосы и, кажется, досадовал, что нельзя трепать листы рукописи — «рукопись» пряталась в ноутбуке.

Народ слушал, приоткрыв рты. Лишь Марко привычно вытягивал губы в трубочку, и тогда Женя щелкала по ним пальцем: отвыкай от детской привычки.

В повести было про все, что случилось в этих местах весной и летом: и про крейсер, и про девочку Прыгалку, и про Володю, и про телескоп, и про обстрелы, и про ребячьи игры, и… про вечернюю грусть, которая иногда приходила к шестикласснику, вернувшемуся из столицы. Нет, Пек не написал про девочку Юнку прямо. Но было здесь загадочное письмо и похожая на холодный ветерок печаль… Женька опять щелкала брата по губам…

Встречались в повести и всякие размышления. То история о том, как в разных краях появились и стали очень важными для ребят джольчики (ольчики, оло, холо, оловяшки, нолики). То рассуждения о конструкциях воздушных змеев и сходстве их с парусными судами. То о понимании, что каждый человек всегда — частичка своей земли. То о параллельных мирах, из которых иногда приходят к нам полупрозрачные гости. То о природе удивительных земных существ, которые называются «девочки и мальчики» и в некоторых людях живут до старости. То о нарушениях в развитии Вселенной, заставляющих людей не строить, а воевать. То о свойствах солнечного света и тепле человеческих рук… Рассуждения были не длинными и вовсе не скучными. Они казались частью событий. А события то вытягивались в причудливую цепочку, то прыгали друг за дружкой, будто ступеньки спиральной лесенки. Пек объяснил, что это называется «сюжет».

Многое в сюжете было известно и знакомо. Но Пек рассказывал о событиях так, что все видели их по-новому. Словно через выпуклую линзу или разноцветные стекла: то апельсиновые, словно вечернее солнце или волосы незнакомой девочки; то бледно-зелёные, как лунное небо; то бирюзовые, как даль залива; то изумрудные, как пласты морской воды, сквозь которые легко разглядеть со скалы поросшие водорослями камни, полупрозрачных ленивых медуз, деловитых крабов, серебристых ставрид и снующих в подводной чаще морских коньков…

Все узнавали себя, друг друга и многих жителей посёлка. И никто не спорил. Пек про всех написал без обид. Лишь Кранец в конце чтения вдруг сказал:

— Неправильно это…

— Что неправильно? — испугался Пек.

— Не визжал я и не вопил «милая тётечка, прости, больше не буду!» Я орал «отцепись, ведьма, а то пожалеешь!» А потом лягнул её и выскочил в окно… И глаза не были мокрые…

Пек оглядел слушателей. Все помнили, как оно происходило на самом деле, и… все равно были на стороне Кранца.

И Пек признал:

— Да, здесь я увлёкся и допустил авторский ляп. Прошу прощения… Сейчас… Он тут же сделал поправки на экране ноутбука, и жалобные слезливые крики Кранца превратились в гневные угрозы.

— Так правильно?

— Да… — улыбнулся надутыми губами Кранец. И остальные сказали, что «да»…

Потом все пошли купаться. Только Женя осталась дома, помогать маме со всякими маринадами, да Славка исчезла. Ускользнула незаметно, даже Галке ничего не сказала…

Теперь, когда не стало крейсера, можно было не тащиться в Кривую бухту, а купаться у посёлка, под обрывами. И компания двинулась к ближнему спуску.

С высоты видны были рассыпанные по заливу баркасы, шаланды и катера. Никто больше не чинил запретов рыбачьим бригадам.

Носились чайки, веял ощутимый ветерок с веста, смягчал жару.

На мысу, несмотря на яркий день, мигал маяк: Наверно, смотритель дед Казимир и бабка Лизавета проверяли аппаратуру.

Случилось так, что Марко и Пек оказались позади всех. Шли рядом. Пек повздыхал, глянул искоса и спросил:

— Ну… а что скажешь-то?

— О чем?

— Ну… о том, что я прочитал.

— Тебе же все сказали, что замечательно…

— Одно дело все, а другое — ты. Самый опытный читатель…

— Я тоже… По-моему ты Диккенс и Александр Грин вместе взятые… Одно только плохо…

— Что? — опять испугался Пек.

— То, что повесть лишь в ноутбуке. Только у тебя. Надо, чтобы она была у всех…

— У меня есть мини-принтер, но в нем кончилась краска. Вот раздобуду и сделаю распечатку. А потом пойду на почту, размножу на ксероксе. И подарю каждому… А Пиксель и Топка пускай сделают иллюстрации…

— Да! Только распишись на каждом экземпляре. Когда станешь нобелевским лауреатом, все будут гордиться твоими автографами. Показывать детям и внукам.

Пек пообещал:

— Вот как стукну меж лопаток, чтобы не молол языком… И чтобы не горбился. А то опять начал сутулиться, как бабка Лександра. Это что, от груза пережитых печалей?

Марко не хотел о печалях. Он хихикнул:

— Не надо, я больше не буду…

И оба разом вспомнили Кранца.

— Да, Ефим Левада сделал мне правильное замечание, — признался Пек. — Нельзя ради голого реализма жертвовать достоинством персонажа. И его внутренней сутью.

— Потому что бывает одна правда снаружи, а другая внутри. Та, которая внутри, главнее. Да?

— Именно так, дорогой мой Марко Поло. Ты мудр… Даже несгибаемый Икира подтвердил бы, что Кранец нрав…

— Жаль, что его не было сегодня. Все слушали, а он… Пек, ты почитай потом ещё раз, когда он приедет! И он послушает, и ещё ребят позовём. И те, кто уже слышали, придут снова…

— Я почитаю… Всякий автор мечтает о популярности в читательской среде. Надо привыкать к всемирной известности…

— А все-таки жаль, что Икиры нет сегодня, — повторил Марко.

Пек замедлил шаги. И вдруг сказал:

— Марко, это я виноват…

— Ты?! Почему?

— Пора признаваться… Это я устроил, чтобы Икира с матерью уехал в Казанкой…

— Как это… устроил? — Марко тоже придержал шаги.

— Так… С печенью не было ничего серьёзного, небольшой приступ. Но я попросил доктора Канторовича, чтобы он уговорил её лечь в больницу…

— Но зачем?! Если ей это было не надо!..

— Чтобы Икира исчез из Фонарей…

— Ничего не понимаю, — обиделся Марко. — Зачем?

— Потому что я стал бояться, — глядя под ноги, сказал Пек.

Марко ощутил позвоночником холодок.

— Пек… чего бояться-то?

— Дело в том, что слишком предсказуемым сделался сюжет… Понимаешь меня?

— Нет, — раздражённо сказал Марко.

Пек положил ему руку на плечо.

— Не злись…

— Я не злюсь, но…

— Видишь, я начал писать повесть, и ожидалось в ней много интересного. Древние места, всякие события, характеры, опасности… Но вдруг стало казаться, что про все это я где-то уже читал. Или слышал… Приморские земли, военные споры, тупость взрослых агрессоров, опасности, дружба ребят, которая помогает им в трудные моменты. И среди этих ребят — самый ясный, каждым своим нервом отрицающий неправду и живущий солнечным светом… Понимаешь, Марко, всегда оказывалось, что такие мальчики обречены.

Марко ахнул про себя, но спросил шёпотом:

— Почему?

— Потому что не боятся… или почти не боятся смерти. Считают, что в любом случае они — частичка этого мира. Один из его лучей. А если и боятся, то все равно… кидаются первыми, чтобы защитить друзей, правду, маму, свободу… и ловят пулю… Я даже стал видеть сны…

— Белая улица и рана в плече? — хрипловато спросил Марко.

— Ну вот… Значит, и ты?

Марко молча кивнул.

Пек нервно сказал:

— Теперь понимаешь… Значит, это и правда могло случиться. И что потом? Толпа у церкви, слезы, венки с вплетённой в хвою травкой-икирой… Обещания: «Мы отомстим»… Ракушечный обелиск над морем. Легенды про смелого солнечного мальчика. И как в старой повести о храбрых ребятах:

Летят самолёты — привет Мальчишу, Плывут пароходы — салют Мальчишу…

А теперь смотри. То, что здесь происходило, было моей повестью. Ну, в какой-то степени… Так мне казалось… Будто я отвечаю за сюжет. Разве я мог допустить такой конец? Чтобы обелиск и салюты-приветы с неба и с моря… Я решил убрать этого мальчика подальше, пока не кончу писать. Икира-то нам нужен живой…

«Ох как нужен!» — стрункой-болью отозвалось в Марко.

Но будто сам Икира оказался рядом и глянул, требуя справедливости: «А разве другие не нужны?»

– Пек, а другие… — почти через силу выговорил Марко. — Тот же Кранец… Тогда, у школы… пуля могла попасть в него…

Пек вдруг засмеялся. Словно отбросил все страхи.

— Нет! У Кранца другая судьба…

— Какая?

— Мне кажется, он будут жить долго. Правда, ему предназначено всегда быть неудачником, но ведь бывают счастливые неудачники…

Марко ссутулился от мгновенной боязни, но не выдержал, спросил:

— Пек, а я?..

— Что ты?.. А! Я думаю, ты тоже будешь жить долго. И, наверно, построишь свой клипер… или что-то похожее на него. Только это случится в другие времена. Если они наступят…

— А они наступят?

Пек сказал:

— Будем стараться…

Они купались долго. Заплывали на глубину, возвращались, прыгали со скал, гонялись друг за другом, охотились за морскими коньками (без успеха, конечно), выскакивали из воды и падали животами на горячую гальку. Солнце жарило, а западный ветерок размахивал над берегом прохладным полотнищем…

Марко лежал, лежал и вдруг понял, что ему хочется побыть вдали от всех. Так, без всякой причины. Встал, пошёл вдоль воды. Оказался на знакомом месте — у развалин, где когда-то встретился с Володей. Побрёл вдоль ракушечной стенки в сторону обрыва. Но брёл недолго, сел на стенку спиной к солнцу, сунул ступни в сухие мочалки водорослей и прикрыл глаза.

«Сюжеты… Да, хорошо, что Пек догадался отослать Икиру…»

Так он сидел.

Потом ощутил позади и чуть в стороне шевеление. Вернее, лёгкий скачок.

Марко не стал смотреть: кто это? Глянул перед собой. Он увидел на солнечной гальке свою тень, а рядом — ещё одну. Тонконогую, с длинными разлетевшимися волосами и верёвкой в разведённых руках.

— Ты кто? — осторожно спросил Марко.

— Я Славка, — с лёгким вызовом сказала тень. — А ты думал, кто?

Марко оглянулся. Славка стояла на стенке в шаге от него, босая, в невесомом своём платьице с пышными рукавами-крылышками. Смотрела на Марко с высоты. Белые пряди то взлетали, то падали на лицо.

Марко сказал, глядя вверх через плечо:

— Никогда не видел тебя со скакалкой. Другие девчонки то и дело скачут, а ты — никогда…

— Потому что не любила… да и не умела до сих пор.

— А сейчас научилась?

— Пришлось… — она прыгнула разок через верёвку. Неловко, но независимо. Поморщилась.

— Сядь, — попросил Марко. И даже подвинулся, хотя места на стенке было сколько угодно. Славка соскочила и села в полуметре от Марко. Он подумал и спросил:

— А правда, что ты читала толстенную книгу «Сага о Форсайтах»?

— Откуда ты знаешь?

Врать совершенно не хотелось.

— Но… ты ведь заглядывала в мой формуляр. И… брала то же, что я…

— Кто тебе сказал?!

— Кто сказал — не скажу…

— А я знаю!.. Вот поймаю этого болтуна. Не посмотрю, что самый коричневый…

— Не надо, — попросил Марко. — Он догадается, что я проговорился, а я не хотел. Это нечаянно…

— Ладно, не буду… — кивнула Славка. И призналась: — Я только начала читать и отложила. Она совсем для взрослых… Ты ведь уже в седьмом классе, а я в шестом…

— Я тоже отложил…

— Правда? — обрадовалась она. И вдруг сказала: — Конёк…

— Что? — Он удивился, но не очень.

— А… можно я буду говорить тебе «Конёк»?

— Говори… если хочешь…

Они помолчали, и Славка насуплено выговорила:

— Я знаю. Ты думаешь, я занялась прыгалкой из-за той глиняной девочки…

— Я не думаю… А из-за кого? Из-за чего?

— Я скажу. Только не сердись.

— Ладно…

— Помнишь, я нечаянно прочитала письмо твоей знакомой… Юнки?

«Ещё бы не помнить!»

— Ну и что?

— Она писала, что тренируется с прыгалкой, чтобы не болело плечо. А я… ну, здесь такое совпадение. Не думай, что я сочиняю…

— Не думаю… Какое совпадение?

— В детском садике ещё было. Я упала, ударилась о край песочницы. С тех пор плечо нет-нет, да заболит. На рентгене просвечивали несколько раз, говорят ничего нет. Компрессы всякие делали… Иногда очень долго боль не чувствуется, а потом опять…

— А сейчас? — Марко вспомнил, как неуклюже Славка скакнула на стенке.

— Сейчас…

— Говори честно, — велел он.

— Немного…

— Сядь ближе.

Она придвинулась. Приоткрыла губы и смотрела сквозь пряди. Глаза были золотисто-коричневые…

Марко тронул пальцем белое кружево рукавчика:

— Отцепи это оперенье.

— А… зачем?

— Надо.

Славка отстегнула рукавчик, уронила себе на колени. И смотрела всё так же — вопросительно, однако без боязни.

Загорелое, со светлой полоской, плечо торчало беззащитно и доверчиво.

— Сиди тихо, — велел Марко.

— Я… тихо.

Марко подержал ладони у щёк. Ощутил в них щекочущее дрожание. Положил правую ладонь Славке на плечо, а пальцы левой прижал к тоненькой, как у Икиры, ключице. Под ней толкнулся пульс — живой, будто божья коровка.

С минуту они сидели молча, словно слушали струнки друг друга.

— Болит? — шепнул Марко.

— Нет… больше не болит.

— Честно?

— Да…

— Вот и хорошо…

Это ведь и правда хорошо, когда человеческих болей на свете хоть на капельку становится меньше.

21.08.09–23.10.09

Content

Владислав Петрович Крапивин
Прыгалка

МЕДАЛЬ

МОРСКОЙ КОНЁК

СТРУНКИ

ТЕЛЕСКОП

КРЕЙСЕР «ПОЛКОВНИК ДУМА»

«СТОЙ-ЗАМРИ!..»

МАРКО РАССКАЗЫВАЕТ…

ПЕКАРЬ

БОЛЬШАЯ ЛУНА

ПЛОВЕЦ

КРОВКА

«МЫ ДРУЖИЛИ НЕДОЛГО…»

ПРЫГАЛКА

ПИГМАЛИОН

ЗАТМЕНИЕ

СЛЕДЫ

ПОСЛЕДНИЕ ВЫСТРЕЛЫ

ЛЕТУЧАЯ ТЕНЬ